Антон Алешко

Над нами миллион высоты

Антон АЛЕШКО

НАД НАМИ МИЛЛИОН ВЫСОТЫ

1

Лейтенант Макаров упругим шагом вошел в учебный класс. Козырнул летчикам, сидевшим за столами.

Из смежной комнаты показался заместитель командира эскадрильи капитан Кудлач.

— Как там? — спросил Кудлач у Макарова.

— Туман, как в Лондоне.— Макаров расстегнул синюю летную куртку, отложил воротник и, сняв ушанку, сел за стол. Смоляной ежик топырился над высоким лбом.

— Эх, черт, опять полетов не будет.— Капитан прошелся по классу, круто повернулся к Макарову.— Что за летчики приходили вчера к вам?

— Друзья... Вместе кончали авиационное училище.

— Где служат?

— Недалеко. У полковника Дуся. На сборы ехали. Старшие летчики уже. А я все по кругу хожу...

Кудлач закусил губу, потом спокойно сказал:

— Вы их догоните. Вот только погода...

В класс заглянул дежурный по полку:

— Макаров, к начальнику штаба!

Макаров поднялся. Удивленные взгляды провожали его до самой двери...

Начальник штаба подполковник Твердохвалов хмуро и долго смотрел на лейтенанта: "На дежурстве спал, а едва ноги волочит. Какой из него к черту летчик!"

— Вы что? — взорвался Твердохвалов, облокачиваясь на стол.— Докладывайте, как вчера дежурили.

Макаров недоуменно поднял брови. С чего вдруг такое внимание? Сдавал дежурство — докладывал, а сегодня снова...

— Врать научились. Вы летчик?

— Из эскадрильи Анутюнова...

Твердохвалов исподлобья взглянул па лейтенанта. Он отлично знал, из какой эскадрильи Макаров.

— Караулы ночью на аэродроме проверяли?

— Так точно!

— В постовой ведомости отметили?

Макаров только теперь вспомнил, что сделать отметку в постовой ведомости он просто-напросто забыл.

— Н-нет...

— Значит, не проверяли.

— Присягать не стану. Еще раз докладываю: караулы проверял в два часа ночи.

— А где документы?

— Выходит, для вас слово летчика ничего не стоит... — Макаров заметно побледнел.

— Вы не летчик! Из штаба соединения проверяли постовые ведомости и...

— И сказали, что я не летчик?

Вопрос Макарова насторожил начальника штаба. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Только махнул рукой и отвернулся к окну.

— Вы мне тут... Капитану Кудлачу доложили о дежурстве?

— По уставу не положено.

— Значит, устав знаете. — Твердохвалов дважды торопливо нажал кнопку сбоку стола. Вошел посыльный. — Капитана Кудлача...

Пришел Кудлач, взглянул на взволнованное лицо Макарова.

Полюбуйтесь! — кивнул начальник штаба на лейтенанта.— Дежурил, караулов не проверял...

Проверял,

— А если проверял, то не отметил в ведомости. Это не летчик. Разбирайтесь с ним сами.

— Я сейчас от майора Капустина,— сказал Кудлач.— Он говорит, что лейтенант Макаров проверил посты.

— Конечно, проверил, только не записал. Прошу извинить. Дайте ведомость. — Макаров сделал нужную отметку в постовой ведомости, лежавшей на столе, расписался. — Только и всего... А теперь разрешите вопрос? — обратился он к Твердохвалову.

— В чем дело?

— Вы сказали, что я не летчик. Кто же я?

Подполковник мрачно посмотрел на Макарова, молча заходил по кабинету. Лицо его вдруг передернулось.

— Вы у нас на боевых самолетах не летали...

— Позавчера сделал два вылета,— уточнил Кудлач.

Макаров ощутил неловкость: начальник штаба не знает, что происходит в эскадрильях. Видно, за этим широким столом только и занимается караулами да постовыми ведомостями.

— Сядьте на мое место,— сказал подполковник.— За час услышите пятнадцать звонков, двадцать вопросов. И на все надо ответить. Дошло?

— Двадцать... На мой один не ответили. Разрешите идти? — Лейтенант козырнул, громко стукнул каблуками и вышел.

Кудлач сосредоточенно смотрел в окно. Ему не по душе была беседа начальника штаба с лейтенантом.

Твердохвалов тяжело расхаживал по кабинету. Он чувствовал себя задетым. Пусть бы для себя старался, тогда иное дело. Что заработал, то и получил. А то ведь хотел как лучше для полка, для людей. Ну и народец пошел, все ему объясняй.

— Он вам нравится? — не глядя на Кудлача, спросил Твердохвалов.

— Хороший офицер.

— А летчик?

— Будет неплохой истребитель.

Твердохвалов бросил косой взгляд на капитана.

— Хороший... Неплохой... А устава не знает.

— Будем учить.

— Пока нелетная погода, занимайтесь наземной подготовкой, — сказал начальник штаба, и капитан вышел.

Макаров же из кабинета Твердохвалова направился к заместителю командира полка по летной части майору Капустину и рассказал о беседе с начальником штаба.

Майор хотел было все обратить в шутку: Твердохвалов, мол, еще и не на такое способен, стоит ли обращать внимание.

— Согласен. И все же так нельзя: летчик — не летчик...

— Нельзя. А дежурство надо нести строго по уставу. Тут он прав.

— Слушаюсь!

— Можете идти...

Спустя какой-нибудь час в коридоре послышался топот. Из штаба выходили летчики.

В кабинет Капустина вбежал Кудлач.

— Собираемся на аэродром.

— Распогаживается? — Капустин отодвинул бумаги, подошел к окну.

Туман, еще недавно скрывавший верхушки берез на противоположной стороне улицы, нежданно рассеялся.

— О-о! Не худо! Будем летать... —Майор позвонил на метеостанцию.— Что у вас слышно?

Он долго выслушивал дежурного метеоролога, поглядывая через окно на небо. Потом положил трубку. Снимая с вешалки куртку и шлемофон, сказал:

— Выезжаем. Высота четыреста метров... Люди готовы?

— Техников отправил на стоянки, а летчики ждут команды.

Вышли на крыльцо. Капустин посмотрел, на летчиков, на небо.

— Поехали!

Летчики врассыпную двинулись к автобусу.

— Эй, пилотская твоя душа! Догоняй скорее! — крикнул Макаров дежурному по полетам, топтавшемуся возле штаба с голубым чемоданом в руке.— Не посмотрим на твою документацию...

— Одну минуточку...

Он и Твердохвалов вскочили в машину на ходу.

Летчики обменивались замечаниями:

— Пока доедем, опять туман наползет...

— Не может быть. Как-никак март на дворе.

— Хотя бы по два полета сделать...

На стоянках самолетов летчики построились, получили указания и разошлись но своим машинам.

Макаров поглядывал на рулежную дорожку. Над взлетной полосой синеватые облака пожелтели, а немного погодя побелели. Проступило голубое небо, и показалось солнце.

— Ура! — крикнул Макаров своему механику. — Миша! Солнце!

Механик вылез из-под самолета, козырнул лейтенанту:

— Машина к вылету готова!

Макаров обошел самолет, ступил на крутую лестничку, потрогал ручку управления, глянул на приборы. Потом, как на плечо друга, оперся на консоль машины, любовным взглядом скользнул по прозрачному фонарю. Лейтенанту казалось, что его самолет — самый лучший в полку.

А взлетная полоса уже полнилась ревом — один за другим взлетали самолеты. Макаров каждый провожал взглядом до самого леса.

Наконец настала и его пора.

На груди Макарова щелкнул блестящий замок парашюта — лямки ощутимым грузом легли на плечи. Сел в кабину, пристегнулся, осмотрелся. Закрыл фонарь — прозрачный колпак над головой — и тут же увидел, как на левом борту заиграла радуга.

Сдерживая радость, попросил разрешения на запуск. С пульта ответил Кудлач. Повторил основные данные упражнения:

— Высота пятьсот, скорость...

— Все ясно. Прием! Прием!

Макаров послушал, как зарокотал мощным низким голосом двигатель, подался немного вперед.

— Двадцать разрешаю! — послышался голос Кудлача. Почему-то приятно, когда за тобою следит командир, приказывает, руководит. С таким чувством Макаров легко помчался по рулежной дорожке на старт. Остановился напротив стартера, внимательно наблюдавшего за летной полосой, обождал, пока тот поднял в вытянутой руке белый флажок. Дал газ, прижал тормоза, и двигатель яростно взвыл, а потом с невероятной силой рванулась под самолет ровным серым полотнищем взлетная полоса. Промелькнули по одну и другую стороны аэродромные прожектора, под крылом поплыли поля. Земля отдалялась и отдалялась. Горизонт, застланный тонкой дымкой, распахнулся во всю ширь.

Пришло то знакомое ощущение слитности с машиной, когда на сердце легко и радостно, хочется петь. Недаром Кудлач говорил молодым летчикам, что он, когда впервые поднялся самостоятельно в воздух, запел: "Все выше, и выше, и выше..."

Стрелки приборов показывали заданную высоту, а скорость уже перевалила за отметку, названную капитаном. Сбавил скорость, плавно развернулся и пошел по кругу. Аэродром остался далеко с левого борта.

В такие минуты Макарова властно манили широкие просторы и голубая высь. Хотелось взять ручку управления на себя, дать полный газ — ощутить головокружительную скорость полета. Сдерживали жесткие рамки упражнения.

— Разворот! — напомнил Кудлач.— Как поняли?

— Вас понял. Прием! Прием! — ответил Макаров, развернулся и издали увидел посадочную полосу. Сбавил газ, и машина словно сама собой пошла на посадку. Плавно подвел ее к земле и точнехонько около "Т" посадил без подскоков на три точки. Зарулил на заправочную, вылез из кабины, а Кудлач уже тут как тут.

— Какая была скорость перед третьим разворотом?

— Чуток перебрал,— признался летчик.

Кудлач погрозил пальцем:

— А я что говорил?

— Больше не повторится...

— Вообще-то летали хорошо. Главное — выдерживать высоту, скорость.— Кудлач нетерпеливо покосился на механика, ползавшего на коленях под машиной. Наконец, отходя от самолета, приказал: — В кабину! Выполняйте следующий полет...

Второй полет удался еще лучше.

Макаров сел, зарулил, сбросил парашют и, пряча волнение и радость, твердым шагом подошел к Кудлачу с намерением выпросить еще один полет. Капитан посмотрел на него так, будто он в чем-то провинился.

— Что ж, — произнес задумчиво,— в очередной раз пойдем дальше...

— Слушаюсь!

2

Паровоз дал протяжный гудок, повесил шлейф дыма на красную водокачку, и вскоре последний вагон мелькнул на повороте. На опустевшем перроне остался капитан медицинской службы. Он был в поношенной шинели, на глаза все время сползала шапка. Капитан — небольшого роста, худощавый, с мелкими чертами лица — нервно поправлял ее. Держа в левой руке чемоданчик, он глядел на бегущие вдаль рельсы, на синий ельник, над которым виднелись крыши военного городка.

Капитан поспешно пересек пути.

Он знал номер части, в которую ехал, помнил, как найти штаб. Шел по аллее, отдавшись своим мыслям.

Немного беспокоило, что до этого не служил в авиации. "Каким покажешься командиру с первого раза, таков и будет твой авторитет",— решил он, однако, пройдя еще немного, осмелел: "В конце концов, что мне авиация? Где бы ни служил — на линкоре или подводной лодке,— я прежде всего врач".

В конце аллеи стояло строгое кирпичное здание. Офицер с повязкой на рукаве сказал, что это и есть штаб части, в которой капитану предстоит служить.

— Где найти командира?

— Третья дверь слева.

В небольшом светлом кабинете за столом сидел молодой подполковник и размашисто подписывал бумаги.

— Капитан медицинской службы Ахтан прибыл в ваше распоряжение.

Подполковник пожал Ахтану руку, предложил сесть.

— Хорошо, что приехали. У меня уже целый месяц нет старшего врача. Всем временно командует фельдшер. Где до этого служили?

Ахтан перечислил полки, в которых ранее проходил службу.

— В авиации первый день?

— Еще и дня нет. Прямо с поезда,— с улыбкой ответил капитан.

— Как новому человеку вам следует знать, что мы авиатехнический батальон. Отдельная часть, тыл авиации Обеспечиваем истребительный полк. Второй такой же батальон обеспечивает полк и управление соединения. У нас есть все, что нужно для жизни и боя полка: амбулатория лазарет, аптека... В полку — летчики, техники, самолеты, а из медицины — только старший врач полка. Ваша обязанность — обеспечивать полкового врача медикаментами, персоналом, санитарным транспортом и фельдшером во время полетов. Полковой врач занимается летчиками, а вы должны во всем ему помогать. Далее... В гарнизоне есть врач соединения Сорочин, а в Н-ске медотдел возглавляет полковник Кавцов. Виделись с ним? Нет? Он часто бывает у нас...

Зазвонил телефон. Подполковник поднял трубку:

— Королев слушает. Узнал... да... Не могу!

Королев одной рукой прижимал к уху телефонную трубку, второй взял предписание Ахтана. Прочел.

— Иван Павлович, послушай... Сосед, друг, да! А что касается специальной машины — не могу. И не проси...

Королев положил трубку, взглянул на Ахтана.

— Жаль, квартиры для вас у меня нет. Придется на первых порах довольствоваться частной. Сходите в медпункт к фельдшеру Петрову. Он все покажет и расскажет. В дальнейшем будете разбираться сами. Семья у вас большая?

— Только жена...

Ахтан вышел из кабинета, досадуя, что так неудачно сложился разговор с командиром. Тот вовсе не интересовался им как специалистом и сразу стал поучать.

— Мешок какой-то, а не командир,— ворчал Ахтан себе под нос.

Вот и медпункт.

— Добрый день, товарищ капитан,— поздоровалась медицинская сестра, стоявшая в коридоре у столика с телефоном и стопкой медицинских книжек. Была она молода, глядела живо, на щеках — приятные ямочки. Ахтан отметил про себя свежий халат и такую же шапочку с красным крестом.

— Где фельдшер Петров?

— Ушел домой. А зачем он вам?

— Я старший врач... Ахтан.

- Язвицкая. В гарнизоне меня зовут просто Вера,— сказала сестра, - А что нужно, мы и без Петрова сделаем. Прошу, доктор, сюда. Здесь у нас перевязочная, дальше кабинеты полковых врачей...

- Гляну одним глазом,— Ахтан задержался около перевязочной.

Вера открыла дверь.

— Так... так... Пойдемте дальше.

— Здесь дежурный врач,— сказала Вера, открывая следующую дверь. — Товарищ майор, можно к вам?

— Просим, просим, Верочка!

Вера пропустила в кабинет Ахтана, а сама осталась в коридоре. За столом сидели два майора. Один — врач, второй — авиатор. Ахтан назвал себя и сказал, что он назначен старшим врачом батальона.

— Полковой врач Смирин Николай Иванович.— Голос у майора звонок, даже резковат.

— Нур Петрович.

— Очень рад! — Смирин пожал Ахтану руку так, что тот едва не присел, кивнул па майора-авиатора.— Знакомьтесь...

— Комэска Анутюнов.

Летчик говорил с заметным акцентом, да и черты смуглого лица выдавали его восточное происхождение. На груди — три орденские планки и значок мастера парашютного спорта.

Смирин сел, ваял со стола большие черные листы рентгенограмм, вложил в конверт и отдал Анутюнову.

— Пусть они всегда напоминают, что в воздухе нельзя допускать ошибок и мастерам. На время парашютное дело забыть. А служба есть служба. Летайте!

Анутюнов встал, приложил руку к груди:

— Ваши слова исцеляют лучше всяких лекарств. Меня давно ждет эскадрилья. Позвольте распрощаться.— Взял под козырек и вышел.

Ахтан успел уже рассмотреть кабинет, на столах которого висели красочные плакаты по авиационной медицине — таких он прежде не видел.

— Откуда прибыли? — спросил Смирин.

— Из Ленинграда.

— Как там процветает северная Аврора? Люблю Петра творенье!

Потирая руки, Ахтан рассказывал о городе на Неве, о том, где ему удалось там побывать, кого увидеть. Между прочим заметил, что два года назад служил в городе Климе и знал там врача Смирину. Поинтересовался, не родня ли она майору.

Продолговатое лицо Смирина болезненно дрогнуло, голос прозвучал глухо:

— Моя жена, Алеся...

— Да-да, ее звали Алеся!

— ...вместе с сыном погибла в первый день войны. Рассказывал человек, своими глазами видевший, как их расстреляли эсэсовцы...

Ахтан прикусил язык. Майор продолжал:

— Вот уже восемь лет пишу повсюду, ищу, хотя и знаю, что их нет в живых...

— Эта Смирина работала у нас по совместительству. Основная ее работа была в городской больнице. Хирург, скажу вам, божьей милостью. Сын, по-моему, учился в школе. Извините, что напомнил вам...

Майор сидел, подперев голову рукой, и не мигая смотрел в окно. В сдвинутых бровях, складках на лбу, в стеклянном блеске глаз было столько душевной боли, что Ахтан боялся пошевелиться.

Смирин встряхнул головой, словно вспомнил, что в кабинете он не один, хрипло спросил:

— Где думаете жить?

— Придется снимать квартиру.

Ахтан смотрел на горбинку носа собеседника, на значок военно-медицинской академии, светившийся снежною белизной повыше кармашка кителя, и никак не мог разобраться в своем душевном состоянии.

— У меня жена стоматолог. Как вы полагаете, работу ей по специальности в городе можно найти?

— Вряд ли...

— Она может работать зубным врачом либо хирургом...— Ахтан заметил, что этот вопрос остается без внимания, заговорил о другом: — Завидую госпитальным врачам. Они там действительно работают, растут. А мы в строевых частях постепенно теряем то, что приобрели когда-то в высшей школе.

— Я не согласен...

— Почему? — Ахтан подошел к столу.— Если б вы, окончив академию, работали в госпитале, давно могли бы стать хирургом высшего класса... Делали бы операции.

— Я не люблю хирургию.

— Тогда терапевтом,— не отступал Ахтан.

— Терапией я занимаюсь...

— А кто в гарнизоне хирург?

— Нет хирурга.

Услышанное обрадовало Ахтана.

— На какую лечебную базу вы опираетесь?

— У нас хороший лазарет. Городская больница тоже не оставляет без практики.

— В лазарете и хирургией можно заниматься? — спросил Ахтан и тут же спохватился: — Что это я? Хирургией можно заниматься в любой амбулатории. Я имею в виду большую хирургию: полостные операции, резекции...

— Можно,— кивнул Смирин.

— У армейских врачей много времени отнимает профилактическая работа. Не так ли?

— Если на то пошло, коллега, медицина будущего — не сложная нейрохирургия в лазарете или в больнице, а профилактическая медицина. Жаль, что в нашем городе нет мединститута. Пошел бы в свободное время работать на кафедру физиологии. Меня интересует раздел дыхания...

— А как у местных врачей с научно-исследовательской работой?

— Вероятно, работают.— Смирин задумался.— Пока никто не афиширует...

Ахтан открыл чемоданчик, достал зеленую папку, положил перед Смириным.

— Я работаю над темой: "Кровообращение культи". И не собираюсь ни от кого таиться. Ради бога! Мне нужен месяц, чтобы закончить, и я мог бы защищать кандидатскую. Перевод помешал...

Смирин перевернул несколько страниц. На некоторых были цветные снимки микропрепаратов капиллярной системы, причем весьма удачные.

— Коллега, что бы вам взять тему поинтереснее...

Ахтан не дал Смирину договорить:

— Конечно, для авиации моя тема не самая интересная. Но ортопеды за нее ухватятся.— Он потянулся за зеленой папкой, положил ее перед собой.— Коль уж меня оторвали от научной работы для ортопедов, то я поставлю перед командованием кое-какие условия. Для полетов в стратосферу и выше будут конструировать новые машины. Не последнюю роль здесь сыграет врач-конструктор. Понимаете? Самое важное в таких полетах — рабочее место пилота...— Ахтан взял лист бумаги.— Ни один физик не рассчитает скорости движения крови в кровеносной системе человека...

— А кому и зачем это нужно?

Ахтан, подняв брови, молча рисовал трубки различного сечения.

— Физик может вычислить скорость движения жидкости вот в этой либо в той трубке. И только! А применительно к кровеносной системе расчеты сделает человек, глубоко знающий физиологию. Поэтому я решил поступить в воздушную академию на конструкторское отделение.

— Ого, коллега, у вас далеко идущие планы!

— А что ж... Вы только послушайте, как это звучит: врач-авиаконструктор! Уникальная профессия!

Смирин заметил, что Ахтан как-то необычно держит карандаш: указательный палец словно сведен. Поймав его взгляд, Ахтан объяснил:

— Был судебно-медицинским экспертом и как-то уколол палец. Едва не погиб. Действие птомаина — трупного яда...

Задумчиво потирая лоб, Смирин спросил:

— Так каково же ваше амплуа: ортопедия или судебно-медицинская экспертиза?

— Хирургия...

Смирин бросил взгляд на часы, заторопился:

— Нур Петрович, пора отдыхать. Я рано выезжаю на полеты.

— А врачу обязательно ехать?

— Полковому — обязательно...— Смирин провел Ахтана в соседнюю комнату, где стояла койка для дежурного врача.— Ну вот, Вера постелила уже. Отдыхайте...

— Красивая девушка,— сказал Ахтан.

— Уже не один офицер пал жертвой,— ответил Смирин и пожелал коллеге приятных сновидении на новом месте.

3

Из медпункта майор Анутюнов направился в штаб эскадрильи. Зашел в канцелярию. Из класса через легкую фанерную дверь доносился голос Кудлача:

— Вы оторвались от ведущего и спокойно пришли на аэродром. Это в мирное время. А случись такое в боевой обстановке? Трудно сказать, чем бы кончилось. Послушайте, что было со мною. Однажды вылетели мы вдвоем. Ведущий — старший лейтенант Сергейчик, мой командир звена, ведомый — я. Держался я в паре хорошо, внимательно следил за своей задней полусферой. Облака пробили над линией фронта и повернули влево. "Внимание! Атакую "хейнкеля"!" — передал ведущий. Я туда, я сюда — где этот "хейнкель"? А он по левому борту шел бомбить нашу передовую. От первой же очереди пушек Сергейчика "хейнкель" вспыхнул, завалился набок и потянул вниз хвост дыма. Меня поразила точность стрельбы ведущего — такое я видел впервые. И что вы думаете? Совсем недалеко из облака на полном газу вывалился второй "хейнкель". Нас он не видел и сам лез в прицел. Что делать? Я забыл о ведущем. Подвел силуэт цели к перекрестию и нажал гашетку. На правой плоскости выскочили языки пламени. Дал вторую очередь. Пламя охватило весь правый мотор, и "хейнкель" пошел вниз. Я следил, куда он упадет. Вдруг в наушниках слышу: "Левую ногу! Левую! Атакует!" И тут же зеленые трассиры снарядов хлестнули по моей правой плоскости, по фюзеляжу. Полетела обшивка, за спиной что-то затрещало. Левый локоть так обожгло, что подумал — рука отлетела. Самолет камнем к земле, не слушается ручки управления. Я прижался спиной к бронеспинке и вижу: "фоккер" уже выходит из атаки, а в хвост ему зашел Сергейчик. Упал я в боевых порядках наших войск, надолго угодил в госпиталь... Вот что значит не держаться ведущего!

Анутюнов открыл дверь в класс.

— Встать! — скомандовал Кудлач, шагнул к Анутюнову.— Товарищ майор, проводим разбор сегодняшних полетов эскадрильи...

Комэска пробежал глазами по лицам летчиков.

— Здравствуйте, товарищи!

— Драв... лам... товарищ майор!

— Вольно! Садитесь!

Анутюнов увидел на стене таблицу индивидуальной подготовки летчиков, подошел к ней.

— Много летали?

— Где там! — ответил Кудлач.— Облачность как прижала к земле, так все время и держала на стоянках. В сложных условиях летали много. Общий налет тоже неплохой...

— А как молодежь? — обернулся Анутюнов к летчикам. За крайним столом увидел Макарова.— Все на земле сидите?

Макаров встал, улыбнулся:

— Уже вылетал самостоятельно...

— Сегодня сделал два полета по кругу,— добавил Кудлач.

— И как?

— Хорошо летал. В следующий раз пойдет в зону.

— Правильно. Скорее надо Макарова вывести из молочно-восковой зрелости. А как вы, Сидоркин?

— Стрелял по конусу. Получил четверку...

— Без меня вы тут не дремали. Почти полугодовую программу летной подготовки закончили,— сказал Анутюнов и — Кудлачу: — У меня вопросов нет...

Кудлач отпустил летчиков. Когда класс опустел, майор и капитан сели за передний стол.

— Ваши-то дела как? — спросил Кудлач.

— Запретили прыгать...

— А летать?

— Можно хоть сегодня садиться в самолет. Да и пора, а то... — Анутюнов не закончил, но Кудлач знал, что он хотел сказать. Майор всегда говорил, что летчик должен летать каждый день, иначе разучится, станет бояться скорости, высоты.

— А как нога?

— Срослась, да так, что на том месте больше уже не поломается. Что, не верите? Спросите у врача...— Анутюнов озорно улыбнулся.— Что здесь слышно?

— Будем переходить на скоростные самолеты. Командир полка полетел на совещание. Может, что-нибудь новенькое привезет...

Анутюнов в госпитале слышал от летчиков, что новые самолеты успешно проходят испытания и вскоре на них должны переучиваться полки.

— Один капитан видел вылет испытателя на новом самолете. Вырулил, говорит, на старт, постоял, по команде сорвался и стрелой пошел вверх. Несколько секунд — и ни самолета, ни звука...

— Здорово! — не удержался Кудлач.

— Мы на пороге нового, это очевидно.— Анутюнов радостно огляделся. Он уже дома, в строю, рядом — заместитель, Кудлач. Майору не терпелось попасть на аэродром, ладонью ощутить холодок ребристой ручки управления, вырваться в высоту.

Одновременно встали из-за стола.

— Как дома? Марина работает? — поинтересовался майор.

— Все там же...

— Сашка подрос?

— Бегает в садик.

Прошли из класса в канцелярию.

— Вы были у Капустина?

— Сейчас иду...

Кудлач проводил Анутюнова до кабинета заместителя командира полка и возвратился назад. Собрал со стола плановые таблицы, спрятал в шкаф. Задумался над тем, о чем рассказывал комэска. Дал волю воображению. Вот он на старте, вырулил на той, новой машине. В наушниках — команда. Тронул сектор газа и пошел на взлет. Мелькнула земля и отступила вниз, потом пронеслась рваная облачность, и на чистом небе заискрилось весеннее солнце. Время от времени руководитель полетов с далекой земли спрашивал, где он находится, какова скорость. Он отвечал и видел, как меняет оттенки синева неба. Стрелка прибора скорости приближалась к цифре "3". Значит, он в три раэа превысил скорость звука...

Кудлач вышел на крыльцо. Там стоял дежурный, и в руке у него... синица! Капитан подставил пригоршни:

— Сыну покажу.

— Вы в перчатку ее...

Птаха очутилась в перчатке, и капитан пошел по аллее к детскому саду. Забрал сына и, выйдя на стадион, тряхнул перчаткой возле Сашиного уха.

— Ой, что там?

— Смотри...

Головка синицы с желтоватыми ободками вокруг глаз показалась из перчатки, Саша еще раз ойкнул, схватил отца за рукав:

— Дай мне!

Он держал пичугу в ладонях. Хотелось погладить ее, да руки были заняты. Поднес к лицу.

— Сини-и-чка!

Кудлач вспомнил свое детство. Когда-то и он вот так же радовался первому красногрудому снегирю, угодившему в силки. Было это давным-давно в маленькой полесской деревушке.

Глядя на сына, который все еще не мог прийти в себя от ликования, Кудлач вдруг увидел женщину в белой шляпке. Марина? Ну конечно, она... А кто это с нею? Инженер Петровский?..

Он поспешно перевел взгляд на Сашу.

— Подержал немножко? Вот и хорошо. Теперь сделай вот так... — Кудлач развел ладони в стороны.

Саша поднял перед собою синицу и повторил жест отца. Синица тенькнула и взлетела на верхушку березы. Саша молча смотрел ей вслед, потом громко вздохнул:

— Далеко полетела!

Между тем Кудлач увидел, что Петровский в обход стадиона направился к штабу, а к ним по аллее шла Марина. Она была весела, лицо светилось от возбуждения. Кудлач ощутил, как в душу вползает неприятный холодок, даже растерялся.

Марина подошла, поцеловала Сашу.

— Что ты здесь делаешь? — Глаза ее странно бегали, ни на чем не могли задержаться.— Я так спешила!

— Туда? — Кудлач кивком показал в конец аллеи, откуда она пришла.

Марина достала из-за манжета мехового пальто платок, вытерла сыну лицо.

— Что ты выдумываешь! Я у Сони была. Пошли, сынок...

— А папа мне синичку показывал...

Взяв сына за руку, Марина поправила белую шляпку на черных волосах и двинулась в сторону дома. Кудлач шел за ними поодаль и мучился догадками: "Неужели возвращается старое?"

На главной улице городка встретил Веру. Немного постояли. А когда капитан подходил к своему дому, Саша крикнул ему с крыльца:

— Письмо!

— От кого? — Кудлач взглянул на конверт: от Янки Чуба. Не забыл механик своего командира.

Вошел в дом, сел в мягкое кресло. Что и говорить, приятно после работы прийти домой, рассесться вот так, просмотреть газеты, прочесть письмо однополчанина, человека, которого учил, воспитывал, с которым не один день и не одну ночь провел на аэродроме.

Механик демобилизовался осенью, а написал только сейчас: что-то ему нужно от командира. Кудлач наискось разорвал конверт.

"Уважаемый мой командир,— писал Янка Чуб округлыми буквами, сползавшими в конце строчки вниз.— Я вас вспоминаю почти каждый день, как старшего брата. Спасибо, что приучили нести службу, даже что на гауптвахту сажали, а потом, когда все пошло на лад, хвалили и гордились своим подчиненным..."

Далее механик откровенно делился своими мыслями, радостями, сомнениями. Сообщал, что работает на тракторном заводе в Харькове. Работа по душе, заработок — дай бог. Описывал квартиру, которую недавно получил, а главное — девушку, с которой дружил. И какая она из себя, и характер, и что девушка очень его любит. В конце спрашивал совета, как ему быть.

— Марина! — позвал Кудлач.

Та вошла настороженная, выжидающая.

— Послушай и скажи, что ты думаешь. — Не глядя на жену, он прочел то место из письма, где говорилось о девушке. Марина стояла у окна, разглядывала этажерку.— Так что написать парню?

— Пока девушка его не бросила, пускай женится,— сказала Марина.— Чудак твой механик...

Она вышла. Кудлач стал читать письмо дальше. Там были строчки, больно задевшие его. Даже не хотелось верить.

"Люблю и уважаю вас как летчика и человека, а потому хочу сообщить одну деталь. Перед самой демобилизацией однажды с ночных полетов поехали мы с инженером Петровским на техсклад, взяли запасные части и остановились на улице недалеко от вашего дома. "Кудлач на полетах, а я тем временем заскочу к Марине — за поцелуем. Ждите меня",— сказал Петровский шоферу. Так что смотрите, что там да как..."

Дрогнула рука, в которой капитан держал письмо, заныло сердце от жгучей обиды. Кудлач встал, прошел в соседнюю комнату. Марина вертелась перед зеркалом. Увидев в зеркале жесткие глаза мужа, обернулась.

— Что с тобой?

— Ничего. Пока ничего...

4

Пожелав Ахтану спокойной ночи, Смирин пошел к себе. Сел за стол. Не сиделось — Ахтан разбередил старую рану. Встал, принялся ходить из угла в угол. Думал.

Вспомнилось утро двадцать второго июня сорок первого года, когда он оставил Алесю с сыном на руках и по тревоге выехал из военного городка на запад. Через три часа полк вступил в бой. С ходу. Смирин выпрыгнул из машины вслед за фельдшером Ивиным, увидел справа от дороги густой ельник, а слева — высоченный столб дыма: за рекой на пригорке горела деревня. За полем ржи, исполосованным гусеницами танков, слышалась артиллерийская стрельба, сухо трещали пулеметы.

Они с Ивиным побежали вперед полевой дорогой и на опушке леса увидели младшего врача Эскина — тот с санинструктором перевязывал раненого танкиста. Гимнастерка на танкисте — в черно-рыжих пятнах.

— Где машина? — сипло спросил Эскин.

— Оставили там,— показал Смирин назад.

Раненый услыхал голос Смирина.

— Микола, это я,— неожиданно внятно произнес он.

Сердце у Смирина сжалось.

— Был у тебя друг Васин...— Обожженный и тяжело раненный командир танка лейтенант Васин тихо попросил:— Подойди, Микола. Скажи Мане, что я... вот...— Лейтенант захрипел и умолк.

— Ивин, давайте машину! — приказал Эскин.

Ивин убежал.

— Воды...— чуть слышно попросил Васин.

— За кустами криница,— сказал Эскин.

Смирин побежал за водой. Под горушкой — родник в ольховом срубе. Левее — кочковатый луг и дорога на мост. Совсем недалеко стоял танк с белыми крестами. Поодаль виднелись еще два таких же. Над четвертым, у самой речки, облаком вздымался черный дым. Там стояла и наша "тридцатьчетверка" без правой гусеницы. На ней недавно вел бой Васин.

По выстрелам танковых пушек Смирин определил, где были наши и где засели немцы.

На все это ушло несколько минут. Набрав воды, Смирин бросился назад. Схватил черную от мазута руку Васина — она была холодна. Шатаясь, подошел к срезанной снарядом сосенке, пальцем размазал светлую, как слеза, каплю смолы, выступившую на срезе. Ощутил на душе гнетущую пустоту.

— Возьмите себя в руки,— сказал Эскин.

Подошла машина, в нее снесли раненых, и Ивин поехал в госпиталь.

Вскоре в воздухе послышался гул. Он нарастал, глушил все остальные звуки. Вот уже не слышно стрельбы пушек. Все гудит и содрогается. Смирин посмотрел вверх.

Строем, грузно, как на параде, девятками плыли самолеты. Одна девятка, вторая, третья, четвертая... На тупо обрубленных желтоватых крыльях отчетливо видны черные кресты.

— Ложись! — не своим голосом крикнул Эскин и сам дополз, скатился в ров.

Пронзительный свист разрезал вовдух, придавил к земле, и Смирин, весь во власти страха, обхватил руками голову.

Рвануло близко. Земля раз, и другой, и третий подбросила Смирина. Горячий воздух ударил в лицо. Он увидел, как в самой верхушке разрыва, взметнувшегося на берегу речки, промелькнуло, переворачиваясь, огромное, вырванное с корнями дерево. Смирин сел.

— В овраг! — крикнул санинструктор.

Смирин, а за ним и Эскин побежали к оврагу. Они были уже у самого обрыва, когда над головою снова послышался тот самый свист...

...Ночь. Желтый месяц заглядывает в овраг. Смирин через силу раскрыл глаза. Показалось, будто сиплый голос немца приказал поднять руки и выбираться наверх.

Стало больно и обидно: так нелепо, без борьбы попасть врагу в руки. Смирин провел ладонью по влажному ремню, нащупал кобуру. Сжал ручку пистолета, прислушался. Вокруг тихо, как в могиле.

Глянул вверх. На размытом небе высыпали бледные звезды. Далекие и холодные. Справа темнел высокий обрыв. На самом его краешке прилепилась молоденькая березка. По левую руку на покатом склоне проступали кусты.

Смирин внимательно рассматривал все вокруг, но веки вдруг налились тяжестью, и он закрыл глаза. Какое-то время не то спал, не то дремал. От смутной догадки вздрогнул всем телом: "Это мне показалось, что окликал немец".

Перевернулся на другой бок и услышал свой собственна тяжкий стон. Сжал зубы, полежал еще немного без движения, собрался с силами и попробовал сесть.

Голова, тяжелая, будто свинцом налитая, не слушалась, его водило в стороны, а спины он вообще не чувствовал, словно ее и не было. В глазах вспыхнули, заходили переливами яркие радужные круги, и щека, медленно опустившись, коснулась холодной, в росе травы. Ужасающая слабость разлилась по всему телу. Нахлынуло тоскливое чувство беспомощности и бессилия. Тяжело дыша Смирин повернулся и сел. Потом встал на колени. Постепенно осознавал, где он находится, начинал воспринимать окружающее. Неподалеку валялся ящик аптечного комплекта с оборванной лямкой. Он вцепился руками в крышку ящика, подтянулся и встал. Повело в сторону, но кое-как удержался на ногах. Брел, переломившись пополам, почти касаясь руками земли. Под руку попало что-то холодное, влажное от росы. Ощупал... Лицо! Человеческое лицо. Как от огня, отдернул руку. Всмотрелся хорошенько. Лицо черное, словно обугленное. Эскин!..

Выбивая крупную дрожь зубами, Смирин отступил в сторону. В ознобе подошел к высокому обрыву, уцепился за кустики. Из-под ног покатились камни, но он из последних сил выбрался наверх. Перевел дыхание. Наверху было куда теплее, чем там, на дне оврага.

Силы опять оставили его, он упал на росистый вереск под березкой. Сквозь ее листву цедился мертвый свет месяца. В воздухе стоял кислый запах сгоревшего тола, от которого кружилась голова.

Он лежал на спине и смотрел ввысь. Небо время от времени озаряли малиновые сполохи. Это привело его в чувство. Сел, плечом привалился к комлю березки.

"Где сейчас наши?" — задал себе вопрос и в это самое время увидел, что по шоссе, до которого было не больше километра, с зажженными фарами идут машины. Без раздумий поднялся и, опасливо оглядываясь на черный овраг, двинулся полевыми дорогами на восток. Утром подъехал с обозниками пехотного полка, которые со вчерашнего дня догоняли свою роту. От них услыхал, что военный городок, где он служил, немцы захватили и продвинулись дальше.

Назавтра Смирин был в лесу, подступавшем вплотную к военному городку. Здесь и встретил Аникина — бородатого печника, обслуживавшего казармы и дома командиров.

— Где наши семьи?

— Кто уехал, кто ушел, а кого...— Старик говорил с трудом.— Ворвались в городок, согнали женщин и детей на стрельбище и там перебили...

— Моих не заметил?

— И ваших...

Смирин дождался вечера и с темнотой пошел на стрельбище искать своих. Все осмотрел. На окраине стрельбища наткнулся на свежую братскую могилу. Припал к холодному песку, дал волю слезам. Потом неслышно, как тень, побрел навстречу дню туманными перелесками.

А дальше... Да разве припомнишь все, что было за эти годы!

Чтобы избавиться от гнетущих мыслей, Смирин достал из стола общую тетрадь в истертой на сгибах обложке. Почти три года не разлучался он с этой тетрадью.

Сел за стол и принялся читать. Чем дальше, тем с большим интересом углублялся в текст и, когда дошел до конца четвертой страницы, подумал: "Как будто не я, а кто-то другой писал..." Отчетливо видел погрешности стиля; обнаружил, что в первой части недостает доводов.

"А в общем, первая и вторая части удались,— отметил про себя.— Что же нам даст третья?"

Он навалился грудью на стол и стал читать дальше. Когда дошел до конца, удовлетворенно потер руки.

"Кислородное голодание на высоте... А что, нужное пособие для авиационных врачей и летчиков".

Вспомнил разговор с Ахтаном, усмехнулся: "Приехал осчастливить наш гарнизон своею несостоявшейся диссертацией. А глядишь, что-нибудь путное выйдет и у нас без всякой предварительной рекламы".

До этого дня Смирин работал без огонька. Теперь еще раз убедился, что взял интересный вопрос — проблему дыхания на высоте — и справился с ним неплохо. Появилось желание ускорить работу, тем более что оставались только выводы. Потом можно дать почитать товарищам.

Неслышно отворилась дверь. Вошла Вера и, увидев необычно сосредоточенного Смирина, остановилась посреди кабинета.

— Поздно уже...

— Что, больной пришел? — Вдохновенный блеск глаз на лице Смирина сменился озабоченностью — он ведь дежурный.

— Нет...— Вера слегка наклонила голову набок.

Смирин отодвинул от себя тетрадь.

— Отдыхать пора,— сказала Вера и коснулась его горячей руки.

— Не могу, Верочка. В голове такое творится...

Смирин оделся и вышел в коридор.

— Я скоро вернусь,— сказал Вере, стоявшей подле столика дежурного. Она подалась было к нему, но, когда за майором закрылась дверь, сложила на груди руки и покачала головой.

5

Смирин шагал по аллее навстречу ветру, который все время крепчал и шумел в ветвях деревьев протяжно и тоскливо. Военный городок спал. Никому не было дела до того, что где-то бродит в одиночестве человек, отдавший войне всех, кто был ему дорог.

Он отлично знал, что нет такого дома, такой семьи, из которых война бы кого-нибудь не взяла. Но прошло время. Военные раны в душах людей медленно, но затягивались.

А Смирин до сих пор но мог без волнения вспоминать о жене и сыне. Если, случалось, кто-нибудь заводил о них разговор, как сегодня Ахтан, он становился сам не свой, не ел, не спал, пока не изнурял себя физически. А тогда валился на кровать и засыпал тяжелым сном. Просыпался мрачный, молчаливый и спасался тем, что с головою уходил в работу.

Сегодня Смирин иззяб на ветру, устал, но успокоиться не мог, тщетно гнал прочь горестные мысли. Минуя стадион, вышел на главную улицу городка. Впереди увидел Кудлача.

— Степан Степанович! — окликнул его.

Кудлач остановился, обождал.

— Откуда так поздно?

— Да вот иду, доктор...— хрипло отвотил Кудлач. Лицо его было напряжено, непроницаемо.

Смирин взял капитана под локоть.

— Полеты же завтра. Вернее, уже сегодня. А отдыхать когда?

Кудлач шагал, кутаясь от ветра в воротник куртки.

— Кудлач умеет летать, умеет отдыхать, — с тоской произнес он. — А жить не умеет. Нет! А вы почему не спите, доктор?

— Дежурю...

— А я ушел из дому...

— Как прикажете вас понимать?

— Буквально?

В зыбком свете фонарей Смирин уловил на лице капитана нехорошую тень, требовательно сжал его локоть. Кудлач, сутуля спину от ветра, остановился и, как не однажды рассказывал врачу перед полетами о своем здоровье, выложил без утайки все, что произошло у него дома.

— Мог ли я все это предвидеть? — вопросом закончил он.

— Если б мы всё могли предвидеть...

— А жили ведь... — далеким воспоминанием прозвучал голос Кудлача. — Ну не странно ли: подниматься над аэродромом на пятнадцать тысяч и больше, а что происходило под самым носом — не видел. Ослеп, что ли...

— А может, механик приврал? — осторожно усомнился Смирин.

Кудлач поднял голову:

— Ему — верю...

— Что ж тогда он сразу не сказал?

— Это можно понять. Подчиненный, солдат. Скажи командиру, а потом у него же служить. Тут есть логика. — Кудлач что-то поискал в карманах.— Вот дал маху! Письмо на столе оставил...— Капитан еще больше смеялся и словно самому себе сказал: — Строить семью нелегко. Тут талант нужен, Жизнь прожить — но в полет сходить...

Смирин сильнее сжал локоть Кудлача: в словах капитана ему послышались собственные мысли. Обнадеживающе сказал:

— Все будет хорошо.

Кудлач оживился, высвободил руку.

— До свиданья, доктор! — И свернул в темноту сквера.

Смирин пошел дальше, сочувственно размышляя: "Прекрасный человек, отличный летчик, а вот же..."

Немного успокоившись, Смирин заметил, что окно его коллеги и приятеля из соседнего полка, Сергея Максимовича Лущицкого, светится. Не спит полковой врач.

Смирин подошел к окну, легонько постучал по стеклу. Занавеска отодвинулась. Лущицкий узнал Смирина, пригласил.

— Николай Иванович, рад тебе, дружище, — радостно проговорил они пошел открывать. На темном крыльце подхватил Смирина под руку и повел в комнату. Заметив, что Смирин ступает на цыпочках, сказал: — Смело иди. Жонка третий сон досматривает. А я с книжкой сижу. - Придвинул стул.— Извини, что я все говорю и говорю. Может, у тебя что срочное?

— Шел по улице и вижу — ты не спишь. Как не постучаться?

— Молодчина, мимо не проходишь. Есть будешь?

— Нет.— Смирин разделся, набросил шинель на плечи, потер руки.— Знобит что-то...

Лущицкий, ничего не сказав, вышел. Принес из кухни две рюмки и квадратную зеленую бутылку, потом — тарелки с салом, хлебом и вилки.

— Я живу на земле, чтобы помогать страждущим. Человек замерз, дрожит — значит более. Бери-ка...

— Сергей Максимович, не надо,— взмолился Смирин.

— Аqua vita. Не я, а Бахус выдумал это снадобье, эту воду жизни.— Лущицкий поднял рюмку.— Пусть никогда не мерзнут полковые врачи!

— За это — можно...

Выпили по одной, а там и по второй рюмке. В комнате стало тепло и уютно. Смирин притих, внимательно поглядывал на плотную фигуру хозяина.

Лущицкий встряхнул бутылку:

— Еще?

— Хватит.

Сергей Максимович неохотно собрал посуду, понес на кухню. Тотчас возвратился, огладил ладонью круглую, как брюква, голову, усмехнулся:

— Если скажу, что задумал,— не поверишь. Обнаружилось, как говорится, locus minoris resistentie, сиречь слабое место. В адъюнктуру готовлюсь.

Смирин встал, бросил шинель на спинку стула.

— Это же хорошо!

— Только между нами. Не дай бог, дойдет до Сорочина, что хочу на учебу...— Лущицкий покачал головам. — Жизни мне не будет...

— От него чего хочешь можно ждать...

Снова присели к столу. Говорили о службе, о работе полкового врача, на которой не знаешь свободной минуты; бранили Сорочина — нет того чтобы помог, знай всячески мешает.

— Еще ни один полковой врач не схватил, что называется, звезды с неба. Нашего брата гнетет к земле будничность. Надо рваться в высоту. — Лущицкий показал по книге, сколько он проштудировал, где остановился.— Думаю в академии заняться авиационной медициной. Специально. Может, своей работой помогу полковым врачам. Как полагаешь?

— Я не только полагаю — пишу уже.

Лущицкий так и подался к Смирину:

— Правда?

— Больше трех лет работаю, а конец только-только маячит.

— Тема?

— Изложу выводы, поставлю точку и дам тебе почитать.

Лущицкий пожал Смирину руку:

— За союз науки с практикой. Признаюсь, давно думал, что ты обязательно должен писать. Даже женке сказал, а она смеется...

Смирин поделился новостью:

— Знаешь, Сергей Максимович, сегодня в батальон Королева приехал новый старший врач, некто Ахтан. Посидели с ним, и он столько наговорил, что голова прямо гудит...

— Кто он?

— Капитан. Служил в танковой части. Но не в этом дело...— Смирин потер лоб, будто у кого наболела голова, и нахмурился. — Этот Ахтан выбил меня из колеи. Знаю, что неправда, что это невозможно, а на душе кошки скребут. Он когда-то служил в Климе и говорит, что у них в медпункте работала врач Смирина. Спрашивал, не родня ли...

— А что ты думаешь! Фотографии жены у тебя нет?

— Нету.— Смирин уронил голову, прикрыл глаза.— Представь себе июнь, узкую дорогу в жите. Оно пенится на ветру, ходит зелеными волнами. Алеся стоит посреди этого моря, вглядывается вдаль. Пряди волос тоже волнами... Она смотрит, а на лице тихая задумчивость человека,собравшегося в дорогу...— Смирин помолчал, словно боялся спугнуть видение,— Никогда не забуду ее,— выдохнул наконец.

Лущицкий взял товарища под руку.

— Что еще он говорил?

Смирин покачал головой, прошелся по комнате.

— Не может моей жены там быть...

— Где она работала до войны?

— Три месяца на участке. Фельдшер...

Лущицкий задумался.

— Говорят: чужую беду руками разведу. А тут во подступись...

— Видел человек, как ее расстреляли... С сыном.., На стрельбище военного городка...

Лущицкий что-то припомнил, заговорил:

— Моего командира в декабре сорок четвертого сбила зенитка. Ведомый видел, как это было. У него на глазах самолет упал возле приметного леска и загорелся. Вокруг ни души. Прилетел домой, рассказал. На то место вылетела эскадрилья, за нею другая. Все обшарили на бреющем, проштурмовали лес — никого не нашли. Решили, что он был ранен, не смог оставить самолета и сгорел. Выстроился полк, почтил молчанием память командира. Сообщили домой, отослали его вещи. А в начале июня сорок пятого на аэродром Хайлигенбайль прилетает командир дивизии с моим командиром полка. Сухой, как щепка, только что из лагеря смерти...

Смирин достал из кармана пачку бумаг с печатями.

— Нет города в Советском Союзе, куда бы я не писал. Ответ один — не проживает! — Он положил бумаги на стол.

— В Клим писал?

— Коль Москва ответила — нет, куда уж... Что там за город Клим? Не верю я...

— Родня у нее есть?

— Когда наступали на Вильнюс, я стал было писать ее отцу. На четвертое письмо — это уже в Восточной Пруссии — ответил председатель сельсовета. Сообщил: моего тестя в сорок третьем году убили каратели. Кончилась война. В июле мы вернулись из Германии и обосновались в К... Я собирался поступать в академию. Перед отъездом заглянул на родину Алеси. Шел пешком через лес. Подхожу, стал глядеть: где же деревня Борки? Только старая груша на бывшей околице, а дальше — размытые дождями печи да трубы. Вышел на улицу и едва отыскал третью хату по правой стороне. Раздвинул лопухи, а там в куче глины несколько разбитых зеленых изразцов. У тестя была зеленая голландка. Рядом то, что осталось от сада, где мы когда-то сидели с Алесей. На меже — здоровенный валун. Посидел на нем малость и в дорогу, На опушке леса встретил человека. Спрашиваю:

— Издалека сами?

— Из Селищ,— отвечает.

— Может, знали Сильвестра из Борков?

— Как не знать... Хорошо знал Сильвестра... Там, где были Борки, теперь пусто и страшно. В сорок третьем, на рассвете как-то, Борки окружили каратели. Людей согнали в колхозное гумно, заперли и сожгли заживо. И деревню сожгли...

— А дочери Сильвестра знать не пришлось?

— Что нет, то нет...

Я попрощался и пошел...

Лущицкий прикусил губу, задумался. Походил молча вдоль стола, поднял голову, взглянул на письма.

— Это, брат, бумажки. Надо тебе ехать в Клим и самому разобраться...

— Только у Бальзака полковник Шабер вылез из могилы. Больше что-то не слыхать было ничего подобного,

— Я на твоем месте взял бы отпуск и поехал.

— А что ты думаешь...

6

Смирин вышел от Лущицкого. Ветер рвал полы шинели, дико завывал в подворотнях, раскачивал на столбе фонарь, и свет от него то падал на аллею, то отбегал далеко за дом.

"Накрылись сегодня полеты,— глянул Смирин на темное небо.— А форточку я, кажется, не закрыл. Наверное, ветер уже разнес стекло вдребезги..."

Подходя к своему спящему дому, он загодя достал из кармана ключ. На ощупь отпер дверь, щелкнул выключателем. Опершись о стол, заваленный книгами, глянул за штору. Форточка была на крючке.

Он вздохнул и задержался у кровати, застланной красным покрывалом. Поверх коврика, где на зеленом фоне были вытканы горы и — на переднем плане — громадных размеров лось, в овальной рамке висел портрет сына. Ленинградский фотограф не поскупился на краски, нарумянил круглое личико мальчонки, с беззаботной улыбкой стоявшего на мраморной скамье.

Ощущая, как в груди разливается тепло, Смирин сдвинул шапку на затылок, встал коленками на кровать. Долго всматривался в распахнутые глаза сына, наконец прошептал: "Василек мой, какой бы ты был теперь..."

Сдерживая себя, отошел от портрета и сел в кресло. Задумался о своем житье-бытье.

Когда учился в академии, товарищи, с которыми жил в одной комнате, наведывались в общежитие медицинского института на Петроградской стороне. Двое из них там и нашли себе жен. Не раз звали с собою и его, обещали познакомить с красавицей студенткой. Советовали смириться с тем, что натворила война. От этого Смирин еще пуще расстраивался, воспоминания подступали с новой силой, и он одевался, шел на набережную Невы, долго бродил по ней, пытаясь совладать с нахлынувшей болью. В каком-то далеком уголке сознания теплилась, не угасала надежда, шептала, что надо продолжать поиски. И он писал, писал...

Сегодня решил послушаться Лущицкого. Срочной работы, кажется, не было — можно попросить у командира отпуск.

С воскресшей надеждой, которая ширилась и начинала бодрить, Смирин легко встал и пошел на дежурство.

Положив голову на правую руку, за столиком спала Вера. Опущенные веки не дрогнули, когда за Смириным захлопнулась дверь. Он на цыпочках подошел ближе.

Свет падал на Верину щеку с ямочкой, на черные до синевы волосы и красивую белую шею. Припухшие губы по-детски розовели, время от времени едва заметно двигались. Во сне она еще больше похорошела, и Смирин, не тая восхищения, любовался девушкой. Защемило сердце, и он тихо-тихо прошептал:

— Верочка...

Дрогнули веки, и она подняла голову.

— О боже, уснула! Словно провалилась...— вздохнула она.

— А мне не спится...

Остатки сна с ее лица будто ветром сдуло, глаза загорелись надеждой, и она, вскочив с места, поправила волосы.

— Что же делать?..

А Смирин тем временем уже входил в свой кабинет. Он в самом деле не хотел спать — хотел говорить, делиться своими планами, новой надеждой.

С Верой он работал уже два года. Знал, как она попала в их городок. Сначала — обычная история: в последнем классе школы подружилась с высоким русоволосым парнем. Вскоре после выпускных экзаменов он уехал в военное училище, а она поступила в фельдшерско-акушерскую школу. На каникулах встречались, гуляли вместе, и, как водится, дружба переросла в любовь.

Окончив училище лейтенантом, он служил в этом городке и однажды под влиянием минуты написал Вере, чтобы она без промедления приезжала к нему. Случилось так, что пока сборы да прощания, прошло две недели.

В городок Вера приехала утром, нашла нужный дом, квартиру, но уже не нашла лейтенанта. Дверь ей отворил какой-то капитан, пригласил войти. Не зная, кто она и что, рассказал: в этой, мол, комнате до него жил лейтенант. Сыграл свадьбу и уехал служить на север.

Сама не своя Вера побрела на вокзал. Опомнилась только у окошка билетной кассы. "Куда же я?" — ужаснулась и вышла в привокзальный скверик. Светило солнце, проходили люди, жизнь вокруг шла своим чередом, а Вера ничего не видела. Ее лихорадило от унижения и обиды.

"Нет, домой не поеду. Там покажись только — засмеют", решила Вера и подалась в город.

В городском отделе здравоохранения ей сказали, что акушерки требуются на сельские участки. Пожалуйста, могут направить хоть сейчас. И никто не поинтересовался, как она попала в город, почему ищет работу, никто не посочувствовал, не поддержал.

Уже без всякой надежды обратилась на улице к какому-то военному врачу:

— Может, вам нужен фельдшер?

Майор-медик окинул Веру любопытным взглядом:

— А вы фельдшер?

— И акушерка...

Он посоветовал Вере сейчас же пойти в военный городок, рассказал, как там найти старшего врача части, которому нужна была медицинская сестра.

— Скажете, что вас послал майор Смирин.

С того дня Вера работает в медпункте.

Весь военный городок заглядывался на новую медсестру. А она, уже наученная горьким опытом, была недоступна, настороженно держалась даже со Смириным и в то же время мучилась, ждала, что тот догадается о ее чувствах...

Отворилась дверь кабинета.

— Верочка, зайдите, пожалуйста,— попросил Смирин,

Сердце едва не выскочило из груди. Не помнила, как очутилась в кабинете.

— Садитесь,— сказал Смирин.

Веру обдало холодом, она потупилась, а щеки горели огнем.

— Я хочу сказать...— сидя за столом, начал Смирин,— Да вы знаете, что в начале войны у меня погибли жена с сыном...— Он поднял глаза.

Вера стояла, скрестив руки на груди, и было видно, каких усилий ей стоило сдержать волнение. Лицо побледнело, губы пересохли.

— Жена и сын так и стоят перед глазами. Душа изболелась по ним...

— Я слушаю...

— Вечером разговаривал с вашим старшим врачом. Он когда-то служил в городе Климе и говорит, что там по вольному найму в воинской части работала врачом какая-то Смирина...

Брови у Веры подскочили вверх, на щеках появился румянец, взгляд прояснился.

— О боже!

Глядя в стол перед собою, Смирин задумчиво молчал.

— Вот хорошо бы, если б это была ваша жена! — тихо, но от всего сердца произнесла Вера. От ее голоса, в котором слышалась надежда, на Смирина повеяло теплом. Он встал, подошел к Вере.

— Искренне сказали?

— Я хочу, чтобы так было...— выдохнула Вера.

Смирин сжал ее руку, секунду помедлил, словно в раздумье, потом привлек девушку к себе. А она, податливая и трепетная, вздрогнула всем телом, руками обвила его шею.

— За то, что ты такая, Верочка...— Через силу оторвался от нее и, сдерживая дыхание, принялся расхаживать по кабинету. Верино участие растрогало его, и он говорил и говорил, преисполненный благодарности, а Вера ловила каждое слово, обреченно чувствуя, как тает, гинет давнишняя надежда, которой она жила все это время.

— Чует мое сердце, что вы найдете семью...

— Спасибо, Верочка...— Он оглянулся и увидел, как содрогнулись ее плечи, как покатились из глаз чистые крупные слезы. Вера не отворачивалась, не вытирала их — смотрела на Смирина.

Помимо воли в сердце ее поднималось, росло новое чувство, радостное и широкое: вот рядом еще один счастливый человек. С восторгом следила за ним, удивляясь его простоте, человечности. Она вдруг увидела, какую чистоту чувств пронес он сквозь огонь войны, не растратил и за прошедшие мирные годы. Где его жена, сын? Они обязаны быть живы!

Смирин еще больше вырос в ее глазах. Сейчас он был почти недосягаем. От этого на душе у нее стало светлее. Рядом с ним выросла и она. Полюбила такого человека, предпочла, его всем другим и... обрадовалась, что теперь в ее положении наступила ясность.

"Какой человек!" — еще раз с восхищением подумала она, поправила, словно опомнившись, на груди халат, пожелала спокойной ночи и вышла из кабинета, красивая и независимая, как и прежде.

Смирин сидел за столом и смотрел на дверь, закрывшуюся за нею. Незаметно подкрался сон, смежил веки...

Разбудил Смирина фельдшер Петров.

— Товарищ майор, спецмашины вышли на аэродром,— тронул он за плечо полкового врача.

Смирин с усилием раскрыл глаза, поднял голову.

— Пора? — глянул в позеленевшее окно.— Я сейчас...

Быстро разделся до пояса и в перевязочной под краном стал умываться холодной водой. Под удивленным взглядом фельдшера громко отфыркивался, а потом с радостным чувством растирался полотенцем, пока не взялось краской тело.

— Петров, знаете, что такое рябиновая ночь?

Фельдшер приблизился к нему:

— Что-то не слыхал...

— Бывают осенью такие ночи — дождя нет, а сверкает с вечера до рассвета. Их у нас называют рябиновыми...

— Понимаю.

Смирин взял китель и, выходя из перевязочной в коридор, надел его в рукава. Незаметно появился Ахтан, заспанный, взъерошенный.

— Уже собираетесь?

— Едем.— Смирин показал на Петрова.— Знакомьтесь.

Петров доложил о себе. И хотя лицо его изображало радость, внутренне он был разочарован. Не такого старшего врача ждал, считая дни,— в его представлении будущий начальник походил на Смирина.

Ахтан ответил кивком.

— И вы едете? — спросил у Петрова.

— Еду...

Смирин, задержавшись во дворе возле санитарной машины, увидел солдата своего полка.

— Корженевич?

— Так точно,— одними губами произнес солдат.

— А я едва узнал...

Лицо Корженевича лихорадочно горело и было отечным, губы высохли, потрескались.

— С вечера голова гудит, что колокол...

— Почему не пришли в медпункт?

— Думал, пройдет,

— Думал...

Смирин помог солдату подняться на крыльцо, провел его кабинет.

— Верочка, халат!

Вера принесла халат, измерила солдату температуру. Молча подала термометр Смирину. Сорок и три десятых!

Смирин, осматривая Корженевича, все время разговаривал с ним: где был вчера, что делал. Прикладывал к груди фонендоскоп, вслушивался в хрипы, наконец поставил диагноз — грипп. Выписал направление в лазарет, попросил проследить, чтобы сделали дезинфекцию в казарме.

— Корженевича немедленно положите в изолятор...

На ходу оделся, кликнул Петрова:

— Поехали!

7

Подполковник медицинской службы Сорочин встал в тот день рано. Решил без предупреждения основательно проверить работу полкового врача Смирина, поднять всю его медицинскую документацию, как это делают во время инспекторских проверок. Заранее был уверен, что всяких мелочей наберется с избытком, крупных же упущений за Смириным не водится.

Сказать по правде, упущения Смирина не очень-то интересовали Сорочина. Их можно найти у кого угодно. Важно было посмотреть, как он работает, докладывает, а еще важнее — поучиться у него, чтобы самому так же отвечать начальству.

Проверяй, допрашивай начальническим тоном подчиненного и в то же время учись у него. Ничего не надо читать, ни о чем думать: задал вопрос и сиди, слушай. Пусть подчиненный все как следует объяснит, скажет, где о том или другом написано, чтобы начальник остался доволен.

Дело в том, что Сорочин никогда не был старшим врачом да еще в истребительном полку. Служил младшим врачом в пехоте, потом попал начальником лазарета в батальон аэродромного обслуживания и работу врача истребительного полка наблюдал издали и, так сказать, со стороны. Полковых врачей за последний год войны перевидал много, но ни с одним из них не дружил. Да и какая дружба, когда не успели зарулить на стоянку последи и о самолеты, а полковой врач уже тут как тут. Обеспечивай, обслуживай, самолеты идут в бой. И все скорее, скорее!

Видно, с тех пор и невзлюбил Сорочин полковых врачей и их работу, не интересовался их обязанностями.

Года через три после войны его направили в Н-ск врачом медпункта, а еще через два назначили начальником медицинской части соединения в этом гарнизоне.

Сорочин струхнул, но не пошел к начальству и не отказался, не заявил, что не подготовлен к деятельности на таком посту. Поди с неделю ходил к знакомому врачу соединения под Н-ском, выспрашивал, что придется делать на новом месте службы, как себя держать. Присматривался к коллеге, вникал в разные мелочи и лишь когда решил, что стажировку прошел успешно, выехал в соединение.

В военном городке первым встретил Смирина — тот шел с полетов. Увидел на груди у него значок академии и множество орденских планок. Не врач — генерал!

Сам он только мечтал когда-то об академии, потому что со скрипом сдавал экзамены и зачеты в Орловском мединституте. Что называется, вылезал на одних тройках и те "выбивал челом".

Маленький и сухощавый в студенческие годы, Сорочин не ахти как пошел в рост и на военной службе. Носил всегда тесноватую шапку, чтобы хоть она скрывала этот недостаток, сидя на самой макушке. Со стороны Сорочин очень напоминал восклицательный знак.

"Посмотрим, каков ты есть,— подумал Сорочин при той, первой встрече со Смириным.— Наград нахватал..."

— Одежда врача должна блестеть, а у вас китель, галифе...— Он покрутил носом.

— Спасибо за внимание к моему внешнему виду. Но я иду не в клинику, а возвращаюсь с аэродрома. На мне рабочая форма,— ответил Смирин, а про себя подумал: "Начальство по одежке встречает..."

Увидев, что его объяснение не удовлетворило Сорочина, сказал:

— Я полковой врач...

— Вы уже доложили.

— Сегодня на старте было пыльно.— Смирин легонько хлопнул себя по рукаву кителя.— Вот, смотрите.

— Вы полагаете, я не был на аэродроме?

— На нашем не были.

— На сотне других был...

— Стало быть, должны знать...

Отвернувшись, Сорочин смотрел в сторону, но видно было, что он очень волнуется: его в глаза упрекали в слабом знании авиации.

Что ни говори, а в работе старшего врача истребительного полка есть свои особенности. Кто не прошел через это чистилище, а выбился иным путем и командует полковыми врачами,— тот не раз попадет впросак. Сам лишится покоя и подчиненных будет держать в напряжении. Где же выход? Попал на такую должность, как Сорочин,— иди на аэродром, к людям, к технике, изучай, овладевай. Пройдет время — и все встанет на свои места, притрется. Многое сам поймешь, остальное люди подскажут, и ты не будешь бояться выйти на рулежную дорожку, а будешь настоящим помощником летчикам в их рискованной и трудной работе.

Но Сорочин не такой человек. Вместо того чтобы изучить работу полкового врача, он нахватал взысканий, получил предупреждение, что работать надо по-иному...

Это "по-иному"! Оно попортило много крови Сорочину, однако и научило бдительности, осторожности.

Большинство полковых врачей его слушалось, несогласные — молчали. Иначе вел себя Смирин. С дельным замечанием соглашался, а если слышал какую-либо несуразицу, сразу вступал в спор. Стоило Смирину спросить, почему приказано проверять качество кислорода на стоянках, а не на кислородной станции, в баллонах, потом ари заправке машин и в самолете,— и Сорочин не знал, что на это ответить. Не мог завоевать авторитет знаниями, опытом — и того, и другого было маловато. Проще приказывать...

Сегодня Сорочин вышел из дому в новенькой шинели и направился в медпункт.

Возле гарнизонного клуба встретил начальника метеослужбы. Разговорились. Сорочин спросил о погоде, поинтересовался долгосрочным прогнозом.

Начальник метеослужбы в свою очередь сказал, что давненько не видел врача соединения на аэродроме, полюбопытствовал, чем Сорочин занимается в штабе. Там же ни больных, ни лекарств — канцелярия. Выходит, пригрелся в тепле, а это, между прочим, называется кабинетным стилем работы. Все это говорилось издевательским тоном.

Сорочин слегка порозовел, поправил на голове шапку, почти с возмущением посмотрел на метеоролога:

— Вы полегче насчет кабинетного стиля...

Он в самом деле давно не был на полетах. Но какое до этого дело ветродую? Что он смыслит в авиационной медицине? Сорочин собирался с мыслями, хотел сказать что-нибудь злое, оскорбительное, но метеоролог опередил его. Заговорщицки подмигнув, принялся рассказывать, что позавчера был на старте и слышал от механиков, будто бы за стоянками самолетов объявилось много комаров, разной мошкары, которых в такую пору и в таком количестве, а тем более на аэродроме, никогда не бывало.

— Может, оттуда? — показал на небо.

В то время все газеты писали, что американцы в Корее сбрасывали с самолетов контейнеры с зараженными разными инфекциями комарами и мухами. Вмиг насторожившись, Сорочин мелко эаморгал бесцветными ресницами и не нашелся, что ответить. Попрощался с метеорологом, прошел еще немного по улице и свернул не в медпункт, а в свой штаб. Зашел к начальнику политотдела. Рассказал об услышанном от метеоролога, добавил осторожно, что не исключена диверсия и надо принимать меры.

Полковник Матуль слушал Сорочина невнимательно, вероятно, не верил ему.

— Вам докладывали полковые врачи? — спросил. — Например, Смирин...

Напоминание о Смирине насторожило Сорочина.

— Н-нет...

— Странно! Смирин не проглядит такого... У него острый глаз.

Сорочин обиженно засопел. Что с того, что ни один полковой врач не доложил ему о случившемся? Тем хуже для них, и особенно для Смирина, на которого сослался полковник. Информация получена из другого источника. А первым принес известие в политотдел он, Сорочин.

— Может, все-таки доложить эпидемиологу Цыпину в Н-ск? — сдерживая возмущение, сказал Сорочин.— И ему будет работа...

— Сами осмотрите район аэродрома, а потом можно и Цыпину доложить.

— Слушаюсь!

— Действуйте...

Из политотдела Сорочин подался к себе в кабинет. Схватился за трубку телефона, попросил Кипеня. Телефонистка ответила, что тот занят. Сорочин посидел, снова поднял трубку.

— Занят.

— Кто так долго говорит?

— Абонент.

— Я спрашиваю: кто на целый час занял линию?

— Астахов...— тихо произнесла телефонистка.

Сорочин осекся, положил трубку. Астахова — командира соединения — не поторопишь. А может, он именно по этому вопросу звонит в высший штаб? Мог к нему зайти Матуль, рассказать и таким образом перехватить донесение Сорочина.

Наконец дозвонился до медотдела. Полковника Кавцова в кабинете не было, и к телефону подошел Цыпин. Сорочин доложил ему. Голос полковника вдруг стал хриплым:

— Когда вы выезжали на местность?

— Сегодня, товарищ полковник.

— Доложу Кавцову и буду у вас. Поняли? Мобилизуйте медслужбу, опросите людей, обследуйте окрестности. Понимаете?

— Понимаю...— Сорочин был на седьмом небе от радости, что первым дал знать о комарах и мошках, на которых никто не обратил внимания. Даже политотдел еще не зашевелился. Сорочин опередил полковника Матуля. Что тут скажешь? У людей нет элементарной бдительности в такое грозное время. Засиделись в кабинетах, не бывают в войсках, не общаются с людьми и ничего не знают. Теперь полковник Кавцов не скажет, что Сорочин спит в шапку, что медслужба, которой он командует, тянется в хвосте.

Застегнув на все пуговицы шинель, Сорочин поспешил в медпункт.

"Для начала спрошу у академика, чему его научили в alma mater. Сидит на аэродроме и не видит, что делается на стоянках",— потирая руки, прикидывал Сорочин.

Обижаются люди на его требовательность, принципиальность. А чем он, Сорочин, виноват? Разве он такой уж злой человек? Пусть подчиненные придерживаются инструкции, не забывают каждый день заглядывать в устав, и Сорочину только и останется расхаживать в белых перчатках. Ни во что не будет вмешиваться. А если не справляются с работой, игнорируют приказания?..

В медпункте Сорочина встретила Вера.

— Смирин здесь?

— На рассвете уехал на аэродром,

— Зачем? — крикнул Сорочин.

— Вам виднее... Может быть, на полеты?

Сорочин спохватился. До того заморочили голову, что даже забыл, зачем ездит на аэродром полковой врач. Поднял грозный взгляд на Веру.

— Я научу! Я...

Можно было подумать, что именно Вера во всем виновата и должна перед начальником дрожать как осиновый лист. Нет, Сорочин рассчитал иначе. Покричит в медпункте, помянет, скажем, того же Смирина или Лущицкого — сестры непременно передадут им. И уже польза, человек задумается, станет работать лучше.

Вера же не обращала внимания на его гневные выкрики. Предложила зайти к новому врачу. Сорочин послушно пошел по коридору.

— Сюда,— негромко сказала Вера, открывая дверь в кабинет, где находился Ахтан.

Тот представился. Сорочин был слегка растерян от неожиданности: ему никто не звонил, ничего не докладывал, а человек уже сидит. Не успел остыть от того, что не застал Смирина, а тут вдруг — новый врач.

— Присядем,— кивнул Ахтану. Бегло, но цепко, внимательно изучал его.— У нас долго не было старшего врача батальона. Вы приехали в горячую пору. Прямо с корабля на бал...

Сорочин расспрашивал, где учился, где служил капитан, а когда услыхал, что в авиации первый день, встал.

— Ф-фу...— вырвалось у него, что означало наивысшую степень неудовольствия и разочарования.

Ахтан тоже встал.

— Придется сперва изучать специфику войск, а вам же с первого дня надо работать, командовать подчиненными, службой.— Глаза Сорочина заискрились зелеными огоньками.

— Я готов! — не растерялся Ахтан.

— Хорошо, что не в полк послали. На вашей должности еще можно жить,— спокойнее сказал Сорочин.— У нас имеется лазарет. Руководит им врач Карасев. Неплохой человек и средней руки терапевт. Только командной струйки у него нет. Лазарет из двух батальонов, объединенный. Начальником его будете вы...

— Слушаюсь! — вытянулся Ахтан.

Подчеркнутая дисциплинированность нового врача понравилась Сорочину, однако и насторожила.

— И поликлинический прием у нас был. Росли врачи, специализировались...

— Это хорошо.

— Хорошо...— скептически продолжал Сорочин.— И было так, пока стояла скверная погода. Выглянуло солнце, взлетели самолеты — и полковые врачи поломали поликлинический прием...

— Почему?

На узком лбу Сорочина гармошкой собрались морщины. Он испытующе посмотрел на Ахтана.

— Как мог полковой врач сидеть в поликлинике и дожидаться больных по своей специальности, если его полк был в воздухе? Кто будет за летчиков отвечать? Ваш фельдшер Петров?

Ахтан слегка потупился. Виноват, мол, не знал специфики. Однако вставил:

— Поликлинический прием в армейских условиях — замечательное дело.

— Вот вам и замечательное...— Сорочин остановился у окна.— Только лазарет и держим в кулаке. Кстати, какая у вас специальность?

— Хирург.

— Ф-фу...— промычал Сорочин, что на этот раз означало удовлетворение.

— Некоторое время практиковался в ортопедической клинике.

— Костоправ, значит...— Сорочин хлопнул в ладоши, потом потер руки.— Что ж вы сразу не сказали? Я давно мечтал обзавестись собственным хирургом.

Сорочин повеселел — новый врач начинал ему нравиться.

— У командира батальона были?

— Был...

Сорочин заметил, что при упоминании о командире губы Ахтана недовольно искривились.

— Королев — лучший тыловой работник соединения...

— В самом деле?

— Так сказал командующий.

"Видимо, Королев не понравился Ахтану. Рубака подполковник, но с головой",— подумал Сорочин и отметил про себя, что этот Ахтан вызывает у него все большую симпатию. Хирург есть!

Сорочин на миг представил, как Нур Петрович стоит перед ним в белом халате, с марлевой маской на лице, с поднятыми руками в хирургических перчатках. Здорово!

Гарнизонный лазарет будет иметь хирурга, а Сорочин — собственного консультанта по хирургии. Терапевт был — Карасев, а теперь и хирург появился. Основные специалисты есть!

Разве не обрадуешься, если все складывается так, как У тебя задумано!

Ахтан словно читал в мыслях Сорочина. Не теряя времени, открыл чемоданчик и достал эеленую папку.

— Моя диссертация...

— Ф-фу-у...— Сорочин совсем растерялся.

— Немного не закончена,— Ахтан положил папку на стол.

Сорочин сел, подержал папку в руках, бережно полистал, почмокал языком. Долго рассматривал рисунки микропрепаратов.

— Чудесно,— шептал он.— Необыкновенно.

Ахтан, пряча волнение, приглушенно сказал:

— Под вашим руководством здесь я за год сделаю и другую, нужную для авиации работу: "Капиллярное кровообращение на высоте". Тема нравится?

— Капитан, вы молодчина! — Сорочин схватил обе руки Ахтана и крепко их сжал.— Можете рассчитывать на мою поддержку...

Ахтан изогнулся, потом слегка наклонил вперед голову. Не по-военному, зато красиво. Казалось, он по старому обычаю ждал от Сорочина благословения. Сверлил начальника хитрыми глазками.

Спустя несколько минут Ахтан уже был убежден, что из Сорочина можно сделать все что угодно.

— А наши полковые врачи годами сидят на аэродроме и не додумались взяться за работу,— рассуждал Сорочин.

Ахтан осторожно заметил:

— В научной работе подчас важно бывает подсказать стимул, если хотите, подать пример...

— Любопытно!

— Я могу даже предложить тему. Ну, например: "Воздействие ультракоротких волн на организм человека". Могу помочь составить план работы. Пускай кто-нибудь берется и работает...

Сорочин затаил дыхание. Человек, не написавший в жизни ни единой строчки, которая имела бы мало-мальский научный интерес, не знающий даже, как это делается, вдруг почуял, что под его руководством в гарнизоне может быть выполнена столь важная для авиации работа. Он заранее представлял, как о нем будут говорить на окружной научной конференции, купался в лучах будущей славы.

— Работайте, Нур Петрович. Сколько нужно времени на завершение вашей диссертации? — поднял Сорочин зеленую папку.

— Гм-м...— пробормотал Ахтан от неожиданности.— Пожалуй, хватит трех недель.

— Месяц даю. Мы создадим вам условия...

Помолчали. Потом Ахтан осторожно доложил о больном солдате:

— Недавно осмотрел его. Корженевич по фамилии. Смирин направил в лазарет с диагнозом "грипп". А я уверен, у него что-то похуже...

— А именно?

— Я ничего не утверждаю, лишь высказываю свое мнение...

— На то вы и начальник лазарета. Берите больного иод свой контроль!

— Расхождение в диагнозах будет...

— Будет,— согласился Сорочин.— Но это будет характеризовать и клиническую подготовку врачей. В данном случае — полкового врача Смирина...

Ахтан занялся чемоданчиком — прятал зеленую папку, а Сорочин со стороны наблюдал за ним.

"И роста моего, не какой-нибудь Голиаф вроде Смирина, а так уверенно шагает в науку. Все большие таланты в свое время были самыми обыкновенными людьми",— текли завистливые мысли.

— Если б наши полковые врачи не лодырничали...

— Не надо отрицать прирожденных способностей.

— Я не отрицаю...

Постучавшись, вошел майор Лущицкий, откозырял начальнику. Сорочин указал ему на Ахтана:

— Старший врач батальона.

— Рад приветствовать в нашем гарнизоне еще одного эскулапа,— поблескивая ровными белыми зубами, улыбнулся Лущицкий, и они с Ахтаном обменялись рукопожатиями.

Полковой врач был чисто выбрит, румянец во всю щеку. Новенькая шинель сидела на нем как влитая. Лукавые глаза пытливо изучали капитана, но обратился он к Сорочину:

— Вызывал командир полка и спрашивал, на какой день планировать барокамерные испытания. А я ничего не мог ему сказать...

"Заговорился с Ахтаном и забыл. А Лущицкий не дожидается — идет. Этот не забудет.— Недовольно поводя плечами, Сорочин повернулся к полковому врачу:

— Не торопитесь.

— Так и доложу командиру.

— Будет план, приказ...

— Разрешите идти? — Лущицкий щелкнул каблуками и вышел.

— На большее не способен,— ехидно усмехнулся Сорочин, постоял, весь во власти новых мыслей, навеянных приездом Ахтана, потом вдруг спохватился и выбежал в коридор.— Вера, где майор Лущицкий?

— Недавно искал вас...

— Искал... Найти, вызвать!

Через несколько минут Лущицкий вернулся.

— Когда в полку были последние полеты?

— Вчера.

Сорочин сел, откинулся на спинку стула. Зелеными глазами уставился на Лущицкого:

— Вас не интересует, что делается на стоянках самолетов? К вашему сведению, там механики обнаруживают комаров... В изобилии. Доносят в политотдел. А если диверсия?

Лущицкий ушел. Сорочин, проводив его взглядом, обратился к Ахтану:

— Из Н-ска к нам скоро прилетит эпидемиолог полковник Цыпин...

— Вот как! — вскочил Ахтан.— Что же делать?

Ахтан в самом деле растерялся. Лихорадочно думал, что бы такое предложить начальнику, как убедить, что и в этой области он не профан.

— Поедем на аэродром, возьмем материал на исследование...

Во всякой сложной ситуации главное вовремя подать нужную мысль. Ее потом можно отбросить, ухватиться за другую.

Ахтан опоздал: дежурный по штабу доложил о прибытии полковника Цыпина...

8

Все были уверены, что погода не улучшится и полетов не будет. Думали так по дороге на аэродром, думали и позднее, уже возле самолетов, выстроившихся в один ряд у начала бетонной рулежной дорожки. Чехлы с машин были сняты, техники и механики занимались, как говорят в авиации, материальной частью — готовили самолеты в полет.

Здесь же группками стояли летчики, то и дело поглядывали на низкое серое небо, которое, казалось, лежало прямо на хвостах серебристых самолетов.

В стороне от всех топтался дежурный метеоролог со свертком синоптических карт под мышкой. Был он хмур, как и нынешнее утро. Часто бросал взгляды на запад, откуда наплывали низкие тучи.

Во всем вокруг ощущалась весна. Несколько дней стояло тепло, почти весь снег согнало, однако по ночам прихватывали морозы. А сегодня, скорее всего, и днем не видать тепла. Солнце скрыто, и холодный ветер не унимается.

Смирин успел поговорить с каждым из летчиков. Опросил, как спали, как завтракали, где кто провел вчерашний вечер. Ему охотно отвечали, делились самым интимным. Доверительные отношения между летчиками полка и Смириным сложились давно. Он знал состояние здоровья каждого, их выносливость, технику пилотирования, интересовался и бытом.

Двоих молодых летчиков он успел сводить в медпункт. Отчего-то у них частил пульс. Дал примерную нагрузку, измерил кровяное давление, осмотрел внимательно и допустил к полетам — ничего серьезного не нашел.

Направляясь на стоянки, встретился с Кудлачом.

— Степан Степанович, вы были дома после нашей ночной встречи?

— Ночь сейчас, Николай Иванович, можно сказать, с летчицкую куртку — короткая. Всю и протоптался у людей под окнами...— Губы Кудлача дрогнули.— Не докладывайте командиру,— попросил он.

— Не докладывать? — Смирин на секунду задумался.— Непременно доложу. Лично... Летать вам сегодня не придется:

— Возможно, вообще не будем летать.— Капитану, может быть, впервые в жизни захотелось, чтобы полетов не было.

— На земле хватит дел,— успокоил Смирин.

Вздохнув, Кудлач махнул рукой и пошел в свою эскадрилью.

Смирин хотел сказать капитану что-то такое, чтобы тот поднял голову, прогнал с лица усталость, стал бодр и весел. Как найти слово участия, которое давало бы человеку крылатую легкость?..

Размышляя об этом, Смирин заметил, что стоянки вдруг ожили. Летчики направились к своим машинам, механики зашевелились проворнее, заканчивая готовить и осматривать самолеты. Метеоролог замер па месте. Что же произошло?

Из-за домиков ремонтных мастерских показалась зеленая "Победа". Ласточкой подлетела я бесшумно остановлась на рулежной дорожке прямо посередине стоянок.

Иа машины вышел командир полка полковник Дым. Окинув взглядом стоянки, взлетную полосу и западную сторону неба, он легко покачался на стройных, по-матросски широко расставленных ногах, на миг задумался. Верх смушковой папахи полковника Дыма был заломлен назад. Он на ходу сбросил темно-синюю летную куртку, шофер тут же подхватил ее.

Полковник остался в светло-желтой кожанке. Был он сейчас на зависть красив: среднего роста, стройный, широкоплечий, с острым взглядом карих глаз. Ступил несколько шагов в сторону стоянок, понаблюдал, как от самолета к самолету переходит Смирин, заглядывает в кабины, говорит с механиками. Врач проверял кислородное оборудование. Значит, техники и механики закопчили свою работу.

— Сми-и-рно! — громко скомандовал начальник штаба подполковник Твердохвалов и, вынырнув из-под самолета, подбежал к командиру полка. Размашисто козырнул, доложил, что люди и машины готовы к полетам, лишь после этого взглянул на низкую облачность и совсем тихо спросил:

— Будем летать?

— А чего ж мы сюда приехали? — вопросом на вопрос ответил Дым. У него было отличное настроение — за этот день многое собирался сделать. Собирался ввести в строй командира эскадрильи Анутюнова, которого долго не было в полку, выпустить молодых и подогнать общий налет по маршруту.

— Звонили от оперативного. Давали штормовое предупреждение,— несмело заметил Твердохвалов.

Дым круто обернулся к нему, весь подавшись вперед. Под черными насупленными бровями гневно сверкнули глаза.

— Стройте полк,— сдержанно приказал он.

— Станови-и-сь! — прогремел Твердохвалов, словно подхваченный бурей.

"Звонили, говорит... Кто мог звонить и, по сути дела, запретить полеты?" — размышлял Дым.

Он встал сегодня рано и, едва вышел на улицу, по одному ему известным приметам определил, что будет хорошая погода.

"И все же кто звонил? Астахов? Начштаба по голосу узнал бы командира соединения. А, кто бы ни звонил..."

Полк построился, и Дым направился к середине строя. Твердохвалов строевым шагом, с силой вбивая подошвы в бетонку, подошел и громко отдал рапорт. Полк дружно ответил на приветствие командира. Твердохвалов прошагал на правый фланг полка, а к командиру тем временем приблизился Смирин и о чем-то долго с ним говорил. Все знали: врач докладывает о состоянии здоровья летчиков. Но почему Дым, подняв брови, внимательно и настороженно посматривает то на строй, то на врача?

Твердохвалов не слышал, о чем они говорили, и без прежней лихости, но с навостренным ухом стал перемещаться поближе к командиру. Ему всегда казалось, что если кто-либо из старших офицеров разговаривал с Дымом, то непременно затрагивалась его персона. Такая подозрительность шла от того, что у подполковника не хватало грамотенки, летных знаний, в войну больше брал голосом да подвижностью. А теперь люди пошли с солидным образованием и культурой, и поэтому лучше на всякий случай держаться поближе к командиру, чтобы не дать себя в обиду.

— Всех опросил, проверил...— донеслось до Твердохвалова, и он с сомнением ухмыльнулся: "Когда же это врач успел всех опросить?"

Дым кивнул Смирину, а сам обежал взглядом строй второй эскадрильи.

— Капитан Кудлач, ко мне! — И сам пошел навстречу. Когда сошлись с глазу на глаз, командир полка сочувственно посмотрел на капитана, пожал ему руку.— Знаю. Первым делом надо успокоиться. В жизни разное бывает...

— Перегорело уже внутри, так что я не очень-то...

— Держите себя в руках, и, как сказал Лев Толстой, "все образуется".

— Спасибо.

— Ступайте в строй...

Дым вернулся на прежнее место и заговорил со старшим инженером полка. О чем они говорят? О самолетах? Твердохвалова самолеты мало беспокоили. Смирин — другое дело. Как только тот прибыл в полк и услыхал на построении голос начальника штаба, сразу сказал: "Настоящая иерихонская труба". Инженеры рассмеялись: в точку было сказано. А Твердохвалова долго мучила загадка этих слов. Хорошо это или худо — не знал. Потом все-таки спросил у старшего инженера. Тот долго хохотал, но в конце концов все же внес ясность.

Подле Дыма с плановыми таблицами появился майор Капустин. Стали говорить с летчиками о машинах, упражнении, о боковом ветре. Дым обратился к командиру второй эскадрильи майору Анутюнову:

— После разведки погоды полетим с вами. Макарова выпустит капитан Кудлач...

Анутюнов радостно кивнул.

На левом фланге второй эскадрильи в первой шеренге стоял Макаров. Когда Дым назвал его фамилию, лейтенант слегка подался вперед, весь превратился в слух.

— Погода сегодня должна быть летная,— посмотрел Дым в небо.— Сами видите,— показал на запад: тучи там разошлись, между ними проглядывала яркая голубизна.— Чтобы наши соображения на этот счет обрели законный характер, послушаем специалиста.— Дым жестом подозвал метеоролога.

Тот развернул карты, охарактеризовал погоду в их районе. В ста километрах севернее шел снег, на востоке была низкая облачность. И на юге не лучше — там ожидался шторм.

— Где шторм сейчас? — спросил Дым.

— Центр его обходит нас с севера.

— Что на западе?

— Облачность три балла, высота девятьсот...

— Какая у нас высота?

Взглянув на небо, метеоролог сказал:

— Четыреста метров.

Дым в свою очередь посмотрел на небо: с запада шла хорошая погода. Метеоролог достал из папки лист бумаги, подал командиру:

— Прошу подписать штормовое предупреждение...

Дым взял стандартный лист, еще раз отметил взглядом яркую голубизну на вападе, и глаза его решительно сверкнули. Капустин подставил ему планшет, и он красным карандашом поперек текста написал; "Метеостанция должна давать более точные прогнозы, помогать полку, а не тормозить его работу". В конце четко расписался.

— Пожалуйста,— отдал лист метеорологу.— У кого плохая погода, пускай сидят в классе, а мы будем летать. Вопросы есть? — обратился он к летчикам.

— Нет вопросов.

— По самолетам!

Дым сразу пошел к своей машине, на фюзеляже которой красной краской был выведен номер: "25". Разведку погоды командир всегда производил сам. Взвыл двигатель, и серебристый истребитель командира полка, добежав до старта, с ходу пошел на взлет. До стоянок долетел реактивный гул, дрожь прошла по земле, возвещая, что в полку начались полеты.

Пока командир полка сходил на север, потом повернул на запад и убедился, что оттуда действительно идет хорошая погода, на аэродроме работа не прекращалась. Кому идти в первый вылет, те садились в самолеты или связывались по радио с руководителем полетов. Техники еще раз протирали блестящие плоскости своих машин.

Над стоянками низко прошел самолет Дыма, возвращавшийся с разведки. Свечкой взмыл вверх над стартом, прошел по кругу и сел.

Анутюнов кивнул Макарову:

— Будьте внимательны. Сегодня в воздухе будет много самолетов,— и поспешил к Дыму. Вместе с ним сел в спарку и вырулил на старт. За ними шли самолеты первой эскадрильи. Над аэродромом уже голубело по-весеннему бледное небо, искрилось солнце.

Дым шел во второй полет. От первого, разведочного, он отличался тем, что теперь полковник сидел в задней кабине в качестве инспектора, или, как говорят в авиации, вывозил Анутюнова.

Майор взлетел так стремительно, что Дым с удовольствием завозился на сиденье и глянул за борт. Далеко внизу медленно проплывала земля, освещенная ярким солнцем. На горизонте ткалась мягкая дымка.

Пришли в пилотажную зону номер три.

— Начинаю,— сказал майор Анутюнов.

Сделал левый, а затем правый виражи. Дым смотрел за альтиметр и ловил показания прибора скорости. Летчик держал крен, скорость и высоту.

После левого разворота самолет пошел на петлю. Мелькнула земля, поплыло небо, потом снова показалась земля.

Вскоре машина была в высшей точке иммельмана.

"Ничего не скажешь, хорошо",— подумал Дым, ловчей усаживаясь на сиденье. И больше не интересовался показаниями приборов, а лишь следил за тем, как Анутюнов пошел на левый иммельман. На время забыл, что пилотирует командир эскадрильи, и, только увидав свои руки на замке парашюта, усмехнулся, поправил на плече лямку.

Майор бросил машину в пике. Дым наклонился вперед, едва не взялся за ручку управления. Со времен войны любил этот волнующий момент. Если истребитель пикирует с высоты, значит, где-то внизу под ним, в воздухе или на земле,— цель. Большой палец правой руки бессознательно искал гашетку пушек, а голова клонилась к тонкому перекрестию в прицеле.

Дым снова усмехнулся, откинулся на бронеспинку.

Боевой разворот влево... еще пикирование... бочки...

Анутюнов выполнял все в высоком темпе и очень точно.

Вот самолет выровнялся на прямой и пошел на аэродром. На посадке майор планировал на повышенной скорости, однако сел у самого "Т".

Анутюнов зарулил на запасную, вылез из самолета, помог Дыму снять парашют.

— Слушаю ваши замечания,— козырнул он.

— Замечания? — протянул Дым, глядя на пришедшую за ним "Победу".— И то: летать с командиром и не получить замечаний... Хорошо. Все хорошо.

Черный шлемофон резко очерчивал круглое лицо Анутюнова с решительно сжатыми губами. Губы раздвинулись в сдержанной улыбке.

— Планировали на повышенной скорости. Мне это понятно — давно не летали. На левом вираже, кажется, чуть-чуть потеряли высоту. Кажется... Точнее мог бы сказать только полковник Астахов. У него глаз — острее некуда. Все! У вас сегодня еще полет?

— Так точно!

— Можете идти...

Дым поехал на командный пункт.

Смирин, заметив командира, тоже направился туда. Поднимаясь по лестнице, услыхал из будки голос Дыма:

— Сорок разрешаю! Прием!

На пороге встретил майора Капустина с планшетом и шлемофоном в руке.

— В полет,— сказал Капустин.— Веду группу.

На рукаве у Дыма, выше локтя,— красная повязка руководителя полетов. Он ни минуты не молчал. Отвечал в микрофон на вопросы, давал разрешение садиться, взлетать.

Смирин стоял недалеко от командира, откровенно любуясь им.

Телефонист подал Дыму трубку.

— Дым слушает. Кто это? Начальник метеостанции? — Губы его тронула усмешка.— А мы летаем. Над нами миллион высоты. Сами вы выходили на улицу? Будьте здоровы! — отдал трубку телефонисту.

Протяжно и с натугой взвыли двигатели, потом самолеты парами пошли на взлет. И когда звук растаял в воздухе, на аэродроме наступила такая тишина, что отчетливо слышалось на столе пульта тиканье часов.

Смирин сел рядом с Дымом.

— Так вот, доктор, и живет командир полка. Все время на встречных курсах,— сказал Дым.

Смирин облокотился на стол, посмотрел на плановую таблицу, лежавшую перед Дымом.

— И научил меня вести атаки на встречных курсах мой первый командир звена. На лобовых, говорил, может вести бой только настоящий истребитель, со стальными нервами. В нашей эскадрилье с ним могли биться только я да Сашка Гаврилов. Сашка уже генерал, командует соединением...

— А командир звена где?

— На Курской дуге сбил семь самолетов противника, сам попал под зенитку и был сбит. Нашли партизаны, долго лечился. Теперь на штабной работе.

Смирин задумался. Если говорить по-авиационному, то и он бился на встречных курсах, на лобовых.

— В мировом масштабе вся наша жизнь идет на встречных курсах с ними.— Смирин показал на запад.— Войны да войны: то горячие, то холодные...

Потом поговорили о ночных полетах, о погоде, об отпусках.

— Хочу пойти в отпуск,— сказал командиру врач.

Дым удивленно посмотрел на него:

— А почему не летом?

Смирин хотел было объяснить, почему настроился в отпуск именно сейчас, но Дым встал, глянул через окно в конец аэродрома, где на посадку заходил самолет.

— Можете хоть сейчас брать отпуск.

На лестнице командного пульта послышались шаги. Вошел командир соединения полковник Астахов. Дым, не отходя от пульта, доложил, чем занимается полк, предложил сесть.

Астахов за руку поздоровался с Дымом, со Смириным и, сняв высокую светло-серую папаху, положил ее на стол. Сел на табуретку, взглянул на плановую таблицу.

— Может, поруководите полетами? — предложил Дым.

— Сам, сам, Леонид Иванович...

Глядя направо и налево через широкие, во всю стену, окна, Астахов видел оба конца серой, до блеска отполированной колесами взлетной полосы, голубоватые дали полей на горизонте.

— Отовсюду дают плохую погоду, а здесь выпускают звенья, эскадрильи. Мне звонил начальник метеостанции...

— Жаловался?

— Понимаю, что метеорология наука не из точных, однако...

— Если бы я послушался метеоролога и дал отбой полетам, сейчас надо мною бы все смеялись. Ездили бы из городка да в городок...

— И все же надо быть начеку.

— Летчики докладывают, где какая погода.— Дым показал на карте район полетов полка.— Все нормально.

На пульт вошел майор Анутюнов. Астахов поздоровался, задержал его руку.

— Уже командуете эскадрильей? — Деловито оглядел статную фигуру майора, указал на свободную табуретку.— Садитесь. Летали?

Анутюнов благодарно кивнул, однако остался стоять.

— Я с Анутюновым на спарке начал сегодняшние полеты,— сказал Дым.— Пускай теперь сам летает и выпускает своих летчиков.

— Как, Леонид Иванович, с молодыми? Мне говорили насчет Макарова...

Анутюнов не дал Астахову закончить:

— Макарова сегодня выпускаю в зону...

Астахов рассказал, что командир соседнего соединения полковник Дусь сумел ввести в строй молодых летчиков сразу по прибытии и теперь они отлично летают. Когда пойдут солнечные дни, придется заниматься более сложными делами. Еще немного посмотрел, как садятся самолеты, встал:

— Работайте. Я полечу в Н-ск.

— Разрешите мне остаться на пульте,— попросил Дым, видя, что Астахов надевает папаху.

— Оставайтесь.

Командир соединения глянул на Апутюнова, и тот не медля вызвался:

— Я вас выпущу в полет.

Полковник и майор вышли.

Дым задумался. Зачем Астахов летит в Н-ск? Если б собирался проверять полк — сказал бы, а то ведь и не заикнулся, когда вернется. Склонился над плановой таблицей, изредка бросая взгляды на побелевшую бетонку взлетной полосы.

— Разрешите двадцать,— запросил Астахов.

— Двадцать и сорок разрешаю. Как поняли? Прием.

— Вас понял,— ответил Астахов.

Его самолет вскоре появился на старте, взлетел и с правым разворотом взял курс на Н-ск.

"Командующий может поставить Астахову задачу, а тот передаст ее мне,— строил предположения Дым.— Астахову может понадобиться звено, эскадрилья. Да пусть весь полк поднимает в воздух. Полк готов!"

Насупленные брови Дыма разошлись, на лицо вернулось выражение спокойной уверенности. Он взглянул на Смирина, вспомнил разговор, прерванный появлением Астахова.

— Читали приказ о барокамерных испытаниях летчиков? — спросил Дым.

— Когда прикажете начать работу?

— Будь мы в гарнизоне одни — приказал бы завтра.

— Обождем указаний...

— Так и договорились: после испытаний возьмете отпуск.— Дым помолчал, посмотрел на карту полетов, опять повернулся к Смирину.— Кудельский не пишет?

— Забыл...

— Известно: переводы из части в часть... Хочется сразу все изучить, а дни летят...

— Еще как летят,— сказал Смирин.— А я уже словно бы в дороге...

— Не тревожьтесь, будете в дороге,— успокоил Дым, глядя в окно.— А это еще кто?

Смирин встал. От рулежной дорожки к пульту шли три человека. Посередине — высокий полковник. Остальные двое знакомые: одинаково короткими ногами за полковником семенили Сорочин и Ахтан.

— Маленьких знаю, а третий... Цыпин! Что ему тут нужно? — недоумевал Смирин.— Надо идти встречать начальство...

— Сами найдут дорогу.— Дым взял микрофон.— Два — сорок три, десять разрешаю...

Вошел полковник медицинской службы, а за ним показались Сорочин и Ахтан. Сорочин доложил Дыму:

— К нам прилетел полковник Цыпин.

— Очень рад познакомиться.— Дым представился полковнику, а руку Ахтана задержал.

— Старший врач батальона,— доложил Ахтан.

— Присаживайтесь,— гостеприимно пригласил Дым. Все сели, один Смирин остался стоять у окна.

Цыпин снял запотевшие очки, платочком протер их.

— Как идет работа? — поинтересовался, близоруко глядя в окно.

— Летаем, товарищ полковник,— ответил Дым.

Цыпин надел очки, вздохнул.

— Мы к вам по очень важному делу,— таинственно начал, поглядывая на Дыма.— В районе вашего аэродрома объявились комары...

Он поправил очки на орлином носу — словно возвел барьер между собою и собеседником. Дым, разговаривая, любил смотреть в глаза, а тут только поблескивают стекла, на которых видны в резкой перспективе окно и силуэт Смирина.

Услыхав новость, командир полка усмехнулся:

— Мошкара весну почуяла.

Смирин тоже не сдержал усмешки, а Ахтан выразительно посмотрел на Сорочина.

Дым отвлекся — его взгляд был устремлен в конец взлетной полосы. Садился самолет. На пульт долетал свист двигателя. Машина плавно приближалась к "Т". Из-под колес, коснувшихся бетонки, вылетели едва заметные дымки, и самолет, замедляя бег, поблескивая на солнце стрелоподобными крыльями, помчался по посадочной полосе.

— Великовата скорость... Заруливайте! — Дым еще раз посмотрел в один и другой конец полосы и повернулся к Цыпину.

— Врач вашего соединения подполковник Сорочин предполагает, что это диверсия.

— А именно? — насторожился Дым.

— Возможно, с самолета сбросили...

— Чужие самолеты над нами не летали! — категорически заявил Дым.

— Откуда вы знаете? — не удержался Сорочин.

Дым сверху вниз посмотрел на него.

— Может быть, я командир полка? Вы как полагаете?

На пульте установилась напряженная тишина.

— Мы потому и пришли к вам,— испытывая неловкость, принялся спасать положение Цыпин, видя, что Сорочин не находит что сказать.

В динамике послышался звонкий голос:

— Я два — восемнадцать. Упражнение закончил, иду домой. Как поняли? Прием.

— Вас понял,— ответил Дым и снова повернулся к Цыпину.

Но тут басовитый голос из динамика попросил разрешения на взлет. Дым ответил. Не успел положить микрофон — уже кто-то просится на посадку.

Самолеты взлетали и садились по одному, парами, звеньями. Потом на взлет пошла целая эскадрилья. Ревел воздух, дрожала земля, от вибрации ныли оконные стекла. Ахтан вконец растерялся, украдкой покосился на дверь.

А Дым, поставив правую ногу на табуретку, локтем опершись о колено, держал перед собою микрофон и, как дирижер большого оркестра, отдавал приказания, отвечал на вопросы летчиков. Его слушались на земле и в воздухе. Здесь, на пульте, он чувствовал себя как дома. Ни одного лишнего слова: просто, коротко, ясно.

Постепенно на аэродроме и на пульте снова воцарилась тишина. Цыпин комкал перчатки, и не понять было, куда он смотрит: на Дыма или в пол.

— А что скажет мой врач? — Дым положил микрофон, взглянул на Смирина.— Николай Иванович, видели этих... комаров?

— Когда пригревало солнце, на стоянках в затишку комары толкли мак. Обычное явление весной...

— Почему не доложили мне? — вызверился на него Сорочин.

— Для такого донесения нет формы в табеле,— сказал Смирин.

В его словах Сорочин уловил издевку и еще больше надулся.

— Вчера гуси стаями летели. Тоже докладывать? — спокойно глядя в окно, спросил Смирин.

Сорочин сдвинул брови:

— У вас нет эпидемиологической бдительности. Вам Родина доверила оберегать полк, а вы...

Дым резко повел рукой в сторону Сорочина, и тот враз осекся. Цыпин встал.

— Так мы пройдем на местность,— сказал совсем миролюбиво.— Взглянем, что там такое.

— Холодно сегодня, мошкара попряталась,— улыбнулся Смирин.

С пульта как ошпаренный выкатился Сорочин, за ним неторопливо вышли Цыпин и Ахтан.

9

За стоянками самолетов никла рыжая прошлогодняя трава. Кое-где еще пятнами лежал лед и тускло отсвечивал на солнце.

Ночью иней посеребрил траву, но настал день, и теперь белело только в тенечке под елками.

Цыпин шел лугом, минуя ледяные островки, и не смотрел на землю. Собираясь сюда, он с приятным волнением полагал, что работа над инструкциями, директивами окончена и теперь начнется интересное, живое дело. Думал, что на месте станет практически учить молодых врачей, мало энающих об эпидемиях грозных болезней. Рассчитывал даже остаться тут, чтобы возглавить работу медицинской службы гарнизона и разработать план ликвидации очага опасности.

Но командир полка в одно мгновение перечеркнул его предположения и планы. Не летали здесь чужие самолеты, и точка! Каким же образом могли попасть сюда подозрительные мошки и комары, насчет которых так заполошно кричал в трубку Сорочин?

Настроение у Цыпина было хуже некуда, Ему казаось, что ворот кителя душит его, и полковник все время вертел головой.

Шагах в двадцати от него шел Сорочин, внимательно осматривая кочки. Справа усердно перебирал ногами Ахтан, стараясь быть впереди Сорочина.

"Циркачи",— едко ухмыльнулся Цыпин.

Наконец Ахтан остановился, присел. Сорочин крикнул:

— Что там?

— Есть!

Подбежав, Сорочин увидел, что Ахтан на серебристом срезе слюдяного снега над кочкой держит что-то пинцетом. Лишь как следует приглядевшись, можно было угадать, что это комар.

— Есть! Кладите в пробирку! — приказал Сорочин.

Ахтан стряхнул комара в пробирку, и они одновременно с Сорочиным оглянулись. Цыпин даже не смотрел в их сторону — его сейчас больше занимали стоянки самолетов, далекая рулежная дорожка, за которой виднелся командный пульт.

Звено истребителей тесным строем прошло над стоянками. Реактивным свистом обдало луг. Ахтан резко повернулся, чтобы посмотреть им вслед, поскользнулся на льду и упал.

— Пробирка цела? — крикнул Сорочин.

Ахтан крепко ударился локтем и потому, скривившись от боли, почти простонал:

— Цела...

Они подошли к Цыпину, проследили за его взглядом — оттуда, где беспредельно глыбилось синее небо, веяло чистотой.

— Как здорово летают ребята! — неожиданно резко сказал Цыпин.— Делом люди занимаются. А мы?

Сорочин подступил ближе к полковнику, хотел заглянуть ему в лицо, понять, что стряслось с этим всегда уравновешенным, внимательным к другим человеком. Цыпин спросил:

— Командир полка Герой?

— Герой. И неплохой человек, — ответил Сорочин.— А как летает!..

— А к своему врачу как относится?

Сорочин хотел припомнить хоть один случай, чтобы Дым пожаловался на Смирина, но не мог. Однако и молчать было нельзя.

— Так себе.— Сорочин говорил неуверенно, боясь взглядом встретиться с Цыпиным. Казалось, тот по глазам уличит его во лжи и станет отчитывать, как мальчишку.

— Я сразу заметил, что он своего врача уважает, — сказал Цыпин, будто и не слышал Сорочина.— Для врача строевой части это очень важно...

Сорочин же гнул свое:

— Смирин работает плохо, а командир полка молчит.

Только теперь Цыпин повернулся к Сорочину.

— У Кавцова совсем другое мнение. Советовал мне прежде всего встретиться со Смириным, а потом с Лущицким...

Сорочин поморщился: похвала в адрес полковых врачей была ему неприятна.

— И мы встретились,— продолжал Цыпин.— Я не говорил еще с Лущицким, но и без того ясно...

— Кавцов к нам мало прислушивается. Ему говоришь одно, а он о твоем подчиненном высказывает совсем иное мнение. Трудно так работать...

Сорочин спрятал руки в карманы шинели и сосредоточенно смотрел вдаль. Можно было подумать, что он прикидывает планы дальнейшей работы. На деле же происходило другое: подполковника одолевала радость, что хоть одному только Цыпину, но высказался о недостатках его начальника. Даже на душе отлегло.

— Кавцов — черствый человек...— несло Сорочина дальше.

— Вы не наблюдательны,— возразил Цыпин.— Он отнюдь не черств. Знает, как с кем разговаривать. Да, он резок, упрям. Если, батенька мой, у Кавцова сложилось мнение — тут уж всё. Командующему докажет свое.

Сорочину оставалось сделать вид, что его в данный момент интересуют только самолеты в зоне.

Прежде Цыпин не имел дел с Сорочиным. Знал, что есть такой начальник медслужбы, виделся с ним на сборах, здоровался на ходу. Тем, что сейчас обнаружил, был удивлен. Его даже передернуло, как будто вдруг повеяло холодом. Поправил очки, колюче взглянул на Сорочина: "И он еще берется судить своего начальника..."

— Ergo, батенька мой. Вышли мы от полковника Дыма, и с тех пор я никак не могу взять в толк, ради чего вы подняли эту "комариную тревогу". Не хватает фантазии. Что вами руководило, когда вы звонили нам? Бдительость проявили? — Очки на суровом лице Цыпина холодно блеснули.

Сорочин схватил полковника за руку:

— Смотрите!..

Цыпин поднял голову, пытаясь рассмотреть, на что показывает Сорочин. Ничего — только голубое небо. Он снял очки, зажмурился от яркого солнца.

— Где? Что?

Во второй пилотажной зоне происходило неладное: самолет вошел в штопор.

Кто хоть самую малость знаком с авиацией, тот знает: было время, когда от одного этого слова — "штопор" — летчиков прошибал холодный пот и они спешили узнать, успел ли пилот выпрыгнуть с парашютом, а о машине уже и не вспоминали.

Каждому приходилось видеть, как от ветки клена отрываются "носики". Какую-то секунду они словно колеблются, пробуют крылья и сперва медленно, а потом все быстрее идут вниз, делая правильные круги.

Почти то же самое происходило с самолетом: он также описывал круги. Один виток, второй, третий... Машина из сине-голубой выси шла к земле...

...Летчик Макаров, пилотируя в зоне, на петле Нестерова увлекся и резко взял ручку управления на себя, отчего потерял скорость в самой верхней точке. Самолет задрожал, вошел в крутую спираль. Пилоту показалось, что машина свалилась в штопор, он ногами стал выводить ее и тут-то действительно вошел в штопор. Немедленно доложил Дыму. Как быть? Что делать?

Дым сам давно открыл окно пульта и высунулся наружу с микрофоном.

— Убери газ! — приказал оп.— Ручку на себя!

Командир полка схватил со стола бинокль, приложил к глазам и увидел, что Макаров, описывая витки, выпустил шасси. Значит, голова у пилота работает ясно.

— У тебя левый штопор. Дай полностью левую ногу!

— Даю... Не выходит! — ответил Макаров.

— Сильнее дай!

— Даю изо всех сил...

— Какая высота? — Пальцы Дыма, сжимавшие микрофон, заметно побледнели.

И вот самолет как бы на миг задержался на месте, не завершил виток, а потом выровнялся по горизонтали и пошел на посадку...

Сорочин, разумеется, ничего этого не знал. Растерянно смотрел на самолет, нацелившийся носом прямо на него. Что он делает? Что там случилось?

Самолет шел под острым углом к посадочной полосе, а в последний момент еще больше отклонился вправо. Казалось, он непременно приземлится между посадочной полосой и стоянками.

Сорочин проворно отбежал от Цыпина, потом, спохватившись, вернулся, взял полковника под руку и потянул в сторону.

— На нас сядет! Скорей...

Со свистом пройдя над рулежной дорожкой, самолет далеко, может быть, в километре от испуганных врачей, коснулся колесами луговины. Подпрыгнул, или, как говорят, "скозлил", раз, потом еще раз, подался на нос, приподняв хвост, словно готов был перевернуться на спину — скапотировать. Перед ним сплошь был синий лед. Машина как бы поскользнулась на нем, слегка изменила курс. Но скорость уже была погашена — самолет пробежал по травянистому лугу и остановился.

Откуда-то из-за стоянок вырвался крытый грузовик и подкатил к самолету. Что там происходило — неизвестно, но грузовик не мешкал, и, едва он отошел за рулежную дорожку, к самолету устремились почти все машины со старта.

Сорочин и Цыпин стояли, держась за руки, как оглушенные. И лишь когда увидели, что к самолету едут и бегут люди, тоже поспешили туда.

Дым на "Победе" обогнал всех. За ним на буксировщике прибыл старший инженер полка; техники, механики ехали на бортовых машинах.

А где же санитарная? Почему ее нет? Сорочин негодовал. За одно это он готов был окончательно расправиться со Смириным.

— Все приехали, а Смирина нет! — крикнул Сорочин Цыпину.— И Кавцов считает его хорошим полковым врачом. Ну уж увольте!

Сорочин трусцой подбежал к самолету. Фонарь открыт, а летчика не видно. Где же он?

— Порядок! — облегченно крикнул механик, ощупав плоскости.

— Даже "лопухов" не погнул на колесах, — добавил техник.

— Мишка, твоему самолету только на лужайках и садиться. На кой ему посадочная полоса. Вот пошла авиация!

— Если б не лед, он бы скапотировал,— рассуждал старший инженер, разглядывая след самолетных колес.— А так — твердо и гладко, хоть боком катись...

Техники и летчики шумно разговаривали, смеялись. Кто-то припомнил случай, когда такой же самолет сел на поле прямо в снег. У-у, не такое поле было — и ничего... Все от летчика зависит...

Механики ходили вокруг машины, пытались найти хоть какую-нибудь поломку. Ползали под нею на корточках, даже ложились на спину и осматривали снизу. Целехонька!

Здесь же, недалеко от самолета, на широко расставленных ногах покачивался Дым. Смотрел на стоянки, на взлетную полосу, прикидывал длину луга. Что ж, верно говорят, все от летчика...

В это время подошла санитарная машина. Из кабины выпрыгнул Смирин.

— Летчик Макаров сильно возбужден. Я оставил его в медпункте аэродрома. Пускай успокоится,— доложил он командиру полка.

Дым удовлетворенно кивнул, показал глазами на самолет:

— Цел...

— Я уже видел,— ответил Смирин.

Тут-то к нему и подлетел Сорочин.

— Где вы-были?

— В медпункте...

— Я так и знал!

— А что такое?

— Давно все у самолета, а вы в медпункте. Самым последним приехали...

— У самолета без летчика мне нечего делать,— ответил Смирин.— Я не техник, а врач...

Дым отвернулся, сдерживая душивший его смех.

— Едва самолет остановился, мы с Петровым, как положено, подъехали на санитарной машине и забрали летчика в медпункт. Сейчас я приехал доложить командиру полка. А вы с техниками пришли?

Сорочин хотел что-то сказать Цыпину, пожаловаться, что ли, стороннему человеку: вот, мол, как тут ко мне относятся, но увидел, что тот медленно удаляется лугом к западной оконечности аэродрома. Не хотел, верно, смотретъ, как беспомощно краспеет Сорочин.

— Разрешите ехать на старт? — обратился к начальнику медслужбы Смирин.

Тот без слов махнул рукой.

У машины Смирина поджидал Дым.

— Давно пора подумать о самолетах, которым не нужна взлетно-посадочная полоса. Тогда, Николай Иванович, мы будем садиться под окнами своего дома, в палисаднике.— Командир полка окинул взглядом чистое побо, сел в машину и до самого командного пульта молчал. Можно было подумать, что его выбила ив колеи посадка самолета за пределами полосы. Однако нет, он прикидывал план работы на ближайшие летные дни. Надо было подтянуться с групповыми полетами, отшлифовать в первой эскадрилье стрельбу по конусу, чтобы настоящую весну встретить без задолженностей и всем полком взяться на более сложные задачи, совершенствовать летное мастерство.

"Победа" остановилась рядом с командным пультом. Из-за радиомашины вышел лейтенант Макаров — потный, взволнованный, даже несколько растерянный.

Дым быстрым шагом подошел к нему, крепко пожал горячую руку. Веки Макарова дрогнули. Он опустил глаза, как бы говоря: "Браните меня..."

— Смирин сказал, что вы в медпункте...

— Тоска зеленая в медпункте. Посидел сколько мог и сбежал,— признался Макаров.

— Как вы умудрились ввести машину в штопор? — раздумчиво, будто размышляя вслух, спросил Дым.

— Ошибка. С опережением думал... Сейчас бы не ввел...

Дым со стороны пытливо посмотрел на лейтенанта и про себя отметил, что у того по-детски виновато кривятся губы.

— Это надо уметь! — вроде бы с удивлением, но добродушно произнес Дым. Макаров не поверил в искренность его тона — по спине прошмыгнул холодок. Дым продолжал: — Попали в штопор. И когда поняли это?

— Сразу...

— Сколько сделали витков?

— Шесть... Нет, наверное, все-таки восемь...

— Я насчитал шесть.

— Я специально накинул. Думал так: пока сообразил, что к чему, пару раз кувыркнулся. Выходит, чистого штопора у меня шесть витков,— уже веселее сказал Макаров

Дым внимательно смотрел на самолеты, выстроившие в ряд на заправочной, изредка бросал взгляды на летуна. Казалось, чего-то не успел в нем рассмотреть. На самом деле, непосредственность и редкая трезвость суждений о собственных действиях в ответственный момент, обнаруженные Макаровым, привлекли внимание даже такого аса, как командир полка. Не растерялся человек, все помнит. А это и нужно настоящему истребителю.

— Вы теперь профессор по штопору,— с улыбкой сказал Дым.

— Так точно!

Дым кивнул летчику и поднялся на пульт. Оттуда долетал вниз его голос. Командир полка проверял, как подготовлены машины к очередному полету, а вскоре и сам появился на лестнице с планшетом и шлемофоном.

— Надо выполнить командирское упражнение,— усмехнулся он, и Смирин понял, что сейчас в воздухе начнется самое интересное.

Дым сел в машину и помчался на заправочную. Немного погодя от могучего гула содрогнулась земля: одна за другой эскадрильи пошли на взлет. Смирин обнял Макарова эа плечо: одновременный взлет множества самолетов всегда волновал его. Он не мог оставаться равнодушным, когда полк выходил на старт, и всегда с каким-то душевным подъемом провожал его в воздух.

На аэродроме давно установилась тишина, стартер задумчиво похаживал около "Т", а они, летчик и врач, все стояли и глядели в прозрачную голубизну неба.

— Уже не видать наших...— вывел Смирина из состояния приподнятости голос Макарова.

— Спокойно, Саша.

— Да куда уж спокойнее, доктор... Все там,— показал Макаров пальцем ввысь,— а я на земельке стою. Когда же наконец от нее, родимой, оторвусь?

— Главное — спокойствие и выдержка. Теперь уж ваши полеты никуда не денутся, ясно?

Доверчивые глаза Макарова засветились радостью. 0н коснулся руки Смирина.

— Куда бы лучше себя чувствовал, если б Дым обругал. А то — руку пожал. Как это понимать?

— Дым знает, что делает. Не нам его учить. Кому из летчиков после полета он пожал, как вам, руку? Даже Анутюнову делал замечания.

— Поспешил, и вот тебе...— Макаров рукою в воздухе изобразил штопор.— Зато теперь мне ничего не страшно.— Он помолчал, размышляя.— Скажу вам по секрету: если б самолет сделал ещё несколько витков, я не способен был бы не только что-нибудь делать, но и соображать вообще. И так ведь... Командир кричит, что делать, я собрал силы и вырвался из штопора. По гроб жизни обязан полковнику Дыму...— Макаров помотал головой от нахлынувших чувств.— Пойду к старшему инженеру,— сказал он, увидев, что его самолет уже прибуксировали на стоянки эскадрильи.

Смирин смотрел вслед летчику и радовался, что тот из нелегкого переплета вышел победителем. Можно сказать, человек в сорочке родился. Пускай теперь идет к инженеру, выясняет, что будет с его машиной, разводит дискуссии по теории штопора. Все это ему только на пользу. Теперь Макарова ничто не удержит на земле...

Рука Смирина нащупала в кармане тетрадь. Словно кто-то подтолкнул его. Он развернул свои записи. Мысли сами просились на бумагу: возбуждение необычайно обострило память, высветило то, что смутно представлялось прежде. Он сел на лавочку возле радиомашины, стал набрасывать выводы из написанного ранее. Получалось на удивление быстро, интересно и оригинально. Это, в свою очередь, придавало духу, и работа спорилась. Незаметно бежало время.

Когда поставил точку и взглянул на старт, увидел, что стартер разматывает флажки, услышал мерное тахканье движка радиостанции и голос Капустина с пульта:

— Наши возвращаются...

Смирин встал, спрятал тетрадь и зашагал на заправочную. Свежий ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо. Врач не думал о том, что с заходом солнца кончатся дневные полеты и эта смена летчиков поедет домой, а ему надо оставаться и работать с ночниками. Он прислушивался к своему новому состоянию — состоянию грусти и странной опустошенности после того, как трехлетняя работа завершена и неведомо еще, в какую сторону все теперь повернется.

10

Дневальный по штабу полка ожидал людей с аэродрома: по времени дневные полеты должны уже закончиться. Тут-то к нему и подошел мальчонка.

— Дядя...

— Здорово, племянник! — обрадовался солдат живой душе, объявившейся возле штаба.— Что скажешь?

— Где мой папа?

Солдат наклонился, подал мальчонке руку, поправил узкий ремешок, которым тот, как сноп, был перепоясан поверх меховой шубки.

— А чей же ты будешь? Как тебя звать?

— Саша... Кудлач...

— А-а! — весело сказал солдат.— Папа твой весь день летал. Скоро должен приехать с аэродрома. В школу не ходишь?

— Не-а,— помотал Саша головой, глядя на открытую дверь штаба.— В садик хожу...

— А дома кто есть?

— Никого нету.

— А мама где?

Саша обернулся, показал на ближайший дом:

— С тетей там разговаривает...

— Кем же ты будешь, когда вырастешь?

— Шофером...

— Летчиком не хочешь? — удивился солдат.

— Сперва шофером. А как подрасту еще больше, тогда буду летать...

— Молодчина, Саша! — одобрил дневальный и, заметив машины, шедшие по дороге с аэродрома, сказал: — А теперь беги отсюда. Раз-два!

Саша послушался и убежал.

Вскоре машины остановились возле штаба, и все пошло своим порядком. Разговаривали офицеры, стучали двери, слышались команды. Кого-то в коридоре отчитывал Твердохвалов.

Но вот летчики подались на ужин, и стало тихо. В коридоре показался капитан Кудлач. Дневальный к нему:

— Приходил ваш мальчуган. Папу спрашивал...

— Давно?

— Минут десять назад.

Кудлач постоял на крыльце и, подняв ворот куртки, двинулся не на людную улицу, а на тихую аллею за штабом, потом — напрямик к домику среди голых кустов сирени и акации. Не встретив никого по пути, он еще на крыльце достал из кармана ключ, отомкнул комнату с номером на двери — "6". Прикрыл дверь, распахнул куртку и только сейчас почувствовал усталость. Не летал, был на земле весь день и надо же — так забегался. Правда, пришлось поработать за командира эскадрильи на старте, на стоянках. Успокаивало то, что дело шло как нельзя лучше: много летали, много успели.

На аэродроме и в штабе эскадрильи время бежало незаметно. А когда все расходились и он оставался один, тут хоть волком вой. Сначала думал, что все скоро уляжется, он переболеет и жизнь пойдет своим чередом. Однако миновал день, прошел и второй, а сердце не успокаивалось, сжималось от обиды.

"Спокойно, Степан!" — то и дело приходилось подбадривать себя.

Он усталыми глазами безразлично обвел комнату. Тут были койка, стол, тумбочка, окно. На вешалке — куртка, шапка, комбинезон и планшет. Хорошо сделал, что поселился здесь. Не очень уютно, зато тихо.

Провел ладонью по подбородку — пора бриться. Бросил взгляд на тумбочку и, вспомнив, что электробритва дома, вздохнул. Ничего, как стемнеет, сходит в парикмахерскую.

О чем жалел по-настоящему — что не взял краски, бумагу. Было бы на чем отвести душу. Сиди, рисуй хоть ночь напролет, забыв обо всех неприятностях. Вспомнил этюды, которые начал, да так и бросил...

И Дым вспомнился, короткий разговор с ним. В нарочито бодром тоне командира полка слышалось плохо скрытое сочувствие. А Кудлач не любил сочувствия, жалости, видел в этом что-то унизительное для себя. Товарищи и друзья по службе, скорее всего, делали вид, будто ничего не знают, и вели себя тактично. Он был благодарен им. А мысли текли, текли...

"Как дальше жить?" — такого вопроса не возникало ни разу. Жил и не раздумывал, что будет дальше. Успокаивал себя, что проживет один, не пропадет. Верил в себя, верил другим.

И вот настало время ответить на этот вопрос: как быть дальше? Обходиться сочувствием, чутким отношением в полку? Сидеть, как в тюрьме, в четырех стенах, ходить тропинками, а не улицей? А как выбросить из сердца Марину и тем более сына? Нет, надо толком во всем разобраться. Неужели все потеряно безвозвратно?

Тихо скрипнула дверь. Несколько мягких шажков — и холодные ручонки обвили шею.

— Папа!

Кудлач словно проснулся. На него смотрели родные, удивительно чистые голубые глаза. Не было в них ни упрека, ни вопроса — одна только радость. Радость встречи.

Саша льнул к отцу, гладил его рукою по щекам.

— Колется!

Капитан встал, высоко-высоко поднял сына, потом прижал к груди и, не помня себя, целовал губы, щеки, лоб.

— Садись, брат, у меня,— хрипло сказал, сажая сына на стол. Встреча растрогала его. Сами собой таяли беспокойство, досада. Душа полнилась безграничной нежностью. Сын!..

Капитан открыл тумбочку, взял тарелку с печеньем, шоколадками.

— Это тебе!

Саша взял угощение, сам подошел к тумбочке, открыл ее. Увидел толстую записную книжку и два карандаша.

— Как живешь? — сдерживая волнение, спросил отец.

— Хорошо...

— Кто забирал тебя из садика?

— Мама.

— А где она?

— Около почты. Стоит с тетей Раей...

— Ты ужинал?

— Не-а. С тобой будем ужинать.

— Тебе жарко. Сними шапку.— Капитан развязал красные тесемки, широкой ладонью провел по круглой сынишкиной голове.

— Мама сказала, ты летаешь,..

— Весь день летали. Недавно приехал о аэродрома...

— Я стоял за клубом. Вижу — вышел ты на крыльцо и пошагал. Я тихонько тэп-тэп... Ты в этот дом, и я сюда...

— Какой ты у меня...

Кудлач любовно смотрел в открытое разрумянившееся лицо сына.

— И завтра будешь летать?

— Буду...

— И вечером?

— И ночью...

Саша задумался на минуту. Потом насупился недовольно:

— Все летаешь да летаешь. А когда со мной будешь?

— Летчик должен много летать...

— Приходила Петина мама,— сказал Саша,— Ругалась на нашу маму...

— За что?

— Смешно так сказала: Сашу надвое не разделишь.

Сердце у Кудлача заныло.

— А мама что?

— Мама говорит: не буду делить...

Саша забрался к отцу на колени. Обнял за шею, покачался взад-вперед, а потом спросил:

— Какого это Сашу делить?

Капитан весь сжался.

— Пошли домой.— Саша сполз с колен, взял отца за руку.— Уже и мама дома. Сядем с тобой за стол, рисовать будем...

— Обожди,— нерешительно произнес Кудлач.

— Пошли,— стоял на своем Саша.— Тетя Рая, наверное, у нас...

Кудлач не знал, что делать.

— Пойдем,— тащил его Саша обеими руками.— Я тебе что-то покажу...

— Знаешь, мне еще нужно...

Кудлач чувствовал, что, если сын будет настойчив, он встанет и пойдет эа ним. Но Саша именно в этот момент выпустил его руку.

— Всегда тебе что-нибудь нужно...

Капитан перевел дух, как будто вылез из машины после сложного полета. Саша постоял минуту, подумал и сказал:

— Побегу... Там меня ребята ждут. А ты скорей приходи.

Кудлач едва заметно кивнул ему, надел на головку шапку, пряча глаза, подбросил раз-другой к потолку.

- Беги!

И остался один, испытывая невыразимую легкость. Радостно билось сердце, на душе было покойно и светло.

Он стоял посреди комнаты, пока не заметил, что за окном начало смеркаться. Оделся и пошел в город.

— Товарищ капитан!

Кудлач обернулся на голос. Перед ним стоял инженер Петровский. Был он в черной куртке техсостава, в шапке-ушанке.

— Все говорят, будто бы я и ваша жена...

Кудлач, набычась, пошел на инженера. Его пальцы нащупали холодную медную пуговицу, и рука застыла, лишь треснуло несколько ниток.

— Кто говорит? — прохрипел Кудлач.

Теперь уже инженер смело шагнул к капитану.

— Скажу как однополчанину и летчику: все это вранье. Что у вас происходит дома — не моя вина, и я не хочу, чтобы обо мне всякое говорили...

Кудлач выпустил пуговицу и, широко ставя ноги, пошел своей дорогой. На душе осталась мерзкая опустошенность, он не мог вспомнить, куда шел,

А Петровский после встречи с Кудлачем направился мимо штаба домой. Дневальный по штабу окликнул его:

— Вас вызывает командир полка.

Петровский лихо переступил порог кабинета.

— По вашему...

Дым махнул рукой: не надо рапортовать.

— Садитесь.

Петровский настороженно посмотрел на командира. Снял шапку, положил на стол, сел. Черные кудрявые волосы делали его голову похожей на шар. Большие серые глаза смотрели выжидающе.

— Рассказывайте,— предложил Дым.

— Что вас интересует?

— О радиосвязи мы поговорим в служебное время. Давайте о личном...

Легкий румянец на лице инженера заметно потемнел.

— Что у вас с Кудлачем?

Петровский заерзал на стуле. Дым рассчитывал, что сейчас пойдет открытый задушевный разговор, человек расскажет все как на духу. Инженер между тем встал.

— Вы спрашиваете, что у нас с Кудлачем...— взволнованно начал он и вдруг совершенно успокоился.— Ровным- счетом ничего.

— Как это?

— Да вот так.

— Капитан Кудлач живет в гостинице...

— Неужели вы думаете, если кто-то оставил дом и где-то там живет, то в этом виноват непременно я?

— Обождите.— Что-то не узнавал Дым своего офицера.— Как прикажете вас понимать?

— Я никакого отношения к Кудлачу не имею...

— А к его жене?

— К Марине? — Петровский слегка побледнел и тут же раздумчиво проговорил: — Дело, о котором идет речь, лежит, кажется, за пределами компетенции командира полка...

— Ну-ну, дальше!

— Это область интимной жизни, и команд "направо", "налево" она не воспринимает. Тут чувства, сердце...

— Как бы посмеялись над вашими словами в академии, откуда вы недавно приехали! Когда я давал такие команды? Если же не философствовать, а раскрыть устав, то там черным по белому написано, что за личную жизнь офицеров я отвечаю так же, как и за летную работу. Ясно?

— Так точно!

— Вот и рассказывайте.

Петровский испытывал неловкость от того, что так неудачно начал разговор.

— И с Мариной у меня ничего нет. Когда-то была дружба, пожалуй, даже ухаживал...

— А потом?

— Уехал в академию, а она вышла замуж. Так что все у нас в далеком прошлом...

— И поэтому надо с ночных полетов приезжать в городок, хвастать перед шофером, чтобы слышал солдат...— укоряюще посмотрел Дым на инженера.

"Вон оно что! — немало был удивлен Петровский.— Так бы сразу и сказали. Совсем иной получился бы разговор..."

— Было что-то такое, да ведь это чепуха, треп...

— А встречи возле стадиона?

— Единственный раз, да и то случайно. Постояли, посмеялись...

Дым порывисто поднялся из-за стола:

— Что еще скажете?

— Ничего...— Петровский почувствовал, как горят у него уши.

— Запутались, как мальчишки... Не умеете жить. А пора поучиться у бывшего солдата Чуба. Он в этом отношении выше вас, инженера. Ясно?

— Да я же Кудлачу прямо и сказал,— вырвалось у инженера.

11

Ахтану в лазарет позвонил дежурный по части:

— Вам телеграмма...

— Откуда? — Ахтан не узнал своего голоса, откашлялся.

На линию врывались посторонние эвуки, что-то сухо потрескивало. И вот снова голос дежурного:

— Из Ленинграда.

— Я скоро приду.— Ахтан положил трубку.

Какое-то время постоял у телефона. Телеграмма, скорее всего, от жены. Но чего она хочет? Денег? Так он же отдал ей большую половину получки. Пускай он один, да жить-то нужно... Оставил себе самую малость.

В штабе прочел телеграмму и от неожиданности даже изменился в лице.

"Встречай... Едет уже!" Он огляделся и стал прикидывать, когда приходит поезд.

Дежурный по части заметил взволнованность врача.

— Не подумайте, что задержали. Как только принесли телеграмму, я сразу позвонил...

— Я к вам ничего не имею,— ответил Ахтан.

Времени оставалось в обрез. Шел по городку на станцию и думал: вот и хорошо, что приезжает жена. Он будет не один, появятся хлопоты по хозяйству, и время будет занимать не только лазарет. Хоть какая-то личная жизнь.

Но с другой стороны, приедет Муся, возьмет его в руки, начнет командовать. А так хотелось немного пожить наедине с самим собой, привести в порядок мысли, отдохнуть.

За ельником послышался гудок паровоза. Ахтан прибавил шагу, обежал последний вагон светло-зеленого поезда и помчался по перрону. Успел в самый раз.

В дверях третьего вагона увидел жену, вскочил на ступеньки, поцеловал в щеку. На перроне поставили чемоданы.

— У нас метель была, а здесь весна...

— Весна, Муся, весна,— повторил Ахтан, заглядывая жене в лицо.— Сюда, сюда...

На привокзальной площади взяли такси и вскоре остановились на тихой улице у деревянного домика.

— Временно тут снял квартиру. Смотри, понравится ли? — кивнул Ахтан на домик, заметив легкую растерянность жены.

Муся расплатилась с шофером, бросила взгляд вдоль улицы. Жена была на добрую голову выше Ахтана, широкая в кости, дородная. Чтобы посмотреть ей в лицо, Ахтан задирал голову. Он слышал на лекции по физиологии, что противоположность характеров мужа и жены — залог дружной семейной жизни. К этому Ахтан добавил разницу в росте и, признаться, в ранней молодости верил, как верят в приметы, что семейное счастье ему обеспечено.

— Как мама?

— Привет тебе...— В Мусином голосе слышался холодок, такой знакомый Ахтану, всегда нагонявший на него робость. И теперь насторожился, ждал, что еще скажет жена.

— Так и будем стоять посреди улицы? — спросила Муся.

Ахтан проворно подхватил чемоданы. Приветливо скрипнула дверь. Их обдало теплом обжитой кухни. Хозяйка квартиры поздоровалась, услужливо распахнула дверь боковой комнатушки:

— Милости прошу!

Ахтан поставил в угол чемоданы, помог жене раздеться, поцеловал в горячую шею.

— Молодчина, что догадалась и приехала...

Муся подошла к одному, потом к другому окну.

— Всю жизнь мечтала любоваться таким ландшафтом,— проговорила, всматриваясь в туманное поле за огородами.— И выбрал же квартирку...

В ее голосе слышался упрек и даже издевка. Ахтан собрался было оправдываться, но прикусил язык.

— Как жил без меня? — Муся взяла Ахтана под руку, они вместе стали осматривать комнату.

— Скучал...

— Посмотри мне в глаза,— взглядом сверху прошлась Муся по лицу мужа.— Ты не болен? Или неприятности?..

— Много работы...

Муся села в кресло, рядом пристроился Ахтан. Муся запустила руку в его жидкие волосы.

— Говоришь, много работы?

— Впрягся... Одного начальника уже поверг в изумление своими научными исследованиями,— оживился Ахтан.— Интересно, что скажут другие.

— Как скажет начальник, так и будет.

— Он у меня в руках!

— Не распускай хвост,— предостерегла Муся.— К новому человеку все присматриваются. Знаешь об этом?

Ахтан вскочил, забегал по комнате.

— Организую чай...

— Есть не хочу.

— Тогда отдыхай с дороги.— Ахтан откинул одеяло на кровати.— Пожалуйста...

— На это ночь будет. Не спать же я ехала сюда за тысячу километров. Действовать надо. Скажи, кто такой у вас полковник Астахов?

Ахтан был удивлен.

— Откуда ты его знаешь?

— Его не знаю, а с женой познакомилась в дороге. Пошла утром в вагон-ресторан позавтракать. За мой столик села довольно приятная дама. Ну, понимаешь, слово за слово. Разговорились, познакомились. А когда она узнала, что я врач и еду к мужу-врачу, переведенному сюда недавно из Ленинграда, так всю дорогу не давала мне покоя. У нее и то болит, и это. Очень просила сегодня же зайти к ней с ленинградским врачом...

Ахтан растерянно смотрел на жену, не дававшую ему раскрыть рта.

— Рассказала, где ты учился, с какими профессорами работал...

— Зачем было набиваться? — Ахтан покраснел.— Астахов у нас начальник гарнизона.

— Отлично! На новом месте мы уже завели знакомство с женой начальника гарнизона,— расцвела от удовольствия Муся.— Надо уметь...

— А почему же я не видел ее на станции?

— Вышла на Центральной.

— Понимаю...

— Бери книги, садись вот тут и почитай про миазиты, неврозы. А я переоденусь...

Ахтан повздыхал, по подчинился. Озабоченно читал, расхаживая взад-вперед по комнатке: повторял симптомы заболеваний суставов. Между делом помог Мусе застегнуть на спине платье.

— Я возьму новый плессиметр...

— Ты у меня умница!

Спустя полчаса они шли пустынной улицей к военному городку. На его окраине стоял стандартный финский домик с черепичной крышей. Врачей на крыльце встретила сама хозяйка.

— Прошу в дом, прошу...

— Не беспокойтесь, Тамара Семеновна,— сказала Муся, познакомив ее с Ахтаном,— мой эскулап с вашими хворями разберется.

Тамара Семеновна весело смеялась, много говорила. Позвонила мужу, что у них сам ленинградский доктор с супругой, спросила, не может ли он оставить дела и приехать — посидели бы, потолковали. Полковник ответил, что у него срочная работа.

— У тебя всегда срочная...— Тамара Семеновна была несколько огорчена.

Вскоре она опять повеселела, оживилась. О ней как о человеке складывалось самое лучшое впечатление. К тому же Тамара Семеновна отлично вписывалась в интерьер хорошо обставленной, с картинами на стенах квартиры.

Муся взглянула на Ахтана.

— Тамара Семеновна хочет, чтоб ты ее послушал.

Ахтан встал, поклонился:

— Я к вашим услугам...

Хозяйка вышла в спальню и через несколько минут позвала доктора. Ахтан вошел, держа в руках плессиметр. Сел с краю кровати, положил подле себя завязанный узлом фонендоскоп. Поговорили немного о болезнях, которые пациентка перенесла за свою жизнь, и Ахтан вооружился фонендоскопом.

— Послушаем...— начал он и взялся за край простыни, которой была укрыта Тамара Семеновна. Но та ого опередила — сама раскрылась до самых колен.

У Ахтапа зашумело в ушах.

"Осматривая молодую женщину, врач должен понить что у него есть мать!" —- вспомнил он слова из лекции знаменитого профессора. Украдкой через открытую дверь взглянул на Мусю, сидевшую в кресле. Муся мелькнула и исчезла, а перед глазами была атласная, со смуглым оттенком кожа, к которой он то здесь, то там бережно прикладывал фонендоскоп. Долго слушал сердце. Диву давался, как хорошо были слышны оба тона и как отчетливо отличались они один от другого. Академический случай — хоть учи студентов.

Что тут было сказать? Дай бог каждому такое сердце!

Но Ахтан медлил. Взял в руки плессиметр. Этот инструмент Тамара Семеновна видела впервые. "Какой изящный молоточек... Сразу видно, что это настоящий доктор. Повезло же мне встретить Мусю",— с радостью думала она.

Ахтан ритмично постукивал по металлической пластине, которую медленно передвигал с места на место, отмечая про себя границы сердца. Потом спрятал плессиметр в карман и, сев в ногах пациентки, успевшей уже натянуть на себя простыню, задумался.

— Я не ахти какой специалист, но когда работал в клинике профессора Петрова, научился лечить такие болезни, как у вас. Вы что-нибудь слышали об этом профессоре?

— Что, доктор, у нас услышишь...

— Петров — известный ленинградский ученый. Так вот... у вас инициальная форма невроза. Это значит зачаточная. Я выпишу вам лекарство. За две недели все пройдет. Есть также мышечные боли...

— Да-да, доктор. Может быть, ревматизм?

— Что вы! Нет... Нужно тепло, тепло и еще раз тепло. Неплохо действует старый как мир йодвагазен...

— Ой, вы правы, доктор...— Тамара Семеновна обрадовалась, что он назвал лекарство, которое в свое время ей хорошо помогло.— Помню, вскоре после свадьбы у меня заболело колено. Ну, ни ступить, ни двинуть ногой. Мне и больно, и перед мужем стыдно: не жену взял, а развалину. Пришел тоже военный врач, прописал этот самый йодвагазен. Поверите — как рукой сняло. До нынешней осени ничего не чувствовала. А с зимы снова начало ногу крутить. Куда ни ходила, к кому ни обращалась — все без толку.— Она помолчала, потом поинтересовалась: — Вы давно из Ленинграда?

— Неделя прошли, Оторвали меня от научной работы. Еще бы три недели - и защищай диооертацию...

— И не дали?

— Я же военный. Приказали — поехал...

— А где вы живете?

— На улице Чапаева.

— И ничего квартира?

— Не квартира — угол, — вмешалась Муся.

— И вы будете работать? — спросила хозийка у Муси,

— Побуду немного мужней женой, а там уж...

— Господи, такие люди! — восхищалась Тамара Семоновна, оправляя на себе простыню.— Вот что: вы будете жить у нас...

Муся встала с кресла:

— Мы вас стесним...

— На втором этаже у нас две комнаты. Пустить человека с детьми нет расчета, а вы — то, что надо. Сам полковник говорил, что нам одним целого дома много.

— Мы, разумеется, не будем вам мешать,— вставила Муся, как будто вопрос о переездом в этот дом был окончательно решен.

Ахтан нарочито хмурился, делая вид, что рааговор женщин нисколько его не интересует. Он уже прикидывал, что ему сулит проживание под одной крышей с командиром.

Тамара Семеновна выразила желание встать. Ахтан и Муся вышли из спальни.

— Садись,— шепнула Муся, указывая мужу на кресло и едва сдерживая радостный смех.

Ахтан на цыпочках подошел к ней, поцеловал в щеку. Важно опустился в кресло.

Скрипнула дверь спальни.

— Вы, доктор, не огорчайтесь, что у вас невысокое положение. Я скажу полковнику, чтобы подумал на этот счет...

— Огромное спасибо! — сдержанно поклонился Ахтан.

От угощения Муся и Ахтан отказались, встали и собрались уходить.

— Завтра и переезжайте,— напомнила хозяйка, когда прощались на крыльце.

Ахтан изогнулся в поклоне и поцеловал своей пациентке руку. Тамара Семеновна растерялась. Это среди офицеров гарнизона не принято. Провинция есть провинция...

А ленинградец, ученик профессора Петрова знает правила этикета. Культура!

Тамара Семеновна долго стояла на веранде, смотрела вслед гостям.

Ахтан и Муся молча прошли до конца квартала и лишь после этого заговорили.

— Осматривал ты ее что надо,— одобрила Муся.— Но почему ни разу не упомянул Ивана Петровича Павлова? Пойми: учение Павлова — основа практической медицины. Выдумал какого-то профессора Петрова...

— Я и имел в виду Павлова. Вылетело из головы...

— Ну, каково у нас получается? С ходу имеем новую квартиру. А ты говоришь — отдыхай. Куй железо...

— Вот теперь и в самом деле иди отдыхай, я на совещание тороплюсь,— сказал Ахтан, когда подошли к их дому.

— Не задерживайся.

— Я скоро...

Ахтан не зря боялся опоздать в медпункт. Когда он пришел, в кабинете полкового врача Лущицкого сидели батальонные, полковые врачи, а также работавшие по вольному найму. Был здесь и Сорочин.

Ахтан подходил к каждому, пожимал руку, искательно улыбался. Можно было подумать, что все здесь — его лучшие друзья.

Смирин сидел спиной к двери и не видел, как вошел Ахтан. Дочитывал последние страницы своей работы. Ощутил пожатие чьей-то холодной руки, поднял глаза. Ахтан поклонился:

— Мое почтение!

В последнюю очередь Ахтан козырнул Сорочину, оторвавшемуся в это время от бумаг.

Смирин закрыл тетрадь и передал Лущицкому. Тот бросил взгляд на первую страницу, спрятал тетрадь в планшетку. С признательностью склонил голову.

Сорочин открыл совещание. Сказал, что не собирается надолго задерживать врачей. Надо только осознать требования высшего начальства и каждому как следует работать на своем месте, на своем участке. Разговор зашел о гигиенических мероприятиях, проводящихся с наступлением весны. Затем Сорочин остановился на амбулаторном приеме.

— Некоторые врачи ведут прием больных с нарушениями устава. Хуже всего обстоит дело с оформлением направлений. Здесь иногда имеет место грубая врачебная неграмотность. Майор Лущицкий не так давно изобрел новый диагноз: "Стрептодермия левой голени..."

— Не вижу изобретательства,— сказал Лущицкий. — Обычный диагноз.

— Слышите? Он и сейчас не видит своей ошибки,— обрадовался Сорочин.— Прежде чем писать, надо было заглянуть в учебник. Там все есть...

— Какую неграмотность вы усмотрели в диагнозе Лущицкого? — спросил Смирин.— Этот термин широко используется в медицинской периодике.

Сорочин растерялся. В поисках поддержки посмотрел на Ахтана.

— Ни одна медицинская школа Ленинграда не придерживается такой транскрипции,— поспешил на выручку начальству Ахтан.— Пишут: пиодермия...

Не раз Сорочин присутствовал на совещаниях в соединении, когда окружной госпиталь приводил примеры расхождения диагнозов. Получалось едко, смешно и очень поучительно. А тут...

— Кто для вас справочник, авторитет — медицинский журнал или врач Ахтан? — в упор посмотрел Смирин на Сорочина.

— Что за вопрос! — ушел от ответа Сорочин. Он уже ломал голову, как бы поскорей закончить совещание.

— Из какой ленинградской школы вышел Ахтан? — полюбопытствовал Лущицкий.

— Это к делу не имеет отношения,— поднял руку Сорочин.

— Еще как имеет,— возразил Смирин.— Насколько я помню, в Ленинграде таких школ было две или три...

— Я учился в Казани, в Крымском институте...

— Но это же, простите, учебные заведения, а не медицинские школы, придерживающиеся определенных взглядов по кардинальным вопросам медицины...

Даже всегда невозмутимый Карасев развел руками:

— У нашего молодого коллеги все перепуталось...

Лущицкий собирался что-то сказать, но тут вошла Вера:

— Полковник Астахов приказывает доктору Смирину сейчас же прибыть к нему.

— По какому вопросу? — Сорочин взглянул на Смирина.

— Если бы вызывал Дым, я бы ответил. Астахов — ваш непосредственный начальник, и вам лучше знать, зачем я ему понадобился...

Смирин без особой спешки направился в штаб соединения. Его не интересовало, по какому вопросу вызвал командир соединения,— готов был говорить с ним на любую тему.

Полковник Астахов был в кабинете один.

— Ваш рапорт на имя Сорочина у меня. Вы пишете, что Дым не может летать...

— Не пишу, а писал. И было это уже достаточно давно...

— Он в самом деле не может летать или вы написали этот рапорт, чтобы ему предоставили отпуск как командиру полка?

— Рапорт я написал две недели тому назад. Долгонько шел он к вам.— Смирин покачал головой.

— Да, мне только сегодня передали его. Эх, Сорочин!

— Речь шла о летчике Дыме. Я доложил начальнику медслужбы о своих наблюдениях. Просил ходатайствовать перед вами об отпуске на пять-семь дней. Ответа не получил. Тогда я сам отстранил Дыма от полетов. Он отдохнул и теперь летает. Чувствует себя неплохо. Рапорт, который у вас в руках, имеет, если можно так сказать, чисто исторический интерес...

— Ясно,— спокойно произнес Астахов. Однако Смирин не поверил его тону и оказался прав.— Доктор, а может, мы покажем Дыма хорошему специалисту? К Королеву прибыл новый врач — капитан Ахтан. Звание, возможно, тут не имеет значения.

— Какой Ахтан специалист — мне известно...

— Думаю, что консультация Дыму не повредит,— заметил Астахов.

Смирин не сдержал раздражения:

— Если вы требуете для моих людей консультации Ахтана, то мне остается спросить у вас: когда прикажете дела старшего врача полка передать ему же...

Астахов отвел глаза:

— Я не требую. Только спросил...

— Извините, товарищ полковник, если вы находитесь на четвертом развороте, то сами знаете, что делать дальше. В данный момент я тоже нахожусь на четвертом развороте и в помощи Ахтана не нуждаюсь.

— Погодите, доктор..,

— В полку я слежу за безопасностью полетов. В зависимости от состояния здоровья одних летчиков допускаю, других отстраняю от летной работы. Ни у Сорочина, ни у кого другого не консультируюсь.

Астахов встал. Стройный, стремительный. Насупился и задумчиво сказал:

— Ясно. Вы меня не поняли...

— Вы полагаете?

Астахов пристально посмотрел на Смирина. Хотел еще что-то сказать, но передумал и кивком отпустил полкового врача.

12

Прошло несколько дней.

Как-то после, обеда, осторожно постучавшись, в кабинет Дыма вошел Твердохвалов. Положил перед командиром папку. Дым в это время сосредоточенно читал свежий авиационный журнал.

— Что принесли? — не отрываясь, спросил он.

— Подпишите приказ по второй эскадрилье...

Твердохвалов стоял перед Дымом навытяжку. Он всегда вытягивался перед командиром, когда был в чем-либо виноват или хотел доказать что-то свое. В другой раз Дым только посмеялся бы или вообще не обратил бы на это внимания. Но сейчас Твердохвалов оторвал его от интересной статьи.

— О переводе летчиков?

— Так точно!

Дым навалился локтями на стол, склонился над заготовленным приказом. Лицо сосредоточено, брови приподняты. Вдруг он прикусил губу, задумался. Не выпуская из левой руки журнала, правой взял красный карандаш и зачеркнул последний абзац приказа.

Плечи Твердохвалова опустились.

— Разве можно так? — покачал головою командир.

— Как именно?

— Не посоветовались и дали в приказ...

— Вы насчет Макарова? — осторожно спросил Твердохвалов.

— Я не говорил о его переводе.

— Вы говорили насчет Курьянова, Семенова...

— О них — да. А Макарова оставить в эскадрилье Анутюнова.— Дым зачеркнул несколько предложений в начале приказа, отодвинул бумаги.— Переписать...

Твердохвалов обеими руками схватил папку со стола, щелкнул каблуками и вышел.

"Если б к строевой выправке Твердохвалова да еще немного грамоты и штабной культуры, было бы не худо. А то выдумает что-нибудь и хочет убедить, будто это я сказал. Что-то с ним надо делать",— подумал Дым и тут же услыхал зычный голос дежурного, кому-то рапортовавшего в коридоре. Не иначе приехало начальство.

Командир полка поправил галстук и поднялся навстречу. Вошел полковник Астахов, крепко пожал ему руку.

— Я на минутку.— Астахов развернул журнал, который недавно читал Дым.— Здесь есть любопытные мысли...

— Не успел прочесть.

— В одной статье,— садясь в кресло, начал Астахов,— проводится мысль, что истребительная авиация доживает свой век. Смело сказано...

— Что-то рациональное в этой мысли есть.

— Леонид Иванович, и вы такого же мнения?

Астахов рассматривал командира полка и втихомолку дивился. Ни в какой иной роли он не мог представить себе Дыма. Где самолет-истребитель, там непременно и Дым. И вот этот человек почти готов смириться с отмиранием крыльев, поднимающих его в заоблачную высь. Астахов понял, что Дым, как и он сам, уже немало думал о путях развития авиационной техники.

— Даже трудно себе представить, в каком направлении пойдет развитие авиации. Истребительной авиации. Известно одно: что скорости, высота растут изо дня в день. Организм же человека остается неизменным.

— Все равно ведущее звено — человек. Без человека не смогут воевать никакие механизмы. В воздухе над родными просторами мы, истребители, были и будем хозяевами. Иное дело, чем мы будем управлять — самолетами или какими-то другими аппаратами...

Дым налег грудью на стол, задумался. Конечно, наша авиация вовсе не утратила того, с чем она закончила войну, наоборот — развила дальше. Это — скорость, высота маневр. Невиданный рост науки и техники станет залогом еще более смелого движения вперед. Веление жизни — рваться в заоблачную высь на сверхзвуковой скорости.

— В интересное время мы живем! — воскликнул он. Ему приятно было слышать рассуждения Астахова о том, что без человека авиации не обойтись, но нельзя же быть и ретроградом. Настало время электроники, кибернетики, и надо осмыслить, что они сулят авиации. А может, и впрямь можно будет человека на истребителе заменить прибором, системой приборов?..

— В статье многовато фантазии,— говорил Астахов,— а мы же люди военные.

— Фантазии? Да это же отлично! Вся авиация — детище фантазии. Именно так.— Дым помолчал.— И мы со временем исчезнем как особый род войск. В первый же день Отечественной войны перестала существовать как ударная сила грозная в прежних войнах кавалерия. Все течет...

Астахов молчал, глядя на стратегическую карту, висевшую на стене.

— Мне нужен заместитель по летной части. Думаю вас взять...

Дым слегка смутился, но ответил спокойно:

— Прошу оставить в полку. Я тут не все еще сделал...

— И что же именно осталось?

— Надо молодежь ввести в строй, на "отлично" выполнить приказ по летной подготовке, а потом...

Астахов улыбнулся:

— Это на целый год работы.

— Приблизительно,— рассмеялся Дым. Какое-то время помолчал, глядя на Астахова.— В полку мне хорошо. Летаю и летаю. Сразу вижу плоды своей работы...

— Работа моего заместителя по летной части вовсе не кабинетная. Ему все время надо быть в воздухе. С одним, с другим полком... Со всеми. Если работать с душой, результат скажется в масштабе всего соединения. Это именно то, что вам нужно...— Астахов встал, засунул руки в карманы, задержался у порога.— Не хотите идти ко мне. Я вас правильно понял? — с улыбкой обернулся он.

— Так точно!

— А мне человек нужен...— сказал Астахов и вышел из кабинета. Дым провожал его. Во дворе у машины остановились.

— Вам заместитель нужен, а мне начальник штаба...

— Давно ждал, когда вы об этом скажете. Твердохвалова надо учить. Пошлем на курсы.— Астахов открыл дверцу машины.— На днях обсудим этот вопрос,— подал руку и уехал.

Дым постоял на улице, посмотрел на причудливые облака, уплывавшие за горизонт, и возвратился в кабинет. Хотел почитать, поразмыслить, но беседа о командиром соединения всколыхнула душу, выбила из колеи. Он бросил все и вышел.

На крыльце встретил лейтенанта Макарова.

— Чем заняты?

— До двадцати часов свободен.

Под испытующим взглядом командира полка Макаров насторожился. Думал, что Дым заговорит про злосчастный штопор, про технику пилотирования. Но произошло нечто иное.

— Поехали,— предложил Дым и пошел к машине, стоявшей за углом штаба.

Макаров даже не спросил, куда собирается ехать командир,— догнал его и охотно сел в машину. Прибежал шофер.

— Можете идти в казарму. Я сам,— сказал ему Дым.

Машина миновала шлагбаум военного городка, свернула на главную улицу города, проскочила железнодорожный переезд и вырвалась на простор. Сизый асфальт шоссе, прямой, как стрела, лег с севера на юг. По обе стороны мелькали поля. В оврагах, на опушках кое-где лежали клочья набухшего бурого снега. Черные холмы дышали весенней свежестью, бодрили и волновали.

Далеко впереди показался мост, потом из-за холмов блеснула синевой широкая река. Дым остановился на обочине шоссе. Хлопнул дверцей. Вышли на берег.

Светило солнце. Было тепло и так тихо, что слышались голоса едва приметных ручейков, бегущих с береговой кручи. Дым расправил плечи, огляделся.

— Во! — поднял он большой палец.

Они смотрели на широкое зеркало разлива. Вода залила далекие луга, дошла до березовой рощи на пригорке. Рядом с рощей, как нарисованный, синел ельник. Река текла на запад. Над рекою высилось холодное небо. Пахло водой, лесом, легко дышалось.

Дым с Макаровым стояли на берегу, лица их и кожаные летные куртки в лучах заходящего солнца отливали бронзой.

— Кудлача бы привезти сюда на этюды! — весело сказал Дым.— Правда? Эх, люблю речку, лес! — Он глубоко вздохнул.— А вы? Вы же на реке выросли?

— На реке, товарищ полковник...

Внизу стукнуло об уключину весло, и летчики увидели старика, показавшегося на лодке из-за обрывистого берега.

— Доброго здоровья! — шагнул навстречу лодке Дым.— Рыбку ловили?

Лодка пристала к берегу. Ее хозяин твердо ступил на желтый песок.

— Хадил на тот вон гай,— кивнул на березовую рощу старик.— Там у нас стожок сена стоит.

— Не управились вовремя забрать? — поинтересовался Макаров.

Старик с укором посмотрел па лейтенанта.

— Нарочно оставили. Спадет вода, подсохнет дорога — и пахучее, как чай, сенцо привезем в бригаду. На посевную...

Приземистый и крепкий, как дуб, старик широким жестом разгладил рыжеватые усы, закурил папироску.

— Эх, поплавать бы малость на вашей посудине! — сказал Макаров, рассматривая лодку.

— Не посудина, а самая что ни есть лодка. Вот этими руками делал...

— Теперь вижу, что лодка.

— Так садитесь, можете пройти до того леска, а я покурю,— смягчился старик.

Сели в лодку. Макаров на нос, а Дым разобрал весла. Старик оттолкнул плоскодонку от берега.

Ритмично взлетали весла, и на их концах в каплях воды вспыхивали радуги.

— Ну, отведем душу! — налегал на весла Дым.— Детство вспомним... А знаете, мой отец был лесником. Хата стояла на берегу речки. И вот почти такой же вид был.— Он опустил правое весло, показал на лесок, к которому они приближались.— Такой в точности гай шумел у нас под окном. А березовый сок!..

Голые березовые косы проплыли у Дыма над головой, с берега дохнуло теплом и запахом мха. Дым повернул назад и пустил лодку по течению.

— Как подрос, меня забрал в Минск дядька-железнодорожник. Там окончил среднюю школу и шесть классов музыкальной. Мне советовали кончать музыкальную и идти в консерваторию. Говорили, есть способности. А я пошел в аэроклуб, потом в авиационное училище и вот стал командиром полка...

Лодка прошуршала днищем по песку. Старик схватился за цепь, подтянул ее. Дым вышел на берег.

— Вам в какую сторону? — спросил у старика, обматывавшего цепь вокруг ольхового пня.

— Я из Ковалей...

— Подвезу.

Дым шагал рядом со стариком и все время оглядывался на берег.

— Летом приезжайте сюда. Любота! — приглашал старик, усаживаясь в машину рядом с Дымом.— Тьма грибов, рыбы...

Не успел старик рассказать, чем еще богаты их места, как справа от шоссе показалась деревня Ковали. Старик вышел из машины.

— Зайдемте ко мне. Во-он крайняя хата...

— Как-нибудь в другой раз.

— Тогда бывайте здоровы!..

В военном городке Дым остановился возле своего дома.

— Вот теперь уж зайдем.— Отомкнул дверь, вошел в прихожую, повесил куртку на вешалку.— Моих никого нет. Дочь у бабушки, жена в школе...

— Беспокойная работа у вашей жены. Учительницей еще куда ни шло: отчитал свое и домой. А директору...

— Любит школу.

— Тогда другое дело.

— А у вас когда будет жена? — полюбопытствовал Дым, когда вошли в большую, но уютную комнату.

— Сперва чего-то надо добиться в жизни, встать на ноги, тогда уж...

Дым постоял у книжных полок, занимавших целую стену, затем сел на диван. Пожаловался, что не успевает прочитывать все статьи в авиационном журнале.

— Я последний номер от корки до корки прочел,— сказал Макаров.— Один майор написал о путях развития авиации...

— И что же?

— Он пишет, что звуковой барьер преодолен и скорости невероятно растут. Возможности же человеческого организма неизменны. Полагает, что в будущем развитии истребительной авиации должно остановиться. Статья дискуссионная...

— А вы как думаете?

— Я хочу как следует овладеть современной техникой, а что будет дальше — разберемся,— ответил Макаров.

Дым увидел, что у летчика и по дискуссионным вопросам есть собственное трезвое мнение. Неудачный полет в зону не сломил его воли. А у Дыма были опасения, как бы Макаров не разочаровался, не потерял веры в свои силы. Все эти дни он наблюдал за лейтенантом.

— Мы должны летать и летать,— сказал ему Дым, как равному,— совершенствовать свое мастерство...

— Понимаю...

Дым встал, кивнул на пианино:

— Музыку любите?

Поднял блестящую крышку и заиграл. Непонятная, но величавая музыка заполнила комнату. На душе от нее становилось просторно и радостно.

— Это Бах,— положил руки на колени командир.— Дело было в День Победы,— стал он вспоминать.— Я пошел с аэродрома в город. На центральной улице бомба угодила в магазин музыкальных инструментов, наполовину разрушила здание. А одно пианино воздушной волной вышвырнуло на самую улицу. Я сел на снарядный ящик — валялся там неподалеку. Попробовал клавиши. Начал играть и забыл обо всем. Потом поднял голову — а на меня уставилось много-много серых удивленных глаз. Пленные немцы, заросшие, грязные. Они шли колонной, услыхали музыку на улице и остановились. Мне кажется, их больше всего удивило, что советский летчик умеет играть на пианино. "Это Бах!" — крикнул я им. И по всей улице прокатилось горловыми низкими голосами: "Бах! Унзер Бах!"

Дым снова принялся играть.

Макаров никогда не учился понимать серьезную музыку, но то, что он слышал, бодрило его, холодком пробегало по коже.

Затихли последние аккорды.

— Здорово!

— Сколько у вас завтра полетов?

— Два.— Макаров встал.

— Подготовились? — спросил Дым.

— Давно готов. Однако мне пора. Капустин будет проводить занятич,— заторопился летчик.

Дым проводил его взглядом, постоял у окна с улыбкой на лице.

"И мне нужно в штаб",— подумал он.

...Майор Капустин отрапортовал, отступил в сторону. Думал, что Дым будет говорить с аудиторией. А тот прошел и сел среди летчиков.

На столе перед Капустиным выстроилась целая эскадрилья пластмассовых самолетов. Майор демонстрировал на них атаки одиночных самолетов, бой пары. Летчики подходили к столу, сами показывали, как будут завтра летать и выполнять упражнения.

Когда Капустин сказал: "У меня все", Дым встал, вышел из-за стола.

— Теорию вы знаете хорошо. Я слышал ваши ответы. Завтра мы практически закрепим знания. Майор Капустин верно сказал: истребитель в воздухе для того, чтобы бомбардировщик не дремал. Поэтому я хочу вам напомнить: не забывайте о темпе. Для чего у нас небывалые скорости, высота, маневренность? Все ради него, темпа. Стремительности нашей атаки не выдержит ни одна цель. На то мы истребители! Мы должны добиваться своего с первого захода. Ни на минуту не забывайте этого во время мирной учебы.

13

Утром Ахтан собрал всех медицинских сестер и как новый начальник лазарета высказал им свои требования. Они ничем не отличались от приказов временно исполнявшего обязанности начальника майора Карасева. Правда, из того трудно было слово вытянуть, а Ахтан умел говорить. Он сказал, что начальник медслужбы соединения подполковник Сорочин очень чуткий человек и отличный врач. С таким начальником можно работать и горя не знать. Сорочин надеется на коллектив лазарета, и, разумеется, коллектив не подведет его.

У лазарета будет хирургический уклон. Все операции, которые прежде брал на себя госпиталь, теперь будут проводиться на месте. Для этого в лазарете имеется свое помещение, условия, люди. С этими словами Ахтан поднял над головой руки. Медсестры засмеялись. Ахтан решил, что контакт с аудиторией найден. Здесь, видимо, врачи никогда так не разговаривали со средним медицинским персоналом. Эта мысль подзадорила его, и он разговорился еще пуще. Начал с охраны здоровья на Западе, где человек человеку волк (Homo homini lupus est), и пошел, и пошел... И все так гладко. Однако нужно было закруглиться.

— Я сделаю лазарет образцовым,— возвел Ахтан глаза к потолку.— А вас, медицинские сестры, настоящими помощниками врача. Кроме работы в медпункте, будете дежурить в лазарете. Придется работать и операционными сестрами. Перед вами широкое поле деятельности. От вас требуется одно — на совесть работать и учиться...

Ахтан заложил руку за пояс белого халата. Шапочка съехала на левое ухо.

Вера что-то шепнула соседке. Та улыбнулась.

— Вера Язвицкая и ее соседка очень мило улыбаются. Предлагаю все приятное выкладывать на бочку.— Он хлопнул ладонью по простыне, которой был застлан стол.

— А если неприятное?

— Не может этого быть! — улыбнулся Ахтан и повел сестер в палаты.

В первой солдатской палате он переставил стол ближе к окну, а шкаф придвинул к двери. В офицерской палате койки поставил не вдоль, а поперек — проход получился у стены. Стол оказался у самого входа, потому что у окна не хватало места.

Во всю длину коридору приказал разостлать тканную елочкой дорожку.

— Может, доктор, к празднику постелем? — робко сказала старшая медсестра.

— У нас всегда должен быть праздник,— ответил Ахтан.

— Запачкается...— пыталась она отстаивать свое мнение.— Грязь...

— В лазарете грязь? Парадокс! Вы старшая сестра и не знаете этого...

— Я все знаю. Но гляньте, что на улице делается.

Направились в операционную. Ахтан взял с тумбочки коробку со стерильным материалом, Показал, как делать маркировку сроков стерилизации.

— Маловато света...— Он крутил головой, оглядывая белые стены операционной.— Об этом я сам побеспокоюсь. Сюда нужна лампа дневного света.

Опять все вышли в коридор. Сестры переглядывались, на их лицах было недоумение. Очень уж скоро закончил новый начальник переустройство лазарета. Ничего, собственно, не сделал, а сколько наговорил!

Из кабинета начальника лазарета вышел Сорочин. Ахтан шустро подлетел к нему. Доложил, что весь коллектив сестер занимается наведением порядка.

— Какие будут замечания? — спросил он.

Сорочин не был готов к ответу. Кругом столько людей, и сразу давай оценку их работе. Он пригладил жиденькие волосы и двинулся осматривать помещения.

— Ф-фу...— одобрительно фыркнул, выходя из солдатской палаты.— И в наших условиях многое можно сделать. Руки всегда найдутся, надо только иметь желание и голову...

Все невольно обратили взгляды на Ахтана. Головка у него маленькая, как яйцо, но, оказывается, варит.

Все, что Ахтан показывал, очень нравилось Сорочину. Что вначит иметь человека, для которого советы начальника — приказ!

— Ф-фу... Хорошо! — Сорочин бросил взгляд вдоль коридора.— Совершенствуйте, товарищи, порядок и дальше. Наш лазарет может и должен быть образцовым...

Ахтан, изогнувшись, как в поклоне, взял под козырек.

Вскоре они уже просматривали в кабинете истории болезней.

— Я как-то вам говорил насчет солдата Корженевича. Он направлен Смириным. Там никакой не грипп, а самый настоящий тиф. Больной лежит в изоляторе. Прошу взглянуть...

— Хорошо.

Сорочин еще раз огляделся. Ему показалось, что все работники лазарета подтянулись, верят новому начальнику, так горячо веявшемуся за дело.

— Как ваша научная работа? Пишете помаленьку?

— Где там! — вздохнул Ахтан.

В дверях показался посыльный штаба.

— Вас вызывает командир части,— получив у Сорочина разрешение, обратился он к Ахтану. Тот кивком отпустил посыльного и еще раз вздохнул:

— Только возьмешься за работу — уже вызывают...

Расчет был на сочувствие Сорочина.

— К командиру надо идти. Мало ли что Королеву может понадобиться,— сказал Сорочин.

Ахтан легко взбежал на крыльцо штаба, перед кабинетом командира оправил шинель, постучался. Прикрыв за собою дверь, доложил и замер у порога.

Подполковник Королев, откинувшись на спинку стула, весело смотрел на своего врача. Лицо у командира розовое, свежее. Глазами указал на диван. Ахтан снял шапку, сел, внимательно наблюдая за Королевым. "Что ему от меня нужно?"

А тот достал из ящика стола лист бумаги, положил перед собой. Углубился в чтение. Ахтан узнал свой рапорт и облегченно вздохнул.

Командир перевел взгляд на него.

— У меня ваш рапорт. Хотелось бы поговорить... Вы достаточно убедительно обосновали свое намерение. Действительно, такие специалисты — врачи-конструкторы нужны воздушному флоту...

Королев помолчал. Лицо его было спокойно. То ли думал, что сказать дальше, то ли просто отдыхал. Ничего удивительного: работы у человека по горло. А беседа с Ахтаном обещала быть интересной.

Наконец Королев снова заглянул в рапорт.

— Вы окончили медицинский институт, не так ли? Государство затратило на вас немалые средства. Работая врачом, вы еще не успели вернуть эту задолженность. И вдруг хотите опять поступать в высшее военное учебное заведение. Хотите быть авиационным конструктором. Имейте в виду, что не все слушатели конструкторского факультета выходят конструкторами. Они часто работают инженерами. Так стоит ли менять профессию врача на инженера?

Под испытующим взглядом командира Ахтан, как на иголках, заерзал на диване.

— Выходит, посылать вас в воздушную академию нецелесообразно. Интересно, откуда у вас взялась эта мысль? Вы всерьез подумали или подали, рапорт из оригинальности? — Королев будто смотрел в душу Ахтану.

— Думал серьезно,—тихо проговорил Ахтан. Он был подавлен тем, что Королев разгадал его тайные помыслы. Но не бог же он, в конце-то концов. И Ахтан продолжал: — Развитие авиации идет очень бурно. Трудно представить, какие требования будут предъявлены конструкторам, врачам, летчикам, ну, скажем, через два-три года. Мне думается, что авиаконструктор будущего должен досконально знать, как поведет себя человеческий организм в полете. Тот, кто объединит в себе познания врача и специалиста-авиатора,— тот заменит десятки инженеров, врачей, которые топчутся на месте и повторяют известные истины. Ради этого есть резон сменить профессию. Как вы считаете?

— Нашему бы теляти да волка съесть! Да ведь как жизнь сложится...— По всему чувствовалось, что Королев хочет отговорить Ахтана.— Поработайте врачом. Приобретите практические навыки в какой-нибудь узкой области,— спокойно посмотрел командир в потемневшее лицо Ахтана.— Авиации нужны хорошие врачи. Работа врача почетна, и это...

Ахтан встал и, не спросив разрешения, обиженно заговорил:

— Вы так считаете, потому что не знаете нормальной фивиологии и анатомии. Чтобы их знать, надо отсидеть на институтской скамье не меньше пяти лет.

Подполковник Королев хлопнул широкой ладонью по столу. Рапорт, о котором они вели речь, взлетел в воздух и спикировал на Ахтана.

— Я не знаю физиологии? — низким голосом переспросил Королев.— А вы у меня для чего? Консультировать командира по нормальной физиологии или изобретать новые самолеты? — Ахтан понял, что ляпнул не то.— Не козыряйте своей образованностью. Я не видел еще вашего диплома и не знаю, как и что вы сдавали в институте. Но зачет по военной гигиене приму у вас сегодня в нашей солдатской столовой и поставлю двойку...

— Возможно,— поймал Королева на слове Ахтан.— Моя мать не была командиром батальона, однако в доме у нее было в сто раз чище, чем в солдатской столовой, окоторой вы изволили сказать. Это вы-то хотите мне ставить двойку?.. Королев проглотил пилюлю. В самом деле, с какой это стати он в солдатской столовой будет принимать у Ахтана зачет по военной гигиене? Не ему ли, хозяину части, следовало навести чистоту и порядок как в штабе, так и в столовой? Надо было искать выход из положения.

— Вы знаете, где в самолете трубка Пито? — саросил Королев.

— А вы знаете, что такое situs inversus?

Тут уже Королев вспылил, сорвался на крик, и Ахтан еле дождался от него спасительных слов:

— Можете идти...

Он во мгновение ока очутился на улице. Добрый квартал оставил позади, прежде чем пришел в себя, огляделся. Навстречу шел Сорочин.

— Что стряслось?

— Он так кричал...

— Ф-фу...— Сорочин обтерся платочком.

Ахтан рассказал, что произошло в кабинете у Королева. В глазах у Сорочина промелькнул испуг. Ахтан уедет учиться, и гарнизон опять останется без хирурга...

— Я переговорю с Королевым,— не без тайной мысли предложил Сорочин.

— И слушать теперь про академию не хочу! — отмахнулся Ахтан.

— Ладно. Ступайте на работу. Занимайтесь лазаретом,— спокойно сказал Сорочин и свернул в переулок, где располагалась барокамера.

Не успел Ахтан подняться на второй этаж, как в лазарете появился Смирин: хотел посмотреть, как идет лечение больных его полка.

— Прошу вас, Николай Иванович,— любезно встретил его Ахтан,— У меня как раз операция. Острый аппендицит у солдата...

— Какой части?

— От доктора Лущицкого. Прошу ассистировать мне.

Смирин подумал и согласился. В самом деле, почему бы не принять участие в операции? С одной стороны, вспомнить, что забылось, с другой — посмотреть, как коллега будет оперировать, помочь ему. Конечно, тут бы Лущицкому быть ассистентом, как-никак его солдат, но коль Лущицкого нет, где-то, видимо, занят, Смирин может его заменить.

— Мыться вместе будем,— оживленно сказал Ахтан.

Спустя пять минут Смирин стоял под умывальником и усердно взбивал щеткой мыльную пену иа обнаженных по самые локти руках. Изредка поглядывал на тощую шею Ахтана, вертевшегося рядом и но умолкавшего ни на секунду.

— Жаль, что вы не хирург,— заметил Ахтан.

— А я не жалею. На широком поле медицинской практики есть место не только хирургам. И нам, общевойсковым врачам, немалая делянка отведена. Разве не правда?

— Интуицией чую, что из вас получился бы хороший хирург...

Смирин только усмехнулся. Он увидел, как в операционной Вера доставала из ящика рыжеватые стерильные халаты. Любовно наблюдал за нею и встретил ее нетерпеливый взгляд.

— Мы сейчас,— кивнул он.

Хирург и ассистент вымыли руки, или, как говорят, помылись. Вера подала халат Смирину, потом — Ахтану. Когда Смирин подставил руки в резиновых перчатках под струю спирта, ополоснул их, они янтарно заискрились в лучах солнца, заглянувшего в окно операционной. Поднял глаза на Веру. В ее глазах было столько нежности, печали и немного укора, хоть ты беги от этого взгляда...

Смирин радостно вздохнул, усилием воли отогнал прочь волнение. Но все равно ему не стоялось на месте: расхаживал по операционной, держа руки у лица, закрытого марлевой маской. На душе было легко-легко.

— Начнем, коллега...

Они подошли к операционному столу, на котором уже лежал больной. Операционная сестра, вся в белом, бесшумно поднялась с табуретки. Быстро, без слов подала все нужное для анестезии, и вот в руках у нее блеснул скальпель.

— Я...— вызвался Смирин и чиркнул перед собою пальцем в воздухе, показывая, что хочет начать операцию.

— Пожалуйста! — охотно кивнул Ахтан.

Смирин провел скальпелем, делая разрез, и удивленно замер. На желтом от йода операционном поле легла белая полоса — и больше ничего. Он потрогал лезвие и укоризненно посмотрел на операционную сестру. Инструмент, будь он неладен!..

Тупой скальпель полетел в тазик, и в руке у Смирина уже был другой. Коротким резким движением руки прошел он все ткани до самых мышц. Какие-то доли секунды разрез был чистым, потом сосуды брызнули каплями крови...

— Такие разрезы делал Пирогов,— похвалил Ахтан.

— Теперь слово за хирургом,— сказал Смирин и взялся за крючки, чтобы расширить рану.

Дальше операция пошла не так быстро, как начал ее Смирин. Ахтан низко наклонялся над операционным полем, подолгу присматривался, будто чего-то не узнавал.

Смирин крючками расширил поле для работы и локтем чувствовал, как ритмично вздымалась и опускалась грудь больного. Мысленно он прошел дальше того, что сделал Ахтан, вспомнил, как на практике, будучи слушателем четвертого курса, он самостоятельно сделал такую операцию. Ассистировал тогда ему доцент клиники. Вскоре он увидел, что лоб Ахтана усеяли крупные капли пота, понял: хирург не может найти червеобразного отростка.

— Situs inversus,— тихим голосом выговорил Ахтан.

Очень редко, однако бывают случаи, когда у человека сердце расположено в правой половине груди, а аппендикс — слева. Называется это по-латыни situs inversus.

— Какой же тут situs? — возразил Смирин, ощущая локтем толчки сердца в левой половине груди больного.

Руки у Ахтана дрожали... Вдруг он схватился за живот, скорчился. Шепнул на ухо Смирину что-то неразборчивое и выбежал за дверь.

Глаза операционной сестры округлились от ужаса: хирург бросил операцию на ассистента и убежал!

Жар ударил в лицо Смирину. Взялся быть ассистентом? Изволь! Можешь теперь заниматься больным один на один! Однако чего стоять? Не ждать же, пока вернется Ахтан, да еще вернется ли? Это тебе не на самолетах летать, прыгать с парашютом или, скажем, спорить с Твердохваловым либо Сорочиным. Покажи, на что ты способен как врач в самый критический момент.

Смирин отпустил крючки, и аппендикс сам показался из раны.

— Вот тебе и situs!

Смирин взглянул на онемевшую от удивления операционную сестру.

— Зовите Веру! — приказал он.

Не успела сестра дойти до двери, как показалась Вера.

— Мойтесь,— сказал Смирин,— Будете помогать...

— Пришел майор Лущицкий. Может быть, он?..

— Давайте его сюда!

Заглянул Лущицкий, расширил глаза:

— Ты один?

— Прошу сюда,— сказал Смирин и зацепил левый крючок за простыню.

— Я помоюсь полевым способом. Раз... раз...

Вскоре Лущицкий поднял перед собою руки в желтых перчатках.

И они вдвоем продолжали операцию.

Наконец операционная сестра обтерла салфеткой лоб майору Лущицкому.

— Николай Иванович, что ж это получается? Ты оперируешь, а я стою да потею...

— Теперь и мы с тобой хирурги,— сделав марлевую наклейку, сказал Смирин и сдернул с больного простыню.— Можете ехать в палату.

Он подошел к окну и, снимая перчатки, смотрел на небо. Тонкая дымка ткалась на горизонте возле синей зубчатки леса.

"Будут полеты",— подумал он и заторопился.

— Дай-ка я на тебя гляну,— Улыбка тронула лицо Лущицкого.— А Сорочин говорит, что мы ничего не умеем...

— Пускай говорит.

Вера отвезла больного в палату и возвратилась.

— Лежит и стонет.

— Кто?

— Ахтан.

— А я думал — солдат. Спасибо за помощь.— Смприн пожал руку Лущицкому, Вере, взглянул на часы.— Мне на полеты пора...

В кабинете начальника лазарета на кушетке, в халате, подогнув ноги, лежал с грелкой на животе Ахтан.

Когда вошел Смирин, он еще больше вдавил голову в подушку, простонал:

— Мне уже лучше...

Смирин надел шинель и, не заходя в палаты, поехал на аэродром.

14

В тот день, когда Кудлач так неожиданно ушел из дому, Марина задумала сходить в кино. Ждала мужа больше трех часов и, когда на улице совсем смерклось, стала убирать в комнате. Вытерла подоконник, сняла со стола скатерть и увидела на полу письмо.

Оставила работу, села, быстро пробежала глазами первые строчки, добродушно усмехнулась в том месте, где Янка Чуб описывал характер своей девушки, однако чем дальше, тем больше ее охватывало недоумение. Накрывая стол чистой скатертью, задумалась.

"Янка Чуб? Это же тот чернявый механик, что забегал к нам несколько раз. Все смеялся, играл с Сашей. И вот, видите ли, опомнился. Что ему надо от меня?"

Она еще не осознала, что произошло в доме. Отмахивалась от досадливых мыслей, но успокоиться не могла.

В молчании поужинала с сыном. Однако на душе не отлегло и после того, как Саша уснул. Долго ходила по комнате, не находя себе места. Подошла к этажерке и на нижней полочке увидела этюд. Задержала взгляд на синеватом, мглистом небе. Дальше — берег реки, зеленый луг, лес. С этюда на нее дохнул знойный летний день.

"Это же тот берег, где мы в выходной отдыхали",— узнала она. Беззаботно и весело прошло тогда время, и так всем было хорошо...

Она взяла папку, развернула. Просматривая рисунки, остановилась на одном из них: парк с фонтаном, начинавшийся сразу за родильным домом. Это место она хорошо знала — каждый день проходила мимо по дороге на работу. Здесь часто прогуливался и Кудлач, поджидая ее.

Припомнился минувший день в роддоме. Сколько там было посетителей, сколько счастливых отцов и матерей уехало домой с младенцами! Машинист паровоза в железнодорожной форме поцеловал Марину в щеку и вручил букет цветов.

— От моего сына! — сказал радостно.

Весь день Марина жила счастьем людей, впитывала в себя их добрые чувства. По дороге домой встретила Петровского. Постояли, посмеялись. А дома уже ждало письмо Чуба.

"Ишь какой добренький нашелся! — думала с горечью Марина,— А где же ты раньше был?"

До сих пор они с Кудлачем жили в мире и согласии. Он никогда не расспрашивал, чем она занималась, когда он был на полетах или дежурил. Служба такая, что он часто по нескольку дней кряду не приходил домой, летал на учения, тренировки. Случалось и так, что завтракал дома, а обедал где-нибудь за тридевять земель. В свободное время тащился с этюдником за город или в парк и там пропадал до сумерек. И все было хорошо.

"Теперь этот Чуб живет где-то на Украине. Что ему за дело до нас?" Марина выключила свет и незаметно уснула. Ночью проснулась как от толчка. Протянула руку, пощупала слева от себя. Степана не было.

"Может, дежурит? Не первый раз..." — успокаивала себя, но сон уже не приходил. Она встала, подошла к кроватке сына, поправила одеяло. Вышла в другую комнату, постояла перед настольными часами. Ровно шесть. Ни рано, ни поздно. Неспешно принялась готовить завтрак.

На работе весь день была сама не своя. Не могла дождаться конца смены. Нигде не задерживаясь, побежала домой. Заглянула в комнату, постояла на кухне.

"Степана так и не было..." Весь вечер думала только об этом.

А Степан не пришел ни назавтра, ни послезавтра. Уже где-то на пятый день со двора прибежал Саша и протянул ей шоколадку.

— Откуда она у тебя?

— Папа дал...

Марина вздрогнула.

— В штаб ходил?

— Не-а... Папа там, где летчики живут. На полеты собирается.

Марина догадалась, что Саша был в гостинице. Ее опасения подтверждались. А тут еще, не успела она выпроводить Сашу на двор, в дверь постучали. Соседка...

— Марина, это правда?

— Что?

— А то не знаешь?

— Да говори же!

— Насчет вас с Петровским весь городок болтает...

В глазах у соседки не было ничего, кроме жгучего любопытства. Нет, Марина не станет исповедоваться, раскрывать душу.

— Пускай и обо мне поболтают...

Ответ убедил соседку, что люди говорят правду.

Дома Марине не сиделось. Вышла на улицу и — надо же — сразу на другой стороне заметила Петровского.

— Ну, здравствуй,— окликнула его.

— Слыхала разговорчики? — спросил Петровский, переходя улицу.

— А ты слышал? Что ж не пришел?

— Да ты что!

Марина перехватила его ускользающий взгляд.

— Люди, значит, говорят, что ты мой любовник? Не многовато ли это для тебя? На тебя же смотреть жалко. Стоишь как мокрая курица,— насмешливо сказала она.

— Погоди, Марина...

— А если б я в самом деле попала в беду? Ты бы пришел на выручку? Хвастать перед солдатами умеешь... Да они-то поумнее тебя. Хотел на позор меня выставить? Не тут-то было...

— Я спешу...— Петровский быстро зашагал прочь.

Отчаянно хотелось догнать его, сказать еще что-нибудь обидное, резкое. Она сделала шаг и вдруг остановилась, заметив, как женщины с их двора, сидевшие на скамейке, поспешно отвернулись.

"И вы уже глядеть не хотите? С каких это пор? — жестко усмехнулась она.— Отворачиваетесь, как от прокаженной. Думаете, каяться буду? Как же, ждите!"

Нарочито медленно прошла она с независимым видом мимо своего подъезда, словно лишний раз хотела показаться соседкам.

"Прежде-то проходу не давали,— возмущенно думала она.— Идешь с работы — встретят приветливо, расспросят, насчет детей посоветуются, на свои хвори пожалуются. А теперь..."

Марина брела по улице, внимательно присматривалась к людям. Неужели на нее все так глядят? А что думает командир полка? При этой мысли она даже остановилась.

"А в самом деле, что он скажет?" — оживилась вдруг и решительно направилась к штабу.

Дежурный по полку, молоденький летчик, козырнул ей, выслушал, вежливо предложил идти за ним. Воэле кабинета командира поднял глаза на дверь, еще раз взял под козырек и пошел обратно. Она проводила его взглядом и постучалась.

— Прошу! — послышалось в ответ.

— Вы меня не звали,— начала она, входя в кабинет.— Я сама...

Дым встал ей навстречу.

— Очень рад вас видеть,— учтиво пожал красивую руку и даже слегка смутился.

Марина прошла к столу, огляделась.

Лицо у нее белое, с приятным румянцем на щеках. Маленький носик, разве что излишне правильный. Черные как смоль волосы собраны в высокий узел, оттеняют длинную шею с темной родинкой. Расклешенная юбка и вишневая кофточка подчеркивают девичью стройность фигуры.

С приходом Марины в строгом кабинете стало словно светлее.

— Вы к нам не заходите,— произнесла она с мягким упреком и подняла черные глаза на Дыма.— Я понимаю, работы много...

Она была так хороша, что полковник откровенно залюбовался ею.

— Садитесь,— опомнился наконец он и придвинул ей стул.

— Мы, акушерки, в родильном доме даем детям, если можно так сказать, путевку в жизнь. Они подрастают, и в школе ими долго занимается ваша жена. Не так ли?

Дым кивнул.

— После школы ребята идут в армию и попадают в ваши руки...

— А девчата? — с лукавством спросил Дым.

— Учатся дальше, работают. Некоторые из них становятся спутницами жизни ваших летчиков, техников...

Дым улыбнулся. Ему было приятно слушать Марину.

— А вы летаете, несете дежурство, работаете в штабе. Ваши дети растут и не видят отцов...

— Служба у нас такая,— сказал Дым, когда Марина на секунду умолкла.

— А когда наступит такое время, что офицеры смогут видеть своих жен днем, сами будут воспитывать своих детей, а не надеяться на ясли, детсад, школу?

— Мы думаем о том, как организовать рабочий день офицера, чтобы он имел возможность не только воспитывать детей...— Дым словно оправдывался перед Мариной.

— Я скажу больше.— Марина опустила глаза.— Иной раз такое положение приводит к конфликтам в молодых семьях. Не подумайте, что я пришла говорить о собственных неприятностях, оправдываться. Нет! — подняла она голову.

Дым перехватил взгляд Марины.

— У нас все офицеры много работают, часто бывают в командировках и тем не менее в семейной жизни обходятся без конфликтов,— сказал он.— А вот вы... Сами же говорите, что у вас неприятности. Я хотел бы побеседовать с вами как командир...

— Вы не мой командир.

— Как командир и старший товарищ вашего мужа...

— Это ближе.

— Как человек с человеком.

— Вот теперь иное дело. Я вас слушаю.

— Так что у вас с Петровским? — По тому, как взлетели брови Марины, Дым понял, что спросил неудачно, но она еама выручила его.

— И вы? — удивленно посмотрела на командира.— И вы о Петровском? За кого вы меня принимаете?

Дым налег грудью на стол, а Марина продолжала:

— Петровскому ни за что не сманить чужой жены. Не бойтесь. Поверьте мне, женщинам такие мужчины не нравятся. Их держат при себе напоказ, как игрушки...

Дыму стоило немалых усилий скрыть свое удивление.

— А что вы на этот счет думаете? — спросила Марина.

"С нею Петровскому действительно нечего делать. Пустые слухи. В конце концов, такой можно многое простить",— размышлял Дым.

Он любил Кудлача как летчика, как человека и все эти дни искренне сочувствовал ему, даже испытывал неловкость, что своей командирской властью не может разрешить его вопроса. А сейчас вот виновница всего этого шума сидела перед ним, ждала ответа, и он не знал, что сказать.

— Да-а-а...— протянул он низким грудным голосом и даже поежился, будто от холода.— Что я думаю?

Может быть, никогда еще не вставало перед Дымом вопросов труднее, чем этот. Ответь-ка на него не как командир подчиненному, а как человек человеку!

— Понимаете, факт таков, что даже Чуб не смолчал...

— А что ж он полгода молчал? Я бы на его месте в тот же день на весь городок разнесла...

Марина бросила на Дыма колючий взгляд и уставилась на свои сложенные на коленях руки, комкавшие платочек, словно он был всему виной.

Так они и сидели в молчании несколько долгих минут.

"Славные люди,— думал Дым о Кудлаче с Мариной,— и надо же такому случиться. Чего им не хватает?"

Марина наконец подняла голову.

— С Петровским я училась в одной школе и знаю, что нравилась ему. Но чтобы он мне...— отрицательно покачала головой.— Через несколько лет встретились эдесь, в городке.— Марина помолчала и перешла в наступление: — И что же, я при встречах должна была отворачиваться от него? Как, по-вашему? По-вашему, Кудлач имел основания так поступить?

— Семейные отношения — очень сложное дело...

— Особенно чужие,— добавила Марина.

Зазвонил телефон. Дым неохотно поднял трубку.

— Здравия желаю! Слушаю вас, товарищ командир.— Переложил трубку в другую руку.— Помню, как же! Говорили, и давно. Подписали приказ? Не стану задерживать готового командира эскадрильи. Получим приказ и откомандируем. Остальное все в порядке. Всего хорошего! — Дым опустил трубку на рычаг.— Кудлач с повышением назначен в полк...— Он назвал полк Алесика, базировавшийся к северу от них.— Готовьтесь переезжать...

Хлопоты Марину не беспокоили — она привыкла к частым переездам. Куда важнее была работа, которую придется бросить.

Марина вздохнула и легко поднялась:

— Спасибо за все.

— Заходите.— Дым словно нехотя выпустил ее руку, проводив из кабинета.

А она вышла из штаба во власти новых мыслей и забот, на минуту остановилась на тропинке, а потом решительно пошла по ней.

Тропинка привела к гостинице летчиков. Марина отворила дверь в шестую комнату.

— А-а, вот ты где, отшельник! — радостно сказала Кудлачу, сидевшему спиной к ней. Тот от неожиданности вскочил, бросив кисть, обернулся. Марина подошла к столу и увидела на рисунке большое открытое окно. За ним — веточка сирени с набухшими почками. На них масляно поблескивает коричневая чешуя, а на самых кончиках уже проклюнулись зеленые язычки листков.

— Хорошо...— похвалила она, прижавшись к его плечу.— Степа, нам же сына растить. Что ты делаешь?

Знакомый запах волос закружил Кудлачу голову. Он не мог произнести ни слова.

— Пошли домой.— Марина, отстранившись, с надеждой заглянула ему в лицо.

— Н-нет...— словно проглатывая сухое, ответил он.

— И слышать ничего не хочу! — Она стала собирать со стола рисунки, краски, книжки.— Пошли!

— Ночные полеты...

— Приходи после ночных. Я буду ждать...

— Возьми домой,— протянул Кудлач жене свернутый в трубку рисунок.

15

Последние трое суток Смирин с утра до позднего вечера сидел с летчиками в барокамере и даже не заходил в штаб. Кудлач рассказал ему, что в полк приехал новый замполит майор Зверев. Офицеры хвалили Зверева: берется за дело горячо. На стоянках выстраивал механиков, проверял каптерки. Повыбрасывал за ненадобностью всякий хлам, и порядка, говорят, прибавилось.

Свежий глаз всегда видит больше и лучше.

И потому в это солнечное утро, на построении полка, когда из казармы вышел Дым, а за ним Зверев, Смирин придирчиво наблюдал за замполитом. Был он в новеньком мундире с блестящими пуговицами. Дым ставил задачу полку, а рядом — руки назад — стоял замполит. Ростом немного пониже Дыма, с большими черными глазами, он переводил взгляд с фланга на фланг и, казалось, вот-вот вставит слово, перебьет командира.

Заканчивая, Дым приказал первой эскадрилье после построения идти в барокамеру и, глянув на правый фланг, где стоял Смирин, поинтересовался, когда будут закончены испытания. Врач ответил, что все эскадрильи у него уже побывали, а с первой постарается завершить работу до вечера.

Дым посмотрел на Зверева.

— У меня два объявления,— сказал замполит и сделал шаг вперед.— В шестнадцать часов я собираю ответственных за политзанятия в группах, а в восемнадцать жду в клубе жен офицеров.

На том построение и кончилось. Эскадрильи разошлись, перед казармой осталась только часть офицеров управления. К ним и направился Зверев. Инженеры ушли в казарму, и врач оказался с замполитом один на один. Разговор начал замполит:

— Вам сегодня обязательно надо быть на совещании. Я смотрел по журналу — вы редко бывали...

— Не смогу сегодня,— спокойно ответил Смирин.

— Почему?

— Работы много.

— Кому бы говорить, что работы много, только не вам, доктор,— В голосе Зверева слышались игривые нотки, а большие черные глаза смеялись. Это задело Смирина — он потемнел лицом, выпрямился.

Зверев отметил про себя эти перемены, однако продолжал:

— И что же вы такое делаете?

— Вы были на построении? Слышали, что Дым приказал делать первой эскадрилье?

— Слышал...

— Так чего же спрашиваете?

— И все же позвольте не поверить, что у вас так уж много работы.

— Думаете, работа только у вас?..

Зверев недовольно хмыкнул, и Смирин не сдержался:

— У нас службу все несут исправно. И вам, чтобы походить на Фурманова-комиссара, следовало бы сперва узнать людей и их обязанности, а уж потом делать выводы.

— Вот вы как!..— Зверев посмотрел по сторонам.

— Не оглядывайтесь, мы здесь вдвоем. Вы мне бросили упрек, а я ответил,— с прежним спокойствием сказал Смирин.

Не попрощавшись, Зверев поспешил в штаб.

От этой беседы у Смирина осталось нехорошее чувство. Хотел тоже пойти в штаб и там закончить разговор, но подошел механик, доложил, что аппаратура готова. В агрегатной Смирин проверил двигатель, осмотрел приборы камеры и вышел к летчикам.

— Начнем?

В высокую стальную коробку барокамеры село трое летчиков. Их лица ярко освещала электрическая лампочка. Механик герметически закрыл дверцу, включил двигатель, и "подъем" на высоту начался.

Двигатель выкачивал из стальной коробки воздух, а блестящий столбик живого серебра в изогнутом колене прибора падал, показывая барометрическое давление на разных высотах. На пульте барокамеры работа прибора дублировалась альтиметром.

Смирин в шлемофоне стоял за пультом перед приборной доской. Разговаривал с летчиками, подходил к круглому оконцу, напоминающему глаз циклопа, всматривался в их лица.

Поскрипывая новенькими ботинками, вошел начальник политотдела полковник Матуль. Лицо его было строго и хмуро. Смирин отключился от пульта барокамеры, стал докладывать полковнику.

— Продолжайте работу,— сказал Матуль и крепко пожал врачу руку.

Смирин опять подключился к пульту, приказал летчикам подсчитать пульс и записать на стандартных листах.

Полковник осмотрел круглое оконце в стальной стенке, затем приблизился и заглянул в него. За столом в ряд сидели летчики с кислородными масками на лицах. По красным вспотевшим лбам понял, что нелегко им дается испытание высотой.

"Крепкие хлопцы,— подумал о летчиках.— Аж пар от них валит!"

Никого из троих он не узнал. Спросил у Смирина:

— Какая сейчас высота?

— Двенадцать тысяч семьсот метров.

— Выше не пойдете?

— Пойдем до "потолка".

— Как чувствуют себя летчики?

— Хорошо. За все дни испытаний ни один не сошел, не выполнив упражнения.

Матуль, разговаривая со Смириным, внимательно изучал его, будто хотел выяснить не то, как чувствуют себя летчики, а нечто более важное.

Смирину было приятно, что начальник политотдела всем интересуется, все хочет знать, нашел даже время посмотреть, как идут испытания.

— Может, и вы хотите побывать в стратосфере? Так я скоро выпущу лейтенантов и могу вас поднять,— предложил он Матулю.

Полковник отошел от оконца, и лицо его тронула усмешка.

— Рожденный ползать летать не может.

— Вы же летали?

— В свое время, доктор, да, мы добирались до заоблачных высот. Все было! — Глаза Матуля мечтательно прищурились.— Теперь недосуг. Вот что: не забывайте о ваших опытных кадрах. На полетах выдерживать режим дня, летное время. Никаких отступлений от приказа...

Смирин воспользовался случаем и рассказал о беседе с Астаховым насчет Дыма.

— Он думал, что я добивался отпуска для командира полка. А я только выполнял приказ...

— После всех испытаний зайдите ко мне.

Когда из барокамеры вышла третья тройка летчиков, Смирин взглянул на часы. Обед...

Задумавшись, он шел вдоль солнечной аллеи в столовую. Навстречу — капитан Леваковский.

— Что у тебя произошло со Зверевым?

— Ничего...

— Так уж и ничего. Он же прибежал в политотдел с заявлением, что Смирин демонстративно подрывает авторитет замполита, препятствует проведению мероприятий по директиве политуправления.

— А дальше?

— Что при таком положении дел он, Зверев, не может плодотворно работать в полку. Поставил вопрос — либо он, либо Смирин. Потом пришел Матуль...

— Он ко мне заходил.

— В общем, не горячись, не то получишь взыскание.

— На мозоль не позволю становиться. Ты же меня знаешь...

— Смотри, дружище...

...Быстро бежали дни. Полк много летал. Как-то утром, перед разбором полетов, Зверев пригласил Смирина к себе.

"Неужели надумался сейчас говорить про тот случай?" — подумал Смирин, входя в кабинет замполита.

Зверев сидел за столом.

— Через день думаю лететь с командиром полка. Два полета запланировал.— Он достал из стола медицинскую книжку, подал Смирину.— Прошу познакомиться...

Смирин подсел к столу, посмотрел, когда майор последний раз проходил врачебно-летную комиссию. Замполит вышагивал по кабинету.

— Документы у меня в порядке. Даже испытания в барокамере...

— Всего на пять тысяч?

— Да...

— А нужно?

— Я считаю, что это формальность. Летчик я немолодой, думаю, что справлюсь.

— А я думаю, что вы никуда не полетите, пока не пройдете испытания полностью, как их прошли все летчики полка,— сказал Смирин и закрыл медицинскую книжку Зверева.— Отныне она будет у меня...

Замполит заложил руки за спину, остро взглянул на Смирина:

— Формализм?

— Вы называете формализмом пунктуальное выполнение приказа? — Смирин встал.

Зверев переменил тон:

— Доктор, так как же мне быть?

— Как быть? Прошу завтра в барокамеру. Подниму вас с летчиком Макаровым. Без формализма...

— Вы, доктор, злопамятны.

— Как аукнется, так и откликнется,— сказал Смирин.— Завтра в девять ноль-ноль прошу ко мне,— и вышел.

Зверев остался один. Подошел к окну и, отставив ногу, раздраженно постучал каблуком по полу. Вот тебе и эскулап! Поди знай, как получится. Ему, Звереву, просто необходимо вылететь в новом полку. Он не только замполит, а еще и летчик. В соединении летают только два замполита, он будет третьим. Попросил командира запланировать два полета, полагал, что с врачом уладит все без затруднений.

"Сухарь, а не врач. Не подпишет плановой таблицы — и не будешь летать,— обиженно думал он.— А может, завтра во всем признаться? Нет, не надо, попытка не пытка..."

Назавтра Зверев пришел в барокамеру как ни в чем не бывало, даже не подал виду, что накануне у них со Смириным был неприятный разговор. Послушно выполнял все требования врача при осмотре, с готовностью отвечал на вопросы. Потом Смирин осмотрел Макарова. Убедился, что оба хорошо знают, как пользоваться кислородным прибором, и начал "подъем".

До звона в ушах гудел движок. Смирин, как маятник, ходил от пульта к оконцу барокамеры. Переговаривался со Зверевым, спрашивал у Макарова, как тот переносит высоту. В какой-то момент заметил, что отвечает ему только Макаров.

— Товарищ майор, как самочувствие? Что-то не слышу вашего голоса.

Не получив ответа, подошел к оконцу. Увидел: лицо замполита бледно как полотно, рука лихорадочно ищет аварийный кран кислородного прибора. Вырвал штурвал у механика и начал быстрый спуск. Стрелка альтиметра пошла влево, а столбик ртути в трубке стал подниматься.

— Товарищ майор, почему вы ничего не говорите?

Высота падала. Смирин, не выпуская штурвала, боком дотянулся до оконца. Зверев вел себя спокойнее, но был по-прежнему бледен.

Смирин приказал Макарову проверить аварийную подачу кислорода в приборе Зверева и на какое-то время прекратил спуск, чтобы на состоянии майора не сказался резкий перепад давлений. Макаров доложил: кран и аппарат исправны.

Сделали еще две остановки, так называемые площадки, и спуск закончился. Смирин, Макаров и механик вынесли из барокамеры Зверева, положили на кушетку. Припав ухом к вспотевшей груди замполита, Смирин ловил тоны сердца. Они прослушивались хорошо и были чистыми.

— Вот тут... больно,— рукой показал Зверев на левую половину головы.

Это был опасный симптом, но Смирин не выдал своего волнения. Осмотрел майора: рефлексы правой половины тела были заторможены. Это говорило о многом. Так можно потерять человека не только для авиации...

Что же произошло? Высота была невелика и для тренированного человека не представляла опасности. Кислородный прибор работал хорошо. И вот на тебе! Сиди и думай, отчего майор не перенес испытания.

Смирин перебрал в памяти все случаи, когда летчики не выдерживали "подъема" в барокамере, но ничего подобного в его практике не было.

— Как-то вдруг обдало жаром. Я стал задыхаться. Вялость разлилась по всему телу,— одними губами прошептал Зверев.

— Не разговаривайте.

— Хорошо, доктор,— Зверев даже закрыл глаза.

Немного погодя Смирин снова проверил пульс у Зверева и обрадовался: пульс был в норме. Принес прибор и измерил кровяное давление. Достал из ушей резиновые трубки фонендоскопа и чуть было не сказал: "Не хитрите, товарищ майор, у вас ничего нет".

— Голова уже не болит,— сообщил Зверев, словно догадавшись, о чем думает врач.

— Лежите спокойно.

Смирин вошел в камеру, сел на место Зверева и сам проверил кислородный прибор.

"Что же все-таки произошло? — размышлял он.— Возможно, не отдохнул как следует?" Вышел из камеры, широким шагом стал мерить помещение, как будто был наедине с самим собой.

— Вам, видно, надо куда-то уйти? — спросил Зверев.— Идите, я буду лежать.

— Только не вставайте.

— Хорошо, доктор.

Смирин вышел, чтобы позвонить в лазарет, есть ли там места. Дежурная медсестра ответила, что офицерская палата вообще пустует. Когда Смирин возвратился в барокамеру, Зверева там не было.

— Товарищ Зверев! — позвал он.

Из агрегатной показался механик.

— Где майор?

— Лежал же здесь....

Смирин выбежал на улицу и увидел Зверева — тот уже подходил к своему дому. Не вошел, а юркнул в подъезд и, пока Смирин раздумывал, входить или не входить к замполиту, успел лечь в постель.

Смирин тяжело сел в кресло. Зверев ничего не говорил, врач тоже молчал. Длилось это, наверное, минут десять — достаточно, чтобы злость у Смирина прошла.

— Будто я не знал, доктор, куда вы спешите,— заговорил Зверев.— Меня не обманешь...

— Вы сами себя обманули.

— Ну и пусть. Зато я дома. Страх как не люблю лазаретов...— Он заметил укоризненный взгляд Смирина.— Не беспокойтесь, мне уже совсем хорошо. Завтра выйду на службу.

Смирин пересел на кровать, снова стал проверять рефлексы. Прежних симптомов не обнаруживалось. "Может, мне тогда почудилось, будто есть патология?" — неожиданно пришел вопрос. Тогда следовало досадовать на самого себя: не сумел поставить диагноз. Но еще большая досада брала на медицину, так мало давшую в руки врача-практика и такую щедрую, если дело касалось клиник, институтов.

Кто же он, Смирин, в полку? Врач или только советчик по врачебным вопросам?

За время, которое он провел у постели Зверева, лицо Смирина потемнело, будто он сам тяжело переболел и только недавно встал с госпитальной койки.

А Зверев все время наблюдал за Смириным и, должно быть, догадывался, что творится на душе у врача. Хотел успокоить его, сказать, чтоб не тревожился и шел на службу. Однако передумал, заговорил о другом:

— Командир будет недоволен...

— Чем?

— Договорились лететь, а я слег...

"О чем он? Только что речь шла о его жизни, а тут какие-то мелочи, о которых можно и не вспоминать",— подумал Смирин, подходя к телефону. Позвонил в лазарет, вызвал Петрова, оставил его у замполита, а сам направился к командиру полка.

— Слабец он! К полетам не допускать,— выслушав доклад Смирина, приказал Дым.

— Слушаюсь!

Смирин не спешил уходить, о чем-то думал.

— Что еще у вас?

— Допускать к полетам или не допускать — это не самое важное. Важнее то, что я не смог поставить диагноз.

Дым шагнул к нему.

— Ничего особенного, что вы не поставили диагноз. Один Аристотель все угадывал. Скажу о себе. Когда я окончил авиационную школу, я все-все знал. Никому не задавал вопросов. А сегодня ищу ответы на тысячу "почему?".

— Понимаю...

Смирин пришел домой, засел за учебники. Искал ответа на вопрос: что же проиэошло в барокамере? Искал и не находил. В его собственной работе, недавно законченной, есть подробное описание кислородного голодания. Однако об этом он не подумал — сразу бросился искать помощи у научных авторитетов. "Эх, Митя, знал бы ты, как мне трудно!" — посмотрел он на фото Кудельского, стоявшее на этажерке. В задумчивом взгляде бывшего замполита уловил лукавинку, что всегда есть в глазах бывалых людей. И друг вроде бы сказал ему: "Выше голову!"

Когда Смирин после академии приехал в полк, он был приятно удивлен — в гарнизоне нашлись фронтовые друзья: Кудельский в полку, а Леваковский в политотделе соединения. Они вдвоем жили в этой самой квартире и не отпускали от себя Смирина. Как хорошо было всем вместе жить, работать!

Кудельский вскоре уехал на место Зверева, Леваковский женился, и Смирин остался один. Так и живет...

Направляясь снова к Звереву, недалеко от помещения барокамеры Смирин повстречал Сорочина. Доложил о случае с замполитом и был немало удивлен: начальник медслужбы хотя и налился краской, однако не кричал, а сдержанно расспрашивал, как все было. Потом попросил ежедневно докладывать о состоянии здоровья майора. Увидев, что Смирин спешит, неохотно распрощался. "Что-то стряслось с начальником",— отметил про себя Смирин.

Еще с крыльца он услышал в квартире Зверева смех.

— Весело что-то у вас,— сказал, входя в комнату.

— Рассказываю фельдшеру забавную историю,— отозвался Зверев.— Звонил Дым, приказал лежать до субботы...

— Не исключено, что и дольше.

— Смилуйтесь, доктор!

— Самолет, по крайней мере, вы не скоро увидите.

— Я буду выполнять все, что прикажете,— сказал Зверев.

— Вам стало хуже?

— Наоборот, мне совсем хорошо.

Смирин еще раз осмотрел больного. Видя вблизи озабоченное лицо врача, Зверев решил: "У него уже все сведения о моей болезни добраны. А коль так..." И он отважился.

— Вот что, доктор... Я обязан рассказать вам... Только пусть это будет между нами.— Звереву сразу стало легко говорить.— Перед отъездом сюда эашел я к полковому врачу за медицинской книжкой и в шутку — мы с ним были друзьями — попросил поставить отметку об испытаниях в барокамере. Шутки шутками, а знаете — хотелось вылететь... Он написал, что поднимал меня на пять тысяч. А теперь, когда вы стали меня поднимать, сами видели, что было.— Зверев поднял на Смирина блестящие черные глава и с удивлением заметил, что врач спокойно слушает его, покачивая головой.— Я понимаю, доктор, что после всего этого не имею права на ваше доверие, но все же...

Смирин улыбнулся:

— Что вы! Значит, так: в полк пойдете завтра, а тренировку в барокамере начнем после выходного дня. Идет?

Зверев встал, протянул Смирину папиросу.

— Не курю и вам не советую...— отказался Смирин и, распрощавшись с облегчением, вышел на улицу.

16

На командном пульте остались полковник Дым и майор Смирин. По плановой таблице Дым прикинул, сколько в этот день будет полетов, и наклонился к микрофону;

— "Сорок четвертый", как у вас дела?

В репродукторе послышался басовитый голос "сорок четвертого":

— Разрешите десять и двадцать?

— Разрешаю! Прием.

Тишину аэродрома расколол могучий, нараставший с каждой секундой гул двигателей. Он надвигался стеной, глушил все на своем пути. Потом опал, как морская волна, когда ударяется о скалистый берег. На взлетной полосе показалось звено серебристых истребителей, за ним — второе. Третье выходило с рулежной дорожки.

— Сорок разрешаю,— спокойно сказал Дым в микрофон.

От гула двигателей зазвенели стекла в окнах командного пульта и лист бумаги, лежавший на плановой таблице, неслышно пополз на пол. Смирин подхватил его на лету.

Не успел затихнуть гул взлетевших самолетов, как на старте появилось звено второй эскадрильи. Оно двигалось медленно, на ходу ровняя строй, и по команде руководителя полетов стремительно пошло на взлет. А на взлетную полосу уже выруливала третья эскадрилья.

На пульте все время звенели стекла. Дым держал перед собою микрофон и строго смотрел в конец взлетной полосы. Замечаний по взлету у командира полка не было, и он положил микрофон на стол. В это время резко зазвонил телефон.

— Дым слушает!

— Говорит Астахов,— послышалось в трубке.— В одиннадцать часов ваш вылет. Вы слушаете? Цели будет давать командующий. Над озером перехватить. Я все время на своем командном пункте.

Прижимая к уху черную телефонную трубку, Дым склонился над картой, задержал палец на маленьком синем кружочке озера посреди зеленого разлива лесов. Быстро определил курс, приблизительное расстояние.

— Вы сказали идти эскадрильей? Почему?

— А как?

— По плановой таблице мы идем восьмеркой. Восьмеркой пойду, товарищ командир,— сказал Дым.

Смирин не раз наблюдал перемены, происходившие с командиром полка, когда он собирался в полет. И теперь вот Дым сразу стал вроде бы выше ростом, лицо сосредоточилось и помолодело, а глаза загорелись необычным, ярким светом.

С затаенной грустью глядя на Дыма, Смирин завидовал его ловкости и спокойной отваге. В этом человеке была бодрость, заражавшая окружающих. Незыблемый авторитет командира основывался на широких познаниях и опыте.

Выглянув из окна пульта, Дым позвал майора Капустина и передал ему красную повязку руководителя полетов. По плановой таблице показал, кто в воздухе, где находится и когда должен сесть.

— Иду с Анутюновым на перехват. А вы, майор, командуйте.

Сел в машину и поехал на стоянку.

Вскоре в репродукторе послышался его голос:

— Разрешите десять?

— Разрешаю,— ответил майор Капустин.

Восьмерка выстроилась парами, дала полный газ и со свистом пронеслась мимо командного пульта.

Дым взлетел первым, подобрал "ноги" и тронул ручку на себя. Оглянулся — никто не отстал, семерка держалась подле него плотным строем.

— Хорошо,— произнес вслух.

Отдалялась, словно проваливалась, земля, безгранично ширился горизонт. Слева искрилось солнце, и вся та сторона была затянута солнечной пылью. Солнце в глаза — хуже нет для истребителя!

А впереди, далеко-далеко справа по курсу, блеснуло большим зеркалом озеро. Еще дальше дымил трубами комбинат. Поля словно сползали с конца плоскости назад, а спереди наплывал необозримый зеленый ковер леса. Высота быстро росла.

Командир удобнее уселся в кресле, откинулся на бронеспинку. Настроение у него было отличное, и если б не ларинги на шее, он бы запел.

Бросил взгляд на альтиметр, краем глаза отметил, что лес был уже под самолетом. Посмотрел на карту в планшете. Еще три минуты — и они выйдут на заданный рубеж.

"Какую же цель даст командующий?" — подумал Дым, осматривая строй восьмерки.

Анутюнов, шедший рядом, кивком ответил на взгляд командира.

Дым только хотел предупредить всех, что пришли в заданный район, как ухо уловило глуховатый разморенный голос Астахова:

— Цель номер один, курс сорок пять. Высота...

Дым взглянул на альтиметр. "Худо... Нам надо быть значительно выше". Он плавно взял ручку управления на себя.

— Следить за мной! — приказал ведомым и увидел, что все самолеты пошли с набором высоты.

— Цель номер один, курс сорок пять, район...— повторил Астахов.

Солнце слепило. Дым опустил на глаза светофильтровые очки, поправил на лице кислородную маску.

— Атаковать цель! — приказал Астахов.

— Вас понял! Прием,— ответил Дым. Слегка довернул вправо и увидел цель: внизу, едва заметный, шел бомбардировщик и тянул за собою красивый белехонький хвост инверсии.

— Приготовиться!

Очутившись с солнечной стороны от цели, Дым хорошо знал, что бомбардировщик его не видит. Бросил ведомым:

— Атакую! — отдал ручку управления от себя и тут же ощутил, как нарастает скорость пикирования. Прильнул к окуляру прицела. Силуэт бомбардировщика вписался уже в первый блестящий круг, потом во второй и наконец стал на перекрестие. Шум турбин почти совсем заглох, и Дым нажал кнопку фотокинопулемета. Тут же рывком взял ручку на себя и свечой взмыл ввысь.

Стрелки́ бомбардировщика, прикрывавшие заднюю полусферу, не выдержали стремительной атаки, бросили рукоятки спаренных крупнокалиберных пулеметов, и те повисли на турелях стволами вверх. Точь-в-точь как на войне. Нервы есть нервы. Не всякий стрелок, видя, как нос истребителя нацеливается в хвост бомбардировщику, сумеет вести огонь, защищаться. Инстинкт самосохранения загоняет стрелка под бронеспинку.

"Академическая цель. С нею справился бы и один Макаров,— подумал Дым.— А Астахов почему-то хотел послать сюда целую эскадрилью". И тут же спохватился: кто знает, какие соображения были у командира соединения?

Дым уже представлял себе, как вернется вскорости на аэродром, снова сядет за стол руководителя полетов и там закончит этот летный день. Однако по фронтовой привычке он не переставал оглядывать заднюю полусферу в ожидании атаки истребителей, которые по идее должны были прикрывать цель.

И тут снова послышался голос Астахова:

— Цель номер два, курс девяносто. Высота...

— Где находится цель? — переспросил Дым и прикусил язык. Нарушил золотое правило перехватчика: молчать и внимательно слушать команды.

— Цель выходит на озеро,— ответил Астахов.

— Вас понял! — И Дым тут же отдал приказ Анутюнову: — Атакуйте цель номер два. Подходит к озеру...

Глянул за борт. Над озером по большому кругу ходило звено Анутюнова. Нужного преимущества в высоте у него не было, и полковник на всякий случай сам рванулся ввысь.

— Внимание! — скомандовал ведомым.

Он увидел самолет, наперерез которому пошел Анутюнов. Чтобы не олепило солнце, полковник изменил курс. Теперь солнце светило в спину, и видно было, как бомбардировщик, быстро набирая высоту, уходил от Анутюнова. На расстоянии трудно было судить, догонит его командир эскадрильи или нет.

Дым не тот человек, чтобы долго рассуждать в сложной обстановке. Не мешкая, спикировал и взял в прицел часть крыла бомбардировщика и кабину. Можно открывать огонь — трассиры снарядов прошьют кабину летчика, штурмана, заденут и двигатели...

Припомнилось Дыму, как он на Курской дуге в первый день битвы таким маневром за один вылет сбил трех "юнкерсов".

Вышел из атаки, набрал высоту, оглянулся. Анутюнов все же догнал цель и атаковал своим звеном. Звено шло парами, уступом, и это не понравилось Дыму.

"Тактика! — вскипел он.— Хвостовые стрелки снимут сперва пару Анутюнова, потом — вторую пару. Атаковать надо одновременно обеими парами. Огонь стрелков рассеется..."

Размышления Дыма перебил Астахов:

— Перейдите на другой канал связи.

— Вас понял,— ответил Дым и приказал своим самолетам присоединиться к Анутюнову, словно почуял что-то в голосе командира соединения.

Дым переключился на другой канал связи. Астахов спросил, сколько у него горючего. Спросил и впрямь каким-то не своим голосом.

— Девятьсот. Как поняли?

— Идите в квадрат "А"!

— Вас понял. Прием! — ответил Дым. Нашел на карте квадрат "А", хотя и без того знал, что это крайний правый фланг воздушных просторов, охраняемых соединением Астахова.

— Слушаю вас,— доложил он Астахову.

— В квадрате "А" курсом сто восемьдесят два идет нарушитель. Сейчас он в двадцати километрах от пункта "М"... Нарушителя посадить, а если станет отстреливаться — сбить.

— Вас понял. Прием!

Все ясно. Не далее как вчера Дым узнал, что зачинщики войны в Корее, раздосадованные неудачами, пытались послать нарушителя в наши воздушные просторы на Дальнем Востоке. Истребители перехватили его и посадили на аэродром.

"Это было где-то далеко... Что ж, если и тут кто-то заблудился, я покажу ему дорогу",— посулил нарушителю Дым, держа курс на юг от пункта "М". Он прикинул направление, скорость и был твердо убежден, что их курсы пересекутся именно там.

Двигатель работал, как часы, высота бодрила и обостряла зрение. Перед Дымом открывались все новые синие горизонты соседнего с квадратом "А" участка. Здесь он никогда не летал.

Поправил кислородную маску, перезарядил пушки, снял с гашетки предохранитель. Как на войне. Не дремать!

Повернул голову влево, увидел конец консоли, и ему показалось, будто самолет едва заметно взмахивает крыльями. Понимал, что это иллюзия, но скорости, на которых машина отдает все, очень любил. Тогда он сливался с машиной, ощущал ее каждым мускулом.

Посмотрел вправо и на белесом фоне неба увидел цель — именно там, где и рассчитывал.

— Вижу нарушителя. Иду на сближение. Прием! — передал Астахову.

Яркого солнца слева не видел. Впереди открывалась даль, сливавшаяся с тонкой синевой моря. Далекая-далекая земля едва заметно плыла назад. Но все это виделось краем сознания. Ум четко фиксировал главное: за нарушителем гнались два истребителя. Вспомнил: цель командующего молчала. А нарушитель уже вел огонь. От его хвоста в сторону преследующих истребителей тянулись разноцветные трассиры. Что делать? Предложить, чтобы шел на посадку? Какое там, когда он изо всех сил отстреливается!

Дым собрался. В доли секунды острым глазом рассчитал свой удар и со стороны солнца по самому краю сферы обстрела хвостовых пулеметов спикировал на противника. В прицеле появился маленький серый силуэт. Он на глазах рос, вышел из рамки первого круга, встал в перекрестие...

"Сам идет в прицел",— мелькнуло у Дыма.

Трассиры хвостовых пулеметов протянулись в его сторону. Дым нажал на гашетку. Самолет задрожал от яростной стрельбы. Нарушитель задымил, свалился на крыло и, кувыркаясь, пошел внив.

Выхватив машину из атаки, Дым огляделся. Внизу, под нарушителем, прошли и свечками взмыли вверх два истребителя. Передал Астахову, что нарушителя сбил и возвращается домой. Горючего было в обрез, и он выбрал самый экономичный режим двигателя. Но и это не помогло. Какое-то время машина шла по инерции, затем ее потянуло на нос.

— Иду без горючего, — доложил он Астахову.

Земля, еще недавно такая далекая, неумолимо приближалась. Тишина даже испугала Дыма.

— Разрешаю катапультироваться,— послышался голос Астахова.

А высота падала и падала. Дошел до двух тысяч метров, еще раз убедился, что до аэродрома ему не дотянуть. Садиться? А где? Под ним, словно море, плыл лес...

Стрелка альтиметра на миг застыла на двух тысячах и пошла дальше влево.

— Катапультируюсь,— глухо выдохнул Дым.— Как поняли?

— Вас понял,— ответил Астахов.

Мысленно попрощался с машиной и вырвал из гнезда шнур шлемофона. Наклонился вперед и внизу справа потянул за ручку. Фонарь словно сорвало с кабины, в лицо ударил ветер. Дым убрал ноги с педалей, всей тяжестью врос в бронеспинку и нажал кнопку...

Из кабины его выбросило, словно пробка выстрелила из бутылки. Кувыркаясь в воздухе, он торопливо отвязался от сиденья, оттолкнул его ногами и дернул за кольцо парашюта. Сильно хлестнуло стропами по голове. Теперь Дым раскачивался под широким куполом и не видел света белого от жгучей боли в левой щеке. В свободном полете, глядя на землю, подумал: "Взлетел на самолете, а возвращаюсь под шелковым куполом. Эх, жизнь!"

Внизу широко стлалась волнистая зелень леса, В высоте справа прошла пара самолетов. Увидели парашютиста, сделали круг. Дым проводил их тоскливым взглядом. Никогда он не был так беспомощен, как сейчас. Понимал, что на его месте так поступил бы каждый летчик. В конце концов, Астахов приказал катапультироваться. Все это верно. Но ведь он, Дым,— командир полка. А коль так, должен был сделать что-то такое, чтобы спасти не только себя, но и машину. Должен был и не сумел...

Подтягиваясь на стропах, плавно скользил в воздухе. Рассчитывал приземлиться на единственной, едва заметной сверху поляне. Но сильный порыв ветра отнес его в сторону, и он крепко ударился о шершавый ствол дерева. Огнем обожгло правую ногу. От боли он закрыл глаза.

"На сосну сел... Тоже угораздило!" — выругался про себя, достал из кармана нож, перерезал запутавшиеся стропы и, обдирая сухую кору, сполз на землю.

Самолеты сделали над ним еще один круг и ушли к югу.

К командному пульту проворно подрулил ПО-2. Навстречу, размахивая санитарной сумкой, уже мчался Смирин. Почти на ходу вскочил в заднюю кабину, привязался поясными ремнями и громко крикнул:

— Газуй!

ПО-2 пробежал между рулежными дорожками, взлетел, пошел над полями, над болотами, поднимаясь все выше. Вот и лес, над которым гремел воздушный "бой". Макаров снизился, высунулся из кабины и сразу увидел на дереве купол парашюта.

"Где же командир?"

Смирин тоже смотрел на парашютное полотнище, на прогалину в лесу, но вблизи никого не было.

Он тронул Макарова за ворот куртки. По этому знаку летчик набрал высоту, выключил мотор. Только так и можно переговорить, когда летишь на ПО-2.

— Командира не заметил?

— Не видно...

— Пройди мимо самого купола парашюта. Возможно, повис на стропах.

Очень низко пронеслись над прогалиной раз, потом второй... Когда самолет пошел с набором высоты, Смирин свесился за борт и увидел Дыма. Тот, выйдя из-под дерева, махал им рукой. Макаров развернулся и стал делать круг за кругом. Теперь рассмотрели, что Дым стоит, опираясь на палку. Ранен?..

А вокруг лес. Нигде ни дорог, ни тропинок.

Летчик снова набрал высоту, выключил мотор.

— Ваше решение? — посмотрел на Смирина.

— Нам бы сесть...

Макаров только покачал головой:

— Где же мы сядем? Разве что на купол парашюта,— с горечью улыбнулся он.

— Тогда пройдем еще раз над командиром, сумку санитарную ему сбросим.

Самолет пошел совсем низко. Смирин швырнул сумку на обвисшие лапы ели.

— Лови-и-те! — крикнул что было духу.

Увидели, что Дым подобрал сумку. Сделали еще три зруга и полетели домой.

Под крыльями тянулся густой старый лес. Потом пошли перелески, а дальше показались поля. Справа мелькнула извилистая речка, а впереди в озимом жите вилась долевая дорога.

"К нему же ни подъехать, ни подойти,— размышлял Смирин.— Одного тоже нельая оставлять. А что, если я попрошусь?.."

Вышли на аэродром. ПО-2 по-воробьиному подпрыгнул несколько раз и остановился возле самого командного пульта.

Подбежал встревоженный Зверев:

— Видели командира?

Выслушав рассказ Смирина и Макарова, развернул карту.

— До шоссе далеко...

—. И дорог нет,— вставил Анутюнов.

— Командир или ранен, или, когда приземлялся, повредил ногу,— сказал Смирин.— Я хочу прыгнуть к нему с парашютом. Кто меня сбросит?

— Вы парашютист?

— Десять раз прыгал.

— Что вы там один будете делать? — вызвался Анутюнов.— И я с вами.

— Вам запрещено прыгать с парашютом.

Зверев посмотрел на Смирина:

— Я вас сброшу

— Хорошо!

В это время со своего командного пункта прилетел Астахов. Подрулил к пульту и — к Твердохвалову:

— Какие меры приняли для поисков командира?

— Позвонил в штаб соединения...

— Что-о?!.

Трудно сказать, что было бы дальше, если б к ним не подошел Смирин. Он рассказал Астахову, что видел Дыма, сбросил ему санитарную сумку, что Дым уже может оказать себе первую помощь, но он, Смирин, хочет спрыгнуть к нему с парашютом и на месте разобраться, что там да как.

— С кем хотите лететь?

— Со Зверевым.

— Не медлить. Возможно, командир ранен. Правда, он ничего не передавал, пока у меня была с ним связь...

Смирин сунул за пазуху несколько бинтов. Шлемофон и куртку взял у Макарова, а парашют ему принес Анутюнов. Летчики экипировали Смирина, посадили в кабину и помахали руками.

Зверев все время шел с набором высоты и, когда увидел внизу парашют, выключил мотор.

— Приготовиться! — приказал он врачу.

Смирин, держась за левый борт, вылез на крыло. Ветер прижимал его к фюзеляжу.

— Поше-о-л! — крикнул Зверев.

Смирин ринулся вниз. При счете "четыре" выдернул кольцо парашюта. Его подбросило и поставило головой вверх. Когда огляделся, сразу понял, что сбрасывал его опытный человек. Хорошо сбросил.

Прицелился на прогалину левее зависшего на дереве парашюта, подтянулся на стропах и вскоре упал боком на мягкую хвою. Быстро погасил парашют и, уже снимая лямки, услыхал голос Дыма:

— Неси, боже, богатого да неженатого!

— Так и есть! — усмехнулся Смирин, подбегая к командиру.— Что у вас?

На правую ногу Дым уже не мог ступить.

— Да вот ствол об меня ударился...

"Это, пожалуй, еще не самое худшее",— подумал Смирин.

Он взял командира под руку, выбрал на траве местечко, помог сесть. Сам встал на колени и еще не успел дотронуться до сапога, как Дым предостерегающе протянул вперед руки:

— Болит, будь она неладна...

Зверев, едва не задевая верхушки деревьев, кружил над ними. Оба стали ему махать, чтоб летел домой. Зверев понял, еще раз низко пронесся над ними и пошел на аэродром.

Смирин между тем попытался стащить сапог, но, увидев, как Дым схватился за ногу, распорол ножом голенище.

Внимательно осмотрел, ощупал ногу, громко вздохнул:

— Переломчик имеется. Не ахти какой, но все же переломчик...

— И надо же подвернуться этой сосне!

Смирин из-под дерева принес санитарную сумку, собрал шину и, накладывая ее, говорил:

— Более ста лет назад французский хирург Дюпюитрен впервые описал вот такой перелом. С тех пор он и называется "дюпюитренов".

_ А может, "дымов" или "дымовский"? — сквозь сжатые зубы процедил командир.— Пусть-ка еще кто-нибудь достанет ногой во-он до того сучка...

Настроение у Дыма явно поднялось, а когда Смирин закончил бинтовать ногу, он даже попробовал встать.

— Я помогу.— Смирин подставил плечо, и так они потихоньку поковыляли в сторону шоссе.

В низинах подо мхом, как мокрая соль, чавкал снег. На первом же еловом выворотне Дым присел отдохнуть. Отдышался, обтер лицо и виновато посмотрел на Смирина. Потом пошли дальше. Дым присаживался все чаще и чаще. И наконец как сел, так и прикипел.

Смирин был готов к этому. Взял командира на спину и понес. Дым то молчал, то постанывал и все просился посидеть, отдохнуть. Кого уж он имел в виду — себя или Смирина? Смирин подбадривал его и шагал, шагал... Так и не заметил, когда лес заткался синевой сумерек.

Вдруг где-то позади эалаяли собаки. Дым свистнул соловьем-разбойником, и два громадных серых волкодава выскочили из леса. За ними показался человек с ружьем. Лесник!

Познакомились, разговорились, и лесник повел их к себе.

— Алена, жарь колбасу,— крикнул лесник, поднимаясь на крыльцо хаты.— У нас сегодня гости...

Зажгли лампу. Хозяйка захлопотала, не зная, где их посадить, чем угощать. На припечке под таганком разгорелись щепки, на сковороде зашипело сало.

Лесник принес из сеней граненую бутыль.

— Садитесь за стол, дорогие товарищи. Подсилкуемся, а потом будем думать, что делать дальше.

Ужин затянулся. Дети спали, на лавке дремала хозяйка, а разговорам все не было конца. Рассказывал Дым:

— Десятого июля сорок первого года мы шестеркой прикрывали группу бомбардировщиков — они бомбили переправы через Буг под самым Брестом. Повредили железнодорожный мост, разнесли в щепки несколько переправ, а мы кружились над ними. Бомбардировщики легли на обратный курс, и мы, известно, следом. Наш ведущий увидел звено немецких истребителей. Держались в стороне, к нам не приближались. Думаем: что такое о немцами? Да долго думать не пришлось. Минут черев пятнадцать на нас из-под солнца свалилась восьмерка "мессершмиттов". Все сплелись в клубок. Я сбил одного "мессера", второго поджег и брал в прицел третьего. Тут-то по плоскости моего самолета и ударили трассы. Что-то затрещало, самолет дал крен, а там и вообще свалился. Я открыл фонарь и выпрыгнул. Прыгал затяжным, чтоб поскорей очутиться на земле. И все равно: только парашют раскрылся, на меня спикировала пара "мессеров". Пушки бьют, пулеметы: решили, гады, расстрелять меня в воздухе. Один раз задело плечо, а тут и земля. В болото упал, между кочками. А фашисты не уходят: палят и палят с пикирования. Осколком меня в бедро достали и, видать, думали, что все, убит. Походили еще на бреющем и улетели. Сколько я лежал в том болоте — не знаю. Наконец слышу шаги. Выхватил пистолет.

— Тут он! — слышу девчоночий голос.

Раздвинулись кусты — девчонка, девушка. Глаза, как плошки. На пистолет ноль внимания, бросилась ко мне:

— Ты же ранен!.. Дед Мирон! Сюда!

— Где немцы? — спрашиваю.

— Там,— махнула рукой.

С ходу скинула блузку, разорвала ее, перевязала раны. Перетащила меня на сухое остожье. А к вечеру забрала в школу — она там, Полина, учительствовала. Всю ночь что-то парила-жарила, готовилась в дорогу. Чуть свет выехали из деревни. Пять дней лесными дорогами тащились — все на восток, на восток. Полина и кормила, и поила меня, как маленького. Где-то под Гомелем уже в лесу встретили полевой госпиталь. Помню, обнял я Полину здоровой рукой, спасибо сказал и еще сказал, что после войны приеду. Она улыбнулась: буду, мол, ждать. И получилось так, что в сорок четвертом воевал я на 1-м Белорусском фронте и попал в ту деревню. Полина, раненая, только пришла из партизанского отряда. Рука у нее была на перевязи. В последнем бою досталось... Положил ее в госпиталь и вернулся в часть. Мы переписывались, а едва кончилась война, я снова поехал к ней. В полк уже вернулся вместе с Полиной...

— Славные у нас девчата,— сказал лесник и глянул в окно на звездное небо.— Пора собираться...

— Мы готовы,— встал со скамьи Смирин.

— Парашюты ваши я найду и привезу опосля. Не пропадут...

Вышли на темное крыльцо, Смирин перенес Дыма на подводу, положил под ногу побольше сена. Оглянулись еще раз на гостеприимную хату и поехали. Над головой проплывали темные верхушки деревьев, поскрипывали колеса, отфыркивался конь.

Когда выбрались на шоссе, Смирин остановил первую же машину. Долго торговался с лесником, который не хотел отдавать Дыма:

— Что эти машины! Я на своем кореннике вмиг доставлю на аэродром...

17

Макаров повесил в шкаф шинель Смирина, в которой приехал с полетов, снял полевую форму. Надел новый мундир с золотыми погонами. Шею немного давил галстук — впервые сегодня завязал. В другой раз простоял бы час перед зеркалом, чтобы подогнать толком, но сейчас было не до этого. Посмотрел на настольные часы, на радиоприемник, вздохнул и вышел на улицу: его ждал дежурный по полку.

— Думал, опоздаешь,— встретил дежурный.

Макаров тронул повязку у него на рукаве:

— Пошли.

— Все нормально, никаких происшествий,— говорил старший лейтенант, проходя за Макаровым в дежурку.

Вместе все осмотрели, что полагается осматривать при сдаче дежурства, пересчитали, что пересчитывается каждый день, провели развод караулов, и красная повязка с белой надписью перекочевала на рукав Макарова.

— Порядок,— вздохнул бывший дежурный.

— Помолчи, пожалуйста...— недовольно бросил Макаров.

— Что с тобой, Саша?

— Порядок... А командира полка нет. И Смирина нет. Что с ними?

Старший лейтенант развел руками:

— Я думал, у тебя что-нибудь еще...

— Пойдем к Твердохвалову,— тихо сказал Макаров.

Старший лейтенант гаркнул на весь пустующий коридор штаба: "Смирно!" — и они, печатая шаг, вошли в кабинет Твердохвалова.

Начальник штаба поднялся из-за стола, оправил форму и, стоя, выслушал доклад старшего лейтенанта о сдаче, а Макарова о том, что принял дежурство. Перед ним на столе лежала папка с бумагами, и он их, видно, читал как делал это вчера, позавчера. В такой день?!

— Ночью проверить караулы, сделать запись в ведомости...

Макаров перехватил многозначительный ввгляд начальника штаба и, чтобы скорее закончить разговор, бодро произнес:

— Слушаюсь!

— Вопросов нет?

У дежурного вопросов не было.

— Можете идти...

И хоть бы слово о Дыме, о Смирине! В инструкцию дежурному по части это не входит.

Придя в пустую дежурку, Макаров первым делом позвонил в лазарет:

— Смирина у вас нет?

— Не было.

— Прошу извинить.

Положил трубку, закрыл глаза. Перед ним поплыл зеленый ковер леса, резким пятном обозначился белый парашют Дыма. Сидишь в этой конуре, а человеку, может быть, нужна помощь...

Солнце уже было низко; косые лучи его скользили по кушетке, по стенам мягкими белыми пятнами.

Вышел в коридор. Увидел Зверева и Капустина: они поднимались на крыльцо штаба. Отдал рапорт и пошел рядом со Зверевым. Тихо спросил:

— А если б мне слетать посмотреть, что там?..

— Пока не нужно. Вы что, не доверяете Смирину? Будем ждать обоих.

— Будем ждать,— повторил Макаров, выходя на улицу. На душе у него немного отлегло. Почему-то подумалось, что Смирин и Дым вот-вот будут дома. Даже показалось, будто березки возле штаба повеселели. А может, это от заходящего солнца?

Немного погодя Макаров снова позвонил в лазарет:

— Как там насчет Смирина?

— Кто звони́т?

— Это вы, Вера?

— Я. Только что заступила на дежурство.

— И я только что...

— Приедет Смирин — позвоню вам. Хорошо?

Весь вечер Макаров не находил себе места. Побывал в казарме на отбое, проверил караулы и, как обычно поступают дежурные по полку, мог на пару часов прилечь, оставив за себя помощника. А он все ходил по аллее перед штабом, поглядывал на небосклон: звезды взошли спелые-спелые.

Почему-то вспомнились лейтенанту школьные годы. Учился он на отлично, по математике шел первым. Все думали, что парень будет поступать на физико-математический. На выпускном вечере подошел к нему преподаватель математики, предложил помочь готовиться к экзаменам в университет.

— Я еду в авиационное училище,— сказал ему Макаров. Математик был явно огорчен.

В училище Макарову все давалось легко. Жил полетами, мечтал о них. Прибыв в заслуженный полк, на первых порах задержался на месте — многое ему было внове. Наконец выпустили в воздух. И надо же — Дым, можно сказать, чудом вырвал его из штопора. Не бранил, не устраивал разноса — наборот, старался поддержать в нем уверенность. Лейтенант за короткое время прошел подготовку в звене. Ему, однако, казалось, что теперь учеба тянется медленно, что он топчется на месте.

"Не довелось с Дымом в паре полетать,— сокрушался Макаров.— Эх, глянуть бы на его перехват!"

Вечер затянулся, а ночь пролетела незаметно. Макаров оглянуться не успел, как над военным городком занялось желтизной небо. Он остановился возле штаба, посмотрел на казармы. В проеме между ними уже розовел восход.

— Схожу в эскадрилью,— сказал дежурному по штабу.— Будут звонить — переключайте туда...

К подъему успел в казарму, заглянул в столовую, отправил на аэродром механиков.

Уже светило утреннее солнце, когда он возвращался в штаб. На перекрестке остановился, взглянул на окна знакомого домика. Подошел, взбежал на крыльцо. Позвонил. Открыла жена Дыма.

— Прошу вас...

— Лейтенант Макаров,— волнуясь, представился летчик.

— Проходите,— сказала она, пропуская лейтенанта в комнату, где он сидел однажды с полковником.— Меня зовут Полина Александровна.

Усадила лейтенанта в кресло, сама села напротив. Была она рослая, в темном платье — на черным фоне крупные красные цветы. Красивое бледное лицо, синева под глазами — должно быть, всю ночь не спала.

— Я сегодня дежурный,— произнес наконец Макаров.— Извините, что так рано зашел...

— Для меня это не рано,— заметила Полина'Александ! ровна.— Тем более сегодня...

— Ваш муж выпускал меня в воздух, следил за каждым моим шагом. Когда мне оставалось жить считанные секунды — спас, вырвал из штопора, в который я так нелепо попал. И вот... не могу дождаться его...

— Смирин сказал: ничего страшного нет.

Макаров вскочил:

— Где вы видели Смирина?

— Недавно были здесь оба. Поехали в лазарет.

— Спасибо...

Минут через пять Макаров был уже в лазарете. Вера задержала его в коридоре, не пуская в палату. Он так умолял, так смотрел на нее, что Вера вынуждена была набросить ему на плечи халат. Не помня себя, поцеловал ее в щеку.

С порога долго всматривался: в лицо полковника, с закрытыми глазами лежавшего на койке. Но вот веки его поднялись, глаза засветилиоь радостью.

Макаров на цыпочках подошел к койке, обнял Дыма.

— Как хорошо, что вы дома,— прошептал он.— Как хорошо...

— Ну что вы, что вы...

Макаров не отходил от койки.

— Подломался малость.— Дым показал на ноги.— Ветер подвел.

Макаров с опаской взглянул на укрытые ноги командира.

— Трудно было догнать?

— Сразу перехватил. Из-под солнца спикировал на него и...

— С первого эахода,— договорил за него Макаров.

— Надеюсь, и вы бы смогли...

В груда у Макарова сладко заныло.

— Желаю скорее поправиться,— сказал он,— Побегу в штаб...

18

— Сколько можно спать? — крикнул майор Лущицкий, притворяя за собою дверь.— А если спишь, хоть бы замыкался.

Он думал, что застанет Смирина еще в постели.

— А кто меня украдет? — послышался из второй комнаты голос хозяина, а потом и сам он показался на пороге с бритвой в руке.— Привет! Садись, я мигом...

Вскоре вышел к товарищу чисто выбритый, в комнате запахло одеколоном.

Сергей Максимович пожал Смирину руку, пытливо оглядел его. Показалось, что Смирин немного осунулся, но в чертах лица, в выражении глаз оставалась прежняя живость.

Лущицкий знал, что эвакуировать Дыма из леса, где он приземлился, было нелегко.

— Так ты, говорят, прыгал с парашютом?

— Прыгал...

— Отчаянный человек! — Лущицкий помолчал, покрутил головой.— А я не прыгнул бы...

— Почему?

— Между нами? Боюсь!

— Прыгать надо, практиковаться.

— Один раз я прыгал. Да еще как! Летчики один за другим покинули самолет, а я — ни с места. Спасибо, начальник парашютно-десантной службы помог. Под зад коленом...

Смирин расхохотался на всю комнату:

— Значит, применил насилие?

— Ух, и полетел же! Где земля, где небо?.. Только ветер в ушах...

Коллеги от души посмеялись. Лущицкий встал, подошел к столу, достал из планшетки общую тетрадь.

— Все прочитал,— совсем другим тоном начал он.— И очень рад за тебя. Ты так глубоко разработал проблему кислородного голодания, что приходится только удивляться. Поздравляю, друже! И знаешь, что мы сделаем?

— Ну что?

— Пошлем твою работу моему учителю — профессору Семенову. Я с ним в переписке. Напишу письмо, попрошу, чтобы прочел. Давай бумагу!

— Посмеется только твой профессор,

— Посмотрим...

Лущицкий сел за стол и начал писать. Николай Иванович уже жалел, что показал ему свою тетрадку. Все было тихо, а теперь пойдут разговоры..,

— Вот так напишем. Взгляни.

Смирин прочел и встал на дыбы:

— Так нельзя. Что человек подумает?

— Ты не знаешь профессора! Это садовник в науке. Всю жизнь помогает молодым. В твоей работе столько нового, смелого и оригинального, что старик просто обрадуется. Дай конверт...

Большого конверта, как ни искали, не нашли. Воспользовались листом миллиметровки. Тетрадь вместе с письмом упаковали, надписали адрес и двинулись на почту, Сдали пакет и на крыльце задержались. Подошел летчик-капитан.

— Сергей Максимович, когда вы будете в барокамере?

— Сейчас иду.

— У тебя испытания? — спросил Смирин.

— Надо еще разок поднять капитана до "потолка".

— И у меня есть один человек...

— Кто это?

— Майор Зверев. После того случая в барокамере я много его тренировал, а сегодня хочу закончить подготовку.

Они направились в барокамеру, договорившись, что "подъем" проведет Лущицкий.

— На третье место сяду я. Давно не был на высоте,— попросился Смирин.— Возьмешь?

— Чего ты там не видел?

— Хочу кое-что проверить.

— Для науки на все согласен.

Пока Лущицкий занимался с капитаном, Николай Иванович позвонил Звереву. Тот не заставил себя ждать. Спросил у Смирина:

— Вы уже здесь? Когда же вы отдыхали?

— Отдохнул.

— Дым рассказывал. Хватило вам...— Что было, то прошло.

Они разговаривали, как добрые друзья. Измерив кровяное давление, Смирин сказал Звереву:

— Я тоже буду подниматься.

— Коллега, прошу сюда! — позвал Смирина к своему столу Сергей Максимович. Повязав ему на руку манжет, тискал резиновую грушу, следил за показаниями прибора.

— Ну-ка, еще разок.

— Забраковать хочешь?

— Кого?

Лущицкий вынул из ушей трубки фонендоскопа, приказал:

— Прошу занять места.

В барокамеру вошли втроем, сели за стол. Смирин проверил свой кислородный прибор. То же проделали и остальные.

Яркий свет, мягкий голубой цвет панели приятно бодрили Смирина. Стальная дверь закрылась, щелкнули замки, и "подъем" начался. Монотонно гудели насосы. За круглым оконцем, в шлемофоне, мерно расхаживал Лущицкий.

Смирин смотрел на стрелку альтиметра и думал, что сразу же после испытаний пойдет к командиру просить отпуск.

— Надеть маски! — приказал Лущицкий.

Стрелка альтиметра настойчиво шла вправо, показывая нараставшую высоту. Сейчас они дышали одним кислородом.

Смирин взял руку Зверева, нашел пульс. Перед ним лежал секундомер. Чего хотел врач, Зверев не знал, однако догадывался, что он сел в барокамеру неспроста. На малых и средних высотах, на которые уже дважды поднимал его Смирин, майор успешно прошел испытания. А теперь, видно, хочет увидеть воочию, как он чувствует себя на большой высоте. И верно, понимает, как это успокаивает и придает веры, когда рядом сидит товарищ, который поможет и словом, и делом.

Дошли до "потолка". Сделали площадку. Каждый подсчитывал свой пульс, заполнял анкету.

Летчикам Лущицкий дал задачу на расчет курса. Первым ответил Зверев, немного погодя — капитан.

— К доктору у меня другой вопрос. Николай Иванович, сколько у человека желудочков Морганьи?

— Три, Сергей Максимович. Может, в рифму прикажешь ответить?

— Не нужно. Будем снижаться,— сказал Лущицкий.

Когда сняли маски, Смирин обтерся платочком, порадовал Зверева:

— У вас, майор, очень устойчивые величины. Это свойственно выносливым летчикам.

Щелкнули замки двери. Выйдя из камеры, Смирин вторично измерил у Зверева кровяное давление.

— Хоть сейчас в космос,— удовлетворенно пожал он на прощание майору руку.

Зверев как на крыльях вылетел из помещения. Смирин проводил его довольным взглядом. Сергей Максимович немного замешкался в барокамере и тоже вскоре вышел на крыльцо, помахав Смирину рукой. Сам Смирин уходил последним.

Солнце высоко стояло над городком. Чистое небо медленно затягивалось тонкой дымкой. Едва заметно трепетала еще липкая и нежная листва тополей. Было тепло и празднично.

Смирин, щурясь на солнце, следил за ласточками, лепившими под стрехой гнездо. В повадке ласточек было что-то от стремительного полета истребителей.

— Что вы там увидели, Николай Иванович?

С тротуара к барокамере свернула Вера. Она вся так и светилась радостью. Подошла, проследила за взглядом Смирина. Догадавшись, что так занимает врача, легонько коснулась его руки.

— Ловко работают,— взглянул он на Веру.— Смотрите...

— И торопятся.

Смирин теперь уже смотрел не на гнездо, а только на Веру.

— До чего же расцвели вы сегодня...

— Весна, Николай Иванович. Пора свершения мечтаний и надежд, как сказал поэт.

Верины глаза искрились озорством, на свежем лице играла добрая улыбка, отчего на щеках четче обозначились милые детские ямочки.

— Куда собрались? — заглянула она в лицо врачу.

— Схожу к командиру и — в дорогу.

— В дорогу? — даже испугалась Вера.

— Искать свою судьбу...

Вера, вздохнув, отвела взгляд.

— А я подумала... Боже, что я подумала!

Она опять смотрела прямо в глаза Смирину. Красивой гибкой рукой поправила вьющиеся волосы, откинула голову, как бы говоря: вот я какая, смотри!

Николай Иванович, скрывая смущение, отступил на шаг. У него перехватило дух. "Чего ты ищешь? Вот она, твоя судьба!" — слышался ему шепот-искушение. Боролся в собою, силясь отыскать в Вере хоть малейшее несовершенство, и не мог. Сердце его зашлось от восторга. Как и не было бессонной ночи, перегрузок в барокамере. Словно переливалась в него свежесть этого весеннего утра...

На улице затормозила машина. Из нее вышел моложавый полковник, быстро направился к Смирину. Обхватил его за плечи, сжал изо всех сил.

— Хмарук! — радостно вырвалось у Смирина.

— А мне в лазарете говорят — Смирин был... Постойте, думаю, да это ж, поди, тот самый... Еду и смотрю: ты или не ты? Дай, думаю, подойду. Где ж ты служишь, мой майор? Ты врач?

Николай Иванович кивнул и поспешил представить Веру:

— Прошу знакомиться: наша медицинская сестра...

Полковник Хмарук учтиво пожал Вере руку, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле вместе с дыханием. Наконец проговорил, поправляя шапку с золотым крабом:

— А я приехал на место Матуля.

— Здорово! — выдохнул Смирин.

— Окончил академию — и прямо сюда...

— А Матуль не дождался и уехал.

Только сейчас полковник осмелился открыто взглянуть на Веру.

— Войну начинали вместе с доктором,— сказал он.— И потом на фронте частенько встречались. Да-а...

— Мне кажется, все это было вчера,— вставил Смирин.

— Время бежит быстро. Семь лет пролетело...

Хмарук раздался вширь, но не потерял прежней стройности и подвижности. Выправка безупречная, грудь что колокол. На куртке — золотая звезда Героя, а ниже в шесть рядов орденские планки.

— Все еще летаем?

— Иначе не представляю себе службы в армии. Только в воздухе! А сейчас еду от Дыма...

— Как он? — поинтересовалась Вера.— Я уже четыре часа его не видела. Сменилась с дежурства...

Хмарук раавел руками:

— В его положении... Словом, лежит... Ты куда сейчас? — спросил у Смирина.

— Куда может идти врач? Известно, в лазарет...

— Живу я в гостинице, здесь же, в городке. Условимся так: заходи вечером. И вас приглашаю в мою келью,— с легким поклоном сказал Хмарук Вере.— Я еду в горком партии. А вы далеко?

— В город выбралась...

— Я подвезу вас.— Хмарук не стал прощаться со Смириным, остановившись у машины, еще раз напомнил: — Вечером жду.

Хмарук уехал с Верой, а Смирин по дороге в лазарет то улыбался, то делался задумчивым и серьезным. Был рад, что встретил фронтового друга, но помнил и о своем. Надо ехать, сколько можно откладывать...

В комнате дежурного врача набросил на плечи халат, вошел в палату Дыма. Командир лежал с книжкой в руке, услыхав шаги, хотел было сесть.

— Не вставайте. Не ахти какой начальник явился,— с улыбкой сказал Смирин.

— Для меня теперь самый главный,— в свою очередь отшутился Дым.

Смирин откинул простыню с ног полковника, пальцем постучал по гипсу.

— Высох. Аж гудит! Нигде не жмет?

- Нет.— Дым все-таки сел, дотянулся рукою до пятки, потрогал изогнутую железную полоску.— Стремя у меня, как у заправского кавалериста.— Оба рассмеялись.— Садитесь, рассказывайте, о чем народ толкует.

— Телефон в штабе не умолкает. Все беспокоятся, поздравляют,— сказал Смирин.— Все соединение...

— Начало было нормальное, а конец дурацкий. Не умею прыгать с парашютом.

— Так уж и не умеете! Простая случайность...

— Как ваши дела?

— Надо идти в отпуск,

— Давайте рапорт.

Смирин пошел к дежурной сестре, написал рапорт, принес Дыму. Командир подписал.— Первая резолюция в горизонтальном положении,— усмехнулся Дым. — Желаю удачи!

— Спасибо, товарищ командир!

В коридоре услыхал телефонный звонок.

— Вас просит,— окликнула его дежурная сестра.

Звонил Лущицкий.

— Сейчас же явиться и барокамеру,— официальным тоном приказал он.

Смирин шел и раздумывал, как бы наказать товарища за нелепую официальность, но когда переступил порог барокамеры и увидел затылок Сорочина, стоявшего навытяжку перед полковником медицинской службы Кавцовым, понял, почему Лущицкий так разговаривал с ним.

Кавцов встал из-за стола, поздоровался со Смириным.

— Как дела, парашютист?

— Хорошо...

Кавцов высок, плечист. Голова круглая, волосы ежиком. Из-под густых бровей проницательно глядят серые глава.

— Садитесь,— кивнул Смирину и сам сел па прежнее место.— Я проверил документацию у майора Лущицкого. Замечания, сделанные ему, касаются известным образом и вас. Он вам расскажет. Как чувствует себя Дым?

— Неплохо.

Кавцов глянул па часы.

— В соединении мы создали поисковую команду. Она имеет ПО-2, санитарную машину. В вашем гарнизоне такую команду возглавите вы.

— Слушаюсь!

— В дальнейшем команда будет оснащаться новейшей техникой.

Тихо скрипнула дверь. Вошел Ахтан, доложил о себе. Кавцов внимательно посмотрел на него: "Вот он какой!"

— Где курс окончили? — спросил, имея в виду медицинский институт, выдавший Ахтану диплом.

Ахтан смутился было, когда перечислял учебные заведения, в которых учился, но потом взял себя в руки, поднял голову.

— И ортопедией занимались? — спросил Кавцов, видя, что рассказу Ахтана не будет конца.

— Работал субординатором в ортопедической клинике,— без задержки ответил Ахтан.

— И хирургом работали?

— Работал...

— Как долго?

— Гм... Полтора года.

— Много делали операций?

Ахтан беспокойно оглянулся. Понял, куда клонит начальник.

— Делал... Всё делал. И терапевтом был. Служба в армии требует от врача многопрофильности...

— А может быть, наоборот?

Как гладко ни говорил Ахтан, Сорочин уже не восхищался им, упорно молчал.

— И еще когда-нибудь случалось оставлять больного во время операции? — строго спросил полковник.

— Профессор Петров рассказывал, что...

— Хватит про Иванова и Петрова! Врачи так не поступают, как поступили вы. Заниматься хирургией запрещаю. Понятно?

— Так точно!

— Я с вами еще разберусь...

Смирин и Лущицкий переглянулись.

Сорочин проводил Кавцова почти до проходной штаба соединения. Всю дорогу хотел заговорить про Ахтана, про его незаконченную научную работу, высказать сомнение в способностях нового врача, да так и не решился. Выслушивал то, что говорил начальник о работе медслужбы во время интенсивных полетов, старательно поддакивал.

Наконец Кавцов умолк.

— Больше опирайтесь на полковых врачей,— посоветовал на прощание, козырнул и пошел дальше.

Оставшись один, Сорочин растерянно огляделся. Не знал, с кем посоветоваться, кому рассказать о том, что тревожило его в последние дни. Невесть откуда взялась смелость, и он решил пойти к Астахову, поделиться своими наблюдениями над Ахтаном и послушать, что скажет командир. Хватило духу дойти до дверей штаба, но дальше ноги не шли.

"Ахтан живет с Астаховым в одном доме. Наверняка он постарался войти к полковнику в доверие, расположить его к себе, а тут я со своими сомнениями... Даст от ворот поворот",— так рассуждал Сорочин, уже готовый поверх нуть назад, когда его окликнул подполковник Королев:

— Вы ко мне, доктор?

Королев стоял на крыльце штаба.

— Да-да, к вам...

— В последнее время что-то редко, доктор, стали заглядывать к нам.— Королев гостеприимно распахнул дверь своего кабинета. Он смотрел в хмурое лицо Сорочина и терялся в догадках: что привело к нему начальника медслужбы соединения? Видно, нашел непорядки в столовых или на складах. А Ахтан, между прочим, не больно-то уделяет внимание контролю.

— Как вам нравится мой старший врач Ахтан? — спросил Королев.

— Мне казалось, что он сделает наш лазарет образцовым. Все-таки хирург. А он...

Сорочин осторожно рассказал про давешнюю операцию. Королев сорвался с места:

— Я так и знал! Непременно подведет... Он подавал рапорт, просился в Воздушную академию. Битый час сидел с ним, уговаривал взять рапорт назад. Так он мне заявил, что я не знаю нормальной физиологии. Пришлось прибегнуть к языку команды...— Королев вдруг хлопнул ладонью по столу.— Нечего ему заниматься хирургией! Еще искалечит кого-нибудь...

— Кавцов уже запретил ему оперировать.

— Правильно! — Королев начал успокаиваться.— Я его сразу раскусил...

А когда Сорочин рассказал, что Ахтан привез с собой незавершенную научную работу, он усмехнулся:

— Какую привез, такую и назад увезет. Вижу: не ахтаны двигают науку. Нет!

Сорочин посидел еще немного, поговорил о самочувствии Дыма, о полетах и наспех распрощался.

19

Полковнику Астахову позвонил командующий, спросил, как идет лечение Дыма, в чем он нуждается, передал привет и пообещал, что будет сам. К концу беседы подчеркнул, что Астахову следует обратить особое внимание на подготовку старших летчиков, командиров звеньев.

Астахов понял это как упрек. Послал на перехват Дыма, и вот командующий считает необходимым его поправить. Лучше, мол, нужно готовить среднее звено командиров. Между тем его, Астахова, соединение по боевой подготовке летчиков вышло на первое место.

Полковник встал из-за стола. Расхаживал по кабинету, прислушивался к своим шагам, теребил коротко стриженные волосы.

"На войне человек что думал, то и говорил. А тут научились дипломатии: с одной стороны, хорошо, а с другой — надо обратить внимание. Какого же он на самом деле мнения о нашем соединении?" — размышлял Астахов.

Конечно, надо учесть замечание командующего. И для себя будет хорошо, и те, кто приедет проверять, увидят оперативность работы его штаба.

В кабинет постучали. Вошел полковник Кавцов, крепко пожал руку Астахову:

— Поздравляю о успехом!

— Благодарю.

Во время войны они служили в одной дивизии и даже были друзьями. Потом Кавцов пошел в высший штаб начальником медицинской службы, а Астахов вырос до командира соединения.

— Молодеем, Константин Александрович. Очень приятно! — сказал Кавцов.

— Есть еще порох, Александр Иванович. И даже сухой! — с улыбкой ответил Астахов.— Какими судьбами к вам?

— Был у соседей и к вам заскочил. Дело есть.

— Слушаю.

Сели за стол, покрытый зеленым сукном.

— В вашем гарнизоне мы организовали поисковую команду. Помните, в войну была у нас такая?

— Очень хорошо...

— Возглавит ее полковой врач Смирин. Это надо провести вашим приказом.

— Сделаем! — бодро ответил Астахов.— Эх, медицина!

В его голосе Кавцов уловил скрытый упрек и насторожился.

— Нет, ничего,— поправился Астахов.— К медицине никаких претензий. Хочу только сказать, что руки не доходят до нее. Мы, командиры, частенько не очень-то интересуемся вашим братом. Вспоминаем, когда что-нибудь произойдет. У нас в лазарете работает капитан Ахтан, ленинградский врач. Слышал, хороший специалист... Что, не то говорю? — Астахов заметил, что брови Кавцова поползли вверх.

— Ой, не то...

— Спорить не берусь.

В кабинет командира, как в свой собственный, вошел полковник Хмарук.

— Не помешал? — глянул он на Астахова.

— Знакомьтесь,— ответил командир.

Кавцов поинтересовался здоровьем Хмарука, спросил, когда тот проходил врачебно-летную комиссию, когда намерен начать летать.

— Сперва надо обжиться на новом месте, а потом думать про полеты,— вставил Астахов.

— В таких вопросах летчик должен быть философом. Иначе над ним возьмут власть вещи. Есть крыша над головой? Есть. Мне, немолодому да неженатому, ничего больше не нужно,— усмехнулся Хмарук.— А что до полетов — я готов в воздух хоть сейчас...

Хмарук понравился Кавцову.

— Мы с командиром говорим насчет поисковой команды. Средства и люди у вас есть. Поручили это дело майору Смирину,— сказал Кавцов.

Начальник политотдела удовлетворенно кивнул. А Астахов проговорил задумчиво:

— Жаль, что у меня Сорочин такой... Полковник приехал и занимается поисковой командой. А он что?

— Сегодня я с ним беседовал,— подошел Хмарук к командиру.— Был он батальонным врачом, таким и остался.

Кавцов с интересом посмотрел на Хмарука: проницательный мужик, в корень глядит.

— А что мы можем поделать? У вас же нет кадров? — повернулся Астахов к Кавцову.

— У нас нету, так у вас есть. Возьмите Смирина. Чем не начальник медицинской службы соединения? А сидит в полку. Как, товарищ командир?

Астахов силился вспомнить, что ему говорила о Смирине жена, и не мог.

— В подборе кадров у нас должен быть один принцип: не слова, а дело подавай.— Хмарук тронул фуражку — показалась волна кудрявых волос.— Когда произошел этот случай с Дымом, ни Сорочин, ни хваленый ленинградский специалист пальцем не шевельнули. А Смирин сразу оказался на месте. Там лес, ни полянки, ни дорог... Как он добрался? Его на парашюте сбросил замполит полка. Вот такие врачи нам нужны в авиации.

Командир сидел, погрузившись в размышления. Кавцов молчал и думал: очень верно говорит начальник политотдела.

— Знакомясь с начальниками служб,— продолжал Хмарук,— я спросил у Сорочина, сколько раз он прыгал с парашютом. И что вы думаете? Он на меня так посмотрел, ровно я с Марса свалился...

— Ты говоришь о Смирине так, будто давно его знаешь,— поднял голову Астахов.

— Мы вместе воевали в сорок первом году. Были и под конем, и на коне. Огнем проветрен человек.

— Тогда ты прав,— согласился Астахов.

Хмарук вышел на середину кабинета.

— Поеду в полк Дыма, посмотрю планирование летной подготовки, проверю и политмассовую работу,— сказал и подал руку Кавцову.— Не забывайте нас...

Кавцов одобрительно посмотрел вслед начальнику политотдела.

— Какой человек!..

— Орел! — сказал Астахов.

Кавцов спешил в соседнее соединение. Астахов проводил его и тоже решил побывать на аэродроме одного из своих полков. По дороге заехал домой, осторожно спросил у жены:

— Ты мне что-то говорила насчет Смирина...

— Это врач Дыма? Да-да... Я удивляюсь, как он служит в полку. Никакого такта...

— Откуда ты знаешь?

— Нур Петрович рассказывал...

Астахов круто повернулся и ушел. "Иной раз так и складывается мнение о человеке: один сказал, второй добавил. Верно сегодня говорил Хмарук: кадры надо подбирать только по деловым качествам". И еще подумала "Время есть, загляну-ка к Дыму".

Его встретила медицинская сестра, провела в палату.

— Леонид Иванович! — Астахов обеими руками сжал горячую руку командира полка.— Живой?

— Нам, истребителям, с такой техникой, как у нас, только жить да жить. Грех жаловаться...

— Лежите в четырех стенах и не знаете, кто вас сюда командировал. Я, собственной персоной. Мой грех...

Он с интересом рассматривал загипсованную ногу Дыма, потрогал пальцем металлическое стремя, постучал по гипсу:

— Железобетон!

Дым засмеялся:

— Точно. В самом прямом смысле слова.

В халате командир соединения выглядел неестественно широким и как бы слегка пригорбленным. Он присел в ногах Дыма.

— Может, в госпиталь поедете?

— Смирин сказал, что скоро пойду.

— Почему Смирин?

— Он старший врач полка, ему меня и лечить...

— А Ахтан?

— Будь у меня в полку этот самый Ахтан, не знаю, где я был бы...

— Ну-ну, не стану спорить. Правда, он вылечил мою жену...

— Ахтаны знают, кого лечить. Иначе им нельзя,— сказал Дым.

Астахов помолчал, потом словно спросил самого себя:

— Почему я именно вас послал на перехват?..

— Вам виднее...

— А другой бы справился с задачей?

Командир полка прикинул в уме.

— За нарушителем шла пара истребителей. Правда, далековато...

— А знаете, кто это был? Ваш Кудлач. Алесик поднял его, но с опозданием...

— Степан Степанович! — воскликнул Дым.— То-то я вижу — знакомый почерк. Но от Кудлача нарушитель мог уйти. Отвернул в нейтральную зону — и будь здоров...

— Вот именно!

— А мне было с руки атаковать. Они и ахнуть не успели. Не дал даже подумать, что отвечать, если спросят: "Чего залезли на чужую территорию?"

— Летчикам надо рассказать, как было дело.

— Надо...

Перед самым обедом Ахтан сообщил Дыму:

— К вам хочет зайти жена летчика... этого...

— Просите!

С букетом цветов, с какими-то пакетами вошла Марина.

— Пожалуйста! Рад вам! — сел на койке Дым.

Марина одной рукой обняла его, поцеловала.

— Вы видели Степана?

— Видел...

Она шумно вздохнула, выпрямилась, букет положила на тумбочку, а пакеты — на подоконник.

— Боже! На улице теплынь, все цветет, радуется. И вдруг в небе стрельба...

— А как же иначе...— откликнулся Дым.

— Мы дрожим над каждым младенцем, носим под сердцем, кормим, поим... А экипаж бомбардировщика — это же не один человек...

— Не один.

— И у каждого из них есть мать, отец, дети...

— А у наших летчиков их нет?

— И мой Степан...— Марина с силой прижала руки к груди, словно хотела удержать, не дать пойти в разное сердцу.— Говорила же: поедем вместе, так нет. Квартира ему там нужна... К черту квартиру! Сейчас же еду к Степану!

— Привет ему от всего полка и от меня лично.

— Передам! — Марина стремительно вышла из палаты.

Ахтан, провожавший ее на улицу, долго смотрел вслед и не мог уразуметь, что произошло с женщиной.

Муся о первого взгляда заметила: муж чем-то встревожен.

— Что случилось?

— Здесь Кавцов...

— Кто такой Кавцов? — подошла она к Ахтану.— А-а... знаю. Дальше.

— Спрашивал, что заканчивал...

— В личном деле есть копия диплома. Пусть посмотрит и не спрашивает. Сегодня говорила насчет звания тебе. Хватит ходить в капитанах.

Ахтан закрыл лицо руками, приговоренно молчал.

— Под нами твердая почва,— кивнула Муся на пол, имея в виду хозяина первого этажа.— Астахов за нас...— Она поцеловала мужа в лоб и, выходя из комнаты, сказала: — Побыла мужней женой — хватит. Пора и мне на работу. Иду в поликлинику — там общегородское собрание врачей.

— Уже договорилась?

— Сами пригласили...

20

Возможно, Зверев не успел узнать еще всех механиков, техников, но летчиков полка изучил хорошо: и на суше, и в воздухе. Он много летал, сам настойчиво учился, подтягивал других.

Нелепая стычка со Смириным в один из первых дней в полку еще раз показала ему, насколько внимательным надо быть к людям. Нелегко летчику служить замполитом! Некоторые, правда, утверждают, что один и тот же человек не может быть классным летчиком и хорошим политработником. Но кто и когда, сидя в кабинете, высказал верное суждение о том, что происходит в войсках?

Во всяком случае, работа Зверева опровергала это мнение.

Недавно он подготовил и провел общее партийное собрание и увидел, что коммунисты полка надежно помогают командиру в обучении и воспитании личного состава.

Подоспело собрание комсомольской организации. Зверев сожалел, что не было Дыма, но переносить собрание не стал. Командир еще не так скоро вернется в строй, а вопрос о летной подготовке в летний период должен быть поставлен перед комсомольской организацией безотлагательно.

Зверев сидел над своим блокнотом — выбирал самые свежие факты из жизни и учебы комсомольцев, которые хотел использовать в выступлении на собрании. В общем же речь давно была готова, тезисы ее лежали на столе.

В кабинет вошел лейтенант Макаров.

— Будете на комсомольском собрании? — спросил у Зверева.

— Непременно.

— Буду выступать и критиковать командование полка.

— Конкретно? — Зверев посадил вставшего было Макарова и добавил: — Командира на комсомольском собрании не критикуют.

— Это правило, как броня, защищает отличных командиров и начальников, что хорошо, но в то же время и плохих, а это уже плохо,— с вызовом сказал Макаров.

— А кто вам позволил обсуждать приказ министра?

Густые брови Макарова вздрогнули.

— Я знал, что вы это скажете. Сейчас же передать меня на бюро, разобрать, всыпать и поставить птичку...

— Погодите, куда вас понесло?

— А как же иначе? Только хочешь выступить, сказать о наболевшем, задеть командование, тут тебе и напомнят приказ министра.

— Ничего не попишешь, приказ есть приказ,— весело посмотрел на лейтенанта Зверев.— А мы люди военные. Меня можете критиковать — разрешаю, а командира — нельзя! — Замполит знал, что Макаров вовсе не собирается критиковать Дыма.— Неужели вам обязательно называть фамилии? О делах надо говорить, товарищ лейтенант. А за делами у нас всегда стоят люди. Ясно?

Это "ясно?", ставящее точку в разговоре, он успел позаимствовать у Дыма.

— Ясно. Разрешите идти?

Замполит взглянул на часы. И ему пора собираться.

Заглянул в кабинет Твердохвалова, с удовлетворением отметил, что начальник штаба его опередил, уже ушел на собрание. На крыльце стояли Капустин и Анутюнов. Так втроем и направились в клуб. Зверев еще издали разглядел среди комсомольцев представителя политотдела — зама Хмарука по комсомолу. Поздоровались с ним и вошли в клуб.

Уже выбирали президиум, когда пришел полковник Хмарук. Под дружные аплодисменты его тоже пригласили на сцену.

С докладом выступил майор Капустин. Начал как-то вяло, но потом голос его окреп, он оторвался от написанного, и дело пошло на лад.

Зверев пробежал взглядом по первому ряду, по второму. Сидели летчики, техники, сержанты, солдаты, а Твердохвалова не было. Видно, начальник штаба задержался где-то по делу и скоро придет.

Капустин подробно рассказал, чем будет заниматься полк летом и на что уже сейчас надо обратить особое внимание. Когда доклад кончился, посыпались вопросы. Докладчик ответил на большинство из них, с тем и пошли на перерыв.

После перерыва, четвертым по счету, выступил Макаров. Критиковал механиков-комсомольцев: были замечания по подготовке сто двадцать третьей машины в минувший летный день. Спросил, что мешает комсомольцам полка играть ведущую роль в боевой подготовке, и сам же ответил:

— Надо ломать старые методы планирования. Фамилий называть не буду...

— Почему? — крикнули из вала.

Макаров как будто пропустил вопрос мимо ушей.

— Я вакончил программу подготовки в составе звена. Получил оценку. Пока что вышло не худо. Нам бы теперь скорее идти вперед, максимально использовать хорошую погоду. А мы стоим. Кто виноват? — Он развел руками.— Мне кажется, что самый наилучший план, который доводится вышестоящим штабом, на месте можно пересмотреть в сторону более успешного его выполнения. Никакого нарушения в этом не будет. А топтаться на месте и тыкать пальцем в план... Не стану говорить, как это называется...

В зале послышались одобрительные хлопки.

— До смешного доходит. Наземная подготовка не обеспечивает летную. Мы давно провели в воздухе бои звена, а вчера слушали лекцию: "Воздушный бой пары самолетов". Каково? А кто об этом заикнулся в выступлении? Или докладчик хоть самую малость затронул недостатки работы нашего штаба? Как бы не так! А может, ничего в этом плохого нет? Может, и дальше так будем работать?..

Когда Макаров сошел с трибуны, зал еще долго гудел. Все понимали, что лейтенант имел в виду Твердохвалова.

Хмарук посмотрел вслед Макарову и что-то записал себе в книжечку. Видно было, что выступление лейтенанта ему понравилось. Сам он выступил в конце прений, которым задал тон Макаров. Похвалил комсомольцев за горячее желание служить Родине еще лучше, полнее использовать данную им в руки замечательную технику. Обещал немедленно разобраться с планированием подготовок и виновных вызвать на партийную комиссию. Но оставил без внимания и ряд других замечаний.

После собрания Хмарук ничего не сказал Звереву: тот сам понимал, где в полку узкое место.

Из клуба Зверев первым делом направился в кабинет начальника штаба. Твердохвалов, обложившись бумагами, что-то старательно писал.

— Срочно вызвали на командный пункт. Пока проверил связь — опоздал на собрание.

— Зачем вы мне об этом говорите?

— Вы же замполит...

— Не думайте, что комсомольское собрание нужно только замполиту. Вовсе нет. Комсомольцы говорили о том, как лучше обеспечить боевую подготовку полка, в котором вы являетесь начальником штаба. И это вам неинтересно?

— Я этого не сказал.— Твердохвалов отложил карандаш.— Неловко под конец заходить...

— А под конец именно о вас говорили.

— Кто? — Глаза Твердохвалова остановились, и он перегнулся через стол. Еще немного — ткнул бы указательным пальцем прямо в грудь замполита.— И вы помогали?

— Я всем помогаю,— сдерживая себя, сказал Зверев.— Теперь вот пришел вам помочь.

— Ну-ну,— громко выдохнул Твердохвалов.— Любопытно...

Он не мог представить, как замполит будет ему помогать. Такого за все время его службы на посту начальника штаба не бывало.

— Давайте разберемся, что произошло в эскадрилье Анутюнова. Летчики закончили подготовку в составе звена, провели воздушные бои, а вчера им по наземной подготовке читали лекцию "Бои пары". Нормально?

Твердохвалов уставился в бумаги. Зверев затронул самое больное место в работе начальника штаба. Что ответить? "Как он дознался об этом? Штабники сказали. Самому бы ни за что не докопаться".

Нажал кнопку на краю стола, приказал посыльному:

— Моего заместителя сюда!

Какое-то время стояла тягостная тишина. На пороге вырос заместитель.

— Несите планы подготовок...

Твердохвалов внимательно изучал планы по месяцам, по кварталам.

— В планах все нормально,— с облегчением посмотрел на Зверева.

— А на деле?

— Наземная подготовка отстала,— сказал заместитель.— Все полеты, полеты... Чтобы хоть немного догнать летную подготовку, вчера дали тему: "Бои пары".

— Идите! — ледяным тоном приказал Твердохвалов заместителю.

Снова в кабинете воцарилось молчание.

— И на собрании об этом говорили? — наконец глухо спросил начальник штаба.

— Не только об этом... Собрания тем и интересны, что на них мы учим людей и сами учимся...

— Это верно.

— Надо неотложно пересмотреть планы подготовок, привести их в соответствие с жизнью. Обратить особое внимание на подготовку летчиков, исходя из индивидуальных особенностей каждого. Что? Трудно?

Никто до этого так не разговаривал с Твердохваловым. Сходились планы в общих чертах за месяц, квартал — и прекрасно! В детали никто никогда не вникал.

— С какой это стати на комсомольском собрании задумали критиковать начальника штаба? — не сдавался Твердохвалов.— Это укрепление авторитета?

— Допустим, начальника штаба не критиковали. А насчет планирования говорили. И по делу!

В душе у Зверева нарастала досада. Разговор продолжать не хотелось, и он вышел из кабинета.

Твердохвалов остался один. Посидел, подумал и... пришел в ужас. Это же столько работы! Сиди день и ночь и строчи, строчи... Однако если сделать так, как советует Зверев, поднимется культура работы штаба, планы перестанут быть запыленными бумажками, обретут реальность. Тут-то и будет виден настоящий штабной офицер, мастер своего дела...

Да, с завтрашнего дня все пойдет по-другому. Твердохвалов прикинул, с чего начнет, и вдруг испугался. Коль Зверев пришел к нему в кабинет и в глаза заговорил о недостатках в работе штаба, то почему ему не продолжить разговор на собрании партийного актива? Разложат на обе лопатки, и тогда уж не подняться.

Сердце у Твердохвалова защемило, на лице горохом высыпал пот. Нечего Звереву заглядывать в рабочую папку начальника штаба — пусть занимается своими делами. Но как этого добиться?

"Налажу дело по-настоящему и тогда, ежели что, возьму и поставлю товарища замполита на место",— улыбнулся от счастливого предвкушения Твердохвалов.

21

Смирин приехал на станцию Клим утром. Ни на минуту не задержался на перроне, не заглянул в веселенькое белое помещение вокзала, а сразу вышел на привокзальную площадь. Замедлил шаг возле ухоженных газонов небольшого скверика и, увидев на перекрестке милиционера в белой летней гимнастерке, направился к нему.

Милиционер унял его нетерпение: от станции до города около трех километров. Смирин не стал дожидаться автобуса и зашагал улицей пристанционного поселка.

За околицей сразу пошли поля. Слева на неоглядных просторах кустилось жито, а по правую руку лежали аккуратно заборонованные площади яровых. Вовремя отсеялись...

Дорога, обсаженная березами, круто взбегала на пригорок, из-за которого торчали верхушки трех заводских труб. Над каждой курилось легкое желтоватое облачко. Вроде и не дым...

Светило яркое солнце, в небе заливались жаворонки.

Смирин, рассматривая незнакомые места, быстро шел обочиной дороги. Легкое волнение подгоняло его. Легкое потому, что он, сказать по правде, не очень-то верил в счастливые повороты судьбы. Иное дело, чего-то добиться, что-то одолеть трудом, а чтобы вот так на тебя взял да и свалился неслыханно щедрый подарок — нет, такого не бывает.

Взошел на пригорок. Теперь город был как на ладони. На окраине высились заводские корпуса, из труб вдруг повалил густой черный дым. Перед самым городом виднелся мост, синела гладь реки в зеленом обрамлении заливных лугов.

Вскоре Смирин уже шагал по окраинной улице города, невольно считая такие же веселые, как вокзал, белые, домики. Повсюду за заборами тянулся вишенник, а вдоль улицы — каштаны. На крыльце двухэтажного светлого здания в глубине двора Смирин увидел женщину в белом халате. Свернул. Это была городская больница.

— Где главный врач? — спросил у санитарки, подметавшей крыльцо.

— У себя. Первая дверь налево...

Ему дали халат, и он, на ходу набросив его, вошел в кабинет главного врача.

— Видимо, на работу? — встретил его обрадованным взглядом зеленоватых глаз седой сухощавый человек.— К нам направлены?

— Служу, служу еще...

— Прошу прощения, а служите в части или в госпитале?

— В части.

— Во время войны я служил на военном аэродроме...

— И я служу в авиации.

Главный врач так просиял, будто встретил однополчанина.

— Я, знаете, любил летать...

— Значит, вы и по натуре авиационный врач. А здесь хирургом?

— Инфекционист.

— Обычно главврачами бывают хирурги.

— И у нас так было. Я временно...

— Вы давно работаете в этом городе?

— С сорок пятого.

— Скажите, есть у вас здесь врач Смирина?

— Смуглая такая? Была, была... Работала, если не ошибаюсь, в Заречном районе.

— Одна была или с сыном?

— Точно не могу сказать,— удивился главврач, заметив, как Смирин вдруг побледнел.

— А где же она сейчас?

Главврач развел руками:

— Надо позвонить в горздрав...

Смирин уже не слушал его, прощался:

— Всего вам хорошего!

На улице спросил встречную женщину!

— Далеко горсовет?

Она указала в центр города.

От быстрой ходьбы и нахлынувшего необычного волнения сердце Смирина, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он не видел людей, не замечал красоты солнечного дня; в ушах тонко-тонко звенело.

В считанные минуты очутился на центральной площади города.

— Где у вас горсовет? — спросил у пробегавшего мальчугана.

— А вот...— недоуменно показал тот на ближайшее здание.

Смирин подивился, что сам не разглядел крупной надписи на фронтоне здания, взбежал на высокое крыльцо. На втором этаже нашел отдел охраны здоровья.

В просторной комнате за столом сидели одна напротив другой две женщины средних лет, похожие, как близнецы. Смирин подумал, что сходство уж больно велико, протер глаза, спросил;

— Кто из вас заведующая?

— Рано нам в эаведующие...

Одна из женщин показала рукой налево. Только сейчас Смирин увидел там дверь. Вез стука вошел в кабинет.

— Разрешите?

— Прошу! — кивнул человек, сидевший за столом. Он даже не посмотрел на вошедшего.

— У меня вопрос...

Заведующий поднял голову и, словно что-то попало ему в глава, стал их торопливо протирать. Вскочил из-за стола, отступил назад.

— Что делается на эемле! — вскрикнул Смирин.— Ивин? Колька-а!

Они крепко обнялись, стул, на котором сидел Ивин, полетел на пол. В четыре руки подняли его. Потом заговорили наперебой; вспоминали первый день войны, бомбежку, танковый бой, овраг, медицинский пункт и доктора Эскина...

Наконец Ивин выскользнул из объятий Смирина, подался на несколько шагов назад, всмотрелся как следует.

— Он! Ей-богу, он! — крикнул и опять бросился к Смирину, тискал его, ощупывал плечи, словно хотел еще раз убедиться, что перед ним живой человек, а не призрак.

— Дорогой ты мой! С того света явился! Майор? Академию окончил? А я, братка, пошел по цивильной линии. Горздравом стал...

Ивин мало изменился. Разве что лицо посуровело, как-то потемнело, как будто он долго пекся на южном солнце. На левой щеке белел шрам — след пулевого ранения. От этого казалось, что он все время улыбается одной половиной лица.

Теперь Смирин уже верил в невозможное.

— Где же моя жена?

— А браточка! Ну что я за человек! — Ивин схватился ва голову.— Твоя Алеся работала у нас, а потом уехала...

— А Василь?

— И Василь... Славный такой хлопец!

— Где же они?

— От нас посылали врачей на стройки. Алеся сказала, что всегда была на переднем крае, и записалась первой...

Ивин отворил дверь в общую канцелярию:

— Марья Ивановна, где-то у нас было письмо от доктора Смириной. Помните, она уехала на восток?

— Помню. Было письмо...

— Поищите, пожалуйста.

Женщина принесла папку с бумагами, показала разорванный конверт и письмо, подшитые вместе с другими документами.

— Дайте сюда,— сказал Ивин.

Она аккуратно извлекла из папки письмо вместе с конвертом, отдала Ивину.

— В прошлом году получили,— сказала и вышла из кабинета.

Смирин выхватил листок из рук Ивина. Долго всматривался в ровный твердый почерк. Начал читать письмо. Оно было очень коротким и официальным. Алеся просила выслать ей служебную характеристику.

Еще раз пробежав письмо глазами, Смирин повернулся к столу, придвинул к себе стул, сел. Не держали ноги. Сердце гулко стучало в груди. На миг вакрыл глаза, посидел молча и вдруг заторопился.

— Будь здоров, Ивин! Спасибо,— и спрятал письмо в карман.— Еду...

— Не отпущу. Пойдем ко мне. Познакомлю с женой, детей покажу...

— Меня Василь зовет,— сказал Смирин непреклонно.

— На часок всего.

— Нет!

— На полчасика...

— Приеду в другой раз. Не на час и не на два. А пока бывай эдоров! — и крепко обнял Ивина.

Самолет сделал три посадки по маршруту и высадил Смирина далеко за Уралом. Там он пересел на комфортабельный лайнер другой линии. Летел еще целую ночь и к утру очутился в Оловянске. Новый воздушный порт. Рядом большой город — эаводы, заводы... А между тем город еще не значился ни на одной географической карте — он вырос совсем недавно.

На горизонте в легкой синеве лиловели вершины гор. К югу от города пучились две округлые сопки. Небо над ними чистое, высокое. Ветерок приятно освежал разгоряченное лицо Смирина.

Не задерживаясь в аэропорту, поехал в город. Улицы заасфальтированы, обсажены пихтами...

Скоро он подошел к белому двухэтажному дому. Помедлил на крыльце, прежде чем ступить в коридор и с затаенным дыханием постучать в дверь, на которой была выведена четверка в синем кружочке. Тихо... Постучал еще раз, настойчивее. За дверью послышались шаги, потом щелкнул замок. Выглянул худощавый человек в полосатой пижаме и мягких туфлях.

— Прошу вас, входите,— басовито пригласил он.

Смирин прошел в небольшую комнату, скорее всего — гостиную. Посередине стоял круглый стол. К стенам жались шкаф с книгами и диван.

— Садитесь, майор, будем завтракать...

Смирин опустился на стул, мягкий, удобный, но сидел на нем как на иголках. Когда хозяин вышел на кухню, он уставился на дверь, что была справа. Казалось, эта дверь вот-вот распахнется и...

Сердце ныло, на душе была. невыносимая тяжесть. Минуты тянулись часами.

— Прошу сюда,— весело позвал хозяин.

Смирин встал.

— Люблю военных. И, пожалуй, потому, что сам никогда не служил в армии,— ни с того ни с сего признался хозяин.

Смирин хотел было сказать, что привело его сюда, отказаться от угощения, но сдержался, решил посмотреть, что будет дальше.

— Всю жизнь варю сталь. В войну она шла на военные нужды, теперь даем продукцию народному хозяйству. Наша сталь — самая дешевая в Союзе, а по качеству мы оставили позади немца Круппа.

На столе стояла бутылка коньяку и две рюмки.

— Выпьем, майор, чтобы дома не журились. Семья моя живет в Таганроге. А здесь я один.

Смирин выпил, закусил.

— Что ж так получилось? — спросил он.

— Приехал вроде бы ненадолго. Сперва учил молодых сталеваров. Теперь работаю обер-мастером. Думаю сюда перевозить семью. Город растет как на дрожжах. Будущий металлургический центр востока страны!

Смирин с интересом слушал и рассматривал мастера литейного дела. А тот говорил о домнах-гигантах, автоматических линиях на заводах. Обо всем этом Смирин только в газетах читал.

Выпили еще по рюмке. Смирин ожил, повеселел. Поддерживая разговор, наконец сам поинтересовался:

— Кто до вас жил в этой квартире?

— Женщина какая-то. Я не застал ее,— ответил мастер.

— Где она сейчас?

— Уехала...— Мастер посмотрел на Смирина.— Знакомая?

Что-то удержало Смирина от признания.

— Родственница... Близкая...

— А мы спросим у соседей.

Они вышли на лестничную площадку. Сталевар постучался в дверь напротив.

— Дядя Миша? — послышался женский голос, и дверь отворилась.— О, да вы не один, под охраной. Входите.

— Один вопрос,— сказал дядя Миша.— Вы говорили, что в моей квартире жила прежде врач...

Женщина вышла на площадку, прикрыла за собой дверь.

— Здесь жила врач Смирина.

— И куда она переехала? — нетерпеливо спросил Смирин.

Женщина окинула майора любопытным взглядом, ему показалось, будто она что-то поняла.

— Смирина работает на текстильном комбинате в Средней Азии. У меня есть ее адрес... Одну минуточку! — Она тут же принесла конверт с адресом, протянула Смирину. Объяснила: — Сын часто болел ангинами, вот она и переехала в места потеплее.

— Спасибо! — поклонился Смирин, с благодарностью пожал женщине руку и вместе с мастером вышел на крыльцо.

— Во-он наш проспект Ленина,— показал рукою дядя Миша.— Начинается от сопок и идет на юг. Город растет в ту сторону. А горы видите? Эх, взглянули бы вы на них на закате солнца! Красотища! Правее — озеро. Что там творится в выходные дни! Вы там непременно должны побывать. Если б мне не на работу — показал бы весь город...

Мастер взглянул на часы, и Смирин поймал себя на том, что завидует этому человеку; так любовно и восторженно говорил бы о своем городе разве что тот, у кого связана с ним вся жизнь. Он, как родному, пожал мастеру сильную шершавую руку:

— Всего вам доброго, дядя Миша!

Вышел на проспект Ленина и остановился. Проводил вэглядом зеленый, сверкающий свежей краской троллейбус. До этого Смирин не очень-то разъезжал по стране и порою думал, что жизнь повсюду течет размеренно и ровно. Как бы не так! Поднимаются новые города, перекрываются реки, возводятся гидростанции, варится сталь... Дух захватывает!

К Смирину подошел приземистый человек, лицом моложавый, в черной спецовке. По-приятельски подал майору руку.

— К нам приехали? Может, демобилизовались? — спросил незнакомый и, заметив удивление Смирина, объяснил: — Мы же с вами служили в К...

Смирин начал припоминать.

— Я был в полку Загорина оружейником, а вы фельдшером в батальоне...

Смирин ответил на рукопожатие, хотя помнил бывшего оружейника очень смутно: столько за войну прошло перед его глазами механиков, техников, солдат.

— А здесь что делаете?

— В полку ведал снарядами и бомбами. В сорок пятом демобилизовался. Работал литейщиком в Челябинске. Потом приехал сюда. Теперь техник в литейном цехе. Семья небольшая. Хорошая квартира, заработок... Зайдем-ка под ту вон вывеску,— показал он на ресторан по другую сторону проспекта,— вспомним полевые аэродромы, налеты немцев и славных наших командиров.

— Что нет, то нет. В такие места не заглядываю,— отказался Смирин.

Оружейник нахмурился, но промолчал.

— Велик наш Союз, а куда ни поедешь — всегда встретишь знакомого,— заметил Смирин, чтобы сгладить неловкость.

— Много наших однополчан на Урале. Помните, у Загорина был рыженький такой механик Карлюк? Все звали его профессором...

— Помню.— Смирин действительно вспомнил Карлюка,— Так и спал с книжками под самолетом.

— Мы над ним смеялись, а ему хоть бы хны. После войны поехал кончать институт, из которого уходил в армию. Теперь в самом дело профессор. А Загорин где?

— Командует соединением. Генерал...

Смирин ужо не прочь был бы поговорить с однополчанином, но не ради этого он летел сюда, и сейчас вспыхнувшая с новой силой надежда гнала его дальше. Торопливо попрощался.

Как ни спешил, обойти парикмахерскую не мог. Сел во свободный стул и, пока парикмахер правил бритву, рассматривал себя в зеркале. Даже улыбнулся тому, что его узнал однополчанин. Сейчас он сам себя с трудом узнавал. Глаза, казалось, еще сильное запали, потемнели, лицо осунулось, хотя на нем и читались необыкновенное волнение и радость.

Не удержался, заговорил с парикмахером о житье-бытье. Не мог дождаться, пока тот покончит с бритьем.

Красивое, белого мрамора здание аэровокзала встретило его гомоном пассажиров, веселой музыкой, лившейся из репродукторов.

Бывает же везение: кассирша сказала, что в нужном ему направлении скоро вылетает самолет и есть одно свободное место. Смирин взял билет и сразу прошел на посадку. Через полчаса под крылом тянулись уже леса, поблескивали реки...

Смирину почему-то казалось, что сейчас они летят медленное, чем утром, хотя скорость самолета была та же самая.

Незаметно для себя уснул, а когда проснулся, самолет ужо заходил на посадку. Промелькнула желтая река, показались крыши строений, и наконец под ногами мелко-мелко задрожал пол — самолет катился но бетонке аэродрома.

Рейс на Самарканд был только через три часа. Билет Смирин оформил без задержки и пошел в город. Бродил по улицам и замечал, что все здесь иное, чем в Оловянске,— и дома, и тротуары, и сами люди. Да так оно и было.

Смирину начало казаться, что его перелетам не будет конца, и, едва диспетчер объявил посадку, он первым направился к самолету. На этот раз летели долго и, казалось, совсем уж медленно. Видно, скорость полета скрадывали темная ночь и небо, усыпанное крупными неподвижными звездами. Был момент, когда Смирин припал к иллюминатору, чтобы понять, летят они или стоят на месте.

"Вконец залетался" — с удивлением посмотрел он на мирно спавших пассажиров и пошел к рубке. Второй пилот успокоил его:

— Через час будем на месте.

И длился этот час бесконечно...

Как-то неожиданно слева от самолета зазеленело небо, и словно кто-то раздвинул занавес — так быстро стало светать. Под самолетом плыла серо-желтая пустыня, потом замелькали круглые башни, белые здания, сады.

Смирин громко вздохнул — наконец-то! А на душе стало еще тревожнее...

На площади перед аэровокзалом Смирин спросил, где находится новый текстильный комбинат.

— Рукой подать,— ответил человек в большой, как решето, каракулевой кубанке.— Мой дед, когда начинали строить комбинат, на ишаке за час доезжал. А вы возьмите такси и не заметите, как там будете.

Смирин поблагодарил и сел в машину.

По обе стороны шоссе тянулись зеленые рядки посевов. Смирин никак не мог сообразить, что росло на поле.

— Белое золото! Хлопок! — пришел ему на помощь шофер. — Сейчас проводим второй полив.

Впереди показались строения с плоскими крышами, утопавшие в зелени. Замелькали дома, пешеходы на тротуарах. Шофер лихо развернулся напротив проходной будки комбината.

— Приехали... А больница вон там, на той стороне.

Смирин пересек улицу и подался в сторону больницы.

Встретил на больничном дворе мужчину в белом костюме.

— Скажите, где живет врач Смирина?

Тот показал на противоположную сторону улицы:

— Видите крайнее крыльцо? Там...

Смирин не перешел, а словно на крыльях перелетел улицу. Взбежал на крыльцо, постучался.

— Входи, Тина! — услышал он женский голос.

Смирину показалось, что сердце вот-вот вырвется из груди. Он прикусил губу и толкнул дверь.

— Я тебя давно жду,— произнесла женщина, листавшая за столом книгу.—Опаздываем мы с тобой.

Отложила книгу, скользнула озабоченным взглядом по платью, висевшему на спинке стула, и только после этого обернулась.

— А-ах! — вырвалось у неё.

Держась за край стола, отступила назад. В широко раскрытых глазах на белом как полотно лице были одновременно растерянность и ужас. Секунду спустя обеими руками сжала виски.

— О, боже!

Подалась было к Смирину, протянула руки, но тут же, словно в испуге, опять отпрянула.

— Алеся, милая...— шагнул к ней, Смирин. Она, будто защищаясь, выставила вперед руку.

— Алеся, это же я...

Он схватил ее руку, прижал к груди.

— Микола?..— наконец прошептала она. И только тут в глубокой синеве ее глаз вспыхнули радостные искорки.

Она, как крыльями, взмахнула руками и повисла у него на шее. Плечи ее судорожно затряслись, и между поцелуями можно было разобрать только одно:

— Микола... Коля...

Смирин чувствовал, как сквозь многолетнюю горечь изболевшейся души в нем поднимается целительная радость.

— Вот я и дома. А где же наш Василь? — перехватил он горячий взгляд жены.

— Учится Василь...

Смирин больше не одерживал себя, подхватил Алесю на руки, носил по комнате и жарко целовал ее губы, глаза, лоб. И все что-то говорил, говорил...

— Алеся, милая...

Потом сидели рядышком, и он гладил ее руки, время от времени подносил их к губам.

— Вот тут я и живу.— Алеся глазами обвела комнату.

— Одна. А ты? — спросила с опаской и даже зажмурилась в ожидании ответа.

— И я один...

Алеся не могла оторвать взгляда от мужа, любовалась им. Ей было так хорошо, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть нежданную радость.

Наконец вскочила, сказала с упреком себе:

— Жена называется! Завтракать пора! Мойся!

Он умывался на кухне под краном, плескал в лицо прохладную воду. Вытираясь, задержался у открытого окна.

На затянутом дымкой небе высоко стояло раскаленное солнце. За истомившимся от жары садом виднелись корпуса текстильного комбината.

— Эти махины выросли за три года,— ставя на стол тарелки, сказала Алеся.— Интересный край, правда?

Смирин пригладил волосы, подсел к столу.

— А как там наша Беларусь? — продолжала Алеся.— В конце июня собиралась поехать в Минск. Василь-то наш там...

— В Минске? — подскочил Смирин.

— В суворовском...

Она вышла из кухни и возвратилась с альбомом. Раскрыла, показала фотографию сына. На Смирина усмешливо глянул бравый суворовец. Был он в парусиновой гимнастерке с погонами, фуражка слегка сдвинута на левое ухо. В больших прищуренных глазах — лукавинка.

Смирин долго всматривался в лицо сына, тихо ликовал:

— Наша порода, наша...

Алеся нашла в шкафчике бутылку вина. Выпили, закусили и снова стали вспоминать...

— В тот жуткий день после полудня в городке объявился Ивин. Сказал, что тебя убили,— говорила Алеся.— Я с Василем на руках пошла по городку. Никого не видела, ничего не слышала. Пришла в себя, когда за дорогой началась стрельба. Ревели танки, машины... Дым со всех сторон. Эсэсовцы с автоматами сгоняли всех, кто им попадался, на стрельбище. Недалеко от стадиона загорелся дом. Дым от него гнало мимо нас в сторону стрельбища... Я возьми и кинься в этот дым, где погуще. Стреляли по мне, орали что-то... Василь совсем задыхался, только хрипел. Забежала я далеко в поле, в жито. Потом набрела на какой-то хутор. Славные попались люди, приютили, а когда стало туго, отвезли к родне в далекую лесную деревню. Через год пошла в партизанский отряд. Василь был со мною все время. Когда прогнали немцев, поехала в свои Борки... Застала размытое дождями пепелище...

— И я же там был!

— Да... И в тот же год осенью поступила в Ленинградский медицинский институт...

— Погоди... Так и я же именно тогда учился в академии, на Выборгской стороне! Как же мы не встретились?..

— Не встретились,— грустно сказала Алеся.— К тому времени, как я окончила институт, Василь подрос и пошел в школу. После четвертого класса отдала его в суворовское училище. И осталась одна...

22

— Алеся, глянь, какой будет парк!

Они остановились. Алеся смотрела на молодые деревца, высаженные вдоль реки. Она хорошо знала довоенный Минск, но теперь ничего не могла узнать. Перед нею был новый город — широкие магистрали, площади, парки. Все это, как в сказке, поднялось на руинах, оставленных войной.

Сердце ее сильно билось, на лице было написано радостное изумление.

Смирин смотрел на жену, и душа его полнилась умилением и покоем. За две недели Алеся заметно расцвела и похорошела. В ее движениях, повадке было что-то давно знакомое, милое и родное, уголки губ вздрагивали, и казалось, она вот-вот звонко рассмеется, совсем как в молодости.

— Я вспоминала Беларусь, когда работала в Климе, на востоке и в Средней Азии. Мне снился шум наших лесов, партизанские походы снились, блокады и бои. А Минск представлялся совсем не таким...

Они прошли мимо густых молодых посадок. Справа безмолвной светлой скалой глыбился театр оперы и балета. Шум проспекта сюда не долетал, и они могли отдаться своим мыслям.

У входа в училище их приветствовал суворовец. Подтянутый, стройный, краснощекий. Придерживая левой рукой шашку в ножнах, он слегка наклонился к Алесе, внимательно выслушал ее. Попросил минутку обождать и четким шагом пошел по коридору налево.В просторном вестибюле Смирин осмотрелся. На голубых мраморных колоннах красовались фрески в строгом военном стиле. Тут были перекрещенные знамена, мечи, автоматы. На второй этаж вела широкая трехмаршевая лестница, покрытая красной дорожкой. В нише во весь рост, в ботфортах, с крестами и другими регалиями на груди, с обнаженной шпагой в руке стоял Суворов. Смирину невольно вспомнилась академия, где он учился.

Вскоре в вестибюль вышел молодой капитан с повязкой дежурного на рукаве. Он представился Смирину, познакомился с Алесей и предложил следовать за ним. Вошли в комнату для посетителей.

— Хорошо, что сегодня приехали. Завтра утром наши суворовцы выезжают в лагеря. Сейчас позову вашего сына,— сказал капитан и вышел.

Смирин взволнованно ходил по комнате. Постоял перед картиной "Переход Суворова через Альпы", перевел взгляд на Алесю...

В коридоре послышались шаги, и вошел рослый суворовец. На секунду задержался у порога, козырнул Смирину.

— Мама! — бросился к Алесе, обнял ее, поцеловал.— Я ждал тебя позже. Ты же писала... А вчера смотрел по карте и не верил: как далеко ты от меня...

— Раньше, когда ты был на Волге...

— Перевели. И не жалею, мама. Ты самолетом летела? — Василь задавал вопросы и, не дожидаясь ответа, говорил и говорил сам. На майора медицинской службы у окна — ноль внимания.— Экзамены сдал на пятерки. Завтра — в лагерь.

Алеся гладила стриженую голову сына и не могла на него наглядеться. Казалось, она тоже забыла, что в комнате есть кто-то третий.

Сколько пережил мальчонка за войну, за блокаду в партизанском краю, сколько вынес горя! Порою Алесе казалось, что он не выдержит. Да вот же все одолел, вырос и такой теперь красавец.

Все в нем отцовское — и нос, и глаза, и это продолговатое лицо. Даже взгляд как у отца. Только вот несколько веснушек у переносицы... Это уже из их рода, от деда.

— А ты здоров, сынок?

— Еще как здоров, мама. Как переехал сюда, ни разу не болел. А поедем в лагерь, будем купаться, в походы ходить...

На Василе новая отглаженная форма —гимнастерка, брюки с красными лампасами. Погоны с желтыми трафаретами училища аккуратно лежат на плечах. Подворотничок скромной белой полоской. Пряжка на животе так и жжет.

— А как твое, мама, здоровье?

— Ничего, сынок, все хорошо.

— Здесь же недалеко где-то жил наш дед. Съездить бы на каникулы! А куда поедешь — ни деда, ни деревни... — лицо Василя посуровело.

— А папу ты вспоминал, сынок?

— Раньше я почему-то думал, что папа мой — кавалерист генерала Доватора. Потом — что танкист у маршала Ротмистрова. А еще артиллеристом снился. Жаль, что у тебя не сохранилось его фотографии...

Больше Смирин не мог выдержать.

— Василь, сынок!..

Василь отстранился от матери, ошарашенно посмотрел на майора, вопрошающе — на мать. Смирин бросился к нему, оторвал от пола, принялся целовать.

— Вот таким тебя оставил,— показал рукой,— а тут, гляжу, солдат...

— Мама... правда?

— Конечно, сынок! Папка наш...— кивнула Алеся, любовно глядя на них обоих.

Такой счастливой Василь не видел мать никогда. И в его душе словно буря пронеслась. Все, что за эти годы улеглось в ней, в одииый миг рухнуло. Он не помнил отца, не знал его ласки. Ему говорили, что отец погиб на фронте в первый же день войны. И сама мать говорила, а тут...

— Наш папка нашел нас,— сказала Алеся.

Василь несмело потянулся к отцу, обнял за шею. А тот все прижимал его к груди, целовал...

— Отпусти его, Коля. Давайте сядем.— Алеся повела их к дивану. Сели. Василь — посередине.

Разговорам не было конца. Перебивали друг дружку, смеялись.

— Где ты, папа, служишь? — спрашивал Василь.

— В авиации.

— А в каком гарнизоне?

— Недалеко тут...

Василь так и светился от радости. Льнул к отцу, закладывал его сильную руку себе на шею, нежно поглядывал на мать.

— И летаешь?

— Когда надо — летаю. Обычно же только слежу, чтобы летчики были здоровы и хорошо летали.

— На реактивных?

— На самых новейших...

— О-о! Сегодня в училище я самый счастливый человек. Узнает генерал, начальник наш, отдаст приказ: поздравить суворовца Смирина. И прочитают приказ перед строем. Для всего училища будет праздник!

— У вас так делается?

— Каждого суворовца поздравляют с днем рождения. Приказом по училищу... А у меня же больше чем день рождения. А?.. Папа, ты приедешь ко мне в лагерь?

— И не раз.

— Мы будем дружно жить.

— Теперь-то уж будем.— Смирин обнял сына.— И так служить и работать, чтобы дети больше не разлучались с родителями. Понял, Василек?

— Понял, папа...

Вошел дежурный по училищу. Василь встал, вытянулся.

Алеся посмотрела на часы.

— Николай, нам пора.

— Папа, ты скоро приедешь?.. А где мы теперь будем жить?

— Совсем близко, сынок. Будешь приезжать на каникулы, в отпуск...

В фойе попрощались с сыном, с дежурным. Когда вышли, на улице уже горели фонари.

— А кажется, всего несколько минут прошло,— заметил Смирин.

Необычайное известие за день облетело военный городок: Смирин нашел свою семью. Люди удивлялись, от души радовались. Только Ахтан, услышав новость, не находил себе места: Алеся знала его еще там, в Климе, и могла рассказать о нем мужу. Да и не только мужу. Надо сходить к ней... Нет, лучше как бы случайно встретить на улице и попросить, чтобы держала язык за зубами.

Дожидаться встречи долго не пришлось. Алеся была немало удивлена, увидев Ахтана в форме, о капитанскими погонами.

— Вы в армии?

— Начальник лазаретного гарнизона,— почти отрапортовал Ахтан.

Алеся тут же смекнула, что Ахтан специально поджидал ее — хочет что-то сказать. До чего же живуч этот человек: как ни швыряют его обстоятельства жизни, он, как кошка, всегда упадет на ноги... Но об этом подумалось мимолетно, в остальном Ахтан не внушал ей никаких чувств, кроме отвращения.

Тот, видимо, почувствовал это, потому что заторопился:

— Вот что... У меня к вам просьба: не рассказывайте мужу, как мы в Климе работали...

— "Мы"?..— глянула Алеся на Ахтана.

— Иначе говоря, как я там...

— А разве это секрет?

— Секрет не секрет, но мы со Смириным немного повздорили и... Словом, прошу не говорить, что со мною было в Климе.

— А здесь не знают? — Алеся остановилась, пораженная.

Ахтан мялся, тянул. Ну что тут ответишь? Он бы, возможно, на этом и закончил разговор, если бы не расчет, что удастся припугнуть Алесю.

— Мы с Николаем Ивановичем не сошлись во мнениях по некоторым вопросам медицины...

— Ничего страшного: поспорите и тем скорее придете к истине.

— Да, собственно, здесь не о чем говорить. Гораздо важнее то, что ведь это я ему сказал насчет вас. Так и спросил: не состоит ли он в родстве с врачом Смириной, с которой я работал в Климе. Сперва Николай Иванович не верил, но потом ухватился за мои слова — и вот вы здесь... Теперь он, несомненно, у меня спросит, как вы жили без него. И я могу сказать ему... Да мало ли что я могу сказать! А Николай Иванович ревнив...

Алеся вздрогнула: вон куда он целит!

— Что ж про меня скажешь? — спросила тихо, но очень внятно.

Ахтан не успел опомниться, как получил ввонкую пощечину. Он проворно отскочил в сторону, сгорбился, закрыл лицо руками и исчев за стеной кустарника...

Едва Алеся переступила порог дома, как Николай Иванович вскочил из-за стола, подбежал к ней.

— Что с тобой?

Она рассказала о своей встрече с Ахтаном.

— Мой руки,— подвел Смирин жену к умывальнику. — И вообще не марай руки о такую мразь.

— Я собиралась его поблагодарить. Это же от него ты узнал, что я работала в Климе. А когда он заикнулся, нервы не выдержали.

— Представляю, как он драпал. Эта публика очень скора на ногу. А? — Они оба громко рассмеялись.

Алеся остывала, возбуждение ее постепенно проходило,

— Кем он работает в лазарете? — спросила она.

— Начальником и хирургом.

— Хирургом?! — Алеся в изумлении посмотрела на мужа.— Да это же кощунство! Я хочу поговорить с вашим полковником...

— Кавцовым?

— Да.Они сели за стол.

— Ну, а у тебя какие новости?

— Много новостей. Послушай только, что делается,— начал Смирин.— Перед самым отъездом в Клим в нашем городке я повстречал полковника Хмарука, своего фронтового товарища. Познакомил его с нашей медсестрой Верой. И что же — пока ездил за тобой, они успели пожениться. В мое отсутствие все провернули.

— Любовь с первого взгляда. Говорят, она очень крепкая — на всю жизнь.— Алеся лукаво взглянула на мужа.— Сам припомни... Был на учениях, зашел в амбулаторию, поговорили, а через две недели сыграли свадьбу.

— Так это ж мы, милая.

— И вот скоро серебро на висках появится, а я никогда и не подумала о другом.

— Спасибо. И ты у меня единственная. А серебро... Это признак зрелости. Нам еще в жизни многое надо сделать...

23

Полеты начались по плану. Поднялись две эскадрильи, выполнили все, что требовалось по плановой таблице, и самолеты парами, одна за другой, сели на аэродром.

Когда стала выруливать очередная группа, на фонари самолетов упали редкие крупные капли.

Тучи обложили аэродром со всех сторон, и в единый миг бетонка и рулежные дорожки заблестели светлым лаком. На глазах густел туман — немного погодя с командного пульта уже не видно было стоянок самолетов.

Майор Капустин долго всматривался в окно. Потом глянул на Зверева, сидевшего рядом, и приказал в микрофон выруливавшей группе:

— Выключить двигатели!

Это означало, что полетов больше не будет.

Смирин на санитарной машине приехал в городок, хотел было пойти домой, но его остановил посыльный из штаба соединения:

— Товарищ майор, вас вызывает полковник Астахов.

Выйдя на городскую площадь, он заметил "Победу" Астахова — полковник поехал домой. "Что делать? Не бежать же вдогонку". Смирин постоял, подумал и, пока суть да дело, решил зайти в штаб своего полка.

На крыльце его встретил разгоряченный начальник строевой части:

— Что тут было! Все так кричали на меня...

— Ну, я-то не собираюсь на вас кричать,— успокоил его Смирин и поправил на плече начстроя погон.

— Были, ваш Сорочин и этот маленький врач...

— Ахтан?

— Ага. Чуть не разорвали. А я что — виноват? Приехал старшина и привез из госпиталя знаете что?..

Они прошли в кабинет, и начстрой подал Смирину бумагу. В ней сообщалось, что солдат Корженевич лечился в госпитале десять дней с диагнозом "грипп" и выписан в часть с отпуском на четырнадцать дней...

— А тут, считай, полтора месяца нет человека,— сказал начстрой.— Твердохвалов звонил в штаб соединения, и там все зашевелились. Что будет?

— Спокойно.—Смирин вышел из штаба.

Он побывал в медпункте, захватил амбулаторный журнал, затем направился в лазарет и там взял историю болезни солдата Корженевича. "Драться так драться... Не голыми руками".

Пересёк площадь. Шел не спеша, загляделся на каштаны, выстроившиеся в две шеренги до самого стадиона, и незаметно очутился у штаба соединения.

— На вас глядя, можно подумать, что не полковник вас вызывал, а вы его,— ехидно заметил Сорочин, стоявший у колонны.

— Полковник поехал домой, и мне некуда спешить,— спокойно ответил Смирин.

— Прошу ко мне,— бросил Сорочин и направился в штаб.

Кабинет Сорочина был на первом этаже — длинная и узкая комната с одним окном во всю стену. У окна стояли маленький столик и стул.

Сорочин тромыхнул этим стулом:

— Садитесь.

Смирин огляделся: если он сядет, то начальнику придется стоять.

— Вы сами садитесь,— сказал он и сел на подоконник.

Сорочин остался стоять. После паузы он заговорил об обязанностях полкового врача. Не жалел слов, не выбирал выражений и горячился все больше и больше:

— Такого бездушного отношения к солдатам,— подчеркиваю: к больным солдатам! — я нигде не видел. Вы не знаете, где находится ваш солдат на протяжении двух месяцев...

— Полутора месяцев.

— Пускай полутора. Так что же, этого мало? А когда вас вызывают, вы идете, как на прогулку... Надо бегать по служебным делам. Бегать! Понимаете?

Сорочин наконец-то посмотрел на Смирина. Тот сидел на подоконнике и покачивал ногой, будто слушал не указания начальника, а, скажем, веселую музыку.

— Вы могли поинтересоваться, в каком состоянии находится в госпитале ваш больной солдат Корженевич? — не выдержал Сорочин.

— А вы могли узнать, подтвердился ли ваш диагноз у этого солдата? — парировал Смирин.

Сорочин промолчал. Он собирался с мыслями.

— В конце концов, сами могли поехать в госпиталь. Зачем посылали старшину? Разъезжать по своим делам у вас нашлось время...

Смирина как ветром сдуло с подоконника — грохнул сапогами об пол. Сорочин отскочил к двери, распахнул ее. Лицо передернулось от страха.

Смирин понял его, успокаивающе поднял руку:

— Не бойтесь. — Возвратился к окну и тихо, раздельно заговорил: — Вы много раз ездили в госпиталь? Вы интересовались, как там лечат офицеров, солдат? Полковой врач на аэродроме днюет и ночует. И у вас повернулся язык спросить насчет поездок! Поехать? Да ради бога, хоть сейчас. Но вы, вероятно, забыли, как в прошлом году отпускали меня в госпиталь проведать больного летчика Зебрина? Сколько упирались! А почему? Да потому, что боитесь ответственности: а вдруг тут что-нибудь произойдет. Вот в чем дело!

В кабинете установилась тишина. Сорочин стоял у порога, будто высматривал кого-то в коридоре. Его мучило сознание, что сказал Смирину совсем не то, что нужно. Да, полковой врач тут виноват меньше всех. Ахтан наворотил. Сорочин давно понял, что ошибся в Ахтане, но теперь даже боялся его тронуть. За спиною Ахтана он смутно угадывал фигуру командира соединения.

Сейчас речь не об этом. Надо срочно найти виновного. Не ему же, не Сорочину, подставлять под удар голову. У него есть подчиненные, на которых можно свалить вину.

Так они и стояли: Сорочин у порога, Смирин подле окна. Разделяли их столик и стул. Взгляни сейчас кто-нибудь со стороны, наверняка сказал бы, что у порога стоит провинившийся Сорочин, а Смирин делает ему внушение.

— Ф-фу... Что же делать? — неожиданно спросил Сорочин. В голосе его слышались растерянность, страх. Сорочин не знал, что скажет Астахову, если тот вызовет его. Какое даст объяснение? Все валить на Смирина только потому, что Корженевич из его полка? Нет! Смирин сразу докажет свою правоту. Может, перенести огонь на Ахтана и доложить все как было? Опять же нет! Ахтан живет в одном доме с Астаховым, они, видно, успели подружиться...

Как ни прикидывал Сорочин, выходило, что одному ему придется эа все отвечать.

— Как выйти ив этого заколдованного круга? — чуть не плакал Сорочин.

Смирин подошел к нему, негромко заговорил:

— Много или мало нам служить вместе, все же я советую всегда держать контакт с полковыми врачами. Жить их жизнью, направлять их работу. Чаще бывать на полетах среди летчиков. Не стесняться изучать их рабочее место, кислородное оборудование, аэродинамику, тактику. После этого вы прочнее будете чувствовать себя. У вас исчезнет завасть к каждому врачу, хорошо знающему свое дело...

В коридоре послышались шаги. Все ближе, ближе. Заглянул дежурный офицер.

— Вас ждет полковник Астахов,— сказал Смирину.

Смирин понимал, что главный разговор будет в кабинете Астахова. Он был готов ко всему, знал, что скажет командиру соединения. Предстоящая встреча не пугала, а как-то даже бодрила его.

— Я все объясвю Астахову,— сказал он, выходя от Сорочина.

Астахов встретал Смирина неприязненно.

— Сколько прикажете вас ждать?

— Я пришел сразу. В штабе вас не было, и я ждал у своего начальника...

Полковник грузно встал из-за стола. Кустистые брови его сошлись на переносье. Ну вот, извольте! Все утверждают, что Смирин хороший авиационный врач, а допустил такой ляпсус. Некогда ничего подобного в соединении не случалось.

— Как это произошло? — сухо спросил Астахов.

Смирин молчал.

— Вы понимаете, о чем я спрашиваю? Где солдат Корженевич?

— Век живи, век учись, товарищ полковник. В войну, бывало, во время наступления положу солдата в госпиталь, а он через месяц залечит раны и найдет полк за четыреста километров в лесу, в болоте. А тут...

— Знакомая песня! — повысил голос Астахов.— Вы содействовали дезертирству солдата Корженевича. Я хочу знать, как это произошло?

Смирив побледнел. Не думал, что Астахов скажет ему такое. Но покорно взять на себя столь тяжкое обвинение он не мог. Чувство собственного достоинства не позволило смолчать.

— Справедливость требует... Словом, вам лучше знать, как, ибо произошло это не у меня, а у вас... с солдатом моего полка. Так что...— Смирин едва сдерживался от обиды.

— Молчать! — выкрикнул разгневанный Астахов, стоя лицом к лицу с врачом. И тут же спохватился, взял себя в руки. — У меня, говорите? — переспросил с раздумьем в голосе. Майор молчал, будто вопрос относился не к нему, будто и вопроса не слышал.

Молчание подействовало на Астахова сильнее всяких слов. Он сел за стол, положил перед собою большие красивые руки.

— Н-ну?

Смирин смотрел в окно мимо Астахова.

— Я вас спрашиваю! — Полковник зло прищурился.

— Я не привык, чтобы на меня кричали. Прошу переменить тон.

Холодные глаза Астахова сверкнули, он помолчал, сорвался с места и быстро пошел к двери.

Смирин решил, что аудиенция окончилась. Не представлял только, какое взыскание он получит. Поправил под мышкой журнал и тут увидел, что Астахов вновь стоит у окна. Чего это он вернулся?

Командир постоял какое-то время неподвижно, потом подошел к столу.

— Как же так? — спросил спокойно, словно между ними ничего не вровзошло.

Смирин тоже подошел к столу, положил перед Астаховым журнал, раскрыл его.

— Я расскажу, как было. Принял я солдата Корженевича, осмотрел и с диагнозом "грипп" направил в лазарет. Вот записи в журнале, вот направление. В тот же день в лазарете на него была заведена история болезни с предварительным моим диагнозом. Полежал Корженевич три дня, и в истории болезни появилась запись...— Смирин показал Астахову одну запись, ниже — другую.

Командир посмотрел так и этак, покачал головой.

— Написал, что мак посеял. Кто это так?

— Мелко писал Ахтан. Ниже — Сорочин. Они вдвоем поставили диагноз "брюшной тиф" и отвезли Корженевича в госпиталь. Ни Сорочин, ни Ахтан не сказали мне, что додумались до такого диагноза. А ведь я в таком случае должен был провести в полку профилактическую работу. Время, разумеется, было упущено, потом я уехал в отпуск. Совсем недавно, листая журнал, увидел, что Корженевич все еще числится в лазарето. Позвонил туда, мне говорят, что давно отвезли солдата в госпиталь. Посылаем человека, и он привозит бумагу.— Смирин положил перед Астаховым отношение из госпиталя. Астахов прочел отношение, возвратил Смирину.

— Грипп?

— Я направил больного в лазарет с гриппом, и в госпитале он лечился от гриппа. Куда же девался тиф? — спросил Смирин.

— Значит, брюшного тифа не было? — удивился Астахов.

— Сами видите...

— Ничего себе! Выдумали страшную болезнь, отослали человека в госпиталь, не проследили за ним, а теперь ищут виновного? — Астахов помолчал, потом словно похвастался Смирину; — Только вчера мне говорили, что Ахтану, мол, пора присвоить очередное звание. Что вы скажете на этот счет?.

— Откровенно?

— Ну конечно...

— В армии Ахтана нельзя держать ни одного дня!

— Вот как! — Астахов свел брови.— То он пишет научную работу, то он хирург, то терапевт... На словах все хорошо, а на дело...

— Уважая вас как отличного летчика и командира, я позволю себе спросить: каким образом Ахтан попал в наше соединение и поселился в вашем доме?

— Как попал? Прислали, не спросили... Мы уклонились от главного вопроса,— сказал Астахов.— Что же нам делать с Корженевичем?

Смирин посмотрел на Астахова, встретил быстрый взгляд его умных глаз и предложил:

— Надо послать человека к родным Корженевича, а уж там видно будет.

— Это идея,— весело взглянул Астахов на врача и позвонил в полк: — Твердохвалов, пошлите сегодня кого-нибудь па родину Корженевича. Да, первым же поездом.— Не скрывая расположения, он протянул Смирину руку.— Обождем еще два дня...

В коридоре Смирина поджидал Сорочин.

— Что сказал?

— Командир сказал, что это дело состряпали головотяпы,— на ходу бросил Смирин.

Сорочин вовсе пал духом. Толкался в пустом коридоре, с замиранием сердца ждал, что его вот-вот позовет Астахов, пока из окна в конце коридора не увидел, как Астахов садится в машину. Он ожил, спустился по лестнице на первый этаж с намерением поинтересоваться, что ему делать с Ахтаном, пошел к заместителю начальника политотдела подполковнику Михайлову.

У Михайлова уже сидел Твордохпалов.

— А, доктор! Прошу..,— кивнул Михайлов Сорочину.— Присаживайтесь.

По всему было видно, что Сорочин своим вторжением нарушил какой-то разговор. Михайлов выжидательно смотрел на Твердохвалова, но тот медлил, не решался продолжить.

— Что сказал командир? — поинтересовался Михаилов у Сорочина.

— У командира был Смирин,— ответил тот тихо.

— Я послал начальника химической службы на родину Корженевича,— сказал Твердохвалов.— Посмотрим, с чем приедет...

— Правильно сделали,— одобрил Сорочин.

Михайлов думал о своем:

— Интересно, что сказал Смирину командир...

— А что он мог сковать? Будьте уверены, по головке не погладил! — убежденно заявил Твердохвалов.

"Не удастся мне поговорить с Михайловым",— подумал Сорочин.

— Возьмите хотя бы этот случай,— продолжал Твердохвалов.— Смирин направил солдата в госпиталь. Зачем? У вас есть лазарет, пускай бы тут и лечился. А все для того, чтоб самому было поменьше работы. Сбыл с рук. Пусть другие лечат. Солдата два месяца нет в полку, а он и ухом не ведет.

Сорочин слушал Твердохвалова и, хотя сам-то отлично знал, что тот несет чепуху, поддакивал.

Твердохвалов же, почуяв поддержку, гнул свою линию:

— А как перед всеми офицерами Смирин оскорбил замполита Зверева, только что приехавшего в полк! Не так, мол, подошел к врачу, не поклонился.

— Это он может,— вырвалось у Сорочина.

Стукнула дверь — вошел полковник Хмарук. Все встали. Полковник поздоровался, удивленно поомотрел на Михайлова. Тот не понял взгляда, заговорил:

— Есть жалоба на коммуниста Смирина. Видно, придется вызвать на партийную комиссию.

— Кто жалуется?

— Коммунист Твердохвалов,— показал глазами Михайлов.

— И в чем дело?

Михайлов доложил.

— А сам Зверев почему не пожаловался? — взглянул Хмарук на Твердохвалова.

— Зверев у нас человек новый...

— Детский лепет, подполковник. Майор Зверев у нас новый человек? Да он жизнь полка знает лучше, чем иные старожилы. Даже в штабных джунглях неплохо разобрался. — Глаза Хмарука смеялись.— Вот я новый человек действительно. Так вы думаете, что мне можно три короба наговорить, я и поверю?

В кабинете стало тихо. Растерянный Твердохвалов стоял перед Хмаруком и все гуще краснел. За него вступился Михайлов. Он полистал свой блокнот и, как на трибуне, даже взмахнул рукой:

— Не понимаю, почему бы коммунисту Твердохвалову и не прийти к нам с жалобой... Это его право.

— Пусть приходит, когда наладит работу штаба полка.— Хмарук бросил иронический взгляд на Михайлова, но того это не остановило:

— Со Смириным надо разобраться. Зверев сам приходил с жалобой к Матулю.

— Матуль разбирал жалобу?

— Так точно! — ответил Михаилов.

— Зачем же еще и мне ее разбирать, теперь уже в редакции Твердохвалова? Есть логика?

— У коммуниста Твердохвалова заговорила офицерская гордость,— стоял на своем Михайлов.— А возьмите отношение Смирина к больному солдату Корженевичу...

— Я только что был в вашем строевом отделе и считаю делом чести навести там порядок.— Хмарук посмотрел на Твердохвалова.— И вам советовал бы засучить рукава и взяться за работу... И вы, Сорочин, тоже с жалобой?

— Н-нет...

— Слушаете, как оформляется дело на вашего подчиненного? — Хмарук снял фуражку. От него веяло здоровьем, силой.— Вам бы теперь быть в лазарете и разобраться, что за метаморфозы там происходят. Грипп, скажем, превращается в брюшной тиф.— Он хотел что-то добавить, но сдержался, промолчал.— У вас есть вопросы ко мне? — поочередно глядя на Сорочина и Твердохвалова.— Нет? Можете идти.

Оба поторопились выити. Хмарук сел за стол, задумчиво глядя на Михайлова. Вот, извольте видеть, заместитель. Угадай-ка с ходу, на что он способен. Какую пользу он может принести в войсках?

— Вам и заместителю по комсомолу я приказал весь день сегодня работать в полку Дыма. Каким образом вы очутились здееь, в кабинете?

— Утром я ходил в полк... — Михайлов опустил глаза,

— Помните, работник политотдела — не ревизор в части, не гость, он организатор и советчик, идейный руководитель коммунистов и комсомольцев. Вы ежедневно должны быть в войсках. В кабинете вам нечего делать...

— Слушаюсь!

Увидев, как проворно Михайлов собирает со стола бумаги и рассовывает их по ящикам, Хмарук не выдержал:

— Явились сюда разные челобитчики... И вы старательно пишете.

— Они же коммунисты.

— Коммуниста мы ценим по его делам. А этих скоро самих будем вызывать на партийную комиссию. Послушали бы, что о них говорят в полку. Один бегает, кричит, а дело стоит на месте. У другого знаний по специальности кот наплакал. Боюсь, что и вам, подполковник, не миновать парткомиссии.

— Догадываюсь,— ответил Михайлов, запирая стол.

— В кабинетах политотдела не должно оставаться ни одного человека — все в войска! И я еду на полеты в полк.

— Слушаюсь!

24

Астахов приказал Капустину вести первую группу истребителей, Звереву — вторую. Дыма не было, и Астахов дважды летал со Зверевым. Он убедился, что замполит — тактически подготовленный летчик-истребитель и кое в чем не уступит таким асам, как Дым, Капустин, Анутюнов.

На седую от росы траву аэродрома ложились две зеленые дорожки — следы Капустина и Зверева. Капустин рассказывал замполиту, каков будет строй его группы, рассчитывая, что у того возникнет свой план и свой тактический прием.

На сером бетоне рулежной дорожки они остановились.

— Кто у вас ведомый? — спросил Капустин.

— Макаров.

— Как он?

— Два раза летал с ним. Хорошо держится.

— Сделаем так. Взлетайте сразу за мной. Не отрывайтесь.— Капустин взмахнул шлемофоном и пошел вперед.

Основную часть группы Зверева составляла эскадрилья Анутюнова. С нею он особенно любил летать. Замполит остановился перед строем летчиков, указал приблизительный район действий.

— Выйдем на Ятвезь и там получим задачу в воздухе.

— Ясно! — за всех ответил Анутюнов.

— По самолетам! — приказал Зверев и направился к своей тридцать пятой машине.

Группа шла на перехват, упражнение не из сложных, однако то, что он впервые вел так много самолетов, вынуждало быть очень собранным. В голове рождались всевозможные варианты. В том-то и дело, что истребитель всегда действует в необычной обстановке, которая иной раз мгновенно меняется и диктует новый тактический прием.

Подойдя к своей "тридцатипятке", Зверев положил шлемофон на плоскость. Надел белый шелковый подшлемник и увидел Смирина, спешившего из первой эскадрильи.

— Все летчики здоровы,— доложил врач.

— Спасибо, Николай Иванович,— сказал Зверев.— Сегодня веду группу.

— Давно пора водить полки,— облокотился Смирин на плоскость.

— А политико-воспитательная работа?

— Я думаю, что самый лучший воспитательный эффект дает полет в сложных условиях.

— К этому полету надо много готовиться на земле.— Зверев щелкнул на груди замком парашюта, поднялся по лестничке, сел в кабину.

Смирин обернулся к самолету Макарова. Лейтенант тоже одной ногой стоял уже в кабине.

— Как дела, Саша?

— Отлично, товарищ майор. У меня такой ведущий, что только поворачивайся, — глазами показал Макаров на самолет Зверева.

Смиртн окинул взглядом поля, над которыми дремали еще седые туманы. Восток уже был слегка подсвечен, и от этого синий запад потемнел. Глаз поймал подвижную точку: жаворонок неровными толчками набирал высоту. На землю провалилась его серебряная песня.

— Желаю успехов! — помахал Смирин Макарову.

Реактивный гул на стоянках возник неожиданно, будто вырвался из-под земли. Будто гигантская пила вдруг въелась в комель толстого дуба. Гул торжествующе взмыл в небо, потом опал на рулежные дорожки. Дрогнула земля, пробудились сонные дали.

Взлетела группа Капустина. За нею плотным строем — группа Зверева. Когда они легли на курс над далеким лесом, гул двигателей еще чуть слышно дрожал и воздухе, а вскоре и вовсе стих.

Вот тогда-то механики на стоянках и услыхали ровный дружный хор жаворонков. Он падал на поля, на рулежные дорожки, на зеленое поле аэродрома. Из-за горизонта выглянуло солнце, зажгло окна командного пульта, рассыпалось искрами в росных травах.

Группа Зверева шла в район Ятвезя с востока, все время набирая высоту. Лейтенант Макаров держался своего ведущего. Часто поправляя на лице кислородную маску, он вглядывался в далекую землю, уже пробивавшуюся под лучами солнца сквозь утреннюю туманную дымку.

У лейтенанта пела душа при виде множества самолетов, шедших звеньями на фоне синего неба.

Сегодня все для Макарова было необычно: сборы среди ночи, быстрый выезд на аэродром, таинственность задачи. Что они будут делать в такую рань? В каком районе?

Его размышления перебил голос полковника Астахова:

— "Орел — четыре", я — "Терраса". Группа бомбардировщиков идет курсом семьдесят. Не дать прорваться на Ятвезь. Как поняли? Прием!

— Вас понял,— спокойно произнес Зверев,— Иду на Ятвезь. Прием!

"Вот она, задача,— чуть не выкрикнул Макаров.— Теперь понятно, зачем поднята такая группа самолетов".

— Внимание! — предупредил Зверев.

Строй самолетов, равнявшийся до того в свободном полете на правофлангового, стал, казалось, еще более тесным.

— Разворот влево,— скомандовал Зверев.

И когда вся группа развернулась, Макаров, оказавшийся на крайнем правом фланге, увидел за блестящей извилистой лентой реки на фоне леса несколько грузных силуэтов. Они, бомбардировщики"!

Зверев тоже не дремал.

— "Терраса" цель вижу,— передал он на командный пункт.— Как поняли? Прием!

— Атакуйте! — приказал Астахов.

Бомбардировщики шли плотным строем, держа курс на Ятвезь. Казалось, никакой силе не нарушить этого строя.

У Макарова по телу прошел холодок. Он еще крепче сжал ручку управления.

— "Орел — двадцать один", восьмеркой самолетов сковать истребителей противника! — приказал Зверев Анутюнову, и командир эскадрильи тут же повернул два звена влево.

"Значит, прикрытие,— промелькнуло в голове у Макарова.— Где же оно?" И только проследив, полет группы Анутюнова, он увидел повыше бомбардировщиков и чуть в стороне едва заметные точки, поблескивавшие на солнце. "Ну и глаз у Зверева!" — подумал с восхищением.

— Внимание! Атакуем ведущего и правое крыло бомбардировщиков,— скомандовал Зверев и первым устремился вниз.

Макаров от огромной перегрузки врос в бронеспинку и только диву давался, как быстро увеличивались, росли черные силуэты бомбардировщиков. Зрение настолько обострилось, что он отчетливо различил стволы пушек на хребтах самолетов "противника".

Силуэты выросли еще больше, и когда Макарову показалось — вот оно, самое время открывать огонь, Зверев приказал:

— Выход!

Звенья одновременно сделали свечки и потянули концами плоскостей белесые шлейфы конденсированного воздуха. Выйдя из атаки, они прошли немного с набором высоты, и снова послышалась команда:

— Атакуем еще раз!

Теперь атаке подверглись центр и левое крыло группы, отвернувшей от Ятвезя на север.

Макаров сжал ручку управления до того, что в глазах заискрились радужные круги, выхватил свой самолет и ни на метр не отстал от ведущего.

— Держитесь! — подбодрил его Зверев, но Макаров не нуждался в этом — полупереворотом, точно, как и ведущий, вышел из атаки.

— А сейчас поможем Анутюнову, — сказал Зверев и повернул свою группу вправо. В момент, когда истребители прикрытия на вертикали потеряли скорость, Зверев атаковал их и, выходя боевым разворотом, заметил красноносый самолет посредника.

"Так они прихватили полковника Хмарука" — улыбнулся Зверев, увидев, как посредник метнулся в сторону.

Мелькала и кружилась, ярко освещенная солнцем земля, а синее небо темнело в своей безбрежности.

— Приказ выполнил, — передал Зверев на командный пункт. — Как поняли?

— Вас понял, — ответил Астахов.

— Иду домой, — сказал Зверев и повернул на свой аэродром.

Самолеты снижались по большому кругу, равняясь на ведущего. Потом зависали все ниже и ниже, и Макаров в  паре со Зверевым сел, зарулил. Вылез из кабины, снял парашют и спрыгнул на землю. Его подхватил под руки Смирин — ни о чем не спрашивая, тот понял, как счастлив лейтенант.

Гудела, звенела вся округа, слов нельзя было разобрать. А когда зарулил последний самолет, с командного пункта взлетела красная ракета.

— Отбой!

Смирин ехал с аэродрома вместе со Зверевым и без конца его распрашивал. Он был счастлив, что Макаров хорошо держался в полете, что группа Капустина тоже отлично провела атаки по целям.

— Интересно, как оценит наш вылет полковник Хмарук, — прищурился Зверев.

— А разве Хмарук с вами летал?

— Он летел с группой бомбардировщиков. Посредником был...

— Он-то оценит... — Смирин тронул шофера за плечо. — Я здесь выйду.

Машина на секунду притормозила и помчалась дальше.

Смирин свернул на полевую дорогу. Навстречу потянул свежий пахучий ветерок.

Дорога взбежала на пригорок. По обе стороны ее высились вековые березы. Комли их были черные, шершавые, а ветви сплетались вверху зелеными косами, образуя длинный туннель. Из сплетения ветвей послышалась одна соловьиная трель, потом вторая... Смирин остановился, поднял голову. И вот уже не одиночные трели, а целый хор соловьиных голосов словно опрокинулся на него. Тонко звенел чистый, как стекло, воздух.

Необычайную легкость почувствовал Смирин. Он прислонился плечом к стволу березы, ощущая, как разливается в душе приятное тепло. Смотрел вдаль, вспоминал...

Соловьиная песнь вдруг оборвалась. И сколько Смирин ни стоял, сколько ни вслушивался — слышал только шум ветра, шорох листвы на деревьях, гудение пчел...

Придя домой, тихонько, чтобы не разбудить жену, вошел в комнату, но Алеся окликнула его из кухни:

— Где ты был?

— Ты ничего не слышала? Ну, значит, крепко спала. А мы уже "отвоевались" и вернулись с аэродрома. Знаешь, за городком у нас есть местечко, где поют соловьи. Что-то невероятное!

— Завтра вместе сходим.

— Непременно! А я подумал: домой рановато, ты еще спишь, взял да и свернул на дорогу, обсаженную плакучими березами. Как посыпались трели — дух захватило. Когда-то, в сорок третьем, когда стояли в обороне на Курской дуге, нам на рассвете не давали спать соловьи.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,

Пусть солдаты немного поспят,—

пропел он легко и красиво.

Позавтракали, и Алеся стала собираться на работу.

— Я тебя провожу,— вызвался Смирин.

Вдвоем шли по широкой аллее, улыбались голубому небу, чистому утру. Было так хорошо, так покойно, что ни о чем не хотелось говорить.

Возле лазарета встретили Дыма. Он уже ходил без костылей. С ним был капитан Кудлач.

И Дым заметил их, взял Кудлача под руку, пошел навстречу.

— Прошу внакомиться: моя жена,—сказал Смирин.

Дым обнял Алесю, назвал себя и тепло поздоровался.

— Очень рад вас видеть,— и показал на Кудлача.— А это наш ас...

— Капитан Кудлач,— скромно и как-то даже растерянно представился тот.

— Как ваша нога? — глянула Алеся.

— Хожу,— радостно улыбнулся полковник.— Надеюсь с помощью вашего мужа в скором времени разбить гипсовую колодку. А? — посмотрел на Смирина.

— Какое число написано на гипсе?

— Девятнадцатое...

— Девятнадцатого и будем разбивать.

Дым заметил, как Алеся бросила взгляд на часы.

— Торопитесь?

— К больному.

— Работаете уже?

— И дня не посидела дома,— ответил за жену Смирин.

— Вчера к нам привезли тракториста,— сказала Алеся.— Что-то там разорвалось, и осколки ударили в грудь. Уже и пульса почти не было. Я оперировала. И что вы думаете? Один осколок ранил сердечную сорочку, а второй засел в самом сердце. Извлекли осколки, сделали переливание крови — и человек будет жить. Спешу его посмотреть. Заходите к нам,— пригласила она Дыма и попрощалась.

Дым молча смотрел ей вслед, потом заговорил, обращаясь к Кудлачу:

— Слыхали, Степан Степанович, у нас в городе делают операции на сердце! Не в институте, не в столице, а у нас...— Он возбужденно качал головой.— Это вам не нарушителей сбивать.— Помолчал немного и с удовлетворением сказал: — А наши сегодня хорошо летали!

— Вы давно знаете полковника Хмарука? — спросил у Дыма Кудлач.

— На Курской дуге познакомились.

— Значит, порядочно... А я вам выдам один секрет.— Кудлач усмехнулся.— Мой нынешний командир Алесик поставил перед личным составом задачу: перегнать ваш полк в летной боевой учебе...

— Николай Иванович, слышите? Сбивайте с ноги колодку, нельзя дремать,— засмеялся Дым,— Но мы не уступим. Так и передайте.

— Как Марина и Саша? — спросил у Кудлача Смирин. — Привет им...

— Спасибо. Все хорошо. — Теперь уже Кудлач взглянул на часы.— Мне пора.

— И мне,— сказал Смирин.— Нужно в штаб...

В строевом отделе увидел начхима полка,

— Приехали уже?

— Да вот прямо с вокзала.

Пришел и Твердохвалов. Начхим доложил о возвращении из командировки.

— Рассказывайте по порядку.

— Приехал я в эту их Дубровку,— отбросил официальный тон начхим,— расспросил, где живут Корженевичи, и к ним. "Здесь живет Алесь Корженевич?" — "Тут". Из другой комнаты выходит он сам. Хватает за руку, тащит за стол. А мне, сами понимаете, не до угощений. "Ты что ж, говорю, думаешь ехать в полк? Или будешь дома отсиживаться?" Корженевич смутился, достает из стола свидетельство военно-врачебной комиссии. Оказывается, вот как дело было. В нашем гарнизонном госпитале после излечения он получил отпуск при части на две недели. Решил на свой риск подскочить домой. Взобрался на площадку товарного вагона и поехал. За дорогу, слабый еще после болезни, так простудился, что еле слез на своей станции. Оттуда его направили в госпиталь, а потом комиссовали. Говорит, что писал в полк. Не получали письма? — Начхим посмотрел на начальника строевого отдела.

— Нет...

Твердохвалов стоял как каменный и смотрел в окно.

— Потом мы с Корженевичем пошли в военкомат, и там нам дали вот это...— Начхим положил бумагу перед начальником штаба.

Твердохвалов долго читал ее, хмурил брови, потом поднял трубку. Связался с Астаховым и прочел ему. Потом слушал.

— Я согласен. Врачи виноваты... Нет, не наши... Так точно!..— с потемневшим лицом положил трубку.

— Что там про врачей? — поинтересовался Смирин.

— Натворили, а теперь...

— Вот кто натворил! — Смирин постучал пальцем по столу.— Канцелярия натворила... Дайте мне на минутку эту бумагу. Я скоро принесу.— Смирин взял отношение военкомата и поспешил в барокамеру. Там за столом сидели Сорочин, Ахтан и начальник кабинета авиамедицины капитан Гайдамацкий, недавно возвратившийся о курсов усовершенствования. В комнате напротив на так называемых "качелях Хилова" тренировались летчики.

Прочитав справку райвоенкомата, Сорочин втянул голову в плечи и мелко заморгал.

— Ф-фу... Я так и знал...— бегая по комнате, говорил он. — Я был уверен, что вы не виноваты.

— А кто же виноват?

Сорочин остановился, помедлил, потом повернулся к Ахтану:

— Ваш диагноз...

Ахтан заерзал на стуле.

— Все клинические данные были... были...— торопливо заговорил он, не заботясь, слушают его или нет.

Смирин посмотрел в сморщенное личико Ахтана.

— Ставьте какие угодно диагнозы. За них вы будете отвечать. Но будьте любезны сообщать полковому врачу, когда и куда вы эвакуируете больных. Должен же быть, в конце концов, элементарный служебный контакт...

В барокамеру вошел майор Лущицкий, за ним — полковник Хмарук.

— Внимание! — поднял Лущицкий над головою конверт.— Письмо от профессора Семенова... Товарищ полковник, разрешите? — Лущицкий развернул письмо.— Профессор Семенов прочел научную работу Смирина. Оп считает, что это готовая диссертация, и рекомендует автору защищать ее на степень кандидата наук. Поздравляю, Николай Иванович! — Лущицкий отдал письмо Смирину, пожал ему руку.

К растерянному Смирину подошел Хмарук:

— Скромничаешь, Николай Иванович? Поздравляю, поздравляю... Выходит, наука может развиваться и на нашем аэродроме. Начало очень хорошее. Теперь нужно идти дальше...

Кто-то припомнил, что в их же части молодой инженер получил степень кандидата технических наук. Талант везде найдет себе дорогу...

Смирин незаметно вышел во двор и зашагал вдоль аллеи. Шумели клены и акации, высоко над головой плыли белые-белые облака. А он шел и шел навстречу ветру, который обдавал свежестью лицо, успокаивал. Миновал полосатый шлагбаум военного городка, очутился на улице, что вела в центр города. А там, совсем недалеко, была городская больница.

Алеся только что вышла из операционной и снимала резиновые перчатки.

— Хорошо, что ты пришел.— Она отдала санитарке халат.— Покажу тебе раненого хлопца... Да что с тобой? Ты не болен?

Смдрин протянул ей письмо.

— От Василя? — одновременно обрадовалась и встревожилась она.

— Читай...

Глаза ее, быстро пробежав по строчкам письма, удивленно округлились, брови вспорхнули вверх.

— Что ж... поздравляю! Она положила руку на его широкую ладонь.— Но почему ты никогда мне об этом не говорил?

— Не думал даже, что так получится. Отослали работу-профессору,, потом я поехал искать тебя и забыл...

Алеся отдала ему письмо.

— Не шуточное дело — защита диссертации. Готовься. Переверни все, что есть в литературе о кислородном голодании. Работы много...

Смирин заглянул в темную синеву ее глаз:

— Спасибо, Алеся...

Напротив вокзала остановилась "Победа". Из нее вышел майор Лущицкий — статный, свежий, щегольски одетый. За ним в цветастом платье — Вера, потом — Алеся Смирина. Последним неторопливо выбрался с водительского места полковник Хмарук.

На крыльце загорелась малиновая фуражка. Военный комендант козырнул Хмаруку, услужливо проводил на перрон.

— Далеко едете?

— Встречаем,— ответил полковник.

— Идет! — возбужденно сказала Вера.— Скорее сюда! Не отставайте!

Лущицкий стоял у края перрона рядом о комендантом.

— Кого встречаете?

— Знаете доктора Смирина?

— Как же! Лечился у него.

— Из института возвращается.

— На усовершенствовании был?

— Защитил кандидатскую диссертацию.

— О-о! Да тут с оркестром надо встречать.

Шумно отдуваясь, прошел паровоз, замелькали, замедляя бег, зеленые вагоны. На перроне началась беготня.

Лущицкий издали увидел Смирина в дверях пятого вагона. Подбежал, подхватил его, как летчика после полета. Подоспели остальные, горячо жали руку, обнимали, засыпали вопросами.

— Рассказывай...

— Как там было? Жарко?

— Похудел как!..

— Что они там, измывались над тобой? — поддержал Алесю Лущицкий.— Одни глаза остались...

— Наука требует жертв,— засмеялся Смирин.

— Ну? Защитил? — взял его под руку Хмарук.

— Поспорить довелось, но защитил...

— И там поспорил! — с упреком покачал головой Лущицкий.

— Не беспокойся, друже. Все с тактом и на уровне. А тебе привет от профессора Семенова. Зовет в институт. Тему тебе хорошую приготовил.

— Браво! — крикнул Хмарук.

Гурьбой вышли на привокзальную площадь.

— А здесь что слышно? — глянул Смирин на Лущицкого.— Ты загорел...

— Загоришь с двумя полками на аэродроме. Недавно Кавцов был...

— Опять проверял?

— Ахтана выгнал...

— Как?!

— Доучиваться. У него же только три курса института... А Сорочина снял и послал в полк.

— Вот это правильно. Посидит на аэродроме, подучится сам, а тогда уж можно браться командовать другими.— Смирин откровенно радовался переменам.— А кто вместо Сорочина?

— Тебя назначили начальпиком медслужбы,— сказал Хмарук.

Смирин замедлил шаг.

— Заочно назначать не положено. Кто это постарался?

— Что правда, то правда: я поддержал твою кандидатуру. Сказал, что ты для этой должности в самый раз.— Хмарук открыл дверцу машины.— Что, плохо сделал?

— Хорошо сделали! — не удержался Лущицкий.

Смирин немного подумал, потом махнул рукой.

— Как Дым?

— Каждый день звонит. Про тебя все спрашивает,— сказал Хмарук.— Без гипса ходит. Предлагаю сейчас поехать всем скопом н нему. Вот радости будет!

— Идет! Поехали!

Хмарук сел за руль, рядом — Вера.

С заднего сиденья Смирин видел ее розовую щеку, плечом ощущал милое тепло, исходящее от жены, и был несказанно счастлив.

Закат разгорался багровым торжественным заревом.

1962

Content

Антон Алешко Над нами миллион высоты