Даниэль Рондо

Механика хаоса

Daniel Rondeau

MECANIQUES DU CHAOS

© Editions Grasset & Fasquelle, 2017

Издание подготовлено при содействии Editions Grasset & Fasquelle и литературного агента Анастасии Лестер Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2019

Издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института в России Cet ouvrage a bénéficié du soutien des Programmes d'aide à la publication de l'Institut français en Russie

© Sindbad Publishers Ltd., 2019

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019

* * *

Посвящается Ноэль,

Хабибе (настоящей!) и ее товарищам по несчастью

В странной стране посреди моей страны.

Луи Арагон. Труба зовет

Так знайте же: эта драма не вымысел и не роман. All is true[1]. Она так правдива, что каждый распознает частицы ее в самом себе, может быть, в своем собственном сердце[2].

Оноре де Бальзак. Отец Горио

Пролог

Я думаю, я мог бы поселиться среди животных

Археологический музей. Каир, Египет

Однажды в октябре, в конце 1960-х, дверь моего кабинета толкнул англичанин с мальчишеской повадкой. День клонился к вечеру; музей давно закрылся; в здании, кроме меня, оставалось только несколько охранников, да и я уже собирался уходить. Брюс (фамилии я не расслышал) недавно уволился из аукционного дома «Сотбис», намереваясь посвятить себя изучению археологии в Эдинбурге.

– Не знаю, возможно, с моей стороны это ошибка… В моем возрасте возвращаться на студенческую скамью…

– Почему же ошибка?

– Вы не страдаете депрессией? Не склонны к суициду?

– Насколько мне известно, нет. Но я не вижу связи…

– Огромное число археологов мечтают утянуть нас за собой в могилу. Хочешь не хочешь, а начнешь верить в проклятье. Вам повезло, что вы работаете здесь, посреди всех этих мумий. А вот я ограничен пределами Римской Британии. Действует угнетающе. Чувствуешь себя в темнице.

Брюс объяснил мне, что мечтает поехать в Судан, где он уже был два года назад. Знакомый журналист из Барселоны посоветовал ему обратиться ко мне. Я недавно овдовел, только начинал серьезно заниматься исследованиями и чудом добился стажировки в Каире. Брюс выглядел старше меня и был явно, что называется, с приветом. Я пригласил его на чашку кофе в кафе «Нубиец» в одном из отелей на берегу Нила.

– Вы что-нибудь слышали о беджа? – спросил он.

– Нет, никогда.

– Это кочевой народ, населяющий восточные районы Судана. Их храбрость воспевал Киплинг.

– А почему вы ими интересуетесь?

– Они представляют собой то, чем мы перестали быть. Эти бедуины целыми днями ничего не делают. Мужчины часами трудятся над своими прическами. При этом они отличаются крайней воинственностью. First class fighting men[3]. И равнодушны к материальным благам.

– Вы полагаете, это положительные качества?

– Мы утратили секрет жизни. А они до сих пор дышат райским воздухом. Вы знаете Уолта Уитмена?

– «Я думаю, я мог бы жить с животными…»[4]

– Превосходно! Особенно для француза! Я поражен. Наш великий шаман Иисус родился в хлеву, рядом с быком и ослом. В ту пору христианство было историей скотоводов, историей паршивых овец…

Перед поездкой в Каир я, сроду не открывавший Библию, купил и внимательно прочитал Коран. Мне ничего не стоило завести с Брюсом разговор о традиции путешествий в исламе и о паломничестве как «джихаде на пути Аллаха».

– Вы правы, – кивнул Брюс. – Мухаммед сказал, что только пастух может стать пророком.

На ночь я устроил Брюса у себя в комнате институтского общежития. Он спросил, нельзя ли ему дать друзьям мой адрес, чтобы, пока он будет в Судане, они присылали письма мне. На следующее утро я поводил его по улицам Каира. Он искал, где бы купить открытки, а потом быстро заполнил их и опустил в почтовый ящик. Брюс так и не забрал у меня свои письма. Больше я его не видел, а мир со времени нашей встречи сильно изменился.

Часть первая

Маленький мир

1

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

Я лично знаком почти со всеми действующими лицами истории, которую вы сейчас прочитаете. Наши извилистые жизненные пути так или иначе пересекались, и это не было случайностью. Канву моего гобелена соткала сама судьба, и мне оставалось только прокладывать нить, пока не возник калейдоскоп лиц, городов, домов, побережий. Последние в моей жизни пейзажи. Какофония голосов, сливающихся в неопределенную целостность. Сегодня лучше других я слышу сердцем голос Хабибы.

2

Храмовый комплекс Мнайдра, Мальта

Она открыла глаза и вслух сказала: «Я – Хабиба. Я жива». Она услышала звук собственного голоса.

Море выбросило их на скалы три дня назад. Вчера ближе к вечеру она перетащила тело брата с берега в пещеру, в укрытие, и упала без сил. В первый раз после кораблекрушения она уснула. Пробудившись, она услышала, как стонет брат, лежащий на подстилке из травы. Он был без сознания и еле дышал.

Сколько уже она не ела? В последний раз это было в Триполи, перед отъездом. Хлеб, сахар и пара треугольничков плавленого сыра со смеющейся коровой. Вчера она сорвала несколько плодов с кактуса-опунции. Чтобы обмануть голод, она жевала водоросли и дикий фенхель. Почти полная бутылка минеральной воды, которую выбросил какой-то турист, помогла ей справиться с жаждой и напоить брата, горевшего в жару.

Пальцы у нее кровоточили, правое запястье пересекла глубокая царапина, голова кружилась, а тело била дрожь. Но сон сотворил чудо: она почти с легкостью поднялась, вышла из пещеры, вдохнула воздух и посмотрела на море. «Я – мертвец, который ходит и разговаривает».

Пошатнувшись, она присела на камень, одна против силы ночи. Темнота чуть отсвечивала густой синевой, скопившейся в глубине оврагов, на зеркальной глади воды, в необъятном небе. Каждый камешек на этом незнакомом берегу казался ей родным.

Ночью звезды и камни стали ее друзьями.

Она мысленно потянулась к небу, перескакивая взглядом со звезды на звезду, и вдруг заметила давно умершего отца. Он лежал на подушках. Щипал струны лютни и напевал колыбельную. Он улыбнулся ей. «Отец видит меня, вот почему он поет. Этой песней он хочет меня успокоить, как делал раньше, когда я боялась засыпать. Но я больше не боюсь. Я – Хабиба, я жива, и я пою вместе с отцом».

Она оглядела свои ладони; они были светлыми, и это ее ободрило. Она поднесла руки к губам и поцеловала, благодаря их за то, что они отняли у моря ее брата. «Я Хабиба, и я жива. И он тоже жив, хвала Господу».

Как давно она покинула деревню своих предков? Сможет ли она когда-нибудь совершить обратный путь и снова увидеться с матерью, которая осталась в той, другой жизни? Ей вспомнилась песня Майкла Джексона. «Billie Jean»… Один из двоюродных братьев включил ей на ноутбуке видео с записью этой песни. Она попыталась воспроизвести движения артиста в стиле moonwalk. У нее уже почти получилось, когда за этим занятием ее застал на заднем дворе отец. Он, никогда не повышавший голоса, впал в дикую ярость и прогнал племянника палкой.

Она не была уверена, что это хорошее воспоминание.

В голове у нее звучала мелодия «Billie Jean».

Средиземное море медленно вздыхало. Оно казалось таким спокойным…

Хабибу снова затрясло.

Страх вернулся. Он вгрызался в ее внутренности. Вдруг она вскрикнула. Перед глазами встала ужасная картина, когда лик моря, колеблемого противоборствующими ветрами, приобрел зловещее выражение. Стояла ночь. Они плыли на шлюпке уже четверо суток, и запас воды давно вышел. Кто-то крикнул, что берег совсем близко и скоро рассвет. Оба мотора «Ямахи» утонули.

Пассажиры, растерянные, ошалевшие, дрожали от холода, несмотря палящее солнце, и прижимались друг к другу под потоками соленой воды, которые в них швыряло море. Все были в замаранных штанах. От страха. Запах дерьма перебивал запах моря. Многие еще верили, что скоро покинут свою резиновую посудинку и ступят на землю Европы, надо только набраться терпения. И мужества. Некоторые молились вслух. Те, кто не плакал.

Положение изменилось за несколько секунд. Ветер усилился, волны плескали со всех сторон. Они то с ревом расступались, то набухали, вздымаясь к небесам и поднимая шлюпку к центру пенного гейзера, а затем с силой обрушивая вниз, в очередную яму. Еще несколько мощных ударов, и на глазах Хабибы ее спутников смыло за борт.

Они исчезли в пучине.

Она не понимала, как ей удалось уцелеть. И брату. Кто дал им силы? Всеблагой? Или Семеро спящих?

Спрятавшись между скал рядом с раненым братом, измученная усталостью и страхом, она в полуобмороке смотрела, как вертолет лебедкой вылавливает трупы и опускает на дорогу, запруженную машинами скорой помощи.

Собаки. Все ближе и ближе.

Накануне вечером ей хватило сил их отогнать. Самый тяжелый камень попал в толстого лохматого коротколапого кобеля, самого злобного в своре. Сдохни! Вали отсюда, падаль! Сдохни! Он покатился по земле, жалобно скуля, пару раз обиженно гавкнул и убежал, поджав хвост. Остальные псы потрусили за ним.

Она закрыла глаза.

Чертовы собаки…

«Успокойся. Ты – Хабиба, и ты жива».

3

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

Меня зовут Себастьен Гримо. Я археолог, но в настоящий момент держусь от раскопок на некотором расстоянии. В начале зимы меня посетил гость – сын турецкого офицера, который в прошлом, когда я раскапывал Эфес, оказывал мне помощь. Именно он, сам о том не подозревая, побудил меня вернуться к моим дневниковым записям.

Я познакомился с этим офицером в начале 1980-х, в аэропорту Стамбула. Он летел в отпуск на озеро Туз, где его уже ждала семья. По причинам, о которых я забыл, расписание полетов было нарушено. Многие рейсы, в том числе наш, отправлялись с пятичасовым опозданием. Мы разговорились, и он мне понравился, несмотря на отсутствие с моей стороны симпатии к режиму, которому он служил.

Я наблюдаю за себе подобными, задаю им вопросы, выслушиваю ответы и только потом позволяю себе о них судить. Долгое время этот мудрый подход был лишь следствием моей робости. В юности я отличался замкнутостью и вел себя слишком пассивно, чтобы даже члены моей семьи проявляли ко мне интерес. Окружающие считали меня несговорчивым. Позже меня обвиняли в снобизме. На самом деле я, словно в спячке, существовал в коконе собственного детства, просыпаясь лишь перед зеркальной поверхностью залитых дождем полей, где я искал осколки кремня и наконечники стрел, или в узких проходах, ведущих в гробницы долины Пти-Морена, и в пещерах у подножия какого-нибудь холма, мало посещаемых туристами.

Вопросы, которые я не смел задавать своим современникам, родным или друзьям, я задавал незнакомцам, несколько тысяч лет назад прорывшим оленьим рогом в толще известняка кремневые колодцы.

Постоянные беседы с мертвецами помогли мне приобщиться к изнурительной сложности живых. К счастью, я довольно поздно открыл для себя фразу Шекспира, которая задним числом смутила мой ум: «Сна не тревожь костей моих, / Будь проклят тот, кто тронет их!». Прочитай я ее раньше, боюсь, моя жизнь сложилась бы иначе.

В пору моего знакомства с Демиром аэропорт Стамбула отличался скромными размерами, несмотря на значительную международную активность. В терминале, где нам предложили ждать своего рейса, царил натуральный бардак. Мест для сидения на всех не хватало, и многие пассажиры устроились прямо на полу или притулились на своих чемоданах. Американцы, немцы, турецкие бизнесмены… Центр зала занимала небольшая тесная группа болгарских мусульман, судя по всему изгнанных из родной страны, – они вповалку лежали на груде разномастных и кое-как перевязанных бечевкой сумок, от которых отчетливо несло козлом.

В конце концов появились официанты в фесках и национальных жилетах, которые разносили чай и большие подносы с холодным йогуртом. Я доедал свой, когда на меня из-за плеча покосился сосед. Грустно покачав головой, он достал из сумки фляжку с виски и протянул мне картонный стаканчик. Я не стал отказываться, и он представился: «Полковник Демир». Мне бы и в голову не пришло, что этот любезный и довольно небрежно одетый мужчина, свободно говорящий по-французски, принадлежит к членам хунты, правившей тогда в Анкаре.

Впоследствии он познакомил меня со своей семьей и часто приезжал с детьми, в том числе с Левентом (у меня до сих пор звучит в ушах его смех), ко мне на раскопки, которые стали возможны во многом благодаря тому, что он помог мне преодолеть нерасторопность и бюрократизм турецкого Отдела древностей. Он распахнул перед нами столько дверей, что я с молчаливого согласия своих начальников подарил ему римский бюст эпохи поздней античности – копию знаменитого изваяния. Мы долго поддерживали связь, пока не потеряли друг друга из вида.

Как же я был изумлен, когда несколько месяцев назад ко мне пришел его сын. Рим, которая живет у меня, сказала, что меня желает видеть некий месье Демир, и я вскрикнул от удивления. Демир! Увидев его, я на пару мгновений поверил, что передо мной его отец. Та же пористая кожа, та же короткая стрижка, такие же мокасины марки «Тимберленд» (я тут же подумал, что он унаследовал вашингтонские контакты своего отца), тот же тембр голоса.

– Как же ты меня нашел? Ты из Стамбула? И приехал, чтобы со мной повидаться?

Но он приехал не из Турции, а из Ливии. Обо мне ему рассказали ливийские археологи; они же сообщили ему, что я живу здесь, неподалеку от Туниса.

– Ты прямо из Бенгази? На машине?

– Я выехал вчера вечером. Дорога была свободна, и на границе никакие дураки меня не задерживали…

Я понял, что с порога о цели своего визита он мне не расскажет.

Я повел его обедать на открытую всем ветрам террасу припортового ресторана. Мы выпили графин белого вина, ели сырое филе сардин. Я полностью сосредоточился на еде, ожидая, когда он расслабится. Белоснежное мясо сардин отливало голубым перламутром. Когда я заказал кофе и попросил принести счет, мне показалось, что он готов к откровенности, но он решился на нее лишь поздно вечером, упомянув ситуацию в Ливии, где он часто бывал.

– Государства больше не существует. Институты не работают. Идет гражданская война…

– Контроль над страной пытаются взять исламисты.

– Мое правительство пытается способствовать стабилизации положения в регионе. Как вам известно, есть группировки, которые занимаются истреблением национального достояния. Разрушены мечети в старой части Триполи, памятники в двух уникальных древнеримских поселениях, пережившие почти все невзгоды…

– Так чего ты хочешь от меня?

– Некоторые ливийские руководители считают, что лучше вывезти из страны определенное количество этих сокровищ, чем позволить их уничтожить.

Я все понял. Левент был достойным сыном своего отца.

Одним из главных финансовых источников исламистам Ирака и Сирии служила – наряду с нефтью – незаконная торговля древностями. То, чего они не разрушали, выставлялось на продажу. Левент явился ко мне как к эксперту с предложением помочь ему наладить такую же сеть в Ливии. Я попросил его дать мне немного времени на размышление и организовать несколько предварительных встреч с заинтересованными лицами. Рим приготовила ему гостевую спальню, и на следующее утро он с нами простился.

Левент постучался ко мне в дверь в поворотный момент моей жизни. Чеки, которые я в последние три года получал от моего издателя, ускорили мое отдаление от Национального центра научных исследований и позволили мне отказаться от двух-трех срочных археологических проектов, хотя на протяжении последних двадцати лет я каждую зиму проводил на раскопках, обычно вдали от места своего постоянного обитания. Неожиданный успех книги об Александре Македонском необратимо изменил течение моих дней.

В основу книги «Александр», написанной по заказу издательства научной литературы с улицы Эколь, легли мои очень давние заметки. Небольшая по объему, она состояла из дневниковых записей, сделанных мной во время раскопок, моих собственных размышлений и цитат из греческих, персидских и арабских историков. Обычно такие книги расходятся тиражом не больше трехсот экземпляров. Но одна радиостанция предложила мне написать по ее материалам короткие семиминутные «рассказики», которые все лето транслировала в ежедневном режиме. В результате тираж взлетел до небес, книгу сметали с полок магазинов, она вышла в карманном издании и так же быстро раскупалась, ее перевели на другие языки.

Я недолго колебался. Моя мать недавно умерла, и я запер ее дом и выставил его на продажу. Моя страна начала меня утомлять, как и мои современники. Им каким-то удивительным образом удавалось сочетать в себе подавленность и спесь, не говоря уже о вере посредственным политиканам. Меня не покидало ощущение, что мир, в котором я вырос, – со своими незыблемыми устоями и так называемыми нравами, то есть со всем тем, что раньше вызывало во мне отвращение, – что этот мир исчезает у меня на глазах. И мне порой было его жалко.

Моя «научная» карьера клонилась к закату. Я повернулся спиной к копателям могил, добровольно приблизился к гильотине пенсии и перебрался сюда.

Если уж тебе суждено провести жизнь среди развалин, пусть это будут твои собственные.

Я купил в Ла-Марсе, близ Туниса, виллу «Тамариск». Неподалеку от побережья, в той промежуточной зоне, что пунктиром огибает все Средиземное море и отделяет деньги от нищеты. А прошлое – от настоящего. «Где я смогу почувствовать себя дома?» – вопрошал Ницше. Здесь, в этой огромной мавританской хибаре, малость грязноватой и сырой в зимние месяцы, я впервые почувствовал себя дома.

Мне шестьдесят два года. Я среднего роста, худощав, черноволос, все еще достаточно энергичен, я ем, пью, способен заниматься сексом, и в моей щетине проглядывает всего несколько седых волосков. Я решил, что свой новый возрастной сезон проведу на этих тунисских землях. «Новый или последний?» – спросил меня Левент, унаследовавший от отца и чувство юмора.

Снаружи мой дом выглядит неказисто – никакого сравнения с соседними патрицианскими виллами, со всех сторон окруженными зарослями бугенвиллей и охраняемыми людьми в черном, не выпускающими из уха наушника для круглосуточной связи с хозяином. Одним словом, ничего выдающегося, хотя облупленный фасад вовсе не лишен элегантности: на нем черной смолой выведено категоричное: «БЕН АЛИ! ВАЛИ ПОДАЛЬШЕ!» К порту спускается пустырь, царство худосочных кошек, загаженный мусором и заваленный плавником. Я поддерживаю дом в относительно приличном состоянии. Тунисские мастера сделали мне ремонт. Я не поскупился и обставил дом удобной мебелью, хоть и без излишеств.

Из спальни на втором этаже я могу наблюдать за передвижениями своего соседа. Он живет рыбалкой и огородом. Мотор его лодки служит мне будильником. Через несколько недель после того, как я здесь обосновался, у меня поселилась Рим. Как все молодые, предоставленные самим себе, просыпается она поздно. Все утро в моем распоряжении, и я пишу.

4

Анкара, Турция

Левент мог добраться до Кобани вертолетом, но предпочел автомобиль. Перед отъездом из Анкары – ранним утром, еще до рассвета, – он отпустил телохранителя, подогнавшего ему «ренджровер», предусмотрительно заставленный канистрами с бензином: «Сегодня ты мне не понадобишься, отдыхай». Проезжая мимо озера Туз, он проводил глазами стаю розовых фламинго и вспомнил, что как-то раз приезжал сюда с отцом на каникулы (позже они всей семьей ездили на несколько недель отдыхать во Флориду).

Его отец, человек Кенана Эрвена, связанного с американцами, работал на спецслужбы. Официально приверженный кемализму, он сотрудничал с ЦРУ. «Колесо повернулось… Мой отец боролся против исламизма, я его поддерживаю… Каждое поколение вынуждено подлаживаться под происходящее. Он знавал хорошие времена, и мы все этим попользовались. Теперь моя очередь вступать в игру…» Примерно такие мысли бродили у него в голове, пока он катил по дороге. Путь предстоял неблизкий.

Он думал о завтрашней встрече. Его любопытство было задето сильнее, чем он мог себе в этом признаться. Он ехал на беседу с новым лидером Исламского государства[5], которого все называли гениальным пиарщиком. Он вспомнил своих друзей по Пентагону, с которыми, не теряя контакта, теперь виделся не так часто; подсчитал в уме общую сумму своих накоплений на офшорных счетах (в Люксембурге, Сингапуре и кое-где еще). Эти ежедневные арифметические упражнения – его любимое развлечение – погружали его почти в такое же состояние, что и сообщения порнографического содержания от русских проституток, которых он посещал в каждый свой приезд в Стамбул. Он попытался прикинуть, сколько оставит двум своим сыновьям, когда умрет. «Надеюсь, как можно позже… Иншааллах! У меня впереди еще много прекрасных лет». Выходило, что его дети ни в чем не будут нуждаться до конца своих дней. Как и их дети.

Подобно многим людям, живущим беспорядочной жизнью, Левент старался максимально четко организовать свое повседневное существование. Каждая вещь должна быть на своем месте. В личных делах необходим строжайший контроль. Поэтому он потребовал, чтобы ему дважды в день передавали (на телефон с надежной криптозащитой) сведения о состоянии его зарубежных счетов.

Размышления о деньгах незаметно, но вполне логично пробудили в его памяти воспоминание о последней встрече с Катюшей («…восхитительная круглая попка… кожа как теплый мрамор… А фигура! Надо будет еще раз с ней увидеться. Только не в Стамбуле, это слишком опасно. С этими русскими никогда не знаешь, у них на уме одно: как бы тебя ободрать. Мне следует быть осторожным. Кто угодно может воспользоваться…»). Круговорот мыслей – деньги, секс, секс, деньги – и порожденные ими приятные картины помогли ему избавиться от напряжения. Он чувствовал себя в отличной форме; повторявшийся через равные промежутки времени прилив адреналина усиливал ощущение полного благополучия. Пока он обгонял длинный военный конвой, следовавший, как и он, к границе, ему подумалось, что в следующую командировку надо будет взять ее с собой на Мальту. «Сядем на паром в Валлетте, меньше двух часов пути – и мы на Сицилии. Мне уже пятьдесят восемь, через десять лет мне станет не до женщин. А эта куколка – настоящий подарок! Сам пророк спятил бы с ума, если бы увидел, как у нее встают соски…»

Левент попытался было мастурбировать, но бросил это дело. Он быстро приближался к Адане. Машин на дороге почти не было, если не считать бесконечные конвои, двигавшиеся к границе.

Сколько еще заданий ему предстоит выполнить, шагая по канату, натянутому над пропастью? Он не в первый раз задумывался о том, как бы половчее соскочить. «Сегодня у наших полно кеша, никогда столько не было… Развитие событий открывает нам поле для маневра, о каком мы раньше и не мечтали… Я нужен Эрдогану. Я – пешка в его игре, но важная пешка. Вместе с тем я делюсь кое-чем сладеньким с американцами… Сотрудничаю с исламистами… Мне сейчас нельзя расслабляться… ловкость рук… пока это всех устраивает… кроме этих уродов курдов… но пока все идет как идет…» На подъезде к Адане появились первые пробки. Он сидел за рулем уже несколько часов.

Он остановился на автозаправке, залил полный бак и сел на террасе выкурить сигарету. Съел бараний шашлык, выпил стакан ферментированного сока репы и снова тронулся в путь. Движение стало интенсивней, и Левент влился в общий поток. «Хорошо, что я уехал один. Не хватало еще, чтобы этот кретин торчал тут у меня за спиной». Дорога шла через апельсиновые рощи и хлопковые поля, перемежаемые овощными плантациями.

Он потратил уйму времени, пробираясь через Османие – город, протянувшийся через нагромождение холмов. Еще почти пять часов ушло, чтобы по широкому шоссе, словно ведущему из ниоткуда в никуда, наконец достичь Кобани («…они говорят: Айн-эль-Араб…»). Почти прибыв в пункт назначения, Левент вышел из машины и вскарабкался на насыпь, чтобы взглянуть на город, в котором с начала лета воевали друг против друга курды и джихадисты.

По ту сторону границы последние лучи солнца окрасили в пурпурный цвет город, разрушенный неделями сражений и бомбежек. Несмотря на окружавший его заслон из колючей проволоки, Кобани казался близким. Чудом уцелевшие минареты, здания, от которых остались одни стены, выпотрошенные горящие дома – от них в небо поднимались густые клубы дыма, редкие зеленые пятна садов на охре песка, белые фасады… Через убранные поля катили в облаках пыли военные автоколонны. С турецкой стороны, в паре десятков метров от него, с воем мчались, прорезая довольно густую толпу, санитарные машины.

Левент постоял немного, разглядывая растерянных людей, бегством спасающихся от ужасов войны. Старики с палками, стайки детей с огромными от голода и страха глазами, крестьянки в длинных юбках, многие с грудными младенцами на руках, калеки, нищие, раненые на импровизированных костылях и тут же, вкраплениями в однообразном потоке обездоленных, – торговцы водой, фруктами и хлебом, зеваки, карманники, искатели удачи, наркоторговцы и мелкие ростовщики – в грязной одежде, с небритыми лицами.

Левент наслаждался этой минутой, дарившей ему ощущение устойчивости посреди исторических потрясений; на том месте, которое он занимал, ничто не могло помешать ему свободно действовать и в каком-то смысле нарушить его комфорт. «Я – воин-кочевник; мои предки столетиями грабили население степей, пока не захватили новый Рим; у нас есть ловкость и сила; я никогда не буду таким, как этот сброд; во мне – сила, я действую, я играю. И трахаю белых куколок».

За демаркационной линией по лабиринтам улиц бродили, смешиваясь с ордами беженцев, вооруженные комбатанты, журналисты, фотографы, телевизионщики, съехавшиеся со всего мира.

С начала боев по эту сторону границы возник и быстро рос еще один город.

Примитивный мегаполис, порождение хаоса.

Состоящий из грязи и пыли.

Повсюду стояли палатки, горели костры, высились груды мусора; от прорытых канав несло дерьмом; тянулись бараки парамилитарных складов; виднелись пастельных тонов круглые шатры неправительственных организаций и времянки, сооруженные из растянутых на ветках деревьев ковров или одеял. Было много сирийских беженцев. Некоторые целыми семьями плюхались на колени и молились – христиане.

На каждом контрольно-пропускном пункте теснились люди в зеленой или темно-синей форме. Это были турецкие военные, которые контролировали все входы и выходы.

По ту сторону – Сирия. «Скоро мы надерем тебе жопу, Башар. Скоро возьмем тебя за яйца».

Очередь перед КПП двигалась в час по чайной ложке.

Левент не без труда пробился к заграждению и представился спецназовцу эрдогановской полиции. Молодой лейтенант сразу повел его в стоящий на холме дом, в котором расположился штаб турецкой армии; офицеры большую часть дня проводили возле окон, прижав к глазам бинокли. «Подсчитываем попадания и составляем рапорты, – объяснил один из них Левенту. – Жалко, майор, что вы не приехали вчера. Вчера коалиция вела активные действия. Не часто увидишь такие авианалеты, да еще в таких условиях. Целый день летали F-16… Было очень интересно, я могу показать вам видеозапись. Но мне еще надо заполнить кучу бумаг. Хорошо, что они устраивают такое не каждый день…»

Ему понравилось, что его назвали майором, хотя у него не было воинского звания. Только регистрационный номер в особой книге турецких спецслужб.

Он переночевал в штабе. Капитан уступил ему свою койку. Ночь прошла быстро. На следующее утро водитель в штатском отвез его на другую виллу, расположенную в нескольких километрах дальше, в Суруче. Здесь, как и повсюду в этой части мира, по повседневной жизни людей прокатилась война. Палаточные городки, шеренги гробов… По полям ездили бульдозеры, рыли братские могилы и ровняли площадки под новые сборные сооружения. Образовалось уже пять лагерей беженцев, в основном заполненных курдами. На обочине шоссе больше недели стояли грузовики с продовольствием в ожидании разрешения попасть в Кобани.

Дом пустовал. Его хозяин, владелец местной сети супермаркетов, сбежал после начала боев. Сторож – седой как лунь старик с рукой на перевязи – приготовил ему кофе и ушел в сад. Ровно в девять часов к воротам подъехала машина. Шофер выскочил первым и открыл пассажиру дверцу.

Левент наблюдал за происходящим из окна второго этажа, не в силах преодолеть возбуждения. Тот факт, что этот тип явился с пунктуальной точностью, укрепил его в приятном сознании, что он, как и его гость, принадлежит к особой касте лиц, которые не обязаны подчиняться законам обычной жизни. На пороге показался худощавый, почти тощий мужчина, одетый на западный манер.

– Ас-саляму алейкум! Рад встрече с вами. Зовите меня Мурадом. Это имя, которое вы вписали в мой паспорт, не так ли?

Он говорил на грамотном английском, но со странной интонацией, короткими фразами и тщательно выговаривая каждое слово. Левент подумал, что он, возможно, пытается скрыть свой акцент. Аскетичное лицо, хищный профиль, ежик черных волос. Лет сорока. Коллеги Левента так и не сумели установить его подлинную личность. Единственное, что им удалось выяснить: он родом из Ирака, офицер, служил в армии при Саддаме Хусейне, несколько лет назад примкнул к исламистам. В настоящее время представлялся одним из лидеров Исламского государства, отвечающим за международные связи, что, впрочем, не значило ничего.

– На таможне у вас не возникло…

– …сложностей? Нет, благодаря вам никаких. У меня были безупречные проездные документы.

– Можете использовать их снова сегодня вечером. Пересекайте границу через тот же пропускной пункт. Но имейте в виду: у них ограниченный срок годности. Если завтра после семи часов вы предъявите эти документы, вас немедленно арестуют.

Их разговор длился три часа. Они поддерживали контакт уже давно, но лично встретились впервые. Мурад вел беседу, которую сам обозначил как «общий обзор горячих тем», весьма методично. Для начала он настоял, что их встреча должна сохраниться в полной тайне.

– Это необходимое предварительное условие, – со странной улыбкой сказал Мурад.

– Мы не знакомы, – кивнул Левент. – И никогда не виделись. Никакой встречи не было.

Затем начался углубленный обмен сведениями о положении в Сирии, о намерениях курдов («Мы высоко ценим, что вы не полностью перекрыли источник информации на эту тему», – без улыбки сказал Мурад), об Ираке, Мали, Ливане, Египте, Ливии и, разумеется, о Кобани. Мужчины разговаривали нейтральным тоном, ни на секунду не отводя друг от друга глаз. Каждый оставался предельно сосредоточенным.

Мурад сидел скрестив ноги и то и дело закуривал, не докурив до конца ни одной сигареты. Тонкий нос с горбинкой, две горькие складки вокруг рта, подстриженная глянцевая бородка… На худощавом лице застыло самодовольное выражение человека, много раз уходившего целым и невредимым после атак американских дронов. Левент, сидевший напротив, выглядел более рыхлым, упитанным и слабым (отчасти он таким прикидывался). Он внимательно слушал собеседника (он привык молчать, давая другому высказаться), буравя его взглядом своих черных глаз, что не мешало ему время от времени прерывать его очередью коротких прямых вопросов, точность которых порой приводила того в замешательство.

Ни тот ни другой ничего не записывали.

Сети, финансирование, вооружения, отношения с «дружественными» государствами – они обсудили все. Обменялись общими соображениями преимущественно политического характера. Разумеется, не обошли молчанием и проблему «дезы» и обмана.

Мурад не стесняясь пускал в ход искусство подхалимажа, но после каждого его комплимента в мозгу Левента загорался сигнал тревоги.

Словно два кота, они наблюдали друг за другом и обнюхивали друг друга, готовые выпустить когти, и схватить все, что будет можно схватить, но не забывали и о поиске точек соприкосновения и взаимных интересах. Последним пунктом обсуждения стала Ливия. Из этого разговора, которого никогда не было, каждый извлек свою выгоду и уже прикидывал, как использует полученные сведения. Левент открыл окно и попросил сторожа, дежурившего в саду, принести два кофе. Но до того, как тот появился с синим пластиковым подносом в руках, Мурад поднялся и стал смотреть на горящий Кобани.

– Последняя деталь, – не оборачиваясь от окна, проронил он.

До сих пор ни о каких «деталях» речи не шло.

– Я полагаю, пора активизировать наших агентов в Триполи и в Париже.

– Цель? Франция?

– Именно. Цель – Франция. Красиво звучит.

– На будущей неделе я буду в Триполи.

5

Торбей – Большой Пирог, пригород Парижа, Франция

На автобусной остановке внешнего бульварного кольца трое бородатых мужчин в куртках с капюшонами били подростка. Прохожие обходили их стороной; проезжающие мимо автомобили, не жалея шин, прибавляли ходу. На этой остановке, расположенной неподалеку от лицея, постоянно шли разборки между местными рэкетирами и ворьем, но в последние недели некая банда объявила войну его директрисе. Вина этой женщины состояла в том, что она публично, через прессу, сообщила о своем намерении добиться поступления лучших выпускников лицея в одну из парижских высших школ. Дабы скрепить союз между лицеем имени Жака Превера, официально включенным в список школ «приоритетного развития», и престижным университетом с улицы Сен-Гийом, в Тор-бей лично приехал директор Института политических исследований. «Для нас огромная честь встретиться с вами», – сказали ему два или три лицеиста.

С того «памятного», по выражению журналистов, дня участились случаи нападения на школьников. Салафиты поджидали хороших учеников на выходе из лицея, грабили их и избивали. Это продолжалось около месяца и уже перестало кого-либо удивлять. Накануне вечером кто-то сорвал и расколотил бейсбольной битой ближайшую к лицею камеру видеонаблюдения. Свидетелей происшествия не нашлось. Сегодня утром напали на школьника лет тринадцати-четырнадцати. Лупили куда попало. Мальчишка кричал по-арабски и пытался закрывать руками голову, пока его не повалили на землю и не начали бить ногами. Один из нападавших, самый здоровый, схватил его за волосы, приподнял и нанес ему удар ногой в живот, а потом швырнул лицом на асфальт. Второй разодрал его рюкзак и вывалил содержимое на дорогу. Во все стороны разлетелись тетради. После этого все трое нырнули в ожидавший неподалеку черный «гольф». Мальчик с трудом поднялся с земли и, согнувшись вдвое, побрел прочь. Рубашка у него была в крови.

За этой сценой молча наблюдал черный подросток. Длинный, тощий как палка, с курчавыми волосами и в круглых очках. В его облике проскальзывало что-то детское. На нем была шерстяная куртка; на ногах, которым позавидовал бы прыгун с шестом, – спортивные штаны с молниями внизу, на щиколотках. По его телу пробежала дрожь. Тряслось все – мышцы, сердце, нервы. Потом он усилием воли отключил свои органы чувств. Он научился впадать в своего рода сенсорную спячку всякий раз, когда сталкивался с вещами, которых не желал видеть, – с жестокостью или сексом. Он воспринимал их умом, но не чувствами. Тут он сообразил, что скоро сюда подоспеет полиция и ему может не поздоровиться, добежал до автобусной остановки, подобрал пенал (очень красивый, из зеленой искусственной кожи, внутри был даже циркуль) и единственную уцелевшую книгу и скрылся в лабиринте окрестных дворов.

6

По дороге в Триполи, Ливия

Когда ливийские пограничники, изучив мой паспорт вдоль и поперек, дали мне разрешение пройти, было уже очень жарко. Левент прислал за мной машину – «хаммер» цвета хаки, военный трофей с американскими дипломатическими номерами, – и до зубов вооруженный эскорт. Эти знаки внимания дали мне понять, что в глазах приглашающих я – довольно важная персона. Хотя я не люблю надолго оставлять Рим одну, из Ла-Марсы я уезжал с легким сердцем. Эта экспедиция будоражила мое любопытство, даже если я догадывался, что творящийся в Ливии хаос подействует на меня угнетающе и я наверняка не узнаю страну, в которой тридцать лет назад работал вместе с итальянскими коллегами на раскопках Лептис-Магны.

Наши времянки располагались в непосредственной близости от храма Геркулеса, между Старым форумом и морем. О лучшем и мечтать было нельзя. Я приходил на площадку как можно раньше, пока не налетели мухи, одновременно с полицейскими, которые весь день не спускали с нас глаз. Мне удалось завязать нечто вроде приятельских отношений с самым молодым из них, туповатым парнем по имени Муса, который, впрочем, был не глупее и не умнее своих товарищей. За пару долларов он привозил нам из Триполи, куда возвращался по вечерам, продукты и всякие мелочи вроде мыла и бритвенных лезвий, а также вино и – если повезет – виски, которое втридорога покупал у секретаря египетского посольства.

Мы редко покидали Лептис, разве что вечером в пятницу, и всегда – в сопровождении своих ангелов-хранителей. Посол Франции, сын рабочего-анархиста и арабист, любил без протокола собирать у себя небольшой кружок друзей, в который в числе прочих входила французская журналистка Жаннет (знаменитая любовница Каддафи; блондинка с хрипловатым голосом в зеленом мини-платье). Мы ужинали у него в саду, а на следующее утро возвращались к себе в лагерь.

Мы раскинули свой бивуак в устье вади Лебда, как можно ближе к морю, чье дыхание хоть чуть-чуть спасало нас от зноя. Мы проводили долгие часы, болтая о том о сем и попивая ледяное розовое вино. Иллюзорная безмятежность людей, верящих в свою причастность к вечности… У меня от этих вечеров сохранились самые лучшие воспоминания. Мы занимались бесконечной шлифовкой своих навязчивых идей, убеждений и сомнений. Миру, который нас интересовал, – со всеми его сложностями и изменениями, – были неведомы временные границы. Сидя под усыпанным звездами небом, мы легко перескакивали от Септимия Севера к Каддафи и обратно.

Однажды вечером наш итальянский коллега, миланец Энцо, напомнил нам знаменитые слова Наполеона, сказанные поэту де Фонтану: «В мире есть всего две силы: песок и дух. И дух в конце концов всегда одержит победу над песком». Я до сих пор как наяву слышу его низкий, как у Мастроянни, ироничный голос, говоривший с обворожительным акцентом.

Лептис-Магна стоял в окружении оливковых рощ, и от него лучами расходились дороги, ведущие в Александрию, Томбукту и Тинжис (будущий Танжер). Над городом словно расстилалась горделивая тень Рима, протянувшего свои щупальца аж до африканских песков. В Лептис-Магне вихрь времени сокрушил один за другим все троны и победил как песок, так и дух. Из города, жизнь в котором бурлила лавой, ушли любовь, желания, боги… Он онемел.

Мы в каждом своем разговоре возвращались к этой загадке. Почему так случилось? Последние следы организованного человеческого присутствия в этом месте относились к временам арабского завоевания: город защищал византийский гарнизон – горстка воинов, человек сорок. Мы часто задавались вопросом: что сталось с этими хранителями рубежей? Может, в столице о них просто забыли? И что с ними сделали захватчики? Перерезали им глотки и бросили истекать кровью на пляже или попытались обратить в свою веру? После них по улицам Лептиса уже почти никто не ходил, вплоть до прибытия итальянских археологов накануне войны 1914 года.

Стояла плотная тишина, едва нарушаемая дыханием моря. Время от времени к нам по-соседски заглядывал кто-нибудь из бедуинов, не решаясь, впрочем, ступить на бывшую римскую площадь. Они считали себя кем-то вроде хранителей (и чуть ли не собственников) мертвого города и хозяйским взглядом озирали заросли бугенвиллей, мастиковых деревьев и дрока, цветными потеками маравшего выцветший камень построек.

От останков Лептис-Магны исходило ощущение невероятной энергии. В каждом из нас жила память о его расцвете. Мы были одержимы этим городом.

Как-то ночью мы, не в силах заснуть, ворочались на своих раскладушках, когда Энцо, закурив очередную крученую и страшно вонючую сигару, рассказал нам, что в XVII веке французские путешественники при поддержке своего консула в Триполи купили у бедуинов несколько мраморных плит и колонн, которые были затем с разрешения султана Константинополя вывезены из страны и установлены в охотничьем домике в Версале и в двух парижских церквах – Сен-Сюльпис[6] и Сен-Жермен-де-Пре. Мы дали друг другу обещание, что непременно встретимся в Париже, полюбуемся этим розовато-зеленым мрамором и выпьем по бокалу шампанского. «Шампанское!» – мечтательно произнес Энцо, который, как и мы все, истекал потом на своей раскладушке. Никто из нас не сдержал данного слова, но живая память о тех днях побудила меня не раздумывая согласиться на предложение Левента и вернуться в Лептис-Магну.

* * *

Отель «Коринтия», Триполи, Ливия

Преодолев несколько контрольно-пропускных пунктов и миновав бесконечные пепелища, в том числе развалины Баб-аль-Азизии – дворца людоеда Каддафи, – наш кортеж въехал на охраняемую территорию отеля «Коринтия». Перед входом теснилась толпа вооруженных людей. Я поискал глазами связника, который, по словам Левента, должен был меня ждать. Мой взгляд упал на мужчину лет сорока, одетого по-европейски, и я уже направился к нему, когда из-за шеренги солдат появилась девушка с накинутым на голову легким покрывалом.

– Господин Себастьен Гримо? – обратилась она ко мне. – Как вы добрались? Я провожу вас в ваш номер. Командир Муса скоро вас примет.

Теоретически я имел право выходить из номера.

Теоретически я мог пойти пропустить стаканчик в одном из многочисленных баров, или отправиться в спортзал и заняться фитнесом, или посетить спа-салон с массажем. Но в баре не подавали спиртного, в спортзале не работали беговые дорожки, а массажистки испарились. Но главное, Левент, позвонивший мне по мобильному, предупредил, что, шляясь по отелю, я подвергаю себя ненужному риску: «Не выходи из номера, пока за тобой не придут мои телохранители. В отеле мало постояльцев, только бизнесмены под усиленной охраной и несколько журналистов, умеющих за себя постоять. Последние дипломаты, прятавшиеся в «Коринтии», давно уехали».

Я привез с собой пару книг. Читал, думал о Рим. Я беспокоился за нее; воображал, как она болтается со своими лицейскими приятелями; убеждал себя, что с ней все в порядке, и успокаивался; заказал в номер пиццу; несколько раз принимал холодный душ, а когда стемнело, смотрел телевизор.

Нельзя сказать, что меня не подмывало позвонить Рим. Я раз десять набирал ее номер и неизменно нажимал отбой, прежде чем она снимет трубку. Но одну эсэмэску все же ей послал. Нейтральную и лаконичную. «Все нормально. Не забывай про математику». Едва коснувшись пальцем кнопки «Отправить», я уже понял, что совершаю ошибку. На ответ я не надеялся. Если бы нашелся хоть кто-то, кто проследил бы, куда она ходит в мое отсутствие, я испытал бы огромное облегчение.

Но я не мог доверить эту миссию никому из соседей, не вызвав у них подозрений. В любом случае она превыше всего ставила свободу, и мне приходилось с этим считаться.

* * *

Сиди-Бу-Саид, Тунис

С Рим я познакомился несколько месяцев назад, когда посещал гробницу Сиди-Бу-Саида, расположенную за кафе «Нат», когда-то одном из самых популярных у туристов мест. Гробница мусульманского отшельника интересовала меня по многим причинам. Могилы святых всегда представляют собой контрольно-пропускные пункты между небесами и землей. Мне доводилось слышать легенду, согласно которой Людовик Святой перед смертью обратился в ислам. Если это правда, то выходит, что король – покровитель нищенствующих орденов был канонизирован дважды. Эту странную гипотезу выдвинул еще Ибн Хальдун. Образ Людовика Святого, он же Санлувис, он же Ибн Лувис, он же Ридафран (фонетическая транскрипция французского выражения «Roi des Francs», то есть «король франков»), продолжал будоражить воображение арабского населения от побережий Египта до Карфагена, где тот и умер.

Западные историки не придавали значения восточной легенде о Людовике Святом, но благодаря сказкам и благочестивым рассказам она, как цветочная пыльца, разнеслась довольно широко. Например, удивительным образом проникла в сознание хранительницы гробницы Сиди-Бу-Саида – женщины лет сорока в легком, скорее небрежно надетом хиджабе. Я постучался в ее дом, и поначалу она послала меня подальше: «Здесь мечеть, а не музей!» Но я проявил настойчивость, и в конце концов она соблаговолила выйти на порог. «Я происхожу из рода Сиди-Бу-Саида. Это он обратил Санлувиса, когда заставил его признать свои грехи…» Пока она все это говорила, я смотрел на молоденькую девушку, которая сидела под деревом возле дома и читала. «Кого это ты там увидел? А, это Рим. Моя родственница. Ее родителей убили во время революции…» Я дал ей десять евро. Она отперла мне двери святилища и шаркающей походкой удалилась на кухню.

Вечер выдался приятный, в воздухе витали цветочные ароматы. Я вернулся домой пешком, хотя до него было не меньше часа ходьбы. На улице быстро темнело, и по пути меня не покидало ощущение, что за мной кто-то идет, но девушку, которая следовала за мной по пятам бесшумно, как кошка, я так и не заметил.

У себя я решил перечитать биографию Людовика Святого, когда раздался стук в дверь. С момента моего возвращения минул примерно час. «Это я, Рим», – просто представилась она и вошла в комнату, не дожидаясь приглашения. С собой она прихватила сумку, в которой лежали тетради, учебник и две книги в карманных изданиях. «Можно у тебя переночевать?» Меня поразило решительное выражение ее лица, смесь простодушия и воли. Но больше всего меня потрясло ее сходство с моей женой, Валентиной: те же синие глаза, те же коротко стриженные черные волосы, та же матовая кожа, те же высокие скулы… Совпадала даже манера говорить и жестикулировать, что было совсем уж немыслимо. Со своей женой я познакомился еще в лицее, и мы поженились в тот день, когда ей исполнилось семнадцать лет. Ровно через два года, в день своего девятнадцатилетия, она покончила с собой. Из-за меня. Замены ей я так и не нашел.

Рим ждала от меня ответа, переступая с ноги на ногу и одновременно разглядывая книги у меня на полках.

«Почему бы и нет? Не самый плохой выбор…» Я произнес эти слова раньше, чем до меня дошел их истинный смысл. Я угостил ее сэндвичем и кока-колой, показал ей ее спальню и ванную комнату. Позже я сам назову себя безответственным психом, но в тот момент я был польщен. Выйдя из ванной, она предложила приготовить чай с мятой. Я смотрел, как она наливает воду в чайник и достает чашки, и твердил про себя, что отныне должен взвешивать каждое свое слово и тщательно обдумывать каждый свой поступок. А главное – не строить никаких планов.

7

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

Современники часто кажутся мне такими же загадочными, как бывшие обитатели Лептис-Магны, в чьих домах и могилах я рылся. Когда я пишу на компьютере эти заметки, я возвращаюсь в прошлое, следую за своими персонажами и бросаю их; не покидая своего кабинета в «Тамариске», я раскапываю время, и душа моя ликует, как в те дни, когда я стоял на коленях на песке и расчищал лопаткой почву. Это ликование вело меня, как ведет лозоходца в поисках подземного источника воды его раздвоенная палка. Загадки, загадки, загадки… Я ни разу не проник в подземную гробницу, ни разу не смахнул пыль и не вынул выбеленные кости, не спросив: «Кто ты такой? Как ты молился? Как занимался сексом? Поговори со мной, расскажи мне все…» Именно об этом мне захотелось попросить знаменитую Жаннет, когда мы с ней снова встретились: «Расскажи мне все…» Она первая поведала мне о дне летнего солнцестояния в храмовом комплексе Мнайдра на Мальте и о своем знакомстве с Хабибой – девушкой, выжившей в море, в то время как ее спутники погибли. С нами был тогда и Левент. Как Флобер (человек, воскресивший Карфаген!) писал в письме к матери, «пока мое тело движется вперед, моя мысль приподнимает карту и углубляется в прошлое». Садясь за эти записки, я преследовал единственную цель: показать каждый персонаж во всей его полноте, с его противоречиями и тайнами. В то утро в автобусе, отправлявшемся из Валлетты в храмовый комплекс, находилось много пассажиров. И каждый из них представлял собой загадку.

8

Валлетта, Мальта

Из посольства пришло подтверждение посещения храмового комплекса Мнайдра. «За вами заедет микроавтобус. Сбор в холле отеля «Эксельсиор». На месте надо быть за полчаса до рассвета. Комплекс откроют только для нас и группы американок, которые приватизировали крепостную стену одного из храмов».

Представитель посольства Рифат Деметер, с утра встревоженный, считал и пересчитывал членов группы. Этот дипломат лет сорока, с очень смуглой кожей, длинными костлявыми руками, короткими черными волосами с залысинами на висках, носивший очки в прямоугольной оправе, был одет в элегантный льняной костюм белого цвета. Представляясь, он любил со смешком сообщать, что «попал на Набережную[7] благодаря «восточному конкурсу», когда министерству пришлось, отражая, а отчасти и предвосхищая дух времени, доказывать, что в числе его сотрудников есть люди разного происхождения и с разным жизненным опытом».

– Ничего не понимаю, – сказал он, глядя в сторону лифта. – Вместе с водителем нас должно быть пятеро… Кажется, кого-то не хватает…

В этот миг входная дверь распахнулась и в холл, стуча каблуками босоножек по плиточному полу, быстрым шагом вошла девушка дет двадцати. Стройная, в джинсах и майке без рукавов, с куфией, повязанной вокруг шеи.

– Эмма! А я уж хотел просить на ресепшене, чтобы тебя разбудили! Совсем забыл, что ты живешь в городе.

– Привет, – бросила она, ни к кому конкретно не обращаясь и прикрыв глаза рукой, словно ее слепило солнце.

Собравшиеся, еще полусонные, коротко представились друг другу. Никто друг друга не разглядывал. Тут раскрылись двери лифта, и холл заполнили громкие звуки голосов. Рифат вздрогнул и поспешил поприветствовать вновь прибывших – американских журналистов, – пояснив остальным: «Команда CNN. Приехали снимать репортаж в Триполи». Подоспели носильщики, тащившие чемоданы и съемочное оборудование.

Рифат повел «гостей» к черному микроавтобусу. Водитель включил кондиционер. «Здесь ледник», – в полутьме пробормотала Эмма. Дорога тянулась мимо холмов Флорианы, пересекала спящие города и утопавшие в тени деревни. Свет фар выхватывал из сумрака фигуры пешеходов в спортивной одежде – силуэты без лица, механическая походка…

В Мнайдре их встретил представитель Министерства туризма – бородач в бейсболке. По тропе, проложенной через песчаную равнину, он повел их к месту. Блестел в лунном свете защитный купол над храмами. Негромко шумело море. Воздух был напоен средиземноморскими запахами.

Эмма – французская студентка, приехавшая в Валлетту на стажировку, шла, опустив голову, рядом с Рифатом Деметером, который был в новеньких конверсах, говорил слишком громким голосом и вел себя с преувеличенной вежливостью. По другую руку от него шагала Жаннет – журналистка с зелеными глазами и горькой складкой вокруг рта. Процессию возглавлял друг Рифата, турок Левент Демир, державший наготове пачку сигарет.

По ту сторону храмов виднелись белесые отблески газовых фонарей.

– По всей видимости, американки, – заметил мальтиец.

– С этим надо что-то делать, – отозвалась Жаннет. – Из-за их ламп мы не увидим звезды.

Они сели в кружок на расстеленных одеялах.

Луна накрыла живую гладь моря светящейся пленкой, на поверхности которой то тут, то там вспыхивали волокна серебристой пены. У каждого из сидящих возникло смутное ощущение единения с чем-то, превосходящим их понимание.

– Никогда не видела такой яркой луны, – шепотом, словно боясь собственного голоса, произнесла Эмма.

– И наверное, такой большой, – подхватил турок. – Кажется, она к нам приближается.

Бородатый мальтиец излагал историю храмов:

– Они были построены мореплавателями, прибывшими из глубины Средиземноморья в начале четвертого тысячелетия до Рождества Христова, которые умели поднимать и перемещать камни колоссальных размеров. Ученых до сих пор поражают их знания небесной механики. Сегодня – день солнцестояния. Скоро взойдет солнце, и вы станете свидетелями небывалого зрелища. Первый солнечный луч проникнет в отверстие, выдолбленное в скальном массиве, и упадет точно в центр алтаря, на котором жрецы приносили жертвы.

– Человеческие жертвы? – спросила Эмма.

– Археологи нашли только кости животных, но это ни о чем не говорит.

Они поднялись и стали ждать восхода. Американки по ту сторону комплекса погасили свои фонари. В небе, на востоке, забрезжил бледный свет, обозначив линию горизонта. Мальтиец взглянул на часы и взмахом руки пригласил всех зайти в храм и остановиться во втором помещении: «У нас есть примерно пять минут».

Вспышка света застала всех врасплох: из амбразуры в толстенной стене храма возник, озарив алтарь, ярко-красный луч. Его появление было встречено приветственными криками. Вероятно, американки тоже что-то увидели, потому что и они закричали.

Зрители сбились плотнее друг к другу и уставились в одну точку, словно хотели все вместе войти в зону горячего свечения, которое продолжалось еще несколько секунд. Затем, взволнованные только что пережитым, они наблюдали, как встает рассвет.

– Ничего особенного, – сказала Эмма. – Утро как утро.

– «Розовые персты зари», – ответила Жаннет.

Нахлынувший свет разлился по глади моря и равнине, гоня ночные тайны прочь, в низины долин; он обозначил очертания храмов, вырвав их из тени, и едва не ослепил присутствующих. Позже Жаннет вспоминала о непередаваемых ощущениях, которые она тогда испытала. «У меня было чувство, – говорила она Рифату, – что солнце ласкает меня изнутри. Как будто его первые лучи просочились через поры моей кожи и щекочут мои нервные окончания».

Запел жаворонок.

Вслед за его трелью послышались странные, хриплые, неразборчивые звуки, похожие на заклинание; они звучали приглушенно, словно долетали издалека, а на самом деле – из другого отверстия в каменной стене, известного как «окно оракула». От неожиданности все едва не подпрыгнули, и мальтийский чиновник, подавив смешок, сказал:

– Надо было вас предупредить. Это профессор показывает студенткам опыт.

– Профессор? – удивился дипломат.

– Отчасти профессор, отчасти – гуру. Он привез сюда группу женщин.

– Американок? – спросил турок.

– Кстати, они приглашают нас разделить с ними early morning breakfast[8].

Шесть полуодетых женщин разного возраста сидели по-турецки, подставив первым лучам солнца обнаженную грудь. Профессор попросил их одеться и встать. Это был уроженец Калифорнии – лет сорока, с короткой бородкой, в джинсах и индийской рубашке. Он объяснил, что является руководителем программы духовной инициации. В рамках этой программы он везет своих «студенток» по всему миру. Храм Мнайдры – первый этап их путешествия.

– Мы раз в месяц на несколько дней выезжаем из Пало-Альто.

– Ваша цель – достичь состояния дзен?

– Именно. Мы сосредоточены на поиске правильных вибраций.

– В шестидесятых был один фильм, – фыркнула Жаннет, – про зарождение свободной любви.

– Мы действительно черпаем вдохновение в некоторых философских идеях того времени, – кивнул калифорниец.

– Секс напрямую связан с духовностью, – добавила одна из американок.

Эта волнующая тема вызвала всеобщий интерес. Американки принесли термосы с чаем и корзинки с круассанами, которые ночью испек кондитер их отеля в Сент-Джулиансе. Несмотря на бриз, становилось очень жарко.

– Что до меня, то я черпаю вдохновение у двух французов, – сказал профессор дипломату. – У Лакана и Леви-Стросса.

– И давно ты этим занимаешься?

– Я начал три года назад.

– Судя по всему, дело идет хорошо.

– У меня набраны группы на два года вперед. Большинство моих клиенток заняты духовными исканиями. Но кроме того они стремятся к возрождению своей сексуальности. И надеются на новые неожиданные интимные встречи. На приятные сюрпризы.

– Ты хочешь сказать, что у них свербит между ног, – злобно бросила Эмма.

Дипломат предложил сделать групповое фото для сайта посольства. Эмма с недовольным видом села на корточки чуть впереди остальных, наклонив голову так, что волосы упали ей на лицо. Жаннет сообщила, что неважно себя чувствует.

– Просто немного устала, – сказала она. – Пройдусь до моря, подышу.

Она давно разлюбила без подготовки позировать перед камерой. Консьерж разбудил ее ни свет ни заря, и она едва успела чуть-чуть подкраситься. И потом, на горизонте маячила невидимая, но такая близкая Ливия, внезапно, но настойчиво напоминая ей, как много времени прошло. Она решительным шагом направилась прочь от группы, которая устраивалась на расстеленных одеялах. Эмма тоже откололась от спутников и, прыгая как коза, забралась на вершину храма, где замерла в задумчивой позе.

Через час Жаннет прибежала назад. Она тяжело дышала и громко звала на помощь. Первым ее крики услышал Рифат Деметер и бросился ей навстречу:

– Что случилось?

– Скорее! Вызывайте скорую!

– Зачем? Кому-то плохо?

– Двое африканцев! Дети! Они в ужасном состоянии. Они умирают!

Она опустилась на скамью, с трудом переводя дыхание. Рифат и Майк засыпали ее вопросами. В поле стрекотали насекомые, сухая листва издавала металлический треск. Жаннет отвечала невпопад, то и дело вскакивая и требуя вызвать машину скорой помощи.

В конце концов они все же поняли, что она столкнулась со страшно истощенной африканской девочкой-подростком, которая отвела ее в скальную пещеру, где лежал тяжелораненый юноша. «Он весь горит. У него разбита голова». Мальтийский чиновник позвонил в больницу «Матер Деи», а затем объяснил Рифату, что Жаннет, по всей видимости, нашла двух молодых сомалийцев, которые наряду с тысячами других попытались морем добраться до Европы: «Несколько дней назад возле острова Фильфла потерпело крушение жалкое суденышко с тридцатью восемью незаконными мигрантами. Все думали, что спастись не удалось никому».

9

Отель «Коринтия», Триполи, Ливия

Жаннет… Мы все радовались, узнав, что она будет на вечеринке у посла. Она – наряду с ледяным шампанским и провокативными остротами нашего хозяина – служила одной из приманок этих сборищ. В то время, то есть в восьмидесятые годы, это была очень молодая, стройная и невероятно привлекательная женщина. Никто никогда не заикался о ее связи с Вождем, хотя все были в курсе. Она часто ходила в цельнокроеном зеленом платье с открытыми плечами.

Я привык с недоверием относиться к этим амазонкам от парижской журналистики, которые поддерживали особые контакты с заурядными мелкими тиранами и превозносили их доблести. Во Французском институте Дамаска я познакомился с французской журналисткой, весьма близкой к Хафезу аль-Асаду. Ее репортажи и аналитические статьи, печатавшиеся в газете, каждый номер которой читатели ждали как скрижали Завета, на деле были частью широковещательной кампании по дезинформации мирового сообщества.

Я предполагал, что и Жаннет принадлежит к тому же типу. Но в ней была сумасшедшинка, исключавшая всякую расчетливость; она была настолько живой, благородной и неотразимой, что это как экраном защищало ее от осуждения, тем более что ее любовные приключения многих завораживали. Они воспринимались как некий вызов.

Вождь в самом деле питал к ней слабость. Он несколько раз в год встречался с ней в Париже, разумеется в глубокой тайне, в квартире одной из ее подруг по работе в «Либерасьон». В свою очередь, посол обязательно сообщал ему о каждом ее приезде в Ливию. Наряду с его коллегой и другом, послом Марокко и родственником короля, опытным дипломатом, пользовавшимся доверием Каддафи, Жаннет оставалась для него надежным источником информации, позволявшим ему разбираться в хитросплетениях мутной и взбалмошной местной политики и отсылать в Париж содержательные телеграммы.

Кстати, у нее был на Набережной друг, который показывал ей фотокопии поступивших из Триполи телеграмм, и в каждый свой приезд она старалась слегка смягчить позицию Вождя или хотя бы уточнить, что конкретно он имеет в виду. Я никак не ожидал, что спустя годы после падения Каддафи увижу ее в Триполи, пусть даже на экране телевизора.

Но я забегаю вперед. Итак, я торчал взаперти в «Коринтии», ограниченный в передвижениях своим номером и гостиничным лобби. Мне дали четкое указание не покидать отеля. С начала революции любой прохожий – домохозяйка, направляющаяся в магазин, мальчишки, играющие в мяч, – рисковал быть ни за что ни про что расстрелянным прямо на улице. Во время нашей встречи в каирском кафе «Нубиец» Брюс говорил мне, что революции (речь шла о событиях 68-го года) – изобретение народов, страдающих от меланхолии. Как, вероятно, и войны. Еще Ламартин заметил, что «Франция скучает». Вывод? «Нам нужна хорошая война…» Я услышал эту фразу из уст министра Лионеля Жоспена, которому надоел французский нейтралитет.

Французы скучают уже тридцать лет. Нетрудно догадаться, сколько ливийцев маялись от скуки при Каддафи. Большинство из них или не работали, или работали совсем мало; благодаря нефтяным деньгам им выплачивали пособия: они не страдали от голода, им предоставляли квартиры в типовых многоэтажках, позволяли гулять и устраивать в парках пикники… Но из всех свобод им оставили одну: свободу выбрасывать мусор из окна. Тысячи мешков с мусором валялись где попало, ветер сбивал их в кучи, гонял по побережью и развешивал на деревьях, расцвечивая пейзаж яркими пластиковыми пятнами. Теперь все изменилось. Выходить на улицу стало опасно. Я не мог даже пройти мимо резиденции посла, куда в былые времена он иногда приглашал нас на выходные. Мои попытки договориться с охранниками о посещении могилы Тургут-реиса («Турки за ней ухаживают. Тургут был великим джихадистом», – с восхищением сказал мне один из моих ангелов-хранителей) и построенной Мальтийским орденом часовню Святого Леонарда окончились неудачей. Мне было велено не дергаться, спокойно дожидаясь, когда за мной придут. По вечерам я подолгу засиживался перед телевизором. Наш президент успел побывать в Саудовской Аравии и рассориться с Россией; Исламское государство докатилось до Пальмиры, убивая по пути мирное население. Несчастная Сирия…

10

Отель «Таласса», Динар, Франция

Брюно размышлял о начале времен, когда на земле еще не было людей и только дух Божий носился над водою. Но Бог довольно скоро самоустранился – наверное, ему надоело вдыхать хлорные испарения. Курортники послушно исполняли указания женщины в халате, сообщаемые равнодушным голосом. Они двигали руками и ногами, борясь со струями воды, бившей им в лицо из отверстий в стенке бассейна. Брюно бултыхался в крайнем отсеке, где на него никто не смотрел, без конца отвлекаясь на то, чтобы подтянуть купальные трусы, у которых растянулась резинка. Эти спортивные нейлоновые боксеры фиолетового цвета купила на распродаже в «Галери Лафайет» Мари-Элен. Они тогда собирались в отпуск в Марракеш. Реликвия.

Вокруг него торчали над водой головы отдыхающих в зеленых и голубых пластиковых шапочках, существующие как будто отдельно от собственных тел. Соль выбелила их бороды, заставила поджимать губы. Все они казались немного нереальными или отсутствующими. Каждый был сосредоточен на себе и своих ощущениях. Перемещаясь из клетки в клетку, они прихватывали с собой халат, санаторную карточку, газету, книгу или айпад. Кабинет грязелечения, горячее обертывание, ультразвуковая терапия, ионизирующее излучение, водорослевые ванны… А вечером каждый возвращался в свою келью с белыми стенами.

Ламбертен буквально выгнал его в отпуск. Брюно принадлежал к числу тех полицейских, которые ходят на работу каждый день, даже в воскресенье. Судя по всему, подобное рвение начало раздражать новую директрису по персоналу. Когда он, не вникая в подробности, сообщил Ламбертену, что решил съездить отдохнуть в Динар, тот только хмыкнул: «Неужто подцепил бретоночку?»

После развода с Мари-Элен у него помимо его воли сложилась репутация бабника. Охочие до сплетен коллеги между собой называли его сексуальным бандитом. Он с ними не спорил, предпочитая улыбаться («С ума сойти, как часто я улыбаюсь, с тех пор как более или менее постоянно мечтаю умереть. Умереть с улыбкой…»).

Как истинный профессионал, он умел делаться незаметным. Без этого в их работе никак. Он давно научился скрывать, кто он такой, чем занимается и о чем думает.

Застекленная стена бассейна выходила на бухточку. За пеленой мелкого дождя было почти не видно зеленого массива сосен, росших на оконечности мыса. Эта вечная морось размывала пейзаж. Тонули в тумане бакены и острова, исчезали обломки скал, надвое перегородившие пляж.

«Если бы я мог заглянуть себе в душу, то обнаружил бы там только немного мутной воды, хлопья пены и лицо моей жены. Чтобы поставить себе диагноз, я не нуждаюсь во врачах или психоаналитиках. У меня депрессия. Упадок сил на фоне посттравматического расстройства. Признаться в этом нельзя – мгновенно вылетишь с работы. И прощай тогда привычная рутина районного комиссариата. Прием жалоб (оставленных без внимания), задержание и освобождение воришек-цыганят, ночные выезды по звонку о нарушении спокойствия, в пятницу вечером – пиво и колбаски на гриле. Лучше уж улыбаться. Или умереть…»

Он был один.

Один со своими шлепанцами, халатом и сумкой, оставленной в раздевалке.

До сеанса обертывания водорослями оставалось еще четверть часа. По длинному, продуваемому сквозняком коридору он дошел до комнаты отдыха. Устроился на лежаке, подальше от других, и проверил сообщения. Звонила Мари-Элен, по поводу дочерей. Какие-то проблемы в школе. Плюс надо договориться по датам на будущие каникулы. Снимая трубку, она никогда не отвечала сразу, но всегда выжидала две-три секунды, словно перед разговором с ним собиралась с духом. Он прижал телефон к уху и стал слушать ее дыхание. Пейзаж за окном продолжал растворяться.

Рядом с ним пристроилась супружеская пара. Муж и жена, довольно пожилые, двигались, не отрывая ног от пола и громко шаркая подошвами.

Брюно это давалось тяжелее всего – смотреть на пары. Его терзал вопрос: как им удалось продержаться? Преодолеть все испытания? А вот он… «Катастрофа. Черт, настоящая катастрофа». Он с размаху хлопнул себя ладонью по лбу. Супруги повернули к нему головы. Он приветливо кивнул им и улыбнулся. Вроде бы это какой-то писатель, а жена у него – психоаналитик. Во всяком случае, так ему сказала девушка-администратор. Постоянные клиенты. Несмотря на возраст, в них сохранилось что-то юношеское. У мужчины с зачесанными назад седеющими волосами был азиатский разрез глаз. Он показал жене первую полосу «Либерасьон». Малость поблекшая звезда цифрового музыкального канала сообщала, что ей угрожают фетвой.

Брюно хорошо знал это дело. Расистские высказывания телеведущего – банальщина. Фальшивая фетва: жалкая попытка имитировать арабскую вязь; псевдоним вместо подписи. Заключительная фраза: «Скоро тебе будет нечего дать пососать мальчикам. Только свою вонючую толстую жопу».

Телеведущий передал сообщение агентству Франс Пресс со своим комментарием: «Они хотят отрезать мне яйца».

Далее следовало подробное описание зверств, творимых бойцами Фронта национального освобождения во время войны в Алжире. Результат? Шумный медийный скандал. Брюно поручили охранять этого жирного педофила, который боялся нос высунуть на улицу.

В кабинете загорелся синий свет. Гидротерапевт намазала его теплой грязью, накрыла саркофагом, из которого торчала только его голова, и вышла, оставив приоткрытой дверь. Он закрыл глаза. Тело охватило тепло, проникая до мозга костей и ввергая его в состояние, похожее на оцепенение. «Я тоже живу в клетке. Никто не знает, что я пережил. Даже Мари-Элен. В последний раз, когда мы разговаривали, она меня не слушала, потому что все ее мысли были заняты новым мужиком».

Он сглотнул невидимые слезы. На его лице не дрогнул ни один мускул.

На работе тоже никто ни о чем не догадывался. Ламбертен смотрел на него как на еще одного разведенного сотрудника: а что, сейчас все разводятся. «В наше время в брак верят только педики».

В кабинет вошла врач и нажала кнопку подачи воды. Ему на ляжки полились теплые струйки. «Лежишь с яйцами в грязи, вот и все, чего ты добился…»

Он натянул спортивный костюм и вышел на дорогу, тянувшуюся вдоль побережья. «Бегать. Улыбаться. Умирать».

После тридцатиминутной разминки ноги понесли его сами, без особых усилий с его стороны. Голова работала ясно, в кровь начали поступать эндоморфины. Все его мысли и чувства вращались вокруг одной неподвижной точки. Мари-Элен. Вот уже год он беспрестанно пересматривал в уме фильм о последних годах их совместной жизни, пытаясь понять, что заставило его жену броситься в объятия этого ничтожества. Все же не зря он был полицейским. Он восстанавливал последовательность событий, словно вел следствие по делу о своем браке: задним числом приглядывался к поступкам жены и задавался вопросом: «Что такого я ей сделал? Чем заслужил такое скотство?» Он искал в ускользающем прошлом все новые улики.

Он помнил каждый день, каждый миг.

В мозгу намертво засела каждая секунда. Память иногда способна работать как орудие пытки. За двадцать лет карьеры у него еще не было дела серьезнее, даже если расследование ограничивалось его собственной черепной коробкой, точнее говоря, одной ее тайной ячейкой. И никогда еще он не знал такого провала. Он собрал кучу доказательств, с невероятной точностью установил каждую деталь, день за днем проследил, как менялась ситуация, но так и не пришел к окончательному выводу. «Не понимаю. Ничего не понимаю». Поиск ответов на вопросы превратился для него в хождение по кругам ада. «Как я мог, живя рядом с ней, ничего не видеть?»

Он вспомнил, как однажды не сумел до нее дозвониться.

Он вернулся из Марселя почти на сутки раньше запланированного. Дело о китайских студентах, заподозренных в шпионаже, оказалось пустяковым, и он быстро с ним разобрался. На работе он первым делом бросился к телефону, чтобы предупредить ее, что к ужину будет дома. В Орли он купил бутылку шампанского, которую оставил в машине. День клонился к вечеру; стояло начало зимы. За окном с низкого неба падали, тая на лету, редкие хлопья снега. Он набирал номер несколько раз, но она не снимала трубку.

Коллега отпустил в его адрес незлую шутку. Брюно и Мари-Элен слыли идеальной парой. «Ну что ты ей названиваешь? Если жена не отвечает, ясное дело, она с кем-то трахается. Неприлично отвлекать людей от такого серьезного занятия…»

Вечером Мари-Элен ласково обняла его и сказала: «Я не слышала твоих звонков – отключила звук на мобильнике. Извини. Хорошо, что ты дома…» «Когда точно это было? Правильно, за три дня до Рождества. Два года назад. Незадолго до февральских каникул или сразу после них, то есть примерно два месяца спустя, она попросила меня больше не звонить ей в те дни, когда у нее проходят семинары по переподготовке в лаборатории “Санопти”».

– Нам категорически запретили отвечать на личные звонки. Работать некогда! Действительно, все только и делают, что треплются по мобильному…

Позже он решил поставить ее телефон на прослушку (купив соответствующее программное обеспечение в большом книжном магазине), но к тому времени она успела сменить номер.

«Сколько можно пересматривать это чертово кино?..»

Она сообщила ему о своем решении 1 января. Впоследствии он вспомнил, что до этого она под разными предлогами отказывала ему в близости. Критические дни, голова болит, устала и так далее. К этим уловкам она всегда прибегала по утрам, когда он просыпался с твердой палкой между ног.

В то утро она проснулась свеженькая как огурчик, несмотря на слишком короткую ночь и легкое похмелье. Новый год они встречали у друзей в Пикардии. Одни, без детей! Девочек на неделю отправили к деду с бабкой. Он притянул ее к себе и взглянул ей прямо в глаза. Мари-Элен всегда любила секс. Она прижалась к нему, а затем перевернулась на спину и приоткрыла губы. Лучшего предзнаменования для начала нового года нельзя было и ожидать.

Три часа спустя, когда на шоссе возле Руасси они застряли в пробке, она заговорила с ним о своих сомнениях и грызущей ее тоске. Она призналась, что не понимает, что с ней происходит. «Может, ты думаешь, что нам надо расстаться?» Он задал этот вопрос, ни на секунду не допуская, что услышит утвердительный ответ. Тип в машине за ними как ненормальный жал на клаксон. «Послушай, я правда не знаю. Наверное, нам имеет смысл взять небольшую паузу?» Он решил, что она сгущает краски. Лишь на следующее утро – дома, у себя в Бур-ла-Рен, они всю ночь бурно выясняли отношения – до него начало доходить, что все это всерьез, и ему припомнились слова, которые часто повторял его отец: «Еще ни один развод не осчастливил детей».

После этого она как ни в чем не бывало уехала к себе в больницу. «Для Мари-Элен просто настал новый день, новая неделя, новый год. Новая жизнь. Она бегом устремилась на некий зов. Я ничего не понял. Я просто услышал, как за ней захлопнулась дверь». Но через пять минут она вернулась. «Я думал, она скажет: «Прости, сама не знаю, что на меня нашло. Я тебя люблю. Разве я смогу жить без тебя?» Оказалось, она забыла ключи. Молча взяла их и ушла».

Она прекрасно владела собой.

Он слышал ее шаги на лестнице.

Спокойные шаги.

Она шла так, словно ей не в чем было себя упрекнуть.

Он позвонил на работу и сказал, что заболел. Что-то с желудком. Повесив трубку, он сел на пол возле окна и обхватил голову руками. Его и правда тошнило. Ему хотелось понять, что с ним творится, и вернуть себе власть над собой. «Надо все обдумать. Это лучше, чем разносить дом бейсбольной битой». Он просидел так почти три часа, в полном раздрае, без единой мысли в голове. В полдень он взял машину и поехал к больнице. Он припарковался за мебельным грузовиком, довольно далеко от ее черной «клио», оставленной на стоянке для медицинского персонала между «рено-меганом» и здоровенным «мерседесом», и стал ждать.

Около 13 часов он заметил ее за стеклянной дверью главного входа, и его охватил страх, пригвоздивший его к сиденью. Мари-Элен разговаривала с двумя медсестрами, которые курили на крыльце. Они стояли в накинутых на белые халаты свитерах и от холода подпрыгивали на месте. На Мари-Элен было бежевое пальто, обшитое шнуром, которое они два года назад купили во Флоренции.

Она попрощалась с медсестрами и, не стирая с лица улыбки, своей восхитительной походкой направилась к «клио». Изо рта у нее вырывались небольшие облачка пара. Под холодным январским солнцем ее белокурая шевелюра отсвечивала металлическим блеском. Она повернула ключ зажигания и с невероятным изяществом, в одно движение, вывела «клио» с парковки и покатила в сторону Бур-ла-Рен. «В ту минуту я, как последний кретин, поверил, что она едет домой».

В гараже «клио» не было. Он попробовал позвонить ей на мобильный, но напоролся на синтетический голос автоответчика. Тогда он вышел из дома, купил пасты, небольшую упаковку фуа-гра и два куска яблочного пирога; вернувшись, накрыл стол на двоих, поставил две красные свечи и отправил ей эсэмэску, в которой написал, что видел ее сегодня на больничной парковке и что в своем пальто – не всякая женщина сумеет такое носить – она выглядит сногсшибательно.

В одиннадцатом часу он увидел в окно, как ее «клио» тормозит перед домом. Он открыл ей дверь, думая про себя, что не ошибся. «Никаких упреков. Улыбнись ей, помоги снять пальто, налей бокал вина…» Она чмокнула его в щеку и бросила ключи от «клио» на комод в прихожей. Как ни в чем не бывало. Он не смог сдержаться и спросил ее, где она была. «Я волновался, вдруг с тобой что-нибудь случилось». Он говорил каким-то детским голоском. На ней было шерстяное платье без рукавов. «Да так, каталась по улицам. Заехала в какую-то деревню. Остановилась выпить кофе и поехала назад». – «Ты все это время провела за рулем?» – «Да, за рулем мне лучше думается». – «Тебе надо было подумать?» – «Мне надо было побыть одной». – «Ты проголодалась?» – «Немножко».

По результатам этого диалога кое-что прояснилось. Мари-Элен извинилась и, чуть поколебавшись, призналась, что чуть было не завела интрижку с профессором из Института Неккера, с которым познакомилась на конференции по проблемам ВИЧ-инфицированных детей.

– Помнишь, я рассказывала тебе про эту конференцию?

– Что значит «чуть было не завела»?

– Брюно, мы с тобой давно не дети. Я чуть было не поддалась. Это с кем угодно может произойти. Но ничего не было.

– Ничего?

– Ничего, уверяю тебя. Легкий флирт, и больше ничего.

Флирт. Брюно слушал ее, поглаживая свои руки. «Она специально напустила туману, чтобы подбросить мне эту обманку. А я, идиот, заглотил приманку».

– Клянусь тебе здоровьем наших дочерей, ничего не было. Ничего серьезного. Не о чем говорить.

Она улыбалась. Чуть было не… И правда, какая ерунда. Она права: они давно не дети. Глупо раздувать целую историю из-за того, что какому-то мужику захотелось с ней переспать. У него хороший вкус, вот и все.

Она рассказала, что однажды вечером он подвез ее на машине: «Помнишь, я забыла погасить габаритные огни и у меня сел аккумулятор?» Позже они несколько раз вместе ходили обедать.

– Надо было сразу тебе сказать. Я дура, что этого не сделала. Из-за этого вранья мне… Из-за этого вранья я два или три месяца жила как в клетке.

– Три месяца? Это продолжается уже три месяца?

– Послушай, я же не считаю! Может, не три месяца, а четыре недели.

– Как его зовут?

– Зачем тебе знать? Это не имеет никакого значения. Он для меня не существует.

– А мне любопытно. Вдруг когда-нибудь с ним пересекусь.

– Ну хорошо, если настаиваешь… Его зовут Тришэ.

– Трише? Как банкира?

– Нет, пишется по-другому. И вообще, все это не важно. Он жутко самоуверенный. Я таких часто встречаю. Говорю тебе, я сама себя кляну, что чуть не попалась на его удочку. Фу, пошлятина…

– Значит, с этим покончено? Вся эта история в прошлом? Ты мне это обещаешь?

– Брюно, прошу тебя…

«Ее слова меня успокоили. Мне так хотелось ей верить. Она слегка хватила через край, но обошлось без последствий, а главное, она положила этому конец. Когда она произнесла мое имя – Брюно, – в ее голосе звучала какая-то особая нежность».

Он как завороженный смотрел на ее лицо. На ее улыбку в свете свечей. Она спокойно глядела, как он поджаривает тосты, словно находилась где-то далеко и обращалась к нему через несколько слоев толстого стекла. Словно говорила с ним из другой вселенной, куда попала первой, намного его опередив, и теперь терпеливо его ждала. «На самом деле я внушал ей жалость». Он приготовил пасту с соусом песто, аль денте, как она любила.

Они занялись любовью прямо на кухне.

В следующие недели их жизнь более или менее вернулась в мирное русло. Дочери, вернувшиеся после каникул, и не догадывались, что в их отсутствие между родителями произошел разговор, который мог оказаться фатальным. Брюно вел себя как человек, выздоравливающий после болезни. Он ни на миг не забывал, что едва не потерял жену. Оставаясь один, он подолгу размышлял об этом, вслух разговаривал сам с собой, приводил все новые аргументы в свою пользу. Он жил как в дурном сне.

«Между нами снова возникло чувство влюбленного сообщничества, как в первые месяцы нашего знакомства. Чувство полноты бытия, какое иногда дает долгая и прочная любовная связь. Мы получили новый толчок позитивной энергии. Блаженны те, кто умеет вступать в союз с быстротекущим временем».

Однажды утром Мари-Элен поехала в Париж к парикмахеру и вернулась с очень короткой стрижкой. В первые четверть секунды Брюно ее даже не узнал. Новая прическа ее молодила. На нее, пришедшую, по ее собственному выражению, «в согласие со своим ментальным пейзажем», было приятно смотреть.

– Тебе надоел твой мастер в Бур-ла-Рен?

– Подруга из больницы дала мне адресок. Это в Восьмом округе, на улице Фобур-Сент-Оноре. Тебе нравится?

– Очень. Ты та же самая и в то же время другая. Такое впечатление, что у меня теперь две жены в одной.

Он лез из кожи вон, чтобы ей угодить. Со своей стороны, она звонила ему по десять раз на дню, докладывала, где она, что делает и о чем думает, предупреждала, если задерживалась на дежурстве в больнице, а когда ее на два дня отправили в Париж на семинар по микропедиатрии, предложила ему приехать, чтобы сходить вместе пообедать в бистро неподалеку от медицинского факультета. «Она раздвоилась. В ней сосуществовали две женщины. И новая не давала мне спуску и следила за каждым моим шагом». Он отверг ее предложение, чтобы показать, что он ей доверяет.

Казалось, она звонит ему с единственной целью: сообщить, чем в действительности живет.

«На самом деле каждый ее звонок искажал действительность. Она мне лгала. Она нарочно меня мучила».

Он прожил этот период в странном состоянии. Обвинял себя в том, что все эти годы не соответствовал ее высоким требованиям. Во почему она чуть было не… Чуть было не – что? Все это время на него, взрывая мозг, накатывали приступы страха. «А что, если она побоялась сказать мне правду?» Он задавал себе этот вопрос. И ждал, пока из глубины сознания не раздастся успокаивающий голос: «Не паникуй. Она здесь, рядом. Выдохни, расслабься. Не забывай, что в самых лучших сценариях, с самой счастливой развязкой, есть эпизоды, когда герой оступается. Никто не безгрешен».

По ночам она демонстрировала чудеса нежности. Нежности или дерзости? И того и другого. Она предлагала ему вещи, которых они никогда не делали раньше.

«Позже я понял, что этот подонок брал ее сзади». Но тогда ее невиданная одержимость его успокоила. Она нашла способ отдаться ему по-новому.

Для него настали трудные времена. Он перестал интересоваться чем бы то ни было, кроме нее. Даже работой. Она говорила, что это нормально, что это последствия перенесенного шока. Она вела себя с ним как с больным, которому надо помочь выжить в стерильной капсуле.

В третье воскресенье февраля, накануне одиннадцатой годовщины их свадьбы, они вышли на утреннюю пробежку. Шестьдесят минут плечом к плечу, не сбавляя темпа, под моросящим дождем. Девочек они отвезли на занятия теннисом, чтобы забрать перед обедом.

Дома Мари-Элен довольно грубо отшила свою мать, которой вздумалось позвонить ей на мобильный, и направилась принимать душ. Брюно устроился с бутылкой «Эвиана» на большом диване в гостиной. Он просматривал «Воскресную газету», одновременно слушая диск Каунта Бейси. Мобильник Мари-Элен, который она оставила на столе, несколько раз звякнул, сигнализируя, что пришло сообщение.

Он открыл эсэмэску, чтобы убедиться, что это не из больницы. В тот день Мари-Элен не дежурила, но в случае срочной надобности ее могли вызвать.

Имя отправителя не определилось. Текста в сообщении не было, только фотографии, словно заимствованные из порножурнала, но явно сделанные мобильником. Два крупных плана мужского члена – один в состоянии покоя, второй – возбужденный. «Надо полагать, «портрет» Тришэ». На двух других снимках была запечатлена Мари-Элен – обнаженная, лежащая в той самой позе, интерес к которой проснулся у нее в последнее время.

Оркестр Каунта Бейси тихо наигрывал «Lil’ Darlin’». Она вышла из ванной и попросила его принести ей из прачечной халат. Он натянул кожаную куртку, машинально сунул в карман мобильник, взял ключи от машины и бесшумно закрыл за собой дверь. Никакого Тришэ не существовало. Это был кто-то другой.

Как-то раз старшая дочка сказала ему, что ей даже нравится, что родители развелись, потому что теперь с ними легче ладить.

– Вы теперь намного меньше грузите, – прощаясь с ним, чтобы ехать к матери, сказала она.

– Успокоились?

– Точно! Успокоились!

На следующий день он пришел на работу в ужасном виде: лицо осунулось, под глазами мешки. Поздоровался с коллегами и вдруг со смехом заорал: «Смерть спокойным! Ненавижу спокойных!»

Он вернулся в отель. Принял обжигающе горячий душ. Тренькнул мобильник. Сообщение от Ламбертена. Просьба позвонить ровно в 13:00 на защищенный номер.

Его срочно отзывали из отпуска. Он должен как можно скорее прибыть на виллу. За стойкой регистрации сидела та самая девушка-администратор, которая рассказала ему про узкоглазого писателя. Он предупредил ее о том, что уезжает раньше времени.

– Уже? Да ведь вы только что приехали!

Он смотрел на нее в упор, и лицо у него непроизвольно дернулось. Девушка – пухленькая брюнетка в голубом форменном костюме – поняла, что происходит что-то необычное. Он вздрогнул. Его черты расслабились, но улыбка не стерлась. Она смерила его взглядом, нашла трогательным и принялась искать в компьютере его карточку. Он объяснил ей, что вынужден неожиданно уехать по важному делу.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет, ничего. Заморочки на работе…

Через три секунды он предложит ей подняться к нему в номер и выпить по стаканчику. В его голосе появились игривые интонации. Она засмеялась.

– Вы нуждаетесь в утешении?

– Именно.

– Ну хорошо. Но только по стаканчику. В девять часов я должна быть дома…

– Договорились!

Без четверти девять. На тумбочке стояли четыре пустых миньона из-под джина. Девушка-администратор одевалась. Она в последний раз потерлась своей обнаженной грудью, усеянной веснушками, о его щеку. Он ждал, когда она разгладит складку на джинсах и уйдет. «Ты мне позвонишь?» – спросила она.

11

Сорбонна, Париж

Брюно был моим студентом в тот год (единственный), когда я занимал должность доцента в Сорбонне. На археологию тогда смотрели как на бедную родственницу истории, а на археологов – как на вспомогательную рабочую силу при историках. Как на людей, привыкших ковыряться в пыли, грязи и песке и готовых в любую минуту засучить рукава и отправиться исследовать нутро земли. Большинство моих коллег имели об археологии довольно странное представление, а на мой спецкурс записалось совсем не много студентов. Да и те, едва я заканчивал лекцию, спешили прочь из аудитории, и до следующей недели я никого из них не видел.

Всего двое или трое – всегда одни и те же – иногда подходили ко мне после лекции, чтобы о чем-то спросить. Брюно был одним из них. Он толкал дверь моего кабинета, вопросительно глядел на меня и заводил разговор как на тему текущих событий, так и на исторические темы, навеянные прочитанными книгами. Скорее всего, я быстро забыл бы этого серьезного и довольно сдержанного, чтобы не сказать робкого студента, если бы однажды – дело было весной, и на его румяные щеки падал из окна прямоугольник солнечного света – он не спросил меня о том, что произошло в Сетифе.

8 мая 1945 года состоялась манифестация в честь победы над немецкой армией. Парнишка-мусульманин вышел на нее с алжирским флагом и был застрелен полицейским. Это убийство послужило спусковым крючком для начала массовой бойни. Поднялась волна насилия, не спадающая практически до наших дней. С тех пор алжирский народ больше никогда не знал покоя.

Я покачал головой, удивленный его вопросом. Брюно не принадлежал к числу студентов, увлеченных политикой, а события в Сетифе никогда широко не обсуждались. Вместо ответа я задал ему встречный вопрос: откуда в нем интерес к Сетифу. Он чуть помолчал и пригладил рукой свои коротко стриженные волосы. Его лицо напомнило мне изображения юношей на римских барельефах. Может быть, я проявил бестактность? «Я из семьи репатриантов. Мой отец родился в Сетифе. Он говорил мне, что в тот день был там вместе со своими родителями…»

Не будучи специалистом по современной истории, я все же имел некоторое представление о том, что случилось в тот трагический день. И довольно долго, хоть и в осторожных выражениях, как и подобает учителю перед учеником, рассказывал ему об этом. Обучение, как когда-то сказал Мишле, – это не только дружба, но и взаимный обмен.

– В вашем вопросе, – добавил я, – отражаются трудности нашей работы. Люсьен Февр когда-то заметил, что история – настолько же дочь времени, насколько наука о времени.

Прозвенел звонок. Ему надо было идти на следующую лекцию. Я посоветовал ему съездить в Венсен, в военный архив. «Не уверен, что все документы уже находятся в открытом доступе, но, возможно, кое-какие ответы на свои вопросы вы найдете». Приближались экзамены. Заканчивался учебный год, и больше я его не видел. Мне бы и в голову не пришло, что он пойдет работать в полицию.

12

Храмовый комплекс Мнайдра, Мальта

– Да где эти чертовы медики?

Жаннет нетерпеливо расхаживала туда-сюда. Выбираясь из пещеры, она поранила руку, и у нее на запястье запеклась струйка крови. Руководство спасательной операцией взял на себя Рифат.

Оба подростка лежали на импровизированных носилках в небольшом павильоне из белых бетонных блоков, где располагалась билетная касса. Оставшаяся часть группы ждала на улице.

Рифат пытался дозвониться до посла, но автоответчик переключал его на дежурного офицера полиции.

Жаннет сняла круглые очки и влажными салфетками протирала девочке лицо, одновременно расспрашивая ее. Та в ответ бормотала лишь: «Я Хабиба…»

Все же Жаннет сумела выяснить, что ей пятнадцать лет, а мальчик приходится ей братом. Тридцать лет работы в журналистике научили ее общаться с теми, кому трудно связать и два слова.

Она смочила водой виски мальчику. Турок вызвался ей помочь. Вместе они расстегнули на нем залитую кровью рубашку и разрезали ее, а потом попытались его напоить. Он не реагировал. Наклонившись пониже, они прислушивались к слабым звукам его дыхания.

– Он в тяжелом состоянии, – сказал дипломат. – Его нельзя перемещать.

Он заснял на мобильник все, что произошло. Появление Жаннет из пещеры и ее комментарий. Сооружение носилок. Две-три панорамные картины, довольно продолжительные. Наконец, две удаляющиеся машины скорой помощи. Крупным планом – лицо плачущей Жаннет. Высоко в небе продолжал заливаться жаворонок.

Из автобуса Жаннет позвонила в Рим своему коллеге по АФП, с которым в старые добрые времена работала в «Либерасьон», и обрисовала ему ситуацию. Он выслушал ее, ни разу не перебив.

– Полагаю, надо дать срочное сообщение, – заключила она.

– Ты разбудила меня ради двух нелегалов? Да еще и живых? Спрашивается, где информационный повод?

– Их уже неделю считали мертвыми. Это чудо, что они выжили.

– По-моему, ты не соображаешь, что говоришь. Ты хоть знаешь, сколько мигрантов утонуло в море в последние десять лет? Знаешь? Нет, не знаешь! Так я тебе скажу: двадцать тысяч! А ты знаешь, сколько раз я отправлял в агентство срочные телеграммы? Три раза! Короче, эти твои чудом спасшиеся детки… Ты реально оторвалась от жизни и вообще забыла, что такое журналистика. На каком свете ты живешь? Позволь тебе напомнить: АФП – это не агентство феминистской прессы.

Он ясно дал ей понять, что она – has been[9]. «Подумать только, когда-то в «Либерасьон» это ничтожество лизало мне сапоги, лишь бы пропихнуть свою заметку, чаще всего пустышку, в рубрику зарубежных новостей». Микроавтобус с трудом продвигался через пробки к Валлетте: мальтийцы из-за жары встают рано. К шести утра все дороги уже забиты транспортом. Когда они по объездному шоссе, ведущему к отелю, проезжали мимо кладбища, у Жаннет зазвонил телефон.

– Я – корреспондент CNN, мы с вами виделись сегодня утром. Мы только что узнали, что у вас случилось. Я хотел бы с вами поговорить. Скажем, через час?

– Я думала, вы собираетесь в Ливию?

– Все отменили. В Триполи бои. Аэропорт закрыт на двое суток.

В шесть часов вечера Рифат Деметер пригласил их к американскому военному атташе Джону Питеру Салливану посмотреть передачу CNN. Он принял их в зале с высоким потолком в бельэтаже наполовину пустого дворца, обставленного в духе минимализма. Большой диван, легкие двухцветные кресла, итальянский дизайн, огромная плазма, бар с несколькими сортами виски, небольшой книжный шкаф… И потрясающий вид на порт. На бывшую Галерную бухту с величественными яхтами, на Французскую бухту, где когда-то стоял на якоре «Орьян» Наполеона, на кружево кранов транспортной компании CMA CGM, отражающееся в водной глади. Сверкали в солнечных лучах фасады «Трех городов». Выцветшие в знойном мареве стены создавали впечатление уютного тепла.

– Здесь погибло так много людей… – сказала Эмма. На ней был строгого покроя черный пиджак, волосы собраны в пучок. Говорила она тихо, но напористо. – Им перерезали глотки и вспарывали животы. Зачем?

– О да, – осторожно заметил Джон Питер Салливан (которого все называли Джей-Пи) и извинился, что пришел в форме Военно-морских сил США (белой рубашке с тремя нашивками на рукаве). Он два года служил в Париже, офицером связи при ОЭСР, и очень хорошо говорил по-французски.

Она засмеялась. От пристани, вспенив воду, отчалил паром. По телевизору объявили, что скоро передадут интервью с Жаннет и Хабибой. День, начавшийся с встречи рассвета в храме с пятитысячелетней историей, заканчивался телевизионной картинкой, адресованной миллионам зрителей по всему миру.

Пошла реклама Эмиратов. За ней – реклама португальских пляжей. Последним запустили ролик, убеждавший в надежности финансовых вкладов в Дубае.

Джей-Пи взял пульт и увеличил громкость. Появилась заставка, и ее тут же сменило изображение лондонской студии, в которой находился ведущий журналист канала, готовый к интервью на расстоянии. Хабиба сидела на кровати в больнице «Матер Деи». Легкий хиджаб желтого цвета подчеркивал правильные черты ее лица. Слева от кровати стояли два мальтийских врача в белых халатах. Эмма заметила, что все это похоже на кадры из сериала «Скорая помощь».

Жаннет уже давно не испытывала такого удовлетворения. На экране она выглядела гораздо моложе своих лет. Волосы она зачесала назад. Она держала Хабибу за руку, глядя на нее со смесью радости и тревоги.

– Это настоящая африканская спящая красавица, – говорила Жаннет. – Хабиба двое суток пряталась в скалах вместе с братом, которого одна вытащила на берег. Он получил тяжелую травму головы и почти не приходил в сознание.

– А что сейчас с ее братом? – спросил журналист. – Вы можете сообщить нам какие-нибудь утешительные новости?

– Он в крайне тяжелом состоянии, но врачи полагают, что он выкарабкается. Ему оказывают самую лучшую медицинскую помощь.

На следующий день все газеты перепечатали на первой полосе портреты чудом спасшихся подростков. Французский информационный канал показал видео, снятое Рифатом. Никто не посмел спросить у него, предоставил он его бесплатно или продал.

Они решили, что после передачи встретятся с Жаннет в каком-нибудь баре Валлетты, с видом на порт.

Эмма нырнула в большую «ауди» турка. Садясь за руль, Левент дал ей свою визитку. «Левент Демир, дипломат и адвокат. Анкара, Стамбул». Эмма уставилась на карточку с таким вниманием, словно расшифровывала древний папирус.

– Дипломат и адвокат. Анкара и Стамбул. Любопытно. Можно подумать, что вы ведете двойную жизнь…

– Дипломаты не бывают одноклеточными.

По дороге они говорили о кино. Левент, сразу свернувший не туда, наматывал круги по боковым улочкам. Оказалось, что они оба – поклонники Тарантино. Пропустив очередной поворот на улицу, ведущую к порту, Левент воскликнул:

– О господи!

– Не богохульствуйте, – без тени улыбки сказала Эмма.

Быстро темнело. Они проезжали мимо желтых каменных фасадов, то тут, то там освещенных неоновыми огнями. В конце каждой улицы открывался прямоугольник моря, в закатных лучах похожий на кусок голубого желе. Благодаря этим теплым краскам сумерки создавали ощущение праздника.

В баре «Найтс Лаундж» было шумно. Слышался смех, музыка, разговоры на смеси английского и итальянского. Бармены-филиппинцы ловко жонглировали бутылками водки и джина. На противоположном берегу располагался дворец «Мануэль», приватизированный импортером немецких автомобилей. Время от времени темноту озаряли вспышки салютов.

Левент и Эмма проталкивались сквозь толпу к столику Рифата Деметера. Дипломат приветствовал их с искренним теплом.

– Мы уж начали беспокоиться. Подозреваю, что вы заблудились. Здесь это дело обычное…

Жаннет подвинулась, давая место Эмме, которая тут же принялась поглощать выставленные на столе оливки. Худая, чтобы не сказать тощая, бледная, с очень короткой стрижкой, Эмма держалась отчужденно – то ли из робости, то ли из неприязни к окружающим. Но, стоило ей произнести хоть слово, в ее голосе прорывались властные нотки. Жаннет буквально лучилась счастьем – ведь это она спасла две жизни. И заставила весь мир говорить об этом.

– Я и не знал, что вы специалист по Ближнему Востоку, – сказал ей Рифат. – Хорошо, что сегодня днем погуглил. Вы были знакомы с кучей народу! Это впечатляет.

Сегодняшний день затмил для нее годы неудач. Покинув «Либерасьон», она больше никогда не публиковала таких зажигательных материалов, которые могли бы сравниться с ее выдающимися репортажами из стран Магриба и Ближнего Востока. В 1980-е годы она была одной из двух-трех женщин-журналисток, работавших в мусульманском мире, добывавших бесценную информацию и умудрявшихся брать интервью у арабских лидеров, терроризировавших всю планету.

– Вы беседовали даже с Каддафи? Ничего себе!

– Да, за несколько месяцев до взрыва самолета над Локерби. Это интервью перепечатала вся мировая пресса.

– Что он был за человек – Каддафи? – спросила Эмма. – Симпатичный?

– Подозреваю, что ужасный, – ответил Рифат.

– А вы, Эмма? Что вас привело на этот остров? – спросила Жаннет, просматривая сыпавшиеся ей на мобильный эсэмэски.

– Учеба, – с безрадостной улыбкой ответила та. – Я заканчиваю высшую школу торговли и обязана пройти стажировку. Сейчас все стажируются. Скоро в детском саду будут устраивать стажировки. Я нашла одну французскую компанию, которая согласилась принять меня здесь на два месяца.

В ресторане стоял полумрак – горели только приглушенные лампы над баром и свечи на столах. В окна тянуло морской сыростью, отчего в помещении копилась влажная духота. Компания теснилась на неудобных стульях; каждый то и дело бросал себе в бокал с вином кубики льда. Все оживленно беседовали.

Левент и Жаннет пустились в воспоминания о восьмидесятых. Они принадлежали приблизительно к одному поколению – Левент был лет на пять-шесть моложе – и предполагали, что могли встречаться в Бейруте или где-нибудь еще. Эмма, все такая же бледная, сидела скрестив ноги, но казалась менее зажатой и довольно насмешливо отвечала на вопросы Рифата о своей учебе.

– Откуда такой болезненный интерес к моему заведению?

Он посмотрел на нее большими круглыми глазами, от которых исходила немного тревожная притягательная сила, и перевел разговор на другую тему.

Вспомнив чарующую прелесть каирских улиц, он включился в спор о музыкальных сайтах, через которые в Сети можно бесплатно слушать миллионы песен. В зале как раз запустили диск Тейлор Свифт – американской исполнительницы в стиле кантри, которая незадолго до того объявила, что прерывает сотрудничество с порталом Spotify. Эмма, не особенно вникавшая в суть спора, вдруг спросила Рифата, кто такая эта Тейлор Свифт, чтобы так увлеченно обсуждать ее поступки.

– Сколько вам лет? – хмыкнула она. – Вы горячитесь, как тинейджер…

В час ночи Деметер, допив последний стаканчик виски, объявил, что пора уходить.

– Как говорит мой посол, для африканцев в основе мироздания лежит барабан; для китайцев – знак; а для нас, жителей Средиземноморья, – глагол. Что мы лишний раз и доказали сегодня вечером. А теперь нам всем надо поспать.

Жаннет попросила его перед уходом позвонить в местную полицию и узнать, как дела у двух ее «протеже».

13

Отель «Коринтия», Триполи, Ливия

Мне надоело ждать. Я позвонил Левенту, но он призвал меня к терпению. В три часа ночи, вскрыв зубами очередной пакетик орехов кешью (в ливийских гостиницах ничего спиртного в мини-барах не бывает!), я попал на повтор интервью с женщиной, которая на мальтийском побережье помогла спасти двух мигрантов. Я узнал ее сразу, хотя прошло столько лет. Она почти не изменилась, может быть, чуть-чуть располнела: те же длинные ресницы, подчеркнутые косметикой; та же стройная фигура, затянутая в строгое, но выигрышное платье; тот же голос с хрипотцой. Жаннет. Несмотря на некоторое первоначальное предубеждение, вскоре я проникся к ней искренним уважением. Сегодня ее давняя связь с Каддафи бросает тень на ее репутацию. Все без исключения, и я первый, задаются вопросом: как такая умная и порядочная женщина могла спать с таким монстром? Но в ту пору об этом мало кто задумывался. Вокруг Каддафи все еще сохранялась аура революционера из страны третьего мира. На пике расцвета идеи панарабизма, защищая (разумеется, в теории) прямую демократию, он воплощал один из самых привлекательных образов революции, подобно Фиделю Кастро на Кубе. Кубинский социализм многие воспринимали как «приемлемый», в том числе один министр из администрации Саркози; первая жена этого министра была любовницей Фиделя. Ладно, похоже, я начал искать ей оправдания. Но Жаннет в них не нуждалась. Во всяком случае, Каддафи никогда не скупился на подарки для нее (вспомнить хотя бы нелепую соболью шубу) и способствовал успеху ее профессиональной карьеры: если ей было необходимо взять интервью у одного из арабских лидеров, он тут же снимал телефонную трубку. Именно ему Жаннет была обязана большей частью своих сенсационных статей. Когда Каддафи ее бросил, она быстро исчезла с радаров, а ее имя перестало появляться на страницах тех газет, которые я читал. В конце концов я забыл о ее существовании. Мне бы и в голову не пришло, что я, сидя в Триполи – городе, где мы познакомились, увижу ее на экране телевизора.

14

Торбей – Большой Пирог, пригород Парижа, Франция

У подъезда тусовалась группа чернокожих. Когда Сами ступил под козырек, его встретил поток оскорблений. Сучий выкормыш, педрила вонючий. Он шел, прокладывая себе путь между безглазых лиц, закрытых темными очками. Не отвечай, ни в коем случае не отвечай, не обращай внимания на грязные слова, а порой и летящие тебе вслед плевки. Это единственный способ выживания.

Значительную часть большой комнаты в квартире его родителей занимала огромная плазма. Мать смотрела какое-то реалити-шоу. Она стала туга на ухо, а потому включала звук на полную мощность.

Сами удивленно поднял брови и крикнул: «Вы что, в лотерею выиграли?» Отец помрачнел лицом. Он ответил не сразу, словно ему требовалось несколько секунд, чтобы отогнать от себя нечистые мысли: «Я не просил. Это все твои братья».

Сами обругал себя за то, что задал вопрос, ответ на который знал и так, – только напрасно расстроил отца. Но по-настоящему разозлиться он не мог. Каждый месяц, в определенные дни, к подъезду дома подкатывали грузовики с краденым товаром. Жители дома уже поджидали их с пачками наличных. Отец Сами осуждал эту незаконную торговлю, но при случае и сам пользовался ее выгодами. Как и все остальные.

Что толку на него сердиться? Отец уже старик. Он слаб. Щеки ввалились, борода поседела и поредела, взгляд потух. Робкая улыбка открывает металлические зубы. Сами отдал ему заклеенный конверт из крафт-бумаги:

– У меня дома нет места. Это важные банковские документы. Пусть полежат у тебя.

– Уберу к остальным, в комод в ванной…

Закончить фразу ему помешал приступ кашля.

Сами протянул отцу пять купюр по сто евро. Тот улыбнулся, не в силах отказаться. Сами отлично понимал природу этой улыбки: она маскировала слезы. Он освободил себе вторую половину дня, чтобы навестить отца, которому явно осталось недолго. Последние несколько лет он страдал хроническим заболеванием легких. Врачи строго-настрого запретили ему курить. Одновременно у него пропал аппетит к жизни, как и желание вернуться на родину.

Он издавна, еще с тех пор, когда работал на мукомольном заводе, мечтал, что окончит свои дни в Сетифе. Как он лелеял в душе эту надежду! Он представлял себе, как выйдет в джеллабе во двор родительского дома, сядет возле старого колодца, в тени смоковницы, а рядом соберутся друзья его молодости, которые, как и он, успели превратиться в развалины. Но его мечта так и осталась мечтой.

«Родина! Страна моего солнца, моего лазурного неба! Моя плодородная потерянная страна! Слышишь ли ты мое сердце?»

Ему было трудно выразить словами чувства, которые переполняли его, когда он смотрел по спутнику передачи про Алжир.

Лишь оставаясь наедине с женой, он позволял себе коротко высказаться. Он нападал на коррумпированных политиканов, мафиози, лжецов, Бутефлику и прочих негодяев, отнявших у него Алжир.

Он давно понял, что ему уже не избавиться от этой боли. Его все чаще подводил собственный голос, и ему редко удавалось договорить начатую фразу до конца. Да и зачем? Кому это надо? Тоска по родине саваном накрыла его сердце.

О Франции он тоже не говорил.

О чем же тогда он говорил? Ни о чем.

Он приехал в Торбей – Большой Пирог ранней весной 1969 года. В тот день шел снег. Ему было семнадцать лет. Свою первую ночь он провел в окрестностях Мелена, в общежитии, обитатели которого дрожали от холода под тонкими одеялами. Родственники накормили его шорбой. Еще и сегодня, сорок лет спустя, он помнил вкус этого горячего супа. На следующий день его разбудил старший в их компании. Они все вместе сели в автобус до Торбей – Большого Пирога.

С высокой набережной им открылся вид на мукомольный завод. Несколько многоэтажных зданий из потемневшего кирпича и огромная башня с ложными бойницами и бельведером, увенчанным цинковой крышей, уходящей куда-то под облака.

– Нам туда, – не без гордости сказал ему двоюродный брат.

– Какой большой!

– Еще бы! Называется «Большие мельницы».

Он долго стоял молча и, вытаращив глаза, смотрел на эту чужую страну.

Широкая река с сильным течением изгибалась дугой, и вода в ней переливалась оттенками зеленого мрамора. В темном небе плыли облака. У берега сгрудились в ожидании погрузки мучные баржи. Дорогу слегка припорошило снегом.

Он помнил все.

И жалел, что ничего этого не рассказал Сами, своему старшему сыну. А сейчас слишком поздно. «Сами со мной не разговаривает. Здравствуй, до свидания. Я за него беспокоюсь. Он хорошо устроился, и сам он хороший парень, но у него нет жены. И детей нет. Какой жизнью он живет? Я ничего о нем не знаю…»

Через два часа после приезда на «Большие мельницы» он уже проходил собеседование, а со следующего понедельника был принят в цех, в котором проработал до пенсии, уволившись несколько лет назад.

Он всю жизнь проработал во Франции. И умирать ему во Франции.

Сами не помнит, чтобы отец ругал при нем французов. Сейчас Сами сердит на него за это. «Да, папа, я зол на тебя. Зол на твое молчание, на то, что ты сложил руки и задушил свои мысли. Кто заставлял тебя мириться со всем, что с тобой происходило? Куда девалась твоя свобода, папа?» Он злился на него за трусость, за глухоту к унижениям, за слепоту к несправедливостям. За то, что в изгнании он превратился в трухлявый пень. За то, что стал старым и больным. В его-то годы! Сколько ему? Шестьдесят четыре!

Отец всегда считал, что и народы, и отдельные люди – это игрушки в руках судьбы. «Судьба забавляется, сталкивая одних с другими. Народы, нации, мужчины, женщины и дети – все варятся в одном котле. Чтобы не потерять свое место, от рождения предназначенное Богом, каждому приходится крутиться самостоятельно. Я неплохо выкрутился. Да и Сами тоже. Как бы мне хотелось, чтобы он поговорил со мной, рассказал, что у него кто-то появился, поделился своими планами на будущее относительно этой женщины…»

Работай и молчи. И он работал. Он молчал. Ни о чем не жалей.

Прошло время. Конечно, оно прошло слишком быстро. Хотя не быстрее, чем для всех других. Впрочем, сегодня его проблема – не жизнь, а смерть. Ему тяжело дышать; тревога сдавливает ему горло. Ему страшно думать о том, что его кости будут белеть на кладбище Большого Пирога.

А Сами никогда не бывал в Сетифе. Вот это беда.

Сами никогда не дышал воздухом вершин, не пил ледяную воду из высокогорных источников. После своего переезда во Францию старик ездил к себе на родину всего один раз, на похороны отца. В молодости он любил повторять пословицу: «Каждый попробует свою смерть на вкус». Так он по-своему мирился с выпавшими на его долю испытаниями. Но он и представить себе не мог, что покинет Алжир и окажется в стране, где его будут постоянно унижать черномазые, в стране, все меньше похожей на Францию. И совсем не похожей на Алжир.

В какой земле он упокоится, когда ангел смерти перенесет его к Господу? Или это будет забетонированная яма? Что, если его душа будет осуждена на вечные скитания? Он стал хуже видеть, и это усиливало его страхи. Если он перестанет видеть свет, исходящий от него, как от любого другого человеческого существа, как он узрит присутствие Милосердного?

Он не всегда был дрожащей тварью. Мальчишкой, во время войны, он бесстрашно выходил на манифестации за независимость. Позже, на «Больших мельницах», он вступил в заводской профсоюз, но через два года порвал свою членскую карточку, убедившись в продажности заправил.

Тогда он был молод. Он это помнит. Жизнь бурлила у него в жилах.

Все это в прошлом, а прошлого не существует. Оно порой возвращается к нему по ночам, когда ему снятся старые опасности (например, мастер-расист, который командовал им на «Больших мельницах») или архангел Гавриил – его драгоценный защитник Сидна Джибриль. Еще ему снится жена – в расцвете юности, и как она лежит на брачном ложе в комнате со светлыми стенами, от которых пахнет мылом.

Открыв глаза, он видит ее наяву, она спит рядом. Но кто узнает в этой старой козе прежнюю красавицу? А сам-то он, на кого он стал похож? На дряхлого верблюда…

Свой главный гнев он приберегает (конечно, молча) для каидов, которые раскатывают по автомагистрали номер семь в шикарных ворованных тачках, и для бородатых подонков, что якшаются со скупщиками краденого и лишают будущего местную молодежь, желающую вернуться к исламу. Сидя по вечерам у окна, он наблюдает, как они снуют туда-сюда, и бормочет себе под нос:

– И как только французишки это терпят? Почему дают себя обманывать?

В последние месяцы он взъелся на черную мафию. Черномазые расплодились, как тараканы, и теперь их черномазые сынки захватили власть на всей улице. Они и в его доме устанавливают свои порядки. Ему приходится вжимать голову в плечи, когда он проходит мимо этих сукиных детей. Сами тоже терпеть их не может. Но он говорит, что они работают на какого-то араба.

Сами никогда не спорил с отцом. И не собирался начинать сейчас.

Ему ни разу не представился случай, чтобы серьезно с ним поговорить. А теперь, когда у него завелись свои секреты, уже не представится.

Отец скоро умрет.

Каждую пятницу, в полдень, старик выползает из своей норы и тащится в мечеть. Он идет пешком через весь город, по улицам Гюстава Курбе, Пабло Пикассо и Поля Сезанна и доходит до проспекта Генерала де Голля, с которого уже видны зеленые крыши мечети.

На улице с ним никто не здоровается, но ему от этого ни жарко ни холодно, он не нуждается в чужих приветствиях. Даже соседи не узнают его в лицо. Его время прошло, умчалось, улетучилось – фьють! – а будущего не существует, даже в его мыслях.

Пока он, опираясь на палку, идет вперед, навстречу ему попадаются арабы с пластиковыми пакетами в руках, набитыми овощами и фруктами, негритянки в пестрых балахонах, ребятня, поедающая халяльные хот-доги, хулиганы и приличные мальчики, которых больше не отличишь друг от друга – все одеты одинаково; даже его Пухлячок не снимает «найки», джинсы и худи. Он не глядя проходит мимо толстух-побирушек, которые сидят прямо на асфальте, похожие на кучи тряпья, слушает проповедь имама, падает ниц перед Всевышним, согревается душой в его пламени и медленным шагом, расчувствовавшийся, возвращается домой.

Он целыми днями сидит в кресле у окна. «К счастью, у меня есть сыновья. Моя радость. Младшие – Мохамед по прозвищу Пухлячок, он пока учится в школе, с виду вроде нескладный, но себя еще покажет; и Абдельхамид, он же Тихоня, парень серьезный, работает в торговом центре «Юсри». И конечно, Сами. Сами Великолепный. Надеюсь, что у него все хорошо, очень надеюсь…» Он напрягает зрение, чтобы осмотреть улицы города, в котором прошла его жизнь. Потоки машин, толпы пешеходов, мальчишки, играющие в мяч, – все они кажутся ему пришельцами из другого мира.

Вдали таинственным кругом темнеет лес.

Старик всегда носит в бумажнике визитку сына: «Сами Бухадиба, финансовый директор». Старший сын всегда доставлял ему только радости. В школе, в университете, и вот теперь, на работе. Серьезный, безупречный во всем. Вот разве что… Защитив диплом по математике, Сами пошел работать в школу. Пока приглашенным преподавателем. Потом он сдал экзамен на сертификат, дающий право преподавания в старших классах лицея, коллежах и даже высшей школе. Это был успех. Отец хотел, чтобы на этом сын остановился. Шутка сказать – почти профессор! Но Сами не желал останавливаться. С такого старта, порой вздыхал про себя старик, он может пойти далеко, очень далеко, Иншааллах!

В молчании отца Сами считывал приступы паники. Он страдал и проклинал их беспомощность. Бессилие отца и свое собственное. Общее бессилие арабов. Их отчуждение друг от друга. «Пора положить этому конец». Он сообщил отцу, что едет по работе в Марокко.

– Надолго?

– На недельку. Может, даже меньше.

– Ну да, теперь это быстро. Сел в самолет…

Старик закрыл глаза, пригляделся к себе и не увидел ничего, кроме пустоты и боли. От этой поездки в Марракеш он не ждал добра. Два года назад Сами ездил в Египет. Он задержался там дольше, чем планировал, а вернулся каким-то другим. Невеселым. Но он знал, что отцы должны отпускать своих сыновей.

– Ты помнишь, какие финики я привозил из Сетифа?

Сами ощутил на языке вкус фиников, которые отец достал из чемодана. В тот вечер он лег спать поздно, и отец принес ему последний финик в постель. Он заснул с мыслями о людях пустыни, о заснеженных вершинах Сетифа, о долгом путешествии отца через море.

– Я привезу тебе фиников из Марракеша. Сравним с твоими. Уверен, что твои были вкуснее.

Сами молча обнял отца, поцеловал на кухне мать и ушел, закрыв за собой дверь. Отец накинул за ним цепочку. Его родители живут в тюрьме.

На лестнице на него обрушился грохот. Кто-то включил на полную мощность музыку – так что стены дрожали. Его нейроны тоже завибрировали. Он собрался с духом и пошел вниз.

Вонь стояла адская. Запахи гашиша мешались со смрадом африканского дерьма. Стены были испещрены граффити: гигантские пенисы, гейзеры спермы, жирные ляжки и необъятные задницы… Все лампочки были вывернуты или перебиты, и спускаться приходилось в темноте. В углу лестничной площадки сбились тесной группкой какие-то обкуренные нарики с банками пива в руках. Рядом с ними истекали слюной два психованных ротвейлера в намордниках и ошейниках с металлическими заклепками. Сами миновал холл, стараясь ни до чего не дотрагиваться. Внизу стояли, переругиваясь, с десяток подростков. «Чертовы черножопые… Каждый из них в два раза здоровее папы. Каково ему тут ходить, он по сравнению с ними – былинка? Но главный ужас в том, что он видится с ними и в мечети! Давно пора вычистить отсюда это отродье. Пора вернуться к истине». По радио орал дебильный рэп. Звуки музыки заглушались человеческими воплями – в подвале, служившем местным мини-маркетом по продаже дури, кто-то выяснял отношения. На стреме стояли два здоровенных охламона. Ничего необычного.

Сами с братьями, как и их отец, как и все жители дома, давно овладели искусством превращаться в невидимок. Они научились в упор не замечать местное хулиганье и надеялись, что те тоже их не замечают. Вопрос: как долго это может продолжаться? Сами много раз предлагал отцу переехать и обещал помочь. Но старик не желал об этом и слушать. Его дом здесь, в этой трешке, в Торбее – Большом Пироге. Здесь его дуар. Он говорил, что после недавних беспорядков городок перестраивается, и использовал этот факт как предлог, чтобы не двигаться с места.

15

Торбей – Большой Пирог, пригород Парижа, Франция

Я работал в НИПАИ с 2002 года, с момента его создания. О, пардон! Я хотел сказать: в Национальном институте превентивных археологических исследований. Это учреждение осуществляет выявление и изучение археологического наследия на территориях, которым угрожает крупное строительство. Многие нас ненавидят. Мы мешаем успешному ведению бизнеса. Из-за нас затягиваются сроки ввода зданий в эксплуатацию, из-за нас предприниматели теряют деньги. О чем бы ни шла речь – о прокладке нового шоссе, строительстве железной дороги или сооружении торгового центра, – почти всегда бульдозеры натыкаются на удивительные следы прошлого. И тогда начинается бег наперегонки со временем (если владелец – человек порядочный и не дает команду бульдозерам перепахать все к чертовой матери, что порой случается). Очевидно, что землевладельцы, фермеры, местные сообщества или бизнесмены спешат реализовать свои проекты. А археологов «десантируют» на место будущей стройки для проведения срочной экспертизы находок, их инвентаризации и спасения того, что еще можно спасти.

Создание НИПАИ – свидетельство того, что начиная с 1970-х во Франции поняли значение археологических исследований. Я был одним из солдат этой чрезвычайно мирной армии интервентов, счастливых вернуться во Францию после долгих лет, проведенных за ее рубежами. На протяжении двух лет я поучаствовал в нескольких (с десяток) экспедициях на французской территории. Одна из первых привела меня в коммуну Виссу, где расположен аэропорт Париж-Орли и где на землях племени паризиев недавно обнаружили значительное галльское поселение, в том числе обширную ферму II века до н. э. Металлическая мебель, орудия, украшения, большие римские амфоры – все это говорило не только о том, что обитатели Виссу занимались самой разнообразной деятельностью, но и о том, что они процветали, активно торговали и успели обжиться в этих местах.

Мне, неожиданно для самого себя, посчастливилось принять скромное участие в реконструкции одного из эпизодов галльской истории. В каком-то смысле эта работа позволила мне соприкоснуться с детством своей страны. С нашим бывшим национальным наследием. Галлия – это эмбрион Франции, зародившийся в утробе кельтских лесов. Историки обошли вниманием галлов – этих белотелых и рыхлых великанов, проигравших полукочевников. Я открыл для себя книги Камиля Жюлиана, профессора Французского коллежа, придумавшего ту самую Галлию, которую мы откапывали полвека спустя.

Начиная с Каира я почти беспрерывно жил за границей. Это, кстати, довольно приятный образ жизни – вечно на колесах, везде чужой, никаких обязательств, никаких контактов, кроме рабочих. Вынужденный дышать внешним воздухом, ты постепенно забываешь, откуда ты родом, а то и кто ты такой. Поэтому я воспринял раскопки в Виссу как своего рода возвращение в отчий дом, но в тот момент, когда я восстанавливал связь с родиной, то с удивлением обнаружил, что мои соотечественники, никогда не покидавшие Франции, как будто отдалились от нее, причем до такой степени, что ее история и нынешнее состояние почти перестали иметь к ним касательство.

Муниципалитет Торбея – Большого Пирога (расположенного неподалеку от Виссу) принял решение построить на месте времянок начальную школу. Строители наткнулись на останки средневекового поселения в так называемом Парадизе. Я приехал в Торбей-Парадиз на следующий день после окончания раскопок в Виссу. Согласно документации, строительство нового здания должно было закончиться к началу учебного года. Нам пришлось удвоить темп.

Через некоторое время я заметил, что с насыпной земляной площадки за нами часами наблюдает какой-то старик. Мы привыкли к его молчаливому присутствию. Неподвижность, худоба, лежащие на коленях руки, застывший (немного туманный) взгляд, не сходившая с уст полуулыбка – все это придавало ему загадочности. У меня даже мелькнула мысль, что он недавно перенес что-то вроде инсульта. Выглядел он как склоненная над землей статуя. Скульптура Родена, вылепленная руками Джакометти. Повторяю. Мы к нему привыкли. Если его вдруг не было на месте, мы начинали беспокоиться, не случилось ли с ним чего. Нам его не хватало.

Однажды вечером после работы я подошел к нему и сказал, что, если у него есть какие-то вопросы по поводу раскопок, я с удовольствием на них отвечу. Он представился: «Месье Бухадиба, пенсионер, бывший рабочий с “Больших мельниц”». Потом вдруг грубовато добавил: «Я родом из Сетифа, это в Алжире». И достал из кармана вырезку из алжирской газеты, в которой рассказывалось о реставрации одной фрески начала VI века н. э., случайно, благодаря проливным дождям, обнаруженной в квартале христианских базилик. В 1968 году фреску перенесли в бывший музей, а в 1985-м – в Национальный археологический музей Сетифа. Алжирский министр культуры в своем интервью говорила о «большом значении подобного искусства» и подчеркивала, что «произведения, отражающие мифологические и литературные сюжеты, являются свидетельством богатства римско-африканского общества».

Этот наш первый разговор отличался некоторой асимметрией. Я задавал ему вопросы, он отвечал, но скорее сдержанно, а сам, вопреки моим ожиданиям, вообще не расспрашивал меня о раскопках. Судя по всему, он прекрасно понимал, чем мы заняты, и в очень простых словах выразил восхищение нашей работой.

На следующий день, когда месье Бухадиба появился на своем посту, я подошел к нему. Я приготовил ему сюрприз. Раскрыв перед ним ноутбук, я принялся щелкать по клавишам, не объясняя, что именно ищу. Студенты и коллеги, заинтригованные, не сводили с нас глаз. Никто не догадался, что я хотел показать ему видео с римских раскопок и интервью с нашими алжирскими коллегами. Я даже нашел выступление министра, о котором он мне говорил. Бухадиба смотрел на экран как завороженный. На его серых щеках плясали световые блики. Несколько раз его лицо кривилось, словно он собирался заплакать. Наконец он с трудом улыбнулся и очень медленно, неловко положил руки мне на плечи – в знак благодарности. Я чувствовал, как дрожат его костлявые пальцы, и понимал его волнение. Ему требовалось за кого-то уцепиться, чтобы не упасть. Я был счастлив, что нахожусь рядом.

У меня вошло в привычку каждый день понемногу болтать с ним. Выяснилось, что мы с ним почти ровесники. У него было три сына, один из которых сумел получить инженерное образование. Старший, по имени Сами.

Сами был предметом его гордости. «Хороший мальчик, – сказал он мне как-то. – Он тоже пользуется интернетом. Насколько я знаю, он проводит в нем массу времени». Я догадался, что ему хочется, чтобы Сами вместе с ним посмотрел видео из Сетифа, которые я ему показывал. Я записал на листке несколько ссылок на Википедию и Ютьюб, а также номер своего телефона и свой электронный адрес. «Вот, это для вашего сына. Он быстро разберется, что к чему. Может даже, найдет для вас что-нибудь еще. Если ему понадобится дополнительная информация, пусть со мной свяжется».

Месье Бухадиба так и не сказал мне, показывал ли ему Сами видео из интернета. Мне Сами не писал и не звонил. Когда старик заговаривал о своем старшем сыне, его лицо озарялось, но он никогда не вдавался в подробности. Я истолковал это как отцовскую стыдливость, смешанную с тревогой. Он не понимал, почему Сами, так прочно стоящий на ногах, все никак не женится. Однажды он вроде бы затронул эту тему, но тут же умолк. Я подумал, что он подозревает, что его сын – гей, и эта мысль не дает ему покоя.

16

Седьмой округ Парижа, Франция

В распоряжении подразделения «Антитеррор» имеется небольшой особняк, расположенный за Эйфелевой башней, на улочке без единого пешеходного перехода, выходящей на проспект Сюффрен. Здание принадлежит морскому ведомству, но в годы президентства Генерала Министерство обороны добилось разрешения разместить в нем свое оперативное управление. С тех пор минуло 50 лет, но никто не потребовал вернуть здание владельцу. Эта аномалия (сбой в бюрократической системе) была результатом чуда, но главное – чиновничьей небрежности. Существование бесхозного добра долгое время устраивало наших министров обороны и руководителей полиции – в том случае, если они о нем знали. Они держали эту «виллу» под рукой – вдруг понадобится. Впрочем, морское ведомство продолжало, не требуя вернуть, ею пользоваться для координации деятельности разведывательных подразделений, занятых подготовкой и отправкой отрядов спецназа в такие места, где им быть не полагалось. Автономия «виллы» имела (по многим причинам) свою цену. Здесь никогда не делали ремонта, разве что минимально необходимый, для чего нанимали польских рабочих, которым платили черным налом из внебюджетных источников. Трехэтажное здание стояло в окружении крохотного садика, отгороженного от улицы, выкрашенной в зеленый цвет чугунной решеткой, так что трещины на фасаде не бросались в глаза прохожим. Случалось, в выходные Ламбертен оставался здесь ночевать. Он считал «виллу» чем-то вроде своей дачи и часто в шутку именно так ее и называл. Брюно помнил, что как-то раз коллега шепнул ему на ухо: «Руку даю на отсечение, это его сексодром».

Старик овдовел двадцать лет назад и больше не женился. Постоянных связей не завел, предпочитая пользоваться услугами профессионалок, всегда одних и тех же – тридцатилетних особ, дравших с него немыслимые деньги.

Меблировка «виллы» не отличалась изысканностью. Большие типовые обеденные столы и стулья, галогеновые торшеры, несколько письменных столов. Компьютеры, соединенные пучками проводов. Телевизор с антенной, а на втором этаже – три брошенных на пол матраса, в том числе один – застеленный постельным бельем. В комнате, известной как спальня патрона, имелась еще тумбочка красного дерева и клубное кресло.

В этом уединенном месте, где постоянно витал легкий запашок затхлости, Ламбертен разработал целую серию операций по подавлению, а затем и уничтожению знаменитой сети Варгаса. Упомянутый Варгас – бывший шеф полиции – и после отставки сохранил через своих людей немалое влияние в Министерстве обороны и на набережной Орсэ; его поддерживали министр иностранных дел и кучка высокопоставленных чиновников, политиков и послов, которым он помог сколотить состояние путем участия в выгодных сделках по торговле оружием, как новым, так и списанным, военным снаряжением и нефтью.

На протяжении двух лет Ламбертен (в тандеме с руководителем секретариата Министерства иностранных дел, будущим министром) тратил все выходные на выявление и поочередную ликвидацию ячеек этой подпольной сети, пока не одержал над ней полную и окончательную победу (самую трудную в его карьере!), а заодно обзавелся парой-тройкой смертельных врагов. Президент Республики, курировавший расследование Ламбертена, был вынужден перевести этих проворовавшихся шишек на другие посты, не связанные с их предыдущей деятельностью.

После успеха операции по разоблачению Варгаса министр вручил Ламбертену – в очень скромной обстановке – награду, одновременно дав ему поручение поднять престиж руководимой им организации, в работе которой он разбирался как никто. К тому времени над нашей страной нависла реальная исламская угроза. Ламбертен взялся за дело, используя приемы, отточенные за годы беспощадной тайной борьбы против коррупционеров во власти; он добился значительной свободы действий и независимости от высших должностных лиц, которые хоть и доверили ему эту миссию, но, как он видел, сами находились под сильным влиянием политиков и средств массовой информации.

Брюно почти ничего не знал о первых профессиональных шагах своего шефа. Он много раз пытался расспросить его об этом, но Ламбертен держал язык за зубами. Словно на всем, что касалось золотого века его карьеры, лежала печать молчания, наложенная его непосредственными начальниками, которые отличились в борьбе против ОАС[10].

«Тогда было не до шуток. Де Голль дал им понять, что руки у них развязаны. И они сделали свое дело. С противником они не церемонились, потому что верили, что служат правому делу, и знали, что их прикроют. Они были честны и добросовестны».

Бывшему профессору было хорошо известно, что Франция, как и другие страны, а может быть, чаще, чем другие, знавала свои взлеты и падения. «Но раньше за каждым кризисом следовал подъем. Даже из войны с Алжиром мы выбрались без особых потерь. Но сейчас все по-другому. Люди больше не знают, чего хотят. Ламбертен прав: никакой лояльности больше не существует. Невозможно понять, кто что думает. Социологи проводят опросы, а потом гадают на полученных цифрах, как гаруспики по бараньим кишкам. А почитаешь соцсети – и вовсе утонешь в тумане мнений».

На этом фоне шеф с его прямотой казался ископаемым динозавром. Некоторые молокососы у них в конторе втихаря шептались между собой, возмущаясь его устаревшими методами и отсутствием в них прозрачности. Все чаще, произнося его имя, они картинно закатывали глаза.

Брюно припарковал свою малышку «ауди» на проспекте Шарля Флоке, но, погруженный в свои мысли, еще несколько мгновений не снимал рук с руля. В последнее время он не раз ловил себя на том, что сам с собой разговаривает вслух. Вспомнив слова Ламбертена о «верности», он вздрогнул, словно ударенный током. Из-за Мари-Элен.

Он сунул пропуск в щель в двери черного хода (парадная дверь, выходящая на небольшое крыльцо, была наглухо задраена). Нетерпеливое желание выяснить, зачем Ламбертен его вызвал, заставило его явиться на встречу на полчаса раньше. Курьер предложил ему кофе и чай. В зале для совещаний, где хранились огнетушители, уже собралось несколько его коллег.

Ровно в 9 часов руководители отдела по борьбе с терроризмом расселись вокруг овального стола. Перед каждым лежала синяя папка. Совещание началось с отчета об одной группировке Исламского государства, в числе участников которой появились два француза, алжирцы по происхождению, а также с доклада о проникновении радикальных элементов в полицейские структуры.

В том, что касалось анализа предстоящей операции и выявления ее слабых пунктов, Ламбертен не знал себе равных. Круглолицый, с гладкой розовой кожей, светлыми, легко принимающими ироничное выражение глазами за стеклами очков в металлической оправе, с редким ежиком волос и седой щеточкой усов, он никогда не выносил оценок, пока не получит максимально полной информации. В хаотичную вселенную исламского терроризма он, по его собственным словам, погрузился как в родную стихию, научившись проникаться образом мыслей всех тех, кого завораживало преступное обаяние бен Ладена и его приспешников.

Его интуиция питалась точным знанием устройства подпольных организаций и методов действия их участников; соответствующий опыт он накопил, работая в странах Средней Азии. Он умел влезть в шкуру тех людей, за которыми охотился. Его интересовало все: что они читают и что едят; ему ничего не стоило представить себе, как они, затаившись, сидят на случайной хате в каком-нибудь захолустье или в городской квартире Эр-Ракки в ожидании отправки на очередное задание, пьют чай и сутки напролет смотрят телевизор. Что именно они смотрят? Пропаганду Fox News? Аль-Джазиру? Футбол по Евроспорту?

– Исламизм изменился, – сделал он вывод. – Война в Ираке породила сотни комбатантов из разных стран мира. Исламское государство приблизилось к Дамаску, Ливии и Сахелю и захватило часть Африки. Два главных козыря исламистов – самостоятельность в принятии решений и большая гибкость в их исполнении. Все это больше напоминает франчайзинг, чем Коминтерн. Не забывайте, что часто мы имеем дело с кочевниками, которые легко заводят знакомства и находят друзей. Некоторые из них скапливаются на границах бывших великих империй, словно часовые на посту, хотя чаще всего они вступают в сговор с вождями местных племен и уже открыто властвуют на огромных территориях. Эта паутина беспрерывно расширяется. Кашмир, Йемен, Пакистан, Нигерия… И повсюду – бизнес».

В синих папках содержались карты с нанесенными на них пересекающимися линиями. Оружие, наркотики, люди, деньги. Ламбертен перешел к комментированию этих документов, и вокруг рта у него легли две складки:

– Смотрите на эти черные стрелки. Здесь хорошо видно, что деньги могут оборачиваться с головокружительной скоростью. Речь идет о колоссальных суммах. Кавказ, Пакистан, Турция, Ливия и Сомали… Что-то вроде рулетки. Там, где остановится шарик, будет жарко, не сомневайтесь. Туда, где есть деньги, стекаются комбатанты и спекулянты. Последние привозят кеш, скупают и перепродают все, до чего могут дотянуться. Кладут выручку в карман и – чао!

На отдельных картах с грифом «Секретно» было показано, что вокруг пригородов крупных французских городов появился зеленый пояс. Но отчеты о предполагаемой исламизации пригородных зон, выполненные по заказу с площади Бово[11], легли под сукно. Их сочли слишком взрывоопасными. Одновременно социологи из Лионского университета провели по заказу комиссии французского епископата опрос, по результатам которого пришли к выводу о высокой вероятности исламизации Европы в среднесрочной перспективе. Опрос проводился не только в пригородах. Исследователи опросили тысячи респондентов, живущих в разных кварталах крупных городов. Большинство опрошенных признали, что их перестало привлекать католичество, хотя они продолжают ощущать потребность в духовной пище. Многие (в основном молодежь) говорили, что охотно приняли бы религию, составленную из разнородных элементов. Немножко буддизма, немножко ислама – главное, чтобы она их не «грузила». А вот католицизма хорошо бы поменьше – он слишком давит и вообще устарел.

В обеденный перерыв Ламбертен отправил курьера в соседний ресторан за сэндвичами и пивом. Совещание продолжилось, но уже в менее формальной обстановке. Когда оно завершилось, он подозвал Брюно:

– Ну, как там Бретань?

– Хорошо, но мало.

– Я вызвал тебя, потому что получил от источников важную информацию. В одном из районов Торбея наблюдается какая-то странная активность.

– В Большом Пироге?

– Именно. Ничего определенного, но… Возможно, это простое совпадение, но надо проверить. Я хочу, чтобы ты туда съездил. Поразнюхай, что и как, только аккуратно, без шума.

– У нас там есть контакт?

– Комиссар полиции. Парень по имени Нгуен. По-моему, ты с ним уже встречался. Позвони ему. Можешь ему полностью доверять. И держи меня в курсе.

17

Американское посольство, Триполи, Ливия

На территории американского посольства царило оживление. В холле главного здания висел полуобгоревший американский флаг, а под ним – портрет Обамы, изрисованный черным фломастером. Под фотографией неизвестный «художник» с последней прямотой приписал: «Американская обезьяна, возомнившая себя властелином мира».

Въезд на территорию охраняли трое стражей. Они сидели, развалившись в креслах в тени пальм, и увлеченно гоняли игрушки на своих мобильниках, изредка бросая взгляд на экраны мониторов видеонаблюдения.

Один из командиров сектора, Муса Аба – мужчина за сорок, с жесткой блестящей бородой – сидел, положив на стол ноги. Он был без носков, но в сапогах змеиной кожи (которые были ему великоваты) и отвечал на вопросы английских и американских журналистов.

Перед ним стоял поднос с кентуккийской курицей. Муса обожал курицу, жаренную в сухарях. Еще вчера она лежала в холодильнике, составляя часть личных запасов посла, а сегодня перешла в его личную собственность… Он поедал хрустящие ломтики, вытирал рот рукавом и время от времени отводил в сторону руку с телефоном, чтобы потребовать острого горчичного соуса: «Да, я же сказал: горчичного! Для курицы!» Высокий чернокожий мужчина, прислуживавший ему, бегом бросился вон из комнаты, но через двадцать секунд вернулся обратно и, вжав голову в плечи, пробормотал, что не понял, какой именно соус должен принести. Муса швырнул в него пустой банкой с желтой этикеткой, на которой ярко выделялись красные буквы. Тот поймал банку на лету.

Муса трещал без умолку, явно развлекаясь. Журналисты звонили один за другим. На некоторых его треп производил впечатление. «Да, мы занимаем весь периметр. Нет, ничего не разрушено. Могу скинуть вам фото спортзала. Убедитесь, что там все сверкает. Я утверждаю, что благодаря нам посольство США находится под надежной охраной…» Он засмеялся. Получилось, что он в первый раз сказал правду. Он действительно расставил охрану по всей территории, чтобы не дать другим группировкам захватить трофей, о котором мечтает каждый исламист на земле, – американское посольство. Забаррикадировавшись в этой берлоге, охлаждаемой мощными кондиционерами и набитой всевозможной техникой, он не замечал, как бегут часы.

Пока он говорил, один из его помощников получал сообщения с разных участков ливийского фронта. Молодой боевик с густой бородой, в джинсах и клетчатой рубахе, негромко передавал Мусе последние сведения:

– Бои в восточных кварталах… С другой стороны города – атака этих ублюдков из Зинтана… В Бенгази вроде спокойно.

– А что эти козлы из парламента?

– Парламент заседает в трюме парома в Тобруке.

– В трюме греческого парома в Тобруке! Лучше не придумаешь! Мы потопим их как крыс! – прорычал Муса, прикрыв ладонью трубку.

В захваченном им кабинете он ничего не стал трогать, только приказал поставить у стены как можно больше телевизоров, чтобы одновременно смотреть сразу несколько информационных каналов. Муса внимательно следил за происходящим в мире.

А жить в мире становилось все интереснее. С каждым днем росло число бородачей. Вот прямо сейчас он наблюдал на двух разных экранах две картинки: на канале Евро-ньюс пела бородатая Кончита Вурст («Гей-трансвестит на официальном европейском телевидении!»), на BBC маршировала через иракские пески колонна вооруженных до зубов бородатых людей. «Франс-24» передавал пресс-конференцию Олланда, который отбивался от обвинений бывшей жены. «Олланду тоже пора отпустить бороду!» – прокомментировал Муса, но его прервал запыхавшийся чернокожий раб:

– Горчичный соус, команданте!

– Не больно-то ты торопился! У меня уже курица остыла! А сейчас вали отсюда, черножопый, от тебя воняет! – Он пробормотал в трубку: – Sorry, wait a second…[12] (у него на проводе была «Гардиан»), – взболтал содержимое банки и щедро полил куриные наггетсы густым желтым соусом, примерно столько же выплеснув себе на комбинезон.

Через несколько минут помощник – его звали Ахмед – сказал, что получено сообщение с грифом «СРОЧНО. ВАЖНО. КОНФИДЕНЦИАЛЬНО» от Воинов армии Аллаха:

– Это видео, довольно длинное. Я уже скачиваю…

– Все, кладу трубку. Вызывай бойцов.

Ахмед передал видео на центральный пульт, и на всех экранах возникло одно и то же изображение. На черном фоне появились выведенные каллиграфическим почерком белые буквы. За кадром звучал усиленный динамиками голос муэдзина: «Я брошу в сердца тех, которые стали неверующими, ужас; рубите же их по шеям». Коран, сура 8, аят 12.

Затем показали западного заложника, который говорил, что во всем виноват Запад, и его палача с маской на лице; наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием помех. Палач опустил кинжал и перерезал осужденному глотку. Одним сильным и точным движением. Крупным планом – фонтан крови. Затем – труп заложника.

Двое мужчин в кабинете посла наблюдали за казнью молча, перебегая глазами с экрана на экран, словно желая сполна насладиться видом жертвенной крови. Прилив адреналина заставил расшириться их зрачки. Они чувствовали себя перед лицом Бога. Наконец-то. Всевышний – с тем, у кого в руке кинжал. Он и есть этот кинжал, сеющий ужас в сердцах назореев, да святится Имя Его.

Досмотрев видео, Муса Аба прочистил горло и сказал:

– Ты заметил, что эта еврейская свинья была в оранжевой робе?

– Конечно.

– А ты знаешь, откуда она взялась?

– Такие робы напяливают на нас американцы, когда мы попадаем в Гуантанамо.

– Правильно. Найди где-нибудь материи точно такого цвета. Надо нашить из нее комбинезонов. Они могут нам понадобиться…

Как всегда по средам, Мусу навестили друзья. Амайаз и Али. Серьезные парни, с которыми можно говорить обо всем. Муса принял душ, слегка подстриг бороду и переоделся в чистый комбинезон – такой же, как тот, что снял: коричневого цвета, с молниями на рукавах, внизу брючин и на груди (эта застежка спускалась до самой промежности). Теперь, когда он стал известной личностью («You are a legend»[13], – сказал ему саудовский журналист), приходилось следить за своим внешним видом. Тот же саудовец подарил ему биографию Че Гевары, ознакомившись с которой он и приказал называть себя «команданте». И правда, в переливчатых сапогах змеиной кожи он выглядел на все сто. Он посмотрелся в зеркало и остался доволен. Настоящий арабский воин.

Сенегалка Айсата подмела у него в комнате и принесла чай. Айсату ему подарил Амайаз, который привез ее вместе с предпоследней партией кокаина. Пухленькая, низенькая (росту ей добавляли шлепанцы на каблучке), она всегда была в хорошем настроении; у нее были плечи цвета меда и спелых фиников и большой рот с красиво очерченными губами. Ей вполне подходило ее имя, означавшее «грация». Она нравилась ему гораздо больше сомалиек – длинных, тощих, похожих на больных туберкулезом коз и вечно мрачных.

В следующий раз, когда его спросят, что он хотел бы получить в подарок (Амайаз пообещал ему, что Айсата – первая, но не последняя), он закажет себе блондинку. Западную сучку. Нет лучше способа борьбы с неверными – до того, как дашь им лизнуть свой кинжал, – чем трахать их баб.

В берлогу команданте Мусы скользнул, пробившись сквозь пальмовые листья, солнечный луч – божественный вечерний луч. Перед дверью сидели и играли в кости его телохранители, положив на пол рядом с собой калаши. Амайаз и Али устроились в глубоких креслах с бутылкой виски. Под ногами у них лежали, образуя мозаику, мягкие пушистые ковры. Кондиционер гонял затхлый воздух, смешанный с табачной вонью и запахом мокрой псины. Эти ковры Мусе преподнес тоже Амайаз, утверждавший, что их у него больше десяти тысяч – один дороже другого. Он натащил их из разных исламских стран, а хранил в пещере Адрар-Ифораса.

– Надеюсь, теперь ты станешь звать меня Амайазом Щедрым, – сказал он, раскладывая свои дары.

До сих пор он был известен как Амайаз Жестокий, Амайаз Посредник или Амайаз Вероломный.

Муса часто со смехом говорил ему: «Тебе доверяют те, кто с тобой незнаком. Ты умеешь задурить людям голову. Знали бы они, каков ты на самом деле – негодяй до мозга костей. За это я тебя и люблю».

Амайаз родился больше 60 лет назад посреди барханов, но неподалеку от колодца. Едва покинув материнскую утробу, он ощутил дыхание пустыни. Дед обучил его языку камней и племенной мудрости. Дед умер. Отец тоже умер (осев на одном месте, он поставил шатер во дворе своего дома). Умерли и братья (их убили члены алжирской партии «Исламский фронт спасения» в 1980-х).

Самым печальным днем в своей жизни Амайаз считал тот, когда он в первый раз пошел в школу. Он почувствовал себя мулом, привязанным к столбу. Неудачи избороздили морщинами его лицо, выбелили его бороду, обуглили его щеки. Вечно в лагере проигравших, вечно понукаемый другими, он сражался с палестинцами, служил наемником у Каддафи и гонялся за исламистами. После смерти Полковника ему пришлось срочно перекрашиваться, что он в очередной раз и сделал.

У него имелся свой «хрустальный шар» – Сахара. Ничто не могло укрыться от его глаз – таких же голубых, как его тюрбан. Они обшаривали окрестности, все замечали и все запоминали. Его репутации ясновидящего немало способствовала сеть осведомителей, снабженных спутниковыми телефонами, и целый парк пикапов с десятицилиндровыми двигателями. Тот, у кого возникала нужда поймать и доставить заложника, купить оружие, спрятать партию наркотиков, найти и оборудовать укрытие для отряда боевиков, связывался с Вероломным, и тот отвечал: «Сейчас буду». Он был одним из немногих, кто мог с быстротой ветра и легкостью пыли пересечь пустыню, выжженную солнцем. Его слава шла впереди него. Слава Жестокого.

С команданте Мусой они заключили взаимовыгодный договор. Он, в юности плененный пустыней, ее барханами и оврагами, в которых ему чудилось присутствие Всевышнего, зачарованный ее кустарниками и источниками, опьяненный ее небесами, понятными ему, как открытая книга, теперь думал только о выгоде. Он вел рискованную жизнь и знал, что бежит как одержимый вперед наперегонки со смертью. Что ж, для бизнеса это только плюс. Не случайно Муса именно ему доверил охрану своих складов в Северном Мали и все грузовые перевозки между Мали и Триполи.

За полтора года они оба неплохо заработали, оставив у себя за спиной несколько трупов. Еще несколько лет назад они решили, что законы – не для них. Они плясали на рогах дьявола, грабили и убивали именем Всемилостивого Аллаха.

Если нет государства, то нет и полиции, суда и законов. Нет тормозов. Они окунулись в этот хаос и сумели нажить на нем состояние. Бабло. Money. Оба понимали, что это лишь видимость. По-настоящему богатые люди твердо стоят ногами на земле, а их с Мусой носит туда-сюда по воле ветра. Они не знали, что будет с ними в следующую минуту. Их лица не покидала странная улыбка, говорившая о том, что они сознают шаткость своего положения. Она же выдавала объединявшую их особую радость. Радость принадлежности к преступному миру.

Сомалийский раб (Муса называл его не иначе, чем саклаб, то есть раб; для него все сомалийцы были на одно лицо, и он не считал нужным именовать каждого по отдельности) просунул голову в дверь. Он принес салат из креветок и еще одну бутылку виски. Али питал слабость к свежим креветкам под соусом «коктейль» с большим количеством табаско.

Муса старался оказывать Али, в недавнем прошлом руководителю нефтеперерабатывающей отрасли при Каддафи, всевозможные мелкие услуги. В обществе Али он всегда немного нервничал, хотя тот давно входил в состав их маленького братства и Муса ничего от него не скрывал.

В свои пятьдесят Али выглядел вполне свежим и подтянутым, а благодаря профессиональным знаниям (восхищавшим Мусу) слыл птицей высокого полета. Когда вспыхнула гражданская война, он покинул свой просторный, со стеклянными стенами кабинет в министерстве и небольшой отряд своих телохранителей (это случилось в мае 2011 года, после отставки его шефа, премьер-министра Шукри Ганема) и перебрался на Мальту. Консалтинговая фирма по вопросам импорта и экспорта, почтовый адрес, секретарша – все как надо. Крайняя бережливость (никаких лишних расходов; он был скуп даже на улыбку). Человек не слишком гибкий, он любил оставаться в тени, но демонстрировал готовность к обсуждению разумных предложений.

Когда-то он вел доверительные переговоры с технарями из «Эни» – крупнейшей итальянской нефтегазовой компании, приватизированной в 1998 году, а сейчас переключился на Турецкую нефтяную офшорную компанию и на «Катар петролеум». Он вел себя как ожившая параболическая антенна, безошибочно реагируя на малейшие признаки появления на горизонте куша. Money? Уже бегу. Именно он, Али Бесподобный, разработал схему переправки кокаина в Европу через Мальту. Товар упаковывали в непромокаемые мешки и грузили на ливийское рыболовное судно. На границе территориальных вод рыбаки сбрасывали груз в море, прикрепив к тюкам буйки. Десять минут спустя их забирал мальтийский рыбак из Марсашлокка. Наркотик перепаковывали и переправляли во Францию. Схема действовала со стопроцентной надежностью и в будущем могла использоваться для переброски не только дури, но и других товаров.

Эта троица представляла собой один из многочисленных центров власти, сконцентрированных в Триполи. Дел у них было невпроворот. Контроль над нефтеперерабатывающими заводами, левая продажа сырой нефти, силовые операции в районе аэропорта, поставки оружия и наркотиков… Сейчас этот список расширился за счет торговли древностями. Каждый из участников выполнял свою часть работы. Али отвечал за переговоры с зарубежными партнерами. Муса – за организацию спецопераций, финансирование, ликвидацию противников. Амайаз – за логистику. Благодаря своим пикапам и боевым отрядам кочевников, курсирующим вдоль Сальвадорского прохода, он держал в кулаке всю Сахару.

Али говорил неторопливо, четко произнося каждое слово, а в промежутках между фразами отправляя в рот очередную креветку. Он попросил Мусу подробнее рассказать о том, как обстоит дело с реализацией немного неожиданного предложения сирийских братьев касательно «французского проекта».

– Потихоньку движется, – ответил Муса. – В Женеве я установил контакт с руководителем французской сети. Деньги мы им уже перевели. Остальное передадим по их требованию. Как обычно, через Мальту.

В комнату проскользнул адъютант команданте, подошел к Мусе и что-то зашептал ему на ухо. Муса нахмурил брови, взял пульт, включил канал CNN и увеличил громкость.

И едва не подпрыгнул, увидев Хабибу. Эта девчонка две недели работала у него на кухне. Он сразу заприметил ее и приказал, чтобы ее оставили ему. Ее брат тоже работал на него. Неделю назад оба исчезли.

– Неприятно, – сказал Али и тоже нахмурился. – Очень неприятно, Муса. (Он был единственным, кто не называл Мусу «команданте»). – Этот парень много знает. Я тебя предупреждал: используй негров только для работы по дому.

Но тут на экране появилось лицо французской журналистки, и Али снова вздрогнул. Где-то он эту бабу уже видел…

18

Американское посольство, Триполи, Ливия

Вот я и на месте. Наконец-то! Первым, что бросилось мне в глаза, когда я вошел в бывший кабинет посла США, был портрет Обамы в виде обезьяны. Команданте поднялся мне навстречу из-за стола: «Welcome back monsieur Grimaud!»[14] Я узнал его не сразу. Возрастные изменения, борода, огромные очки Ray-Ban, комбинезон… Но он кое о чем напомнил мне, и ситуация прояснилась. Он заключил меня в объятия. Муса был тем самым полицейским, который присматривал за нами в Лептис-Магне и благодаря которому мы не страдали от нехватки виски и бритвенных лезвий.

Я меньше всего ожидал встретить Мусу в кресле представителя первой сверхдержавы мира. Он так явно ликовал и так заливисто смеялся, откидывая назад голову, что я растерялся. Когда команданте говорил, рот у него кривился: «Все копаетесь в старых камнях, месье Гримо?» Я не мог отделаться от ощущения, что его сейчас хватит удар. «Все так же закладываете за воротник, месье Гримо? Как вспомню, сколько бутылок виски я вам перетаскал…»

Соглашаясь на поездку в Триполи, я понимал, что рискую, и готовился к тому, что встреча пройдет в необычной, возможно экстравагантной и даже опасной обстановке. Но то, с чем я столкнулся, превзошло самые смелые предположения: обкуренные телохранители под дверью, кондиционер, превращающий комнату в ледник, какофония шумов, доносящихся с улицы, гогот боевиков, сигающих с крыши здания в бассейн, и совершенно чокнутый тип с дергающимся лицом кокаиномана в кресле посла.

– Вы дрожите, месье Гримо? Я вижу, что бритвы вам больше не нужны. Вы теперь такой же, как мы. Добро пожаловать в клуб бородачей!

Я попытался вспомнить, каким был команданте – тогда еще рядовой коп – в Лептис-Магне. Тихий, самый услужливый из всех. Или самый продажный?

Человек, сидевший сейчас напротив меня, существовал в черно-белом мире, где ему принадлежало право решать, кому жить, а кому умирать. Он убивал, готовый в любую минуту и сам быть убитым. И, судя по всему, чувствовал себя в этой атмосфере обоюдоострого насилия как рыба в воде.

Однажды мы пригласили двух наших соглядатаев, следивших за каждым нашим шагом, на ужин в ресторан неподалеку от места раскопок. Это была настоящая забегаловка, но особенно выбирать не приходилось. Не обошлось и без споров, потому что никому из нас не улыбалось сидеть за одним столом с этими обормотами, но нам стало их жалко. В конце концов доброта взяла верх. Мне показалось уместным упомянуть этот эпизод, но, не успев еще договорить, я понял, что совершил большую ошибку.

– Как же, как же, Гримо! Я тоже не забыл тот вечер, – прорычал команданте Муса. – Итальянец-расист усадил меня напротив сортира! И за все время ни разу ко мне не обратился!

И правда, за ужином никто с ними не заговаривал, да и зачем? Они все равно не ответили бы. Они знай себе жевали жаренные на гриле колбаски, пока мы обсуждали свои проблемы, не обращая на них внимания. Зря мы их тогда пригласили. А я сейчас напомнил Мусе, каким ничтожеством он был и какое жалкое существование вел. Я взял стакан виски без льда, принесенный чернокожим парнем, и залпом его проглотил. Пришел Али, и команданте успокоился. Мы перешли к сути дела.

19

Торбей – Большой Пирог, пригород Парижа, Франция

Он слегка поцапался с мордоворотами, охранявшими вход в дом и не упускавшими случая пихнуть в бок хозяйского любимчика, тащившего полный пакет только что испеченных круассанов. От тычка у него слетели очки, но мордовороты проявили доброту и не стали на них наступать.

– А нам круассанов дашь? – спросил один из чернокожих охранников.

– Сам знаешь, это все для Хозяина М.

– А ты не забыл, что должен нам четыреста евро?

Гарри Поттер достал из кармана две купюры:

– Остальное завтра.

– Ты опаздываешь. Хозяин М’Билял уже звонил, спрашивал про тебя…

Бывали такие дни, как сегодня, когда он чувствовал себя выжатым как лимон. Он устал вечно быть настороже. К счастью, на лестнице ему не встретилось ни души. Иншааллах! Владелец дома, маврикиец, сдавал квартиры на нижних этажах малийцам-мусорщикам. Помимо арендной платы он забирал у них и пособия на оплату жилья. Большие деньги. Говорили, что у маврикийца есть еще задрипанный отель в Порт-де-ла-Шапель, на окраине Парижа. Но верхний, шестой этаж этого дома принадлежал Хозяину М. Он снес все межквартирные стены и оборудовал себе апартаменты в шестьсот квадратных метров с видом на лес и центр Торбея.

Хозяйские собаки приучились ссать и срать прямо в квартире. Гарри Поттер открыл дверь, и в нос ему шибануло густым смрадом. Почуяв его, собаки залаяли, но тут же, не переставая тявкать, убежали на кухню, где женщины бросили им на плиточный пол куски баранины, и принялись рвать зубами мясо. Спальня Хозяина М располагалась в глубине квартиры. Гарри осторожно продвигался вперед (никогда не знаешь, кто где спит) через довольно светлые комнаты, в которых царил жуткий бардак. На полу вперемешку валялись ковры, матрасы, мужские костюмы, в том числе костюмы-тройки Хозяина М, женские платья на вешалках и обувные коробки.

Хозяин М’Билял лежал в постели, опираясь спиной на гору подушек, в ярко-синей пижаме, распахнутой на груди, казалось, пышущей жаром. С шеи у него свисал зуб каймана на золотой цепочке.

– Ну-ка, иди сюда, засранец. Когда ты научишься приходить вовремя? А это что такое? – спросил он, хватая его за промежность и сжимая кулак. Стену напротив занимали три огромные плазмы. Рядом стоял шкаф, битком набитый DVD-дисками.

Полуприкрыв глаза, он слушал ежедневный доклад Гарри Поттера об обстановке в городе (кстати, это именно он назвал его Гарри Поттером, когда взял к себе после смерти родителей. Незадолго до того он посмотрел по телевизору фильм по роману Дж. К. Роулинг. Он до сих пор думал об этом не без самодовольства, хотя уже прикидывал, как бы исламизировать это имя).

Гарри был у него не только мальчиком на посылках. Он был его глазами и ушами.

– Сегодня главная новость – школа «Торбей-Парадиз». Все только об этом и говорят.

– Хорошо горело?

– Одни головешки остались. Второй этаж обрушился. Строительная баба тоже обгорела…

Хозяину М нравилось слушать Гарри Поттера, одновременно, как сегодня, теребя его за яйца. Этот черный никогда не болтает глупостей. Гарри докладывал ровным голосом, лишенным эмоций.

В свои четырнадцать лет он успел хлебнуть лиха. Весь его вид свидетельствовал о том, что в жизни ему досталось. Осунувшееся лицо, погасшие глаза за круглыми стеклами очков, горькая складка вокруг рта… Высокий и тощий как палка, он казался нескладным и излучал печаль; вынужденный хранить множество секретов, своих и чужих, он ощущал свою обреченность, но в его робкой улыбке (в тех редких случаях, когда он улыбался) сквозила, как выражался Хозяин М’Билял, «свежесть Бэмби».

Однажды Хозяин М сказал ему: «Твое богатство – твоя несуразность. Ты будешь нравиться и мужчинам, и женщинам. Я тобой займусь…» У него сложился четкий план по его воспитанию. Он хотел, чтобы под его нежной шкуркой сформировался плотный слой цинизма, а главное – жестокости. «Если хочешь их загрызть, тебе понадобятся клыки. Продолжай прикидываться наивным африканским дурачком, а сам копи силы и злость. Никогда не показывай зубы… как собака. Улыбайся. Но будь всегда готов укусить – как собака».

В комнату ворвались и запрыгнули на кровать к Хозяину М питбули. Он гладил своих «малюток», а они лизали ему руки, пальцы, запястья и локтевые сгибы и, роняя слюну, терлись о его пижаму. Хозяин М’Билял верил, что вместе с собачьей слюной, через поры кожи проникающей через лимфатическую систему до мозга костей, ему передается часть собачьей свирепости. Точно так же он был убежден, что от соприкосновения с зубом каймана в нем понемногу копится животная сила.

На четырнадцатый день рождения Хозяин М’Билял подарил Гарри кожаную куртку с его именем и одну из своих толстозадых женщин вместе с инструкцией по эксплуатации (видеофильмом и тремя дорожками кокса для расслабухи). Гарри не только не обрадовался – он пришел в ужас.

– Помнишь, Гарри, в твой день рождения?..

– Да, Хозяин.

– Тебе понравилось?

– Не то слово, Хозяин.

– Я тебе уже говорил: не зови меня Хозяином. Зови меня «Папа М’Билял». Понял, Гарри?

– Понял.

Гарри заставил себя поднять на него глаза и не отводить взгляда, несмотря на охватившее его уже привычное чувство тошноты.

Во всех трех паспортах Хозяина М’Биляла (алжирском, малийском и французском) было написано одно и то же: «Али Конде; мать – алжирка, отец – малиец». Но кого он видел, когда смотрелся в зеркало? Господина. Настоящего месье. Он счел, что его твидовые костюмы, его крахмальные сорочки и модные галстуки плохо монтируются с обращением «Хозяин», и потребовал, чтобы его называли Месье. Потом он заметил, что у него за спиной подчиненные по-прежнему говорят о нем как о Хозяине, и тогда его осенила «гениальная» идея: пусть зовут его «Хозяин М».

Откуда взялся Билял? Это имя пришло ему на ум, когда он начал плотно работать с Триполи. Билялом звали одного из спутников Пророка. Звучит весомо. Учитывая, что народ в городе все больше интересовался Пророком, этот псевдоним был принят более чем благосклонно.

– Гарри, мне прислали диск, – зевнув, сказал он. – С репортажем… Я хочу его тебе показать.

Он нажал кнопку на пульте.

– Это про христианских рабов в Ираке. Снимали вчера или позавчера. Мне переписали с информационного канала, кажется английского.

На экране появилось изображение открытого рынка. Затем замелькали кадры закованных в цепи женщин. Камера крупным планом показала кресты у них на груди. Корреспондент взял несколько коротких интервью у покупателей.

– Они подали мне одну идею. Я теперь только о том и думаю. Сходи к Крэбсу, скажешь, что ты от меня, и тебя пропустят. Скажи ему, что мне нужна христианка. Лично для меня. Блондинка, лет тридцати. Не меньше тридцати, запомнишь? Девчонки ничего не смыслят в сексе… Вот, держи.

Хозяин М приподнял матрас:

– Ты и так знаешь, где у меня банк…

Под матрасом лежало три десятка конвертов из крафт-бумаги. Он взял один, со следами отпечатавшейся на нем панцирной сетки.

– Вот, тут четыре тысячи, это аванс Крэбсу. И четыреста тебе. Ты у меня никогда ничего не просишь. Это неправильно. Я тебе уже говорил…

– Хорошо, Папа.

– А потом обойдешь специалистов. Понимаешь, о чем я?

– Да, Папа.

– Скажешь им, чтобы сегодня пришли ко мне. Meeting[15] в семнадцать ноль-ноль. Должны быть все семеро. Это важно. Скоро начинаются серьезные дела. Назареяне обосрутся…

Гарри уже стоял на пороге, когда М’Билял его остановил:

– Чуть не забыл. Я хочу сделать подарок сенатору. Ты помнишь сенатора?

– Да, Хозяин. Это ваш друг, большой начальник…

– Точно. Знаешь, что он любит больше всего на свете?

– Часы.

– Ну, ты и правда молодец.

– Хотите, чтобы я ему что-то нашел?

– Именно. Подвернется стоящая вещь, неси мне. Плачу после доставки, как обычно…

Он ураганом носился по городу – только длинные ноги мелькали. Он в совершенстве овладел искусством пользоваться своим видом безобидного и симпатичного очкарика. На ходу он осматривал крыши зданий, заглядывал в окна первых этажей, озирал каждую улицу; заходя в холл какого-нибудь здания, старался сделаться незаметным, поднимал пустую ладонь, дескать, мне просто надо пройти, обменивался рукопожатиями и хлопал по плечу похожих на него парней, узнавая их по мутному взгляду: как и он, они жили в мире теней, как и он, дышали тем же кошмаром, как и он, вечно тряслись от страха.

Он делал все, что ему велел Хозяин М: ходил, искал часы, превратив свой мозг в детектор опасности. Лишь выполнив все поручения, он позволил себе, чтобы проветрить голову, свернуть на проспект Леона Блюма и посмотреть на деревья, которые, несмотря на первые холода и частые дожди, по-прежнему стояли с зеленой листвой, как будто не верили в наступление зимы.

Они специализировались на краже документов (удостоверений личности, водительских прав, паспортов, видов на жительство), угоне автомобилей, как легковых, так и грузовых, и перехвате грузов. Их было семеро, виртуозов, способных за две минуты вырубить водителя ударом рукоятки пистолета и вывернуть руку его спутнице, если он пустился в путь не один. Зоной их деятельности были перекрестки со светофором на подъезде к городу (ради документов) и все парижские пригороды (ради остального). С их помощью Гарри ничего не стоило найти по просьбе М’Биляла подходящие часы. По крупным делам они работали только по наводке (хотя иногда, чтобы не терять квалификации, позволяли себе отвлечься на какую-нибудь мелочишку, о которой никому не сообщали). Больше всего они любили грабить баржи, доверху груженные цветным металлом (алюминием, медью, свинцом, цинком, титаном и так далее), и роскошные лимузины, везущие в аэропорт Руасси очередную шишку (в багажнике – чемоданчик, битком набитый крупными купюрами, в сумочке у дамы – драгоценности). Коммерческим директором «фирмы» был Хозяин М’Билял. На него трудилась целая сеть информаторов (в компаниях и посольствах, на должностях уборщиков или охранников), и имелось две надежные точки сбыта краденого (торговцы металлоломом, владельцы собственного бизнеса: один – неподалеку от кольцевой дороги, второй, покупавший грузовики, – в Безье). Шикарные тачки перепродавали в Боснии. Билял вел дела осторожно, что гарантировало безопасность, но снижало доходы. Вот почему, когда ему рассказали, что готовится в Триполи, он мгновенно согласился.

Они уважали точность и явились в строго назначенный час, поодиночке, но с минимальным интервалом. Встречи у Хозяина М подчинялись определенному протоколу. Впускала их мать Биляла – старуха-алжирка с руками, унизанными золотыми браслетами. Она вела каждого в комнату сына, после чего уступала место юной и довольно плотной малийке в туфлях от «Джимми Чу» (боевой трофей: на захваченной барже оказались сотни обувных коробок, и все модели имели каблук не меньше 14 сантиметров). Билял сменил пижаму на жемчужно-серый костюм-тройку из ткани на основе мохера и шелка. Он предложил гостям садиться на ковер возле его кровати – по традиции в кружок. Малийка, подавая чай, вовсю крутила задницей под восхищенными взорами семи пар вытаращенных глаз; в последний раз махнув подолом пестрого желтого платья, перетянутого в талии красным кожаным плетеным ремнем, она исчезла. Хозяин М наслаждался эффектом, производимым его недавним приобретением, стоя посреди комнаты на широко расставленных ногах.

– У меня для вас важные новости. Они касаются бу-ду-ще-го.

Они смотрели на него как на воплощение зла, охотно поддаваясь его непреодолимому обаянию.

– В последние месяцы дела у нас идут неплохо. Согласны? – Он опустил голову, прищурился и подавил зевок. – Согласны?

– Да, Хозяин М.

– А вам известно почему?

– Из-за нового бизнеса?

– Именно. Из-за нового бизнеса. Мы вложились в кокаин. По оружию у нас охренительный каталог. Минометы. Штурмовые винтовки. Камеры GoPro. Но наши новые партнеры выразили желание расширить наше… э-э… сотрудничество. Я рассчитываю на вас. Но для начала покажу вам кино. Небольшое.

Пока шел 15-минутный фильм, они напрочь забыли о вертлявой малийке. На экране возникла колонна иракских джихадистов. Новенькие джипы, пикапы с тяжелым вооружением, сверхманевренные танки… Армия бородачей прокладывала себе путь через пески, шествовала мимо пальм, оставляя у себя за спиной разрушенные города и сожженные деревни. Семеро зрителей не отрывали глаз от экрана, время от времени отпуская короткий комментарий: «Ух ты! Видал? Вроде как с навигатором?..» Хозяин М’Билял увеличил громкость. Бывали дни, как сегодня, когда он гордился собой. Гордился тем, что успел прилепить себе на лоб этикетку со словом «Билял». «Вот что значит дар предвидения…» За кадром рэпер зачитывал суру Корана. Казалось, от звуков этого голоса дрожат стены; он проникал в мозг слушателям и резонировал в каждой их клетке. Они встрепенулись, словно проснулись после долгой спячки.

– Хозяин, они что, взлетают?

– Да, взлетают. И несут с собой знамя ислама. Видите белые арабские буквы? Это шахада: «Нет иного Бога, кроме Аллаха». А вон там, видите? Такой белый круг, а в нем черные буквы? Это печать Мухаммеда. Означает «Мухаммед – Посланник Аллаха». Да, они летят. Летят к победе. Иншааллах!

– Иншааллах!

После такой подготовки Билялу ничего не стоило обрисовать им ближайшее будущее:

– Наши основные занятия на время приостанавливаем, понятно? Я буду каждую неделю выплачивать вам компенсацию за убытки. Нас ждут большие дела. Назареяне нас еще попомнят…

Гарри снова прошелся утренним маршрутом, как делал в конце каждого дня, чтобы убедиться, что переданные им сообщения возымели эффект. Сегодня ему, кроме прочего, надо было узнать насчет часов. По внешнему бульварному кольцу ползли автомобили. Водители, передавшие заказ по телефону, прибывали в назначенное время и ждали, когда их позовут, после чего сворачивали на боковую дорогу и тормозили возле одного из подъездов длинного здания, тянувшегося вдоль бульвара. Не выключая мотора, они быстро выскакивали из машины и подбегали к забранному деревянной решеткой балкону. Сделка занимала не больше нескольких секунд. Получив свое, они возвращались в машину и уезжали. Эту систему торговли кокаином Хозяин М’Билял организовал три месяца назад. Успех сети «Билял-драйв», как он называл ее про себя, превзошел самые смелые его ожидания.

Семеро «специалистов» вышли от Хозяина М в некотором возбуждении. Они не переговаривались, но каждый бормотал себе под нос: «Назареяне нас еще попомнят…» Никто не понял бы, кого они имеют в виду. Гарри и раньше слышал это слово от Биляла.

На улице стемнело. Он осторожно пробирался через пустырь за парковкой. Это было особое место. Сюда сваливали мусор, здесь совершались всевозможные сделки, ошивались проститутки и торговцы наркотой. Приближаясь к «своему» пустырю, Гарри выпрямил спину. На этот заброшенный участок территории никто не совался. В этом маленьком чистилище в преддверии его личного рая пахло травой, а Большой Пирог терялся на горизонте, утопая в тумане. Гарри почувствовал, как его отпускает напряжение.

Почти добравшись до своего «дома», он дважды прошел вокруг здания, чтобы проверить, что за ним никто не следит, затем вскарабкался на земляную насыпь, из которой торчали две вентиляционных трубы, еще раз окинул взглядом окрестности – все в порядке, никого, – приподнял крышку бетонного люка и скользнул вниз, в крохотную каморку без окон, примыкавшую к котельной здания. Когда-то здесь был склад, но после гибели родителей Гарри в автокатастрофе Хозяин М отдал это помещение ему. Гарри называл его своим «атомным убежищем»: «Когда на Большой Пирог сбросят бомбу, выживу я один». Здесь у него был телевизор, DVD-проигрыватель, холодильник, полная коллекция комиксов «Журнал Микки» и матрас, в соседней котельной имелся канализационный люк с водопроводным краном.

Если бы не Хозяин М, Гарри оказался бы на улице или в компании торчков. Уж кого-кого, а торчков он навидался – сталкивается с ними каждый день. Хозяин М – сам тот еще псих, но он хотя бы не заставляет Гарри жить с ним. А в этой норе Гарри сам себе хозяин. Здесь он читает, ест, спит. Один. Каждый вечер он закрывает за собой крышку люка перед носом у Зла, которому нет сюда доступа. Пока он спит, родители могут его навещать, и никто им ничего не сделает. Он разговаривает с ними как с живыми. Они не стали сниться ему реже, наоборот. Он отмечает их приход в блокнотике, который лежит рядом с матрасом. Так ему легче переносить их отсутствие и мысль о том, что они ушли, даже с ним не попрощавшись.

20

Торбей-Парадиз, пригород Парижа, Франция

Раскопки в районе Парадиз убедили нас в том, что еще в Средние века здесь процветали литейщики и жестянщики. В одной бывшей могиле мы обнаружили предметы утвари из бронзы и латуни. Завершив разведку и инвентаризацию, я отправился к мэру – очень обаятельному человеку, прагматику, причислявшему себя к так называемым левым центристам. Мы достигли соглашения, максимально облегчившего НИПАИ дальнейшую деятельность. После того как мы определили основные направления работы, а главное – установили дедлайн, он познакомил меня с одним молодым иммигрантом, объяснив, что тот играет важную роль в жизни муниципалитета. «Али Конде очень помог мне в избирательной кампании и мобилизовал многих своих друзей. Он – бывший «старший брат», один из основателей местной ячейки ассоциации «SOS Расизм» и друг нашего бывшего депутата, человека, близкого к президенту. Когда Али Конде потерял работу, я сразу предложил ему должность в мэрии. Он занимается молодежной политикой. Спорт, развлечения, образовательные программы. Пока он будет рядом с вами, вас никто не потревожит». Довольно скоро я выяснил, что мой ангел-хранитель, Али Конде, который еще не успел превратиться в Хозяина М’Биляла, торговал в городке наркотой. Многочисленные попытки поговорить на эту тему с мэром не принесли результата. Али был важным винтиком в механизме муниципальной власти. В конце концов я решил, что это не мое дело. Мэр придерживался умеренных взглядов, вел себя любезно и в действительности не жалел усилий, чтобы облегчить нам работу. На раскопках нам и правда никто не мешал. Зато я заметил другое: как только у нас появлялся Али, месье Бухадиба удалялся. Немедленно.

Часть вторая

Конец «дольче вита»

1

Триполи, Ливия

Левент не собирался класть все яйца в одну корзину. Это он подал команданте Мусе идею о том, чтобы выбросить на теневой рынок статуи и мозаики из Лептис-Магны. Исламское государство каждый день захватывало и переправляло в другие места предметы древней сирийской и иракской культуры, одновременно взрывая под камеры пропагандистских СМИ наиболее известные памятники старины. Предложение породило спрос, и этот спрос рос с каждым днем. Потенциальные покупатели, расталкивая друг друга локтями, спешили связаться с посредниками. В их числе было много американцев и арабов, но попадались и европейцы. Левент оказался шустрее других. Вместе с Мусой они сколотили команду «археологов», на самом деле состоявшую из обычных каменотесов. В моем лице он надеялся заполучить эксперта, которого им так не хватало. Муса хотел, чтобы я отбирал для них наиболее ценные предметы, писал к каждому короткую сопроводительную записку и, возможно, встречался с наиболее крупными клиентами. Они задумали превратить меня в «серого» археолога. В мои-то годы!

Пока он все это мне излагал, я продолжал его рассматривать. Его черты стали жестче – их не смягчала даже борода, он пополнел и носил какой-то нелепый комбинезон, но несмотря ни на что я постепенно узнавал в нем человека, с которым встречался тридцать лет назад. Тот же недоверчивый взгляд, та же страсть к всевозможным махинациям, та же вялая поза. Слушая его, я не мог избавиться от мысли, что он напоминает мне персонажа романа Анатоля Франса «Боги жаждут». В каком-то смысле люди не меняются, даже если их увлекает в водоворот Истории с большой буквы. Мне было стыдно как никогда в жизни: эти люди и правда думали, что я стану играть в их игры только потому, что они посулят мне кучу бабла. Особенно огорчил меня Левент. Помимо воли я частично переносил на него симпатию, которую испытывал к его отцу. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что передо мной – законченная сволочь.

Муса продолжал расписывать мне детали своего плана, а я вспоминал слова Брюса, сказанные мне в Каире по поводу депрессии у археологов. Я не страдал депрессией; я общался с крупными шишками и плевать хотел на их деньги. Я понял, что должен помешать им провернуть это грязное дело, а потому притворился, что согласен на их предложение. Я пообещал каждый месяц приезжать для проверки состояния дел, а про себя решил, что при первом удобном случае кину всю эту шайку.

Ради своей безопасности, но главное – ради сохранения своей репутации я отправил закодированное сообщение двум своим коллегам, специалистам по Ливии, – О. Л. и Ж.-Б. М. Я предупредил их, что меня какое-то время не будет во Франции, но, как только я вернусь в Париж, хотел бы с ними встретиться.

2

Стамбул, Турция

Левент и Эмма приземлились в Риме незадолго до полудня. Стороннему наблюдателю пришлось бы поломать голову, чтобы понять, какие отношения их связывают. Левент был в светлом костюме, который, хоть и не скрывал его живот, сидел на нем неплохо. В толпе пассажиров аэропорта Фьюмичино он сошел бы за одного из бесчисленных представителей международных компаний, мотающихся по свету, если бы не некоторые мелкие детали, разрушающие образ делового человека. Что это было? Усики а-ля Кларк Гейбл? Чемоданчик из плетеной кожи? Мешки под глазами? Во всяком случае, в нем ощущалась некая уязвимость. Эмма – в джинсах и туфлях на высоком каблуке, слегка взлохмаченная и ненакрашенная, выглядела свежей и отдохнувшей. Они шагали бок о бок, но не касались друг друга. Перед самой посадкой Левент сказал ей:

– Я должен их предупредить.

– Думаешь, это необходимо?

Голос в динамиках в зале вылетов объявлял время отправки очередного рейса, вызывал опаздывающих пассажиров.

– Боюсь, они нас ждут, – сказал Левент, доставая мобильный телефон. – Мы должны встретиться в посольстве…

В Валлетте Жаннет сидела в кабинете Рифата, который показывал ей фотографии своей жены и детей. На стене тоже висели фотографии: вид Каира, Рифат в компании американских военных моряков (включая Джона Питера Салливана), он же – на крейсере «Гранд-Харбор». На доске – записки на память с делами на неделю: короткие фразы на арабском, понятные только ему.

У Рифата зазвонил мобильный. Он узнал номер.

– Это Левент. Наверное, опять заблудился в Валлетте, – усмехнувшись, сказал он и снял трубку.

Жаннет прислушивалась к их недолгому разговору и заметила, что в голосе Рифата что-то изменилось. Кажется, он огорчился.

– Они не придут, – сказал он. – Они едут в Стамбул.

– Вместе?

– Да.

– С Эммой?

– Да, вместе с Эммой. Он звонил из Рима.

– Когда они возвращаются?

– Послезавтра.

– Он вам что-нибудь об этом говорил?

– Не думаю…

Они с недоверием уставились друг на друга.

– Похоже, у нее проблемы со вкусом, – сказала Жаннет и тут же пожалела об этих вырвавшихся словах. – А чем он вообще занимается? – добавила она.

– Он дипломат. Приехал на Мальту по делам, ищет здание для резиденции. Турция сейчас открывает посольства по всему миру. Они ведут весьма активную политику. Впрочем, пока им все удается. У них есть историческое прошлое, амбиции и видение будущего.

– А самое главное – деньги…

Накануне вечером, точнее говоря, сегодня ранним утром Левент попытался приударить за Эммой. Он вез ее в Слиму. Она в ответ смерила его ядовитым взглядом. В джипе царил полумрак, но он ее понял. Когда они остановились возле ее дома, он вдруг предложил ей сегодня же съездить с ним в Стамбул.

– Я собирался слетать туда и обратно в воскресенье. Но мы можем вылететь на день раньше…

– Я не против, – равнодушно сказала Эмма, – но думаю, что я тебе не по карману.

Он вытаращил глаза. Ее ответ словно перенес его в параллельную реальность. Она молча смотрела на него. Он размышлял. По его лицу она поняла, что он медленно и методично перебирает в уме возможные варианты дальнейшего развития событий.

«Неужели она это серьезно? Да нет, она надо мной смеется. Вот паршивка. И потом, появляться с ней в Стамбуле не слишком благоразумно. И не слишком удобно. Учитывая, сколько у меня там дел… Но она – супер. Глупо упускать такой шанс. А если она и правда – шлю-ха? Нынешние студентки не прочь подзаработать… Могу взять из денег на текущие расходы…»

– Ладно, пока. Увидимся как-нибудь.

– Ты когда-нибудь была в Стамбуле?

– Я тебя умоляю.

– О чем ты меня умоляешь? – спросил он, полез в карман пиджака и достал 2500 евро в купюрах по сто и двести евро. – Две с половиной тысячи хватит?

– На уик-энд?

– Да, на уик-энд.

Она положила деньги в сумочку и защелкнула замок.

Окна гостиничного номера выходили на Босфор. Она стояла на балконе, опершись локтями о перила. Через залив шли караваны судов. Танкеры, каики, рефрижераторы, мотолодки, паромы… Она смотрела на синюю ленту воды, перерезавшую город пополам, словно вскрыв его внутренности, омывавшую его дома, дворцы и мечети и заставлявшую оба берега, глядящие один на другой, светиться каким-то фантастическим светом.

Прямо над водой висел лунный серп, хотя холмы азиатского берега еще ласкало солнце. На набережных загорались фонари, в небе летали стаи бакланов. К Эмме подошел Левент. Он спрашивал себя, что здесь делает эта двадцатилетняя девчонка, француженка, такая худенькая и такая непростая. «Это опасно, это очень опасно. И она стоит мне кучу денег. Но ничего, когда я ее трах-ну, все наладится». Левент часто пользовался услугами эскорт-девиц, но все они были в теле и в большинстве случаев лишь недавно приехали из Москвы. Как Катюша. С русскими девушками не возникало никаких сложностей. «Мне никогда не хотелось с ними пройтись. Как, впрочем, и им со мной. А с этой…»

– На той стороне уже Азия, – сказал он.

– А ты, Левент, с какой стороны? Европейской или азиатской?

Он вытянул палец к тому берегу:

– Я из Анатолии.

– Это далеко отсюда?

– Это в другом мире. Но я живу в Анкаре.

– Ты женат?

– Да, у меня трое сыновей.

Она захотела прогуляться.

Решения принимала она.

Они дошли до Голубой мечети, а затем углубились в лабиринт узких улочек. На город, на залив и на Галатскую башню спускался вечер. Все рестораны были переполнены. Повсюду царила атмосфера беззаботной праздности. В некоторых заведениях на столах, махая платками, танцевали девушки. На набережных и в парках сидели целые семейства, закусывая на свежем воздухе. Во взглядах встречных прохожих Левент читал удивление: как этот пузатый турок с измученными глазами ухитрился подцепить такую красотку на десять сантиметров выше его ростом. В конце концов это могло создать ему проблемы, но он решил на них плюнуть: «Да пошли вы все…»

В одном из крытых переходов, выходящих на улицу Истикляль, он остановился перед лавкой, торговавшей яйцами и сыром. После краткого разговора с Левентом хозяин лавки пригласил их в подсобное помещение, примыкавшее к подвалу. Они спустились на несколько ступенек и оказались в средневековом коридоре со сводчатым потолком. Рассеянный свет с улицы через слуховое окно падал на три стоявших в ряд бочонка. Торговец поднял крышку с первого и направил на него луч фонаря. Эмма, заинтригованная, сделала шаг вперед. В бочонке лежало что-то золотисто-серое, отливавшее перламутром и бриллиантовым блеском.

– Что это?

– Попробуйте.

– Это икра?

– Русская, белужья. Это рыба семейства осетровых.

К Эмме подошел Левент.

– Можно? – спросила она.

– Будьте как дома.

Она погрузила ложку во влажную массу и с улыбкой повернулась к Левенту:

– Хочешь?

Ему не терпелось вернуться в отель. С собой он нес жестяную банку, наполненную икрой. Он остановил такси, плюхнулся на продавленное сиденье и поцеловал Эмму. В первый раз. В номере она побежала на балкон и крикнула: «Смотри!» Как всегда по субботам, город веселился; с каждой излучины Босфора неслись звуки музыки в стиле восточного техно. На палубах кораблей, обращенных в ночные клубы, двигались танцующие пары, похожие на рыб в аквариуме. Он прижал ее к перилам и поцеловал в затылок. Его руки скользнули по ее груди и нырнули ей под юбку. Он стянул с нее трусы. Эмма напряглась, но продолжала смотреть в ночь. Ее глаза блуждали по чернильному небу, в котором то тут, то там взрывались огни фейерверков. От фосфоресцирующих бликов на поверхности Босфора взор у нее затуманился.

На следующее утро она проснулась первой:

– Смотри, еще осталось немного икры на завтрак!

Он привязал ее запястья к спинке кровати и положил ей на грудь ложечку черной икры.

– Холодно! – крикнула она.

Он наслаждался ее худым и бледным телом, кусал ее торчащие соски, шарил языком у нее во рту и в промежности и искал в ее глазах то, о чем она не говорила вслух. Он довел ее до оргазма. Ему хотелось провести с ней так весь день и еще много-много дней, не отрываясь от нее ни на минуту, но ему надо было уходить.

– Я вернусь около шести. Улетаем завтра утром, в одиннадцать. Прямой рейс до Валлетты. Если захочешь прогуляться, пожалуйста…

За дверью он сообразил, что забыл в номере один из двух своих мобильников, и вернулся, но решил, что оставит телефон ей – вдруг она ему позвонит.

– В списке контактов мой номер идет первым. Поняла?

– Поняла. Но я не буду тебе звонить. Пока! Удачного дня.

Она снова заснула и проспала до середины дня. Снилась ей какая-то бессмысленная чепуха. Она встала, приняла горячий душ, заказала в номер яичницу и грейпфрутовый сок и устроилась на балконе. Завтрак она не доела, и к ее тарелке слетелись птицы. Она открыла мобильник Левента – не столько из любопытства, сколько ради того, чтобы убить время. Быстро просмотрела его почту, эсэмэски и список контактов, с удивлением обнаружив в нем имя одного из своих бывших «клиентов» («Хотя он был больше чем просто клиент»). Потом она перерыла его сумку и, кроме одежды, нашла в ней фаллоимитатор.

В ванной она перетряхнула его несессер, набитый лекарствами, среди которых оказалась пачка виагры и аптечный пузырек с белым порошком. Она облизнула палец, сунула в пузырек и провела им по языку. Кокаин.

Вернувшись, он застал ее во взвинченном, чтобы не сказать агрессивном настроении, и поинтересовался, успела ли она пообедать.

– Да, яичницей.

– Ты ничего не ешь…

– Не хочу превратиться в жирную корову. Я и так набрала лишний вес.

На следующий день он высадил ее возле дома в Валлетте, где она снимала студию, и не смог удержаться от вопроса («Зря я ее об этом спрашиваю. Она меня просто отошьет. Она и так играет со мной, как кошка с мышью…»):

– Как тебе Стамбул?

– Обалденно. Босфор – это нечто. Ну, пока!

– Когда мы увидимся?

Она засмеялась:

– На этой неделе я занята. Позвони через недельку, а там видно будет.

Она стояла на тротуаре, но смотрела на него как из другой вселенной. Левент понял, что ради этой женщины готов на все.

3

Лептис-Магна, Ливия

Первое посещение древнего города. Левент летел с Мальты и обещал присоединиться ко мне в 15 часов. Мои «телохранители» всю дорогу гнали как безумные, потому что договорились, что в одной из ближайших забегаловок (когда-то я сам ходил туда обедать) им приготовят шашлыки, и в результате мы приехали на два часа раньше. Я, не надеясь на успех, предложил им оставить меня в Лептис-Магне (при Каддафи полицейские ни за что мне этого не разрешили бы). Без этих психов за спиной я чувствовал себя намного лучше. Итак, я в одиночестве двинулся по decumanus[16] – прямой и широкой дороге, выложенной почти идеально сохранившимися плитами, и пересек город с востока на запад. Солнце палило так, что, казалось, выжгло все живое в округе.

На пересечении decumanus и cardo[34] я остановился под триумфальной аркой, возведенной в честь приезда императора Септимия Севера в этот родной для него город. В ту эпоху Лептис-Магна существовал в ритме Рима, сверяя, если можно так выразиться, свою жизнь по римским часам. Как написал Питер Браун, Лептис представлял собой один из «островков гражданской гордости. Рассеянных римлянами по всей Северной Африке». Крупные дельцы, умение красиво жить, термы, salute per aqua (по-нашему – спа), ораторы, юристы, гладиаторы… Кстати, в том же 203 году у подножия Капитолия была построена еще одна арка в честь Септимия – одна из жемчужин Вечного города. Рим избрал себе африканского принцепса. Карфаген был отмщен.

Я узнавал каждый памятник, каждое строение, каждую улицу, но в тот день камни окрасились в цвет выкопанных из-под земли костей; они говорили со мной не так охотно, как в моих воспоминаниях, – возможно, потому, что я сам, понимая, что им грозит, смотрел на них другими глазами и ни на миг не забывал, что история – штука долгая. Ничто не длится вечно. Все меняется. Колесо крутится, и все когда-нибудь проходит, даже самое плохое.

В конце XIX века в Судане уже существовало Исламское государство, руководимое неким Мухаммадом Ахмадом ибн Абдуллахом, провозгласившим себя Махди, то есть Спасителем. Махди приказал убить британского губернатора Чарльза Гордона, известного как «Гордон-паша», а также всех египтян и значительную часть суданцев, обитавших в Хартуме. Сам город был разграблен и разрушен. Через 15 лет Махди умер, и больше о нем никто не вспоминал. «Человечество формируется», как, перефразируя Вико, говорил Мишле. Народы складываются и распадаются благодаря собственной энергии, «как порождение своей души и своих постоянных действий». А время течет себе, и ничто не в силах остановить его ход.

Воспетое Вергилием золотое солнце ласкало камни Лептиса. Я шагал по раскаленной сковородке. В горячем воздухе роились пчелы. Я проследил за ними глазами, пока они не исчезли в тени храма, заросшего пышными кустами каперсов и мелиссой. Времянка, в которой мы когда-то жили, казалась нетронутой, и я решил, что обязан совершить паломничество. Я отправил эсэмэску Энцо, который наслаждался статусом пенсионера в своем тосканском доме: «Привет, Энцо. Я в Лептис-Магне. Ничего не изменилось, только власть над духом захватили пески. Пока что. Baci[17]. Гримо».

Я толкнул дверь барака и отшатнулся. На полу, в жаркой духоте, лежало человек десять африканцев. При виде меня они вскочили и, сбившись в кучку, отступили к дальней стене, словно испуганные животные. Их глаза горели страхом. Они были худые, истощенные, явно нездоровые. Некоторым явно не было и пятнадцати лет. Один из них, парнишка по имени Ахмед, говорил по-английски.

– Мы из Сомали, – сказал он. – Мы хотим попасть в Германию или во Францию, но уже два года не можем выбраться из Ливии.

Настала моя очередь объяснить, кто я такой и зачем сюда явился.

– Значит, вы начальник? – спросил Ахмед.

Я понял, что эти рабы и есть те самые «археологи», о которых мне говорил Муса. Они были единственными живыми существами в городе, в тот день представшем передо мной мертвее мертвого, как будто душа Лептиса увяла, засохла и упала на развалины. Я уверил их, что никакой я не начальник, просто приезжий эксперт. Они, в свою очередь, рассказали мне, что уже два года находятся во власти ливийских бандитов, которые заставляют их работать, грозя в любую минуту убить. Тут до меня донесся шум мотора, я вышел и быстрыми шагами направился прочь от барака.

Появление Левента не могло пройти незамеченным. По decumanus неслись три черных «шевроле» и «фиат» моих «телохранителей». Из второй машины выскочил Левент и, улыбаясь во весь рот, бросился мне навстречу. Я узнавал в нем энергию, бившую ключом в его отце. Как всех, помешанных на деньгах, перспектива сорвать большой куш приводила его в возбуждение, облегчавшее его общение с другими людьми, особенно с теми, в ком он нуждался. После краткого, но дружественного приветствия он даже спросил меня, как поживает Рим – я еще удивился, что он помнит ее имя. Я последовал за ним в блочное строение, недавно специально построенное близ порта для хранения предметов, предназначенных на экспорт.

В главной комнате было прохладно – работал кондиционер. Я увидел металлические контейнеры, в которые были упакованы статуи и мраморные фризы, и плоские деревянные ящики для переправки мозаик. Достав айфон, я начал фотографировать каждый предмет, пояснив Левенту, что должен составить карточки с описанием каждого экспоната.

– Это займет у меня не меньше трех часов…

Он решил вернуться в Триполи и пригласил меня вечером поужинать вместе в «Коринтии»:

– Лучше всего у тебя в номере. Там нас никто не потревожит. Я позвоню и закажу еду.

Это мог быть почти приятный вечер – мы уговорили бутылку «Чиваса», жуя резиновую пиццу, – если бы не необходимость держать ухо востро и практически беспрестанно врать. Я хорошо сознавал, что отныне каждое сказанное мной слово приобретает огромную важность. Необходимость играть эту новую роль действовала на меня возбуждающе, хотя и требовала постоянной концентрации внимания, – а проговорили мы до двух часов ночи. Кроме того, меня смущало его сходство с отцом. Зато он вел себя совершенно непринужденно (привык вести двойную, если не тройную жизнь), обращался ко мне с почтительной симпатией, демонстрировал приподнятое настроение и трещал без умолку. Лишь позже, восстанавливая в памяти каждую деталь нашей беседы, я сообразил, что он не сообщил мне ничего существенного, если не считать его признания в том, что он без памяти втрескался в молоденькую француженку по имени Эмма. Он и про Рим меня расспрашивал с единственной целью – перевести разговор на эту самую Эмму. На следующее утро, проснувшись с легкой головной болью, я вспомнил еще одну вещь: он сказал, что уже переправлял морем ценности на Мальту: «Но сбыл по дешевке. Вот почему ты мне нужен».

4

Валлетта, Мальта

Рифат только что имел долгий телефонный разговор с послом, все еще находившимся в Париже. Воспользовавшись его отсутствием, он установил что-то вроде внутренних правил для работающих в посольстве стажеров. Большинство из них крайне смутно представляли себе, что такое субординация. Буквально накануне ему пришлось сурово отчитать одну студентку «Сьянс-По». В проекте документа, над которым он трудился уже неделю, отдавая частями печатать своей секретарше, он настаивал на том, чтобы все стажеры, вернее стажерки («эти соплячки»), подчинялись лично ему и беспрекословно выполняли все его требования. Оставалось дождаться посла и дать ему на подпись свой draft[18]. Он как раз размышлял, как это сделает, когда из-за перегородки послышался громкий голос секретарши:

– Рифат! Посол на проводе! Что-то срочное.

– Я же только что с ним разговаривал.

– Что-то срочное. Соединяю.

Посол не без доли лицемерия извинился за частые звонки, и Рифат, решив не упускать представившейся возможности, поспешил вставить:

– Господин посол, я уже говорил вам, что работаю над составлением правил внутреннего распорядка для наших стажеров. Они порой позволяют себе недопустимые вещи…

– Они приносят нам немало пользы. Но меня интересует госпитализированный сомалийский подросток. Вы в курсе дела?

– Разумеется, господин посол, я внимательно за всем слежу. Ему уже гораздо лучше.

– Рифат, ему настолько лучше, что он умер. Вчера днем. Мне звонил министр внутренних дел. А вы ничего не знаете? Ну вот что. Бросайте донимать стажеров и срочно поезжайте в больницу. Оттуда перезвоните мне.

В больнице «Матер Деи» он поговорил с врачами, лечившими брата Хабибы. Поначалу ему показалось, что оба медика поглядывают на него с подозрением. «Что, удивлены? Никогда не видели такого смуглого французского дипломата? Нет, я не сомалиец, я – француз, пусть и египетского происхождения…» Расспрашивая лекарей, он взял официальный тон. Врачи рассказали, что пациент был убит в своей палате. Кто-то отключил ему аппарат искусственной вентиляции легких, а потом задушил, прижав к лицу тряпку. Эту тряпку нашли на полу возле кровати.

– Прессе сообщили?

– Пока нет, – ответил главный врач, мужчина лет тридцати. – Мы сразу вызвали полицию. Они приехали около пяти часов. Сообщили только родственникам. Его сестра, насколько нам известно, предупредила их – они здесь, на острове, в лагере беженцев.

Вернувшись к себе в кабинет после разговора с двумя дежурными полицейскими, он наконец смог заняться организацией ужина, на который планировал пригласить нескольких мальтийцев – тонких знатоков бордоских вин, имеющих тесные контакты с виноделами Сент-Эмильона. Он рассчитывал с помощью этих мальтийцев быть принятым в Бордоское братство. Не успел он погрузиться в изучение «винного гида» Паркера, как раздался телефонный звонок, на сей раз по его прямой линии:

– Алло, Рифат? Как у вас дела? Стажерку не побили?

– Нет, господин посол.

– Что вам сказали в больнице?

Рифат кратко доложил обо всем, что узнал.

– Рифат, вы опять попали пальцем в небо. Он не просто умер. Его тело исчезло.

5

Ла-Марса, Тунис (мои воспоминания о браке)

Когда Левент расспрашивал меня о Рим, я сказал ему, что она похожа на мою жену.

Он удивился: «Я и не знал, что ты женат». – «Твоя разведка малость прокололась, дорогой», – ответил я. На самом деле об этом не знал никто, а те, кто знал, давно забыли. Мы познакомились еще в школе и влюбились друг в друга. Это была странная, полудетская любовь.

Пока мы учились и переходили из класса в класс, наша любовь постепенно росла и крепла. Мы перестали просто чмокать друг друга в шейку и прятаться по подворотням и открыто объявили себя парой. Это обстоятельство расстроило родителей Валентины, а моих ввергло в состояние бурной паники: они рвали на себе волосы и сокрушались, что доверили меня парижскому родственнику, сочтя, что школы в Париже лучше. Мы вели себя демонстративно, отчасти бравируя своей связью, – настоящие «анфан террибль», одновременно наивные и трогательные, – но это само по себе свидетельствовало о глубине наших чувств. Мы приводили в замешательство своих друзей и учителей, тем более что позволяли себе подчеркнуто свободные отношения. Впрочем, я никогда этой свободой не злоупотреблял. Валентина первая взяла манеру исчезать на два-три дня, вместо объяснения довольствуясь какими-то туманными и загадочными намеками. Я понятия не имел, где она пропадает, да и, честно говоря, меня это мало волновало, особенно после того, как одна из ее подруг призналась мне, что Валентина ходит ночевать к своим родителям.

Возвращаясь, она в своем детском платьице с матросским воротником и бусами из ракушек на шее выглядела несчастной и с порога бросалась мне в объятия.

Мы часами не отрывались друг от друга.

Я мечтал (подозреваю, и она тоже) об этих мгновеньях, помогавших нам вырваться из окружающей серятины и перенестись в свой собственный мир, недоступный другим.

Между нами постепенно установился своего рода симбиоз, объединивший не только наши тела, но и наши чувства, мысли и желания, включая самые потаенные. Я балдел, разглядывая ее черты, совершенные в своей чистоте: ее чуть вытянутое лицо, намек на ямочки на щеках, глаза фарфоровой куклы, коротко стриженные волосы, легкими завитками спадавшие на лоб, ее теплые бархатные губы.

К тому времени, когда мы решили пожениться (к чему давно стремились), Валентина, обладавшая незаурядными музыкальными способностями, начала учиться вокалу у профессора консерватории, а я поступил на археологию.

Свет еще не видывал свадьбы, так мало похожей на свадьбу. Казалось, абсолютно все участники церемонии, в том числе мэр, скрепивший наш союз, торопятся поскорее покончить с этой процедурой. Валентина выглядела двенадцатилетней девочкой и нарочно вела себя как ребенок. Впоследствии, спустя много лет после смерти Валентины, друзья говорили мне, что весь тот день, включая поспешное посещение мэрии и заход в церковь, где нас благословил друживший с моими родителями иезуит, их не покидало ощущение нереальности происходящего. У меня в ушах до сих пор звучат их слова про «репетицию школьной постановки в честь окончания учебного года».

Отпраздновать радостное событие мы вместе со свидетелями отправились в ночной клуб New Morning, в котором в тот вечер выступал любимый исполнитель моей жены Чет Бейкер. Это был апофеоз всей нашей совместно прожитой жизни. Трубач переворачивал нам душу. Его музыка лилась на нас очистительным дождем и обволакивала божественной благодатью, особенно когда он играл на бис «You Don’t Know What Love Is» и «Let’s Get Lost». Магия этого вечера словно стала нашим пропуском в дальнейшую жизнь.

Мы не мыслили себе существования порознь. Сиамские близнецы for ever[19]. Мы знали, что никогда не расстанемся.

В честь девятнадцатого дня рождения Валентины я устроил вечеринку в нашей квартирке на проспекте Гобеленов. Я выпил несколько рюмок (немаленьких) водки; Валентина тоже. Студент консерватории принес немного кокаина. У нас в гостиной собралось человек тридцать. Гости танцевали. Через широко открытые окна к нам проникала парижская ночь. Я вдруг оказался на кухне, где целовался с нашей бывшей одноклассницей, когда туда вошла Валентина. Она удивленно посмотрела на нас, засмеялась и вернулась в гостиную. Я бросился вслед за ней, но опоздал. Она выпрыгнула в окно. Я подумал, что обязан что-то сделать. Но единственным, что я мог тогда сделать, было последовать за ней и тоже прыгнуть в окно.

6

Башня Cimenlta, Дефанс, департамент Верхняя Сена, Франция

Сами Бухадиба разговаривал по телефону с советником по экономике саудовского министра, который желал вступить в партнерские отношения с фирмой Cimenlta в Марокко. Его собеседник настаивал на соблюдении шариатского закона, запрещающего извлекать выгоду из лизинговых операций и инвестиций в недвижимость. «Пророк оставил нам возможность пользоваться банковскими продуктами, не нарушая его волю. Зачем же лишать себя дозволенного?» В его речи без конца мелькало слово «шариат», употребляемое им как обычный технический термин. Саудовец объяснил, что имеет в виду наиболее надежный способ привлечения сбережений обычных людей. «Все больше народу обращается в ислам. Пусть их деньги работают на нас. Если мы этого не сделаем, то прогневим Аллаха».

В кабинет вошла Мартина – секретарь президента компании. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что явилась по срочному делу. Сами предложил собеседнику уточнить оставшиеся детали по электронной почте и повесил трубку.

– Извини, – сказала Мартина, – но с президентом случилась неприятность. Он собирался на коктейль в Военную школу, но по пути из Бурже попал в небольшую аварию. Ничего страшного, но его отправили в больницу Неккера на обследование и продержат до восьми вечера. Он просит тебя пойти на коктейль вместо него. Это суперважно. Там будет министр…

Присутствие в Мали французских войск позволило многим французским компаниям продолжать свою деятельность в этой стране. Никто в Париже не хотел повторения ливийского сценария. Франция принимала участие в военных действиях, но к моменту дележки именинного пирога (с большими нефтяными свечками) первыми подоспели итальянцы и англичане, а потом ситуация и вовсе пошла вразнос. В Мали работало много французских компаний, в том числе крупных – Vinci, Areva, Cimenlta, Total, – и ни одна из них не собиралась уходить с рынка. В частности, Cimenlta имела там свой филиал, занимавшийся строительством и обслуживанием водопроводов. Президент и генеральный директор компании, Монмуссо, заявлял на всех углах, что недра Мали совершенно не исследованы и могут преподнести немало приятных сюрпризов.

Мартина повернулась уходить, когда у нее зазвонил мобильный. Монмуссо.

– Вы в кабинете у Сами?

– Президент, он напротив меня.

– Передайте ему трубку. Алло, Сами? Со мной все в порядке, не волнуйтесь. Мартина сказала вам про Военную школу? Попросите ее, пусть отдаст вам текст моего выступления, зачитаете его от моего имени. Ничего сложного, всего несколько слов благодарности министру.

К концу рабочего дня Сами выучил наизусть текст своего выступления, переоделся в костюм, висевший в мини-гардеробной у него в кабинете, и уже собирался уходить, когда прибежала запыхавшаяся и невероятно возбужденная Мартина.

– Мне только что опять звонил Монмуссо. Я спросила его, нельзя ли мне пойти с тобой, и знаешь, что он ответил? «Конечно, именно это я и хотел вам предложить! С вами он будет чувствовать себя увереннее!..»

На улице стемнело, когда они подъехали к фасаду импозантного здания с колоннами, построенного при Людовике XV. На въезде во внутренний двор стояли охранники.

– Здесь супержесткий контроль. Боюсь, придется ждать довольно долго…

И правда, перед воротами выстроилось несколько автомобилей.

– Будет много красивых женщин. Надеюсь, я выгляжу достаточно шикарно, – сказала Мартина, подкрашиваясь перед водительским зеркальцем.

Сами ничего не ответил.

– По-моему, для араба из Торбея – Большого Пирога ты неплохо устроился, – добавила Мартина, прижимаясь к нему.

Еще два «мерседеса» с дипломатическими номерами, и Сами подкатил свой «фольксваген» под шлагбаум. Он опустил стекло и протянул охраннику в черной парке документы.

– Имя?

– Сами Бухадиба, компания Cimenlta.

– Вы на мероприятие?

– На конференцию.

– Мы по приглашению министра! – крикнула Мартина.

Охранник, нахмурив лоб, изучал отпечатанный на листе бумаги список, не находя в нем ни имени Сами, ни имени Мартины. Фамилия Монмуссо была зачеркнута, но никакой другой взамен ее не вписали. Вереница машин за ними удлинилась. Охранник позвонил коллеге:

– Ахмед! У меня проблема. Гостя нет в списке.

– Ничего? Ни фамилии, ни номера машины?

– Ничего.

Список взял второй охранник и принялся зачитывать его вслух, не без труда произнося некоторые имена. Наконец это ему надоело.

– Вы на мероприятие? – спросил он.

– Да, – коротко ответил Сами.

– Знаете, куда идти?

– В приглашении есть схема прохода.

Охранник повернулся к коллеге и устало бросил:

– Все в порядке, пропускай!

Сами выступал последним. Он поблагодарил французские власти, министра и начальника Генштаба – генерала, командующего военной операцией в Мали, который стал «личным другом» Монмуссо, после того как тот организовал ему вертолетную прогулку над хрустальными вершинами Адрар-Ифораса. Он прочитал текст без запинки (впрочем, он участвовал в его написании), но с известной сдержанностью, соответствующей его статусу простого сотрудника компании, и получил свою долю вежливых аплодисментов. Начальник Генштаба в заключительном слове выразил Сами, специально повернувшись в его сторону, признательность, упомянул успехи мультикультурализма во Франции и объявил официальную часть закрытой. Начался банкет.

Мартина и Сами переместились в библиотеку, ради такого случая переоборудованную в зал приемов. Мартина с несколько преувеличенным усердием налегала на шампанское Moët и охотно дала увлечь себя какому-то капитану, который предложил ей показать деревянную обшивку стен и потолочную роспись.

Час спустя они покинули Военную школу с такой же легкостью, с какой в нее проникли. Мартина нашла всех этих военных, с которыми познакомилась сегодня вечером, «очень-очень симпатичными». Он подвез ее до дома, и она предложила ему зайти к ней поужинать:

– Сейчас всего десять часов. Ты откроешь бутылочку. У меня в холодильнике есть тарама и чеддер. Я приготовлю сэндвичи…

Сами имел не слишком большой опыт общения с женщинами. В его жизни были даже периоды, довольно продолжительные, когда он с ними вовсе не общался. Что было тому причиной – равнодушие или страх? В некотором смысле – страх, но по большей части – равнодушие. Его волновали только те девушки, которые старательно прятали от мира свою красоту. Девственницы. Он ждал часа, когда ему повстречается невинная девушка, к которой его потянет и которая сумеет его полюбить. Но, несмотря на эти нравственные барьеры, он начинал ценить свои поздние свидания с Мартиной (нынешнее должно было стать третьим по счету). Он не стремился к ним, но и не отказывался, если она предлагала. Скрытность его характера имела свои плюсы.

Мартина съела сэндвич, выпила пару глотков шампанского и ушла в спальню. По телевизору показывали репортаж об участии французских войск в боевых действиях в Мали. Сами подлил себе вина. Он догадался, что она переодевается, и приготовился к худшему. Во время их последней встречи он понял, что она считает эти переодевания необходимой приправой к успешному сексу.

Она появилась в суперкороткой замшевой юбке и расстегнутой до пупа прозрачной блузке. Издав, неожиданно для него, принятый у арабских женщин возглас приветствия: «Ю-ю!» – она покрутилась перед ним, демонстрируя свои прелести, и уселась рядом с Сами на диван перед телевизором. На экране появилось изображение генерала, который что-то говорил о применении беспилотников.

– Это тот самый, который сегодня с тобой разговаривал! – воскликнула она.

Сами не без огорчения сознался себе, что эта сорокалетняя женщина («Это она говорит, что ей сорок, но на самом деле наверняка больше. Сколько ей? Пятьдесят? Пятьдесят пять?») его возбуждает. Она раздвинула ноги, взяла его руку и поднесла к своей промежности. Быстро достигнув оргазма, она встала перед ним на колени и принялась облизывать его мошонку. Вдруг она остановилась и рассмеялась странным смехом:

– Я смеюсь потому, что сегодня ты полностью заменил Монмуссо – сначала на приеме, а потом в моей постели. Если хочешь знать, твой арабский член нравится мне больше, чем его…

Никогда и ни от кого он не слышал ничего ужасней.

Он остался у нее ночевать. В первый раз. Время от времени спальню озаряли мигающие сполохи светящейся рекламы. Мартина выпытывала у него подробности его сексуального опыта. «С какой стати я ей отвечаю?»

– Мой сексуальный опыт? Он у меня не слишком богатый. Была одна девчонка, которая училась в лицее. Потом итальянка, мать семейства, с которой мы познакомились через интернет. И вот ты.

– А с девчонкой из лицея ты как познакомился? Я плохо себе представляю, что ты ошивался возле школьного здания… Расскажи, умоляю. И поподробнее.

Стыдливость Сами воздвигла между ними непроходимую стену.

Он промолчал. Он думал о своей жизни, о своем одиночестве в этой спальне, освещаемой пульсирующим зеленым аптечным крестом. Она от него не отставала. Для этой дуры весь мир был садом наслаждений – протяни руку, сорви очередной плод и наслаждайся.

Он отвернулся, чтобы не видеть ее, и отодвинулся, чтобы ее не касаться. Он пытался себя образумить и вернуть себе ощущение безмятежности. Для этого ему требовалось время. Но она снова прижалась к нему всем телом и прошептала: «Расскажи мне…» Внезапно его осенило: «Ты хочешь знать все? Ну хорошо, ты все узнаешь».

– Однажды в дождливый вечер ко мне в дверь позвонила старшеклассница. Коротким звонком. Прежде чем открыть ей, я посмотрел на часы. «Это я». Она не просто явилась минута в минуту; она полностью соответствовала своему фото в объявлении. Высокая и стройная, в черном плаще, со свежим лицом, она производила впечатление скромной и порядочной девушки. Она улыбнулась мне печальной улыбкой. Я договорился с ней, что она будет приходить ко мне три раза в неделю делать уборку.

Чаще всего к моему возвращению с работы она уже уходила. Если не считать вполне лаконичных указаний, которые я ей давал, мы практически не разговаривали – до того дня, когда я пришел домой раньше обычного и услышал, как она громким голосом, перекрывающим шум пылесоса, декламировала стихи. Заметив меня, она вздрогнула и, по-моему, даже покраснела. Я и сам смутился. Она быстро сняла наушники и извинилась. Мы обменялись парой-тройкой сбивчивых фраз, и вскоре она ушла.

Через две недели, возвращаясь, я увидел у себя в окнах свет, но не удивился, потому что мне часто случалось, уходя, забывать его выключить. Я бросил экземпляр «Монда», снял пальто, шагнул в комнату и только тут увидел ее. Она стояла, наклонившись над экраном домашнего кинотеатра с лоскутом замши в руках. Вообще-то она должна была уйти больше часа назад. Больше всего меня поразил ее наряд – черное боди. Господь милосердный, я чуть дар речи не потерял! Она как ни в чем не бывало отложила в сторону тряпку и флакон с чистящей жидкостью.

– Я знаю, что вы мне скажете.

– Что вы делаете? Вы с ума сошли?

– Я хотела преподнести вам сюрприз.

– И часто вы выкидываете такие фокусы?

– Со всеми своими клиентами.

– Но я ни о чем вас не просил.

– Вы один такой. И потом, у вас всегда чистота. Я включаю пылесос только ради того, чтобы доставить вам удовольствие.

Я так и стоял, держась за ручку двери гостиной. Я не хотел на нее смотреть, но глаза отказывались мне повиноваться. Она направилась в ванную и вернулась, закутавшись в мой халат, в котором выглядела еще более хрупкой.

– В холодильнике есть лососина, – сказала она. – И салат! – Она расхохоталась. – У вас есть водка?

Я почувствовал, что теряю контроль над ситуацией. Она достала салат из овощного контейнера холодильника. Когда она, прищуриваясь, смотрела на меня, в глубине ее глазных впадин появлялись, расширяясь, два голубых кинжальных лезвия. Ее спина отражалась в медном блюде, висевшем на стене. У нее были почти белые плечи, чуть выпиравшие косточки позвоночного столба и круглая задница. В тот момент я еще думал, что сейчас выставлю ее за дверь.

Она повела меня в спальню. Легла на спину, чтобы расстегнуть боди, стянутый в районе лобка. Потом поднялась и стала меня раздевать. Мой член не реагировал, оставаясь единственной частью тела, все еще не отказавшейся от сопротивления. Убедившись, что она победила, она сунула мою руку себе в промежность. Она сразу замурлыкала под моими пальцами, а через некоторое время выгнулась дугой, опираясь на голову и кончики ног, и придавленным голосом крикнула: «Сами, давай, давай, скорее!»

С тех пор как я переехал, я постоянно кого-то ждал.

Работа, банковский счет, профессиональный рост – все эти плоды моих трудов обрели горький вкус, потому что я не знал, с кем их разделить. «Ничто никогда не происходит, как задумывалось». Я сказал это вслух, но очень тихо, уверенный, что она не услышит. Но она ответила – так же тихо, почти не разжимая губ: «Вот и хорошо. Иначе была бы не жизнь, а скука».

Ее перламутровая кожа светилась особенным светом, а в голосе слышались вибрации, исходившие откуда-то из глубин ее естества. Мне не удавалось вообразить ее в обществе родителей и других родственников, и я предпочел убедить себя, что она родилась только что, прямо в моих объятиях, – со своей маленькой грудью, высокими каблуками, короткими черными волосами и глазами в окружении длинных ресниц. Она приподнялась, уселась верхом мне на бедра и со смехом сказала: «А ты знаешь, что ты ни разу на меня не посмотрел? Ни разу! Я уж решила, что ты гомик!»

Чтобы не молчать, я спросил ее про родителей. Идиотский вопрос, потому что ее прошлое совершенно меня не интересовало. Она объяснила, что родилась в семье аптекарей из Морлекса. «Буржуа, которые маются от скуки и думают только о деньгах. Никаких своих идей, одни предрассудки и пресмыкательство перед теми, у кого в банке круглый счет. Я сбежала от них, еще когда училась в предпоследнем классе. Несколько месяцев жила в сквоте в Ренне. Симпатичный городок. Бретонцы вообще очень общительные. Там я познакомилась с человеком, который всему меня научил. Он был старше моего отца, лет пятидесяти с хвостиком, настоящий анархист. Его звали Пьер. Он вытащил меня из сквота и поселил у себя, в большом доме с парком. Он нигде не работал, но ни минуты не сидел без дела. Много читал, а два-три раза в неделю садился в свой старый «мерседес» и ехал на побережье. Он говорил, что он фотограф и может зарабатывать на жизнь, продавая фотографии птиц. Он дал мне почитать Ницше и русских анархистов, послушать Нико, первый альбом Velvet и Луизу Мишель. У Луизы Мишель ему больше всего нравилась ее откровенность. Он утверждал, что я на нее похожа. Он заставил меня поступить в лицей в Ренне и помог вернуться к учебе.

– Он был хорошим учителем?

– Ты имеешь в виду, трахал он меня или нет? Он показал мне кучу порнофильмов – у него была огромная коллекция. Иногда – раз или два в неделю – он зазывал меня к себе в постель, но никогда в меня не входил. Он не хотел, чтобы я принимала любовь всерьез. «Ты должна играть с мужчинами, – говорил он, – играть, и больше ничего. А секс – это игра для взрослых». Каждую неделю он давал мне деньги. Сумочка у меня была набита купюрами. Мне нравилось их трогать, мять их у себя в кармане. Однажды я сообразила, что накопила столько, что смогу год прожить в Париже или где-нибудь еще. Я только что сдала выпускные экзамены и получила аттестат с отличием. Мы отпраздновали это событие с друзьями. Домой я вернулась под утро. Пьера не было. На кухне я нашла записку. Он писал, что взял «лейку» и уехал на побережье, потому что сегодня «потрясающий свет». Он часто повторял, что птицам для полета нужен не столько воздух, сколько свет. Он верил, что свет, который они ловят крыльями, преобразуется в энергию. Я собрала свои вещи, прихватила деньги и села в поезд до Парижа.

– Больше ты с ним не виделась?

– Нет, никогда. Он всегда говорил, что я должна научиться ни от кого не зависеть. Я усвоила этот урок. В Париже меня приняли на подготовительный курс Высшей нормальной школы. Денег мне хватило ровно на год. К началу следующего учебного года, когда надо было поступать, пришлось что-то придумывать. Я разместила в интернете объявление с предложением домашней уборки и получила несколько десятков ответов. Все – от мужиков, которые хотели меня трахнуть. На следующий день я отобрала те из них, которые показались мне наиболее серьезными. Когда я пришла к своему первому клиенту, то обнаружила, что у него так же чисто, как у тебя. Он оставил меня подметать пол на кухне, но скоро вернулся и стал смотреть, как я работаю. Это ужасно действовало мне на нервы. Потом он предложил мне лишние пятьдесят евро, если я соглашусь делать все то же самое, но в одном белье. Я вспомнила слова Пьера насчет того, что я должна играть с мужчинами и всегда выигрывать, и ответила: «Хорошо. Но это будет стоить сто евро за пятнадцать минут». Он был первым из длинного списка. Все мои клиенты вели себя более или менее любезно: грубиянов и психов я отсеивала сразу. Меня не покидало ощущение, что не они командуют мной, а я ими. Я поднимала ставку, я их обманывала. Но самое большое наслаждение я получала, когда садилась за парту рядом со всеми этими мальчиками из хороших семей, которые строили из себя неизвестно кого и сами в это верили. Мудаки…

– У тебя не было друзей среди студентов?

– Я очень любила одну марокканку. Ее звали Фатима. Но они ее выгнали, потому что она отказывалась снимать в классе хиджаб. Дикая история. Ты наверняка читал про нее в газетах.

– Я не слежу за новостями подобного рода.

– Почему же? Тебя это должно задевать, ты ведь тоже араб. Ты мусульманин?

– Если хочешь.

– Фатима ушла, и друзей у меня не осталось. Может, это из-за нее я положила на тебя глаз. Вообще мне, похоже, больше нравятся арабы, черные и желтые. Кто угодно, только не богатенькие белые…

На следующее утро по квартире разносился запах поджаренного хлеба. Она сидела за столом с чашкой чая, одетая, с наушниками на голове. Она сообщила мне, что уходит.

– Надо писать реферат, – сказала она, снимая наушники. – Пойду в библиотеку Святой Женевьевы. Ну, мне пора.

Я смотрел на нее.

На ее детском личике не было ни следа косметики. Узкие черные джинсы туго обтягивали ее задницу. Маленькая крепкая грудь исчезла под безразмерной серой майкой. На ногах – старые «найки». Я спросил, на какую тему реферат. Она ответила, что собирается писать о восстаниях рабов в Древнем Риме и сравнить их с двумя революциями – французской и русской.

Она в двух словах рассказала мне о своем преподавателе – бывшем участнике событий мая 1968 года; судя по всему, она испытывала к нему искреннюю привязанность. Этот человек принес свою юность на алтарь революции и посвятил жизнь познанию и ученикам, ни на йоту не утратив свободомыслия. Но чем старше он становился, тем меньше у него оставалось иллюзий относительно собственной персоны, в чем он не без горечи себе признавался. Она, не предупредив его, записала его лекции на диск и слушала его голос в наушниках, пока пылесосила чужие квартиры. Самые лучшие пассажи она декламировала вслух – так другие поют под караоке песни своих любимых исполнителей. Что до меня, то меня занимал другой вопрос: пылесосила ли она и его квартиру? Словно прочитав мои мысли, она сказала, что была бы счастлива стирать пыль с его книг, но никогда не смела ему это предложить.

– Значит, есть кое-что, на что ты не осмеливаешься?

Я тут же пожалел, что задал этот вопрос. Она чуть не опрокинула свой чай, но быстро успокоилась, положила голову мне на плечо, посмотрела на часы и сказала:

– У меня есть еще пять минут. Я люблю начинать день с музыки. А ты?

В этой области ее вкусы и пристрастия тоже разительно отличались от вкусов и пристрастий ровесников.

– Ритм-энд-блюз? Рэп? Меня от них тошнит. Я люблю Лео Ферре. Знаешь его? Нет? Так я и думала. Это анархист шестидесятых. Он расстался с женой и поселил у себя шимпанзе.

Я наблюдал из окна, как она балетной походкой удаляется к станции метро «Волонтер». Она ни разу не обернулась.

Сами смотрел на зеленые отсветы аптечной рекламы, каждые тридцать секунд озарявшие комнату. Мартина молчала. Она лежала на животе, прижавшись к Сами и чуть приподнявшись на локтях. Она дрожала, хотя термостат в спальне был настроен на 24 градуса Цельсия. Дочь постоянно твердила ей, что вредно спать в слишком жарко натопленном помещении. Ей было холодно из-за лицеистки. Из-за этой безгрудой девчонки она чувствовала себя старухой. «Она меня убила. Двадцать лет… Я ее ненавижу. Послушать только, как он о ней рассказывает. Как будто она… Уверена, что она страшная. Уродина. Но молодая уродина…» Она попросила Сами погладить ее по голой заднице: «Да, сунь туда палец…» Уже засыпая, он сказал: «Ее звали Эмма». Спал он плохо, ему снились кошмары. Проснулся очень рано и поспешил убраться прочь. Сбегая вниз по лестнице, он был счастлив, как заключенный, удравший из тюрьмы.

7

Триполи, Ливия – Ла-Марса, Тунис

Я вернулся в Триполи вместе с Левентом. Он высадил меня возле бывшего американского посольства, а сам поехал в аэропорт. На Мальту он летел на вертолете. Он оставил мне свои координаты, чтобы я мог связаться с ним в любой момент и проинформировать об успешном исполнении моей «миссии». Мы решили, что я наведаюсь на место раскопок раз десять, по своему усмотрению. Я предложил совершать такие визиты каждые две недели. Левент хотел, чтобы я отчитывался перед ним, не ставя в известность команданте Мусу. В тот день он ни на миг не усомнился, что я помогу ему наладить этот маленький бизнес. Судя по теплому приему, оказанному мне Мусой, он думал так же. В качестве аванса он протянул мне конверт, набитый долларами. Я отказался от этих денег под тем предлогом, что пока в них не нуждался, но главное – что боялся везти такую крупную сумму в Тунис, где меня могли ограбить. Муса расхохотался – он на дух не выносил тунисцев.

Путь до границы показался мне очень долгим. Мы ехали в темноте. Ветер гонял по дороге столбы пыли, шофер вел машину слишком быстро, а двое сопровождавших меня боевиков курили не переставая. Я сидел, погруженный в свои мысли, и ни разу не открыл рта. Накануне отъезда я получил по электронной почте от коллег несколько писем, в которых они рассказывали о бесчинствах Исламского государства над памятниками древней культуры Ирака и Сирии. Непосредственная угроза нависла над Пальмирой. На востоке, в Латакии, как и в тунисской Дугге, тоже имелась арка Септимия Севера. Неужели они ее взорвут? Именно в Сирии Север, провозглашенный императором, усилил свою власть, избавившись от своего соперника Гая Песценния Нигера, который был казнен в окрестностях Пальмиры. Сам он умер вдали отсюда, в Йорке (еще одном городе, основанном римлянами) в 211 году, на поле битвы, до того успев укрепить вал Адриана. Императоры Древнего Рима владели такими огромными территориями, что передвигаться по ним могли лишь в носилках, убаюканные монотонным покачиванием, или в двухколесной повозке carpentum – своего рода античном «президентском борте». Все их царствование проходило под знаком одиночества. Пока они, лежа в люльке, добирались из своего восточного дворца до тонущего в тумане Йоркшира (бывшей Нижней Британии), их мысли не могли не рассредоточиться, что свидетельствовало об утрате контроля над людьми и событиями и оборачивалось нерешительностью. Возможно, по этой самой причине император Север, как писал Шатобриан, «вначале полюбил христиан, но затем поменял свое мнение и подверг их массовым гонениям». Впрочем, история этих гонений довольно темна, и историки воздерживаются от каких-либо утверждений по этому поводу. Кроме всего прочего, я волновался из-за Рим, от которой не было никаких вестей.

В четыре часа утра я припарковался возле своего дома. В гостиной горел свет. Что она делает? Она одна или?.. Она не слышала, как я подъехал; оказалось, она смотрит по телевизору повтор документального фильма про Эми Уайнхаус. Она ничуть не удивилась моему приезду, несмотря на столь ранний час, и только спросила, хочу ли я есть:

– У меня есть немного салата, а в холодильнике лежат оладьи. Могу приготовить тебе яичницу.

Идти спать она не собиралась и, пока я приканчивал начатую бутылку красного вина, пересказала мне историю жизни британской певицы. Рим спросила, можно ли ей выпить стаканчик, и начала напевать «Love Is A Losing Game» – песню, которую я раньше не слышал. Я не осмелился задать ей вопрос о том, как у нее дела в школе, поскольку не был уверен, что она туда ходила. Когда в окна гостиной начал просачиваться утренний свет, она предложила мне прогуляться до берега моря. Она буквально приклеилась ко мне, положила руку мне на бедро, и в таком виде мы и пошли. Внизу нам встретились рыбаки на мопеде с висящими на плечах сетями. На пляже, рядом с термами, дул ветер, разгоняя золотистую дымку над еще темной массой моря. Низко стоящее солнце едва касалось прибрежного хребта. На горизонте показался пароход, который двигался в сторону порта Хальк-эль-Уэда. «Неужели в Тунис еще приезжают туристы?» Я даже не сразу сообразил, что произнес эти слова вслух.

8

Курси-ла-Шапель, Эн, Франция

Прочитав эсэмэску Мари-Элен («твой отец умер сегодня утром, сочувствую всем сердцем»), Брюно отменил намеченную поездку на Мальту и отправился на «виллу». У старика нашлись для него нужные слова, и он поинтересовался, когда состоятся похороны.

– Пока не знаю. Надо переговорить с братьями.

– Хорошо бы ты уехал поскорее. Если, конечно, возможно.

Пробки в этот час начинались еще у Берси. Въезд на шоссе А4 был забит. Навигатор сообщил, что до платной дороги в Кутевру ехать 90 минут, и предупредил, что на повороте на Мец замечены кабаны. Вереница автомобилей, едва не толкаясь бамперами, с черепашьей скоростью ползла вперед метров двадцать и снова замирала. Брюно пытался сконцентрироваться на воспоминаниях об отце. Он соединял в уме фрагменты своей жизни, но память его подводила, имена и лица путались; ему казалось, что он падает в колодец, цепляясь по пути за какие-то разрозненные, отрывочные, мутные картины, как будто смерть отца уже вырыла между ними пропасть.

Он словно наяву услышал его теплый медленный голос, говоривший с характерным для всех «черноногих» акцентом, от которого он так и не сумел избавиться. Отец рассказывал, как в 1962 году они плыли во Францию, как пассажиры чуть не передрались на пароходе, как марсельские докеры, члены профсоюза Всеобщая конфедерация труда, швыряли прямо в воду их чемоданы (все, что им удалось увезти с собой), как поездом добирались до Парижа. С каким облегчением увидели на Лионском вокзале встречавшего их родственника. Но потом наступил шок. Холод, одиночество, нехватка денег. Но главное – неласковый прием со стороны соотечественников. Эта страна не желала видеть их у себя.

Когда отец говорил о холоде, он имел в виду не столько вечно серое пасмурное небо, сколько ледяную враждебность континентальных французов. Случаев убедиться в их ненависти ему выпало сколько угодно. Особенно тяжело пришлось вначале. Тетушка отдала им свой домишко без всяких удобств (ни отопления, ни горячей воды) в деревушке близ Шато-Тьерри. Отец Брюно нашел место учителя истории (он преподавал и в Алжире), но вскоре его уволили, потому что комиссар полиции обвинил его в участии в деятельности ОАС, что не совсем соответствовало действительности.

Отец всего раз рассказывал ему подробности их возвращения. Позже, когда Брюно пытался расспросить его об этом, тот отмалчивался, давая сыну понять, что масштаб катастрофы не поддается описанию словами. Родители поставили на Алжире крест и не желали о нем вспоминать. Что попусту трепать языком? Если тебя никто не слышит и не желает понять, разговоры не спасут… Правда, у матери появилась привычка время от времени чуть слышно бормотать себе под нос: «Если б мы только знали…»

Он вспомнил черно-белую фотографию в рамке из кедра, стоявшую на тумбочке в родительской спальне: алжирский пейзаж, а в правом углу – два чуть размытых портрета в медальонах, молодой мужчина с зачесанными назад напомаженными волосами и женщина в темных очках на фоне неба.

Со временем все более или менее наладилось. Отец нашел работу в банке, все в том же Шато-Тьерри; мать (она умерла десять лет назад) давала частные уроки математики; они сумели выкупить, отремонтировать и даже немного расширить дом, в который их пустили пожить. В этом самом доме и вырос Брюно, как и его братья; он сохранил о нем самые добрые воспоминания.

Он не сразу сориентировался, куда ехать. Мимо тянулись бесконечные вывески заведений фастфуда и супермаркетов: «Невада-гриль», «Макдоналдс», «Леклерк-драйв»; на каждом перекрестке – круговая развязка; деревня оделась в железо и бетон. Выбравшись из индустриального пригорода, он покатил по магистрали вдоль Марны, а затем свернул на шоссе департаментского значения, окаймленное лесом и полями.

Дом стоял в самом конце деревни. Брюно припарковал «ауди» на тротуаре, перед бывшей булочной. Он опустил стекло и сделал глубокий вдох, надеясь ощутить запах, который напомнил бы ему детство. Посмотрел на дом. Небольшой, крытый красной керамической черепицей, с пристройкой под металлической кровлей и верандой; в маленьком садике – черешневое дерево, яблоня, вдоль ограды из бетонных блоков, призванной закрыть уродливый соседский дом, – гусые заросли малины. Братья ждали его в столовой. Они пожали друг другу руки, обменялись парой фраз о ситуации на дорогах. «Мы уже два часа тут паримся, а тебя все нет…» Он не удивился: его отношения с братьями давно свелись к едва маскируемой ненависти. Что-то между ними сломалось.

– Можно зайти к папе?

– Он у себя в спальне. Тоже тебя заждался.

В комнате царил полумрак. Брюно сел рядом с телом отца и стал смотреть на его лицо, словно хотел навсегда запечатлеть в своей памяти его решительные строгие черты, его почти перламутровую бледность, чуть приподнятые уголки губ – то ли свидетельство страдания, то ли, напротив, след прощальной улыбки, – слегка расплывшийся рисунок ямочек на щеках, седые волосы, зачесанные на правую сторону.

Он ничего не чувствовал. Не потому, что не любил отца, а потому, что его боль оставалась немой и не находила себе выражения. Пред ликом смерти он не думал ни о чем. «Так вот, значит, что такое жизнь, – сказал он вслух, словно обращаясь к отцу. – Как говорила мама, сплошное фиаско…» Когда он произносил слово «фиаско», перед ним мелькнули образы Мари-Элен и дочерей.

«Женитьба на Мари-Элен монополизировала меня целиком, обрубила все возможности установить теплые, сердечные отношения с другими людьми, в том числе с родными братьями. Это и правда полное фиаско. Если бы я попробовал найти друга, настоящего друга, у меня ничего не вышло бы».

Он перевел взгляд на фотографию на тумбочке рядом с кроватью. Два улыбающихся лица на фоне белого города. Родители бросили свой дом, своих друзей и дорогие сердцу могилы и безропотно приняли приговор судьбы. Ценой этого смирения стало молчание. Каково было отцу существовать внутри этого молчания? Снимок гипнотизировал Брюно, изображение дрожало и расплывалось. Ему захотелось проникнуть в кадр, встать между родителями и вместе с ними улыбнуться фотографу.

Обсуждение организации похорон не заняло много времени – братья спешили. «Ты ж понимаешь, нам на работу…» Подразумевалось: «Это ты в полиции дурака валяешь, а мы пашем». Все же он успел расспросить их о том, как умер отец.

– Неделю назад он вернулся из дома отдыха. Ему там, видите ли, надоело. Ты его знаешь, он всегда был упрямый как мул. Утверждал, что ему никто не нужен. Его нашли в постели. Сердечный приступ.

– А что насчет похорон? Вы что-нибудь уже предприняли?

– На столе в гостиной лежит папка «Ритуальные услуги». В принципе надо дождаться разрешения мэрии, и через два дня можно будет хоронить. То есть днем в четверг. Место на кладбище он заранее купил.

– А отпевание будет?

– Отпевание? Сразу видно, ты здорово оторвался от здешней реальности. Но, если ты настаиваешь, мы не возражаем…

Они простились, договорившись вечером созвониться.

Реакция братьев его не удивила, но огорчила. Шагая к дому приходского священника, у которого все трое учили в детстве катехизис, Брюно вспоминал те годы, когда они с братьями по-настоящему дружили. Их мать была набожной женщиной, и ее похоронили по церковному обряду. Отец в церковь не ходил, но все же был крещеным католиком. Никаких распоряжений относительно своего погребения он не оставил, но Брюно счел, что это не повод лишать его последней мессы.

Приблизившись к дому, Брюно подумал, что ошибся адресом. От розовых кустов, которые священник сажал, удобрял и регулярно подстригал, не осталось и следа. Участок, на котором они росли, был заасфальтирован. Недавно отремонтированный фасад, выкрашенный в кричаще яркие цвета, злобно щерился камнями. Дом изменился до неузнаваемости. Брюно позвонил в дверь. Его окликнул сосед:

– Вы насчет аренды?

– Я ищу священника.

– Милый мой, он умер два года назад. Я купил этот дом. Видели бы вы, в каком состоянии он мне достался. Сейчас я его сдаю. Если интересуетесь…

– А вы не знаете, где мне найти священника? Это по поводу похорон…

Он методично обходил окрестности и с каждой минутой все яснее понимал, что ему некого просить отслужить по отцу заупокойную службу. Большая часть церквей стояли закрытыми; он пытался звонить по телефонам приходской общины, но натыкался на автоответчик. Уже из чистого любопытства он решил заглянуть в церковь в родной деревне. Здесь двери главного входа были распахнуты настежь. Он вошел внутрь и был встречен пустотой и скверным запахом. Скамьи и стулья исчезли, как и статуи святых в стенных нишах. Гипсовая статуя Жанны д’Арк, прежде тянувшая к молящимся руки, лежала на полу, лишенная головы и знамени. В одном из боковых приделов рядом со старым матрасом валялись пустые бутылки и какие-то тряпки – очевидные следы пребывания неведомых «постояльцев». Воняло нечистотами. Разбитые подсвечники, голые стены, на которых когда-то висели кресты, – кто-то содрал их и, наверное, продал. На стене нефа сохранились чеканные изображения религиозных символов, выбитые в годы революции, и Брюно подумал, что живет в эпоху еще более страшную, чем выпала на долю его соотечественников в 1789 году. За алтарем он нашел расколотую пустую дарохранительницу. В выбитых витражах завывал ветер, и казалось, будто это стонет церковь. Мерзость запустения его ошеломила. Он помнил, как каждое воскресенье приходил в это священное место, слушал пение одетых в стихари бенедиктинцев из соседнего монастыря и вдыхал запах ладана. На него повеяло дыханием смерти. Он чувствовал себя обессиленным, изнемогшим. Он потерял не только любимого отца, внезапно ставшего невероятно далеким, – он потерял страну своего детства.

Братья оставили ему ключи. Он тихо вошел в дом, заглянул к отцу и еще раз посмотрел на него. На столе в столовой лежала папка с надписью «Ритуальные услуги». Он позвонил по номеру, от руки написанному на обложке. Братья поручили ему заняться устройством похорон. На звонок ответил женский голос:

– Кто у вас скончался?

– Мой отец.

– Примите мои соболезнования, месье. Это печальное событие. Мы окажем вам всю возможную помощь. Вы мусульманин или католик?

– Католик.

– Я спрашиваю потому, что у нас есть мусульманский отдел, занимающийся похоронами в соответствии с Сунной. Но вы католик. Где будет проходить отпевание?

– Отпевания не будет. Мне не удалось найти священника.

– Понимаю. Будет лучше всего, если вы приедете к нам в контору в Шато-Тьерри. Я покажу вам наш каталог.

Сотрудница конторы, невысокая и полненькая брюнетка с короткой стрижкой, его ровесница, встретила его профессиональной полуулыбкой, соответствующей обстоятельствам:

– Вы уже выбрали гроб? Сколько лет было вашему отцу?

– Семьдесят четыре.

– У нас есть гробы для поколения беби-бумеров. В основном они любили рок и футбол. Имеется модель «Лазурный мяч» – идет нарасхват для заядлых болельщиков. Есть модель «Гибсон навсегда» – очень оригинального дизайна, для фанатов гитары. Кроме того, мы предлагаем модель «Бродяга», выполненную в виде трейлера. Люди этого поколения высоко ценили путешествия и свободу. Наверное, они были правы…

– Я бы предпочел классический вариант.

– У нас имеется самая простая модель. Называется «Папа».

– «Папа» подойдет.

– Так, теперь что касается кладбища. У нас есть master of ceremony[20]. Он будет направлять каждый ваш шаг. Подскажет, когда придет время последнего прощания, раздаст цветы – бумажные розы – всем присутствующим, чтобы вы бросили их в могилу с личными пожеланиями покойному на его пути в вечность, а под конец зачитает текст от вашего имени… У вас есть братья или сестры?

– Два брата.

– От вашего общего имени. Итак, он зачитает текст со словами утешения: «Папа не умер. Он ждет нас на другом берегу». Обычно это очень всем нравится.

Брюно не нашел в себе сил возражать. Напряжение, не отпускавшее его весь день, вдруг схлынуло. Он подписал договор. Сотрудница конторы вышла на улицу вместе с ним. Он проверил автоответчик телефона. НИПАР переслал ему координаты его бывшего университетского преподавателя, который разыскивал его по какому-то делу. «Гримо… Хороший был преподаватель, он мне нравился. Странно… Что ему от меня надо?» Прощаясь с женщиной, запиравшей двери конторы, он решился на любезность:

– Вы здешняя?

– Нет, я живу в Париже. Очень спешу, у меня поезд через двадцать минут.

– Я тоже еду в Париж. Я на машине, могу вас подвезти…

Она жила в студии неподалеку от Восточного вокзала, над турецким рестораном.

9

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

Брюно перезвонил мне, но предупредил, что не может разговаривать: у него только что умер отец. Голос у него почти не изменился. Мы договорились созвониться в начале следующей недели. Мне не терпелось узнать, сможет ли он мне чем-то помочь, хотя бы советом, потому что я окунулся в эту историю, не приняв никаких мер предосторожности. Зачем я повел себя как авантюрист, к числу которых не принадлежу? Из-за отвращения перед мерзостями, творимыми исламистами? Из корпоративного духа? А может, просто из-за того, что мне было невыносимо смотреть, как невежды постепенно выводят из строя мое личное программное обеспечение, состоящее из знаний, болезненного интереса к прошлому и страстного увлечения историей, к которой я так и не охладел.

Через несколько дней после своего возвращения я сводил Рим на древние развалины. Как только она оказывается рядом, во мне просыпается учитель. Ей ведь в конце года предстоит сдавать выпускные экзамены. Я встречал ее возле лицея (вернее, ждал на автобусной остановке в значительном отдалении от лицея), и мы до самого заката гуляли по местам бывших поселений, куда не заглядывали туристы. Мне хотелось, чтобы она ощутила, как пахнет земля здесь, где тридцать веков назад некая женщина заложила «Новый город» – в переводе на финикийский Карт-Хадашт, превращенный нами в Карфаген. История Карфагена – этой ветви человеческой истории, обрубленной и не давшей новых побегов, – прекрасный повод для размышлений молодой девушке, живущей в стране, которой угрожают джихадисты.

Мы сидели на камнях друг напротив друга и в дрожащем вечернем свете легко и непринужденно двигались по оси времени назад. Я рассказал ей про одного писателя по имени Тибоде, который, уходя в 1914 году на фронт, унес с собой в солдатском мешке только три тома.

Она попросила меня несколько раз повторить фразу из его книги «На войну с Фукидидом»: «Солдат 14-го года мог быть человеком, поэтически воспринимающим важный момент истории и во время марш-броска ладонями черпающим из источника чистую воду вечных истин; что до меня, то я черпал воду жизни из Монтеня, воду поэзии из Вергилия, а воду истории – из Фукидида».

Она слушала меня, нахмурив брови, и вслух повторила: «Воду жизни, воду поэзии, воду истории». Солнце садилось, и его косые лучи уже коснулись холмов Бирсы. В их свете волны стали глаже; на залив легли тени. Мы сели в машину и поехали на пляж подальше от шоссе, чтобы искупаться. Лунная дорожка разделила море на два темных блока.

Ужинали мы на набережной. Официант предложил нам морских ежей, только что выловленных возле порта. К ежам я заказал пиво. Рим потихоньку отпивала из моего стакана. Мы были последними посетителями. Хозяин заведения выключил основное освещение и явно нас торопил, но, спрашивая счет, я попросил принести еще пива. Пока он убирал свои кастрюли, Рим поцеловала меня в губы: «За воду жизни». После купания волосы у нее растрепались, и она смотрела на меня странным взглядом. Я тянул время, как мог, подавляя в себе всплески ребячества – или старческого маразма. Мне хотелось сполна насладиться этими восхитительными секундами и не думать ни о чем. На следующее утро мы проснулись поздно, слегка помятые. Рим была в ярости. «Из-за тебя я опоздала в лицей!» – крикнула она и убежала.

10

Торбей – Большой Пирог, пригород Парижа, Франция

Ночью кто-то вывел из строя больше половины камер видеонаблюдения, установленных в городке. Поработали основательно. Гарри Поттер понял это, едва выбрался (не без сожалений, потому что он только начал читать русский роман, найденный на пожарище недавно в очередной раз сгоревшей медиатеки) из своего бункера. Несмотря на дождь и довольно ранний час (было 10 утра), по бульвару Жана Жореса под ослепшими глазницами видеокамер с гиканьем носились мотоциклисты, изображая из себя Зорро. Ему не требовались указания – он и так знал, что делать.

Поскольку Билял настаивал, чтобы ему сообщали абсолютно обо всем, Гарри отправился в обход по городку, фиксируя масштаб разрушений. Хозяин М’Билял был особенно охоч до информации подобного рода. «Хозяину не нужны камеры. У него повсюду глаза. И самые лучшие из них – это я. Еще вчера он мне сказал: “Ты такой длинный, как жердь, не понимаю, как тебе это удается, но ты можешь протыриться куда угодно”». По пути ему встретилась группа салафитов. «Хозяин предупреждал, чтобы я с ними не связывался. Он вынужден с ними сотрудничать».

Хозяин М’Билял принимал посетителей в главном зале своей крепости, в привычных декорациях: груды шмоток и обуви, кучи дисков, слюнявые псы и порно-журналы. Гарри проскользнул мимо телохранителей, и ему показалось, что они чем-то взволнованы. Последние дней десять они охраняли лестницу начиная с первого этажа. И отбирали у гостей мобильники. Это было что-то новенькое. «Хозяин сейчас много работает. Заключает сделки, улаживает конфликты, изучает новые рынки. «Я набираю вес», – это его слова».

Гарри ждал своей очереди, перебирая в уме все, о чем должен был рассказать М’Билялу. За грязными окнами виднелся необъятный город: разноцветные коробки домов, окаймленные темной полосой далекого леса и словно стоящие на блюде из размокшей от дождя земли. По внешнему бульвару то и дело проносились, не останавливаясь, полицейские автомобили. В квартире, как всегда, витали запахи пачулей и дерьма. Бледная девица в голубой мини-юбке и с огромным золотым крестом на шее принесла ему чай с мятой. Похоже, новенькая. Он пил чай стоя, уставившись в пустоту. Девица ждала рядом. Они не обмолвились ни единым словом. Раздался крик. «Кажется, тебе к М’Билялу, – сказала она, открывая дверь. – Твоя очередь». Она говорила со славянским акцентом. Украинка. Наркоманка.

Хозяин М’Билял полулежал на кровати, угнездив ноги на вышитом пуфе, и разговаривал по телефону. Он то рыгал, то смеялся, то кривил лицо, то ругался, то переходил на крик. Иногда он умолкал на полуслове, в самых неожиданных местах, как часто делают африканцы. Он говорил неестественным голосом, словно выступал на сцене, понимая, что его язык (надо отдать ему должное, отличавшийся яркостью выражений и богатством словарного запаса) – это его топор, его мачете, инструмент, позволяющий ему держать в руках весь городок и манипулировать сенатором и прочими местными шишками.

Его слова, как сгустки лавы, разливались по полупустой комнате и улетали прочь, к дальним целям. Тело его оставалось неподвижным, словно кокаин действовал на него избирательно, затрагивая лишь голову и заставляя выпученные глаза метать громы и молнии. Его жирная туша была идеально, без единой складки, упакована в мохер и шелк – примерно раз в два месяца к нему приезжал портной из фирмы Berluti для примерки и подгонки новых костюмов. Белая сорочка со стоячим воротником и вышитыми черными нитками обшлагами, распахнутая на груди, открывала зуб каймана; рукава он засучил так, что стали видны часы (две пары на одной руке) и браслеты. Наряд дополняли черный жилет, черные брюки, белые носки и лакированные мокасины с помпонами, объеденными собаками. На полу рядом с кроватью валялись два пустых стаканчика из-под йогурта.

М’Билял сделал Гарри знак приблизиться и погладил его промежность. Гарри выдержал взгляд его налитых кровью глаз и с усилием улыбнулся. Как долго еще ему удастся продолжать этот маскарад?

Как и всякий раз, когда он встречался лицом к лицу с М’Билялом, то есть ежедневно, его не покидало ощущение, что перед ним – существо высшего порядка, настолько его лицо излучало энергию и хитрость. Ум и злобу. Он вдохнул поглубже и сказал:

– Добрый день, Хозяин.

– Здравствуй, сынок. Помнишь главный урок, который тебе преподал Папа Билял?

– Уметь быть жестоким.

– Отлично! А теперь рассказывай…

Богатство Гарри – это его память. Он говорил тихим голосом, четко, но без театральщины произнося каждое слово и не упуская ни одной детали, что свидетельствовало о наличии у него определенного дара рассказчика. Этот талант проявлялся в нем все ярче с каждым днем, в том числе благодаря чтению того самого толстенного русского романа, от которого он с трудом отрывался и от полусожженной обложки которого его кожа пропахла гарью. Он даже взял за правило вставлять, не всегда к месту, в свои отчеты некоторые выражения, позаимствованные у автора романа, чем приводил М’Биляла в изумление. Несмотря ни на что, тот продолжал строить в его отношении далеко идущие планы. «Лет через десять я сделаю его своим заместителем. Я усыновлю его и превращу в настоящего сына дьявола. Мне только надо помочь ему стать палачом собственной проклятой расы».

Гарри доложил обо всем, что заслуживало внимания. Обрисовал общую обстановку, перечислил все сделки, совершенные мелкими дилерами, пересказал все слухи.

Этим утром он особенно подробно остановился на выведенных из строя камерах видеонаблюдения, которых насчитал двадцать четыре штуки. Заключительная часть его рассказа была построена на игре света и тени, которая и составляет прелесть жизни.

– Ты узнал, сколько времени им понадобится, чтобы все починить?

– Твой приятель из техподдержки городской инфраструктуры говорит, что не меньше пары месяцев. У них нет запасного оборудования, его придется заказывать. Если что, он нас предупредит.

– А что насчет камер, которые они собирались установить на бульваре? Там, где Билял-драйв?

– Об этом больше нет и речи. Похоже, они отказались от этой идеи.

– Прекрасно. Значит, в ближайшие два месяца нам ничто не грозит. А что там за история на автобусной остановке?

– Бородатые парни из новеньких излупили мальчишку-лицеиста. Сказали, чтобы впредь не читал ничего, кроме Корана. Родители собираются переводить его в другой лицей. Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Полиция прибыла на место с опозданием на пятнадцать минут.

– Бородачей надо слушаться. Ты знаешь, что я сейчас с ними работаю. Без них теперь никуда, и они мне нужны. Особенно теперь. Они за всем следят. Кто о чем думает, кто что читает. Смотрят, чтобы девушки не выходили на улицу без хиджаба. Пусть стараются. Об остальном позаботимся мы. У каждого своя работа. Помни, сынок, верить никому нельзя.

– Я помню, Хозяин.

М’Билял взял мобильник и набрал номер из сохраненного списка. На экране высветилось имя. Для Гарри это был сигнал уходить, но он успел заметить, что М’Билял звонит одному из своих новых партнеров, марокканцу из Торбея-Пирога.

– Иди, поцелуй Папу на прощание, – сказал М’Билял, откладывая телефон в сторону. – Я ведь тебя люблю. Если тебе понадобится телка, только скажи. Видал новенькую? Бледнокожую, с крестом? Да, кстати, вот, возьми…

– Спасибо, Хозяин.

Мобильник Биляла все звонил и звонил. Гарри положил голову ему на плечо, закрыл глаза и выбросил из головы все мысли. Он вдыхал звериный запах мохера, и на него веяло фермой, Африкой, крытым пальмовыми листьями саманным домиком его покойного отца. Он никогда не видел этого дома и знал о нем только понаслышке, как и о стране высоких деревьев и женщин у реки с их сладкими ароматами. У них была коза, и корова, и черный баран, и собаки цвета земли. Ему так хотелось вернуться туда и жить там в окружении животных. Мобильник умолк; звонивший повесил трубку. Мышцы Биляла под костюмом напряглись и снова расслабились. Гарри поднялся, кивнул, прощаясь, сунул в карман две банкноты и устремился вниз по лестнице. «Когда-нибудь, когда-нибудь я уйду. Я уйду далеко-далеко, как можно дальше. Я уйду туда, где буду чувствовать себя дома».

11

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

На прошлой неделе я чуть с ума не сошел от страха. Рим не вернулась домой, и несколько недель от нее не было ни слуху ни духу, хотя я подарил ей мобильный телефон и положил на него достаточно денег. Однажды вечером, устав мерять шагами свою спальню, я послал ей эсэмэску. Ответа я не дождался. Я чуть не рехнулся. Похоже, поселив ее у себя, я совершил чудовищную глупость. Я понимал, что любой прокурор-салафит способен обвинить меня в педофилии, но главное, я чувствовал, что мое душевное равновесие необратимо поколеблено. Рим научилась виртуозно играть у меня на нервах.

После самоубийства Валентины меня постоянно тянуло к девочкам-подросткам. Они сменяли друг друга через более или менее длительные промежутки. Love Is A Losing Game… Никаких проблем это не создавало – ни им, ни мне. Валентина воплощалась поочередно в каждой из них, и этот транзит всегда проходил безболезненно. Я не страдал. Валентина никогда меня не покидала.

Но с Рим все пошло не так.

Она пугающим образом походила на мою жену. Она была так на нее похожа, что, впервые войдя в мою спальню и увидев фотографию Валентины, решила, что это она. Мне все больше нравились ее странности, ее манера разговаривать, ее наивность, истинная или напускная, ее юношеская самоуверенность… Иначе говоря, ситуация постепенно выходила у меня из-под контроля. Я осознал это в тот день, когда почувствовал покалывание в области сердца.

Рим не стала воплощением Валентины; она жила вместо Валентины. И это меняло все. Из-за ее развязности, ее отсутствия, ее молчания у меня все чаще подскакивало давление. Рабски привязанный к мобильному, я ждал от нее эсэмэс, которых все не было; мне не удавалось собраться с мыслями; я мучил себя бесконечными вопросами. Это был ад. Меня не покидало ощущение, что меня, не спросив, запихнули в машину, которая на полной скорости несется прямо в бетонную стену. За рулем сидит Рим, она же давит на газ и, разумеется, успеет выскочить перед самым столкновением.

На третий день, около двух часов ночи – стояло полнолуние, но луну закрывали облака, – я сидел и листал какие-то идиотские журналы, когда под окнами послышался шум мотора, а затем раздались шаги на лестнице. Она явилась – губки бантиком, ни малейшего смущения, оживленная, веселая, в прекрасном настроении. Как будто так и надо. Она излучала сияние. Забыв тревоги, из-за которых у меня болело сердце, я все ей простил. Хотя она не нуждалась в моем прощении. Она вела себя как ей нравилось и вытворяла что вздумается, а при мне оставался мой возраст. Что я мог? Только смириться.

Рим умирала с голода. Я приготовил омлет и открыл бутылку тунисского вина. В ту ночь она сказала мне, что хотела бы жить во времена хиппи: «Колесить по дорогам и курить траву, как Керуак и его подружки». Я возразил, что у Керуака было не так много подружек, и решил, что надо обязательно рассказать ей об Ибн Араби, этом Керуаке мусульманской Испании и теоретике суфизма, но было уже поздно, и я не стал выкладывать на стол этот козырь, сообразив, что его лучше приберечь для более удобного случая.

Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что Рим уже ушла в лицей. Вскоре ко мне в дверь постучала ее тетка, хранительница мавзолея. Она пожаловалась, что к ней приходит все меньше паломников, и попросила о помощи.

– Сколько вам нужно?

– Триста евро.

Эта сумма равнялась двум минимальным зарплатам в Тунисе, а я боялся скандала. И совершил ошибку – еще одну. Я надеялся, что никто не узнает о ее приходе ко мне. По соседству со мной жили рыбаки, которые вели довольно безалаберный образ жизни. Мечеть они не посещали, а возвращаясь с рыбалки, выкидывали в канаву пустые пивные бутылки. Казалось, им вообще плевать, что происходит вокруг. Я дал ей эти деньги. В свою очередь, Рим говорила ей, что поселилась у меня, чтобы готовить мне еду и убирать дом. Когда я рассказал Рим о визите ее тетки, она страшно разозлилась и обозвала ее жирной ленивой вруньей. Злилась она и на меня – за то, что я так легко поверил «профессиональной гадалке». «К тому же, – добавила Рим, – она намного богаче тебя!» Она еще какое-то время дулась и даже грубила мне, но постепенно все вошло в норму.

12

Торбей, пригород Парижа, Франция

Метрах в двадцати от «виллы», на той же стороне улицы, был припаркован фургон. Прежде чем толкнуть дверь чугунной решетки, Брюно обернулся и показал водителю фургона средний палец. «Смотри не замерзни там». Последние события с очевидностью доказали, что в работе полиции есть существенные недостатки. Это не способствовало улучшению общей атмосферы. Старик, озабоченный безопасностью своего подразделения и своих людей, предпринял ряд мер: заставил сменить все коды доступа, ограничил до минимума использование мобильных (якобы защищенных от взлома) телефонов и так далее. Фургон на улице входил в организованную им систему самообороны. Внутри здания установили камеру видеонаблюдения и разместили двух часовых.

Брюно пришел за пять минут до назначенного времени. Старик остановил его в коридоре, чтобы расспросить об отце.

– Он умер в больнице?

– Нет, дома. Один.

– В тот день, когда я потерял своего отца, – сказал Ламбертен, – я в первый раз понял, чем он для меня был.

– Почему-то понимание самых важных вещей приходит к нам слишком поздно…

В бумагах отца Брюно нашел адресованное ему неотправленное письмо, в котором отец просил его не разводиться. «Он на меня сердился. Почему я не объяснил ему, что на самом деле произошло?»

Пока он хоронил отца, вся «вилла» обсуждала сведения, полученные из интернета и из офлайна: результаты слежки и прослушки, отчеты информаторов. Все сводилось к тому, что в районе Торбея-Пирога нарастает напряжение: отмечается повышенная циркуляция потоков кеша и кокаина и неожиданный всплеск уличной преступности.

– Мальтийские коллеги, – сказал Брюно, – сообщили мне о двух недавних убийствах. Один – мигрант, второй – рыбак.

– Наркотрафик с Ливией? – спросил Ламбертен.

– Вероятно.

– Подобные дела не входят в нашу компетенцию. Тем не менее, – продолжил Ламбертен, – во многих отчетах упоминается именно мальтийский канал. Кроме того, идут разговоры о туннеле Ленди…

– Это по пути на стадион «Стад де Франс», на шоссе А1, если ехать в Руасси.

– В этом туннеле совершают нападения на послов, которые едут в аэропорт встречать очередного министра. Классика жанра…

– Не совершают, а совершали: в последние два месяца в туннеле не зарегистрировано ни одного ограбления.

– Вы успеете до отъезда на Мальту заглянуть в Тор-бей – Большой Пирог? Хорошо бы туда наведаться, хотя бы под видом туриста!

Коллеги предупредили его:

– Смотри в оба. Имей в виду: ты окажешься на территории в девяносто гектаров, до которой рука королевской власти попросту не дотягивается. В этом пузыре живет двадцать тысяч человек. Торговые центры далеко, а из всех средств связи с внешним миром есть только один автобусный маршрут. Население отоваривается на рынках. Правда, есть один супермаркет «Франпри», но он в основном используется как отмывочная контора. Работает один день в неделю, да и то не каждую.

– Безработица?

– Чудовищная. Те, кому повезло, работают охранниками в Орли. Город контролируют три семьи марокканцев (в том числе одна, связанная с сенатором от Торбея) и два малийских каида. Все это с молчаливого согласия муниципальных советников, бывших коммунистов.

– Исламисты?

– Пока на вторых ролях, хотя их влияние растет. Но настоящая власть в руках мафии. Два мафиози построили себе роскошные виллы в департаменте Сена и Марна и ворочают делами оттуда, через своих подручных. Ни один государственный институт не работает. Нет не только комиссариата полиции, нет даже почты. Никаких магазинов. Одна халяльная мясная лавка. Владелец – решительный мужик.

– С ним можно встретиться?

– Тебе дадут номер его мобильного. Он со своими служащими держит круговую оборону. С тесаками в руках. Нормально действуют только начальные школы и одна неполная средняя, но только в дневные часы. После шести вечера наступает время наркоторговцев. Большой Пирог превращается в Запретный город.

Брюно припарковался на стоянке внешнего бульвара, вышел из машины и накинул на лицо капюшон. Его охватило ощущение нереальности происходящего. Город в чистом поле, к которому не ведет ни одна дорога. Между зданиями тянулись узкие заасфальтированные тропки, а сами здания напоминали кости, брошенные небрежной рукой на игровую доску.

Жилые кварталы Торбея-Пирога представляли собой хаотическое нагромождение приземистых скособоченных строений, окруженных заросшими сорной травой пустырями и образующих пестрый лабиринт. «Можно подумать, их проектировал псих, обкурившийся гашиша». Брюно шагал мимо уродливых домов самых психоделических расцветок – воплощенной мечты архитектора, получившего средства на реализацию своих бредовых фантазий. «Где-то я читал, что архитектор мечтал построить город для детей. Проблема в том, что через сорок лет дети выросли и больше не играют в мячик, предпочитая калаши». Он заранее готовил себя к одиночной миссии, но и вообразить не мог, что вид этой бесформенной застройки нагонит на него такую тоску.

Он прошел мимо нищего – молодого парня, сидящего по-турецки на тротуаре. Из-под белой хламиды выглядывали четыре лиловые культи, покрытые коркой. Все женщины, кроме нескольких чернокожих, были в хиджабах. Они несли пластиковые пакеты с овощами и фруктами, за ними следовали стайки детишек – пешком или на велосипедах. На рыночной площади, продуваемой холодным ветром, стояли временные лотки с товаром. Слышались крики зазывал и смех, пахло съестным, и кое-где подымался дымок от жаровен; кто-то ссорился, кто-то вел с встреченным знакомым степенную беседу. Закутанные по уши торговцы, стоявшие за прилавками, на которых громоздились груды мандаринов, парки, длинные юбки, обувь и тома Корана, окликали прохожих на арабском и на французском. Какой-то проповедник продавал деревянные дощечки для изучения Корана и лекарства от порчи. Перед пресловутой мясной лавкой собралась целая толпа. Брюно остановился и стал издалека наблюдать за происходящим. Клиенты стояли перед дымящимися котлами. Шестеро работников, выстроившись в ряд, споро выдавали желающим улитки, бараньи потроха или жареные куриные крылышки и получали деньги.

Здания, в которых когда-то располагались торговые галереи, пребывали в запустении. Покосившиеся, грязные, с выбитыми стеклами и стенами в трещинах… Бар с продажей табачных изделий был заколочен. Вскоре Брюно заметил, что, куда бы он ни пошел, его сопровождает несущееся вслед уханье, похожее на совиное, и понял, что его засекли. Действительно, в каждом квартале имелся свой смотрящий. Из ближайшего здания навстречу Брюно вышли два человека лет пятидесяти, одетые в парки, солидного вида, с аккуратно подстриженными седыми бородами. Они двигались очень спокойно, не демонстрируя ни малейших признаков нервозности, но перегородили ему путь и поинтересовались, кто он такой и куда идет. Они обращались к нему на «ты», но в их голосах не было агрессии – скорее вполне невинное любопытство и легкая ирония. Брюно достал удостоверение: «Я из полиции». Мужчины улыбнулись. Их забавляла ситуация, при которой они поменялись ролями с представителем власти.

– Тебе что-нибудь надо?

– Да нет, просто гуляю.

– Смотри, у нас быстро темнеет. Тебя с твоим капюшоном уже давно сфотографировали…

Через десять минут он уже сидел в своей машине и включал зажигание.

На следующий день он связался по телефону с мясником и назначил ему встречу на парковке в десяти километрах от Торбея – Большого Пирога, возле торгового центра. Этот отчаявшийся мужчина только и ждал возможности излить душу. Брюно не пришлось задавать ему вопросы – слова полились из него сами.

– Я – последний из могикан, – начал он. – Если бы не жена, да благословит ее милосердный Аллах, если бы не дочь и не мои шесть помощников, я давно закрыл бы лавочку. Им-то только того и надо; они спят и видят, как бы завладеть моим помещением и всем оборудованием. Зачем оно им – не понимаю. Мы сопротивляемся как можем. Мелких салафитов я не боюсь; они каждое утро видят, как я точу свои ножи. Если что, я вмиг отчикаю им яйца. Пару раз они пытались на меня наехать. Мы поймали одного и заперли в холодильнике, чтоб прочухался. Больше они не совались. Но «семьи» – другое дело. До них просто так не дотянешься. Они используют салафитов для своих грязных делишек, а те и рады стараться. Что меня бесит больше всего, так это то, что они марокканцы, как и я. У них повсюду связи. С французами, с политиками, со всяким ворьем. Они промышляют кокаином и гашишем. А недавно законтачили с одним малийцем, и у них сразу удвоились объемы поставок. Наладили целую систему под названием «Билял-драйв». Видели бы вы, в какие очереди выстраиваются машины на внешнем бульваре! Это продолжается уже два месяца, и конца этому не видно.

Всю обратную дорогу Брюно размышлял над так и не заданными вопросами. «Как вернуть к нормальной жизни эти заброшенные территории? Сколько мечетей получают финансирование из-за рубежа? Дойдет ли до того, что однажды сюда придется направлять войска? И какие войска?» После поездки в Большой Пирог он совсем пал духом. А тут еще Мари-Элен возмущается, что он не в состоянии забирать к себе девочек каждый второй уик-энд. «Это выше моих сил. У меня не получается быть с ними на одной волне. Я разучился нормально с ними разговаривать, сидеть за столом, водить их в «Макдоналдс», расспрашивать про учебу. Мы как будто существуем в разных измерениях. Мне хочется быть с ними добрым и ласковым, но у меня ничего не выходит. Я превращаюсь в какое-то чудовище. Мари-Элен пользуется этим, чтобы лишить меня общества дочерей, чтобы заставить нас еще больше отдалиться друг от друга. Но я даже злиться на нее не могу. Она права. Я сам себя загнал в ловушку».

Звякнул мобильник. Эсэмэска.

От Сандры.

Он метался между разными женщинами.

Спал с ними, чтобы не думать о Мари-Элен.

Его давно преследовало одно воспоминание. В их доме в Бур-ла-Рен звонит будильник. «Мари-Элен всегда заводила его на ранний час, чтобы мы успели позавтракать. Она прижималась ко мне, мы вполголоса переговаривались, потом она вставала, варила кофе, выжимала сок из апельсинов, готовила тосты. Запах поджаренного хлеба разносился по всему первому этажу. Я шел будить девочек. Пускал воду в душе, чтобы она хорошенько нагрелась, насыпал им мюсли с медом, тер на терке яблоки. Девочки смеялись и подкалывали друг друга, Мари-Элен рассказывала, чем займется днем…»

Он припарковал машину в дальнем конце автостоянки торгового центра. Перед закусочной «Баффало-гриль» сидела на земле официантка и курила сигарету. В холле отеля толпились малийцы, ожидая, пока их расселят по общежитиям. Многие спали прямо на полу, накрывшись одеялом. Другие рассказывали друг другу, как сюда добирались. Автобус шел практически без остановок от самого Гибралтара (они приплыли на пароме из Танжера) до Торбея. Брюно направился к бару. Нгуен ждал его за столиком, освещенным красной лампой, и поедал арахис.

– С ума сойти. Прибывают каждый день. А сейчас еще сирийцы добавились. Впервые в жизни у меня ощущение, что мы с этим не справимся.

– Разумеется, ни у кого никаких документов?

– Большинство уничтожает паспорта, чтобы их не могли выслать назад. Кстати, знаешь, что со мной произошло два дня назад?

– Читал в «Ле-Паризьен». Но там было буквально два слова.

– Я узнал о поставке партии кокаина. Информация была точная: имя дилера и адрес квартиры, в которой хранят наркоту до того, как выбросить на рынок. Мы явились на место рано утром. Мы – это несколько инспекторов и человек десять полицейских для прикрытия. Рутина… Но мы не смогли даже подойти к подъезду. Там стояли часовые, они подали сигнал. Трех минут не прошло, а среди моих людей уже было шестеро или семеро раненых. Это чудо, что никто из наших не открыл стрельбу. Честно тебе скажу, я такого не припомню.

– Даже Ламбертен уже не так уверен в успехе. Ясно одно: наши неприятности только начинаются.

– Ты просил свести тебя с кем-нибудь из местных. Это непросто, но, думаю, у меня есть кое-кто, кто тебя заинтересует. Разумеется, придется принять все меры предосторожности.

– Когда я смогу с ним увидеться?

– Хоть завтра. Он еще мальчишка, вернее, подросток. Учти, я практически доверяю тебе своего сына.

– Как ты с ним познакомился?

– Я тогда только что переехал в Торбей…

По утрам Нгуен совершал пробежку, и предпочитал делать это за городом. Холмы по берегам Сены поросли густым лесом. На него наступали заводы, его уродовали торговые центры и перерезали четырехполосные шоссе, но человеку, знакомому с местностью, не стоило большого труда проложить себе подходящий маршрут через подлесок. Нгуен, нуждавшийся в уединении, про себя называл этот лес своим «козырем». Он разметил для себя десятикилометровую дистанцию. Здесь, в окружении еще не изгаженной природы, слушая жужжанье насекомых и вдыхая влажные запахи земли, он чувствовал прилив эндорфинов. В него словно вливалась сила его предков.

В лесах Юго-Восточной Азии тысячелетиями жили кочевые земледельцы. Они выкорчевывали участки леса, превращали их в поля, а когда почвы истощались, двигались дальше. Эти народы пережили все исторические катастрофы. Нгуен надеялся, что тесное общение с буйной растительностью поможет ему пережить городское свинство.

Он никогда никого не встречал, если не считать двух бегунов, всегда одних и тех же, всегда появлявшихся в один и тот же час. Это были пожарные из соседнего городка, которые на бегу следили по часам за частотой своего пульса. Все прочие – те, кто приезжал в лес выбросить мусор, или оттрахать шлюху, или сжечь свою машину, чтобы потом заявить об угоне и получить страховку, – обычно не совались дальше опушки. Лес с его каменистыми оврагами, с его запахами влажной земли и древесных корней, внушал им страх.

Около года назад, сразу после пасхальных каникул, он вдруг заметил впереди, возле небольшой ямы, образовавшейся у подножия дерева, расплывчатый силуэт человека. Он решил, что это ловушка, и перешел на осторожный шаг. В первый раз за много дней он пожалел, что не прихватил с собой табельное оружие.

Высокий тощий парень с длиннющими ногами лежал на земле в полубессознательном состоянии и дрожал всем телом. Его глаза за круглыми очками закатились. Несмотря на рост, по лицу было видно, что это еще совсем мальчишка. Нгуен сунул руку в карман его джинсов и достал почти пустую упаковку барбитуратов и членскую карточку клуба дзюдоистов Торбея. «Я подумал, что это может быть один из людей Биляла. Мне говорили, что у него есть паренек, который служит ему кем-то вроде почтальона». Нгуен дотащил парнишку до своей машины и отвез в Париж, на улицу Жоржа Бизе, в клинику, где работал один его приятель.

В тот день он спас мальчишке жизнь.

Гарри на тридцать шесть часов поместили в реанимацию. Как только он пришел в себя, сразу узнал Нгуена, что не добавило ему жизненного оптимизма. «Вот черт, легавый. Только этого мне не хватало».

Комиссар, у которого росли двое сыновей, каждый день навещал Гарри в больнице. Разговорить того оказалось не так-то просто. Нгуен садился на стул рядом с его койкой и заводил беседу на какую-нибудь безобидную и пустяковую тему (хотя для Гарри безобидных и пустяковых тем не существовало). Нгуену хотелось понять, что за жизнь у этого парня.

Гарри, славившийся своим талантом рассказчика, отвечал ему путано или односложно. Глядя комиссару в глаза, он не скрывал, что жалеет, что ему не дали умереть. Язык у него еле шевелился, а в его хриплом голосе то и дело прорывалась ненависть, смешанная с отвращением. Когда говорить ему становилось невмоготу, он плакал, закрывая лицо руками.

Отныне комиссар дневал и ночевал в больнице. На четвертый день голос у мальчика прояснился, и он стал смотреть на Нгуена другими глазами. «В конце концов, этот дядька вытащил меня из той ямы. Он вроде бы ничего от меня не требует, просто хочет помочь». Запах кислятины, который давно преследовал его, несмотря на частое мытье, куда-то исчез. Нгуен предложил принести ему что-нибудь почитать:

– Что ты любишь? Романы? Комиксы?

– Хорошо бы словарь…

Но читать он пока не мог, даже словарь, – его слишком донимали собственные тревожные мысли. В первый день своего «выздоровления» он ходил туда-сюда по палате и ждал Нгуена.

Назавтра он встретил комиссара вопросом в лоб:

– Что мне теперь делать?

– Я не дам тебе туда вернуться. Найду тебе хорошую приемную семью. Я больше не позволю им над тобой измываться. Верь мне.

– Вы не поняли. Я сам хочу туда вернуться. Если уж я не умер, пусть они подохнут. Я буду вам помогать.

Это был совсем другой разговор. Разговор с неочевидным исходом. Видя решимость Гарри, Нгуен повел его ужинать в бистро неподалеку от больницы. Стоял ранний вечер, и посетителей, кроме них, в зале не было.

– Вот уж чего не ждал, – сказал Нгуен. – Мне бы и в голову не пришло… Нет, это невозможно.

– Думаете, не справлюсь? Боитесь?

– Ты слишком молод.

– Вот именно. Никто и не заподозрит.

– Это слишком опасно. Я не могу подвергать тебя такому риску.

– Не смешите. У вас что, никогда не было малолетних осведомителей? – Гарри отпил из стакана колу. В его черных глазах за круглыми стеклами очков блеснула веселая искорка. – Хотите, чтобы я назвал вам имена?

В день, когда Гарри выписали из больницы, Нгуен почти сдался. Они стояли в больничном холле, прощаясь, и Гарри сказал:

– Давайте попробуем. Месяц-другой. Пожалуйста. Если ничего не выйдет, я от них уйду и наймусь к вам садовником.

Возвращение Гарри после недельного необъяснимого отсутствия создавало некоторые проблемы, но с ними Нгуен справился без труда. Гарри привезли в городок к концу рабочего дня в полицейской машине, в наручниках. Перед входом в комиссариат наручники с него сняли, дали ему пинка под зад и велели убираться подальше. Полицейские пустили слух, что Гарри арестовали в Париже, возле Эйфелевой башни, где он вместе с другими мелкими воришками чистил туристам карманы. Он пытался бежать, но его поймали и доставили в Торбей-Пирог. Лучшего свидетельства благонадежности в глазах М’Биляла и вообразить было нельзя.

Выйдя из комиссариата, Гарри позвонил М’Билялу и услышал в трубке грозный рык:

– Я ждал твоего звонка. Мне все известно. Приходи, сам расскажешь. Ты помнишь, чему тебя учил Папа?

– Помню, Хозяин.

– А ну повтори. Чтоб у меня встал.

– Никогда не забывать, что надо быть жестоким.

* * *

Отель «Мандарин», Париж

Требовалось найти место для встречи с Гарри. Брюно подумывал о конспиративной квартире или каком-нибудь складе в пригороде, но отказался от этой идеи. Слишком опасно. Слишком много посторонних глаз. В конце концов он вспомнил о «Мандарине». Это был роскошный отель, построенный и финансируемый китайцами, в котором у него со времен стажировки в полиции сохранились кое-какие связи. Он организовал письмо о найме на работу. Учеником повара по временному контракту. Отличная «крыша» для Гарри. Никому не придет на ум искать его там. Пригородным каидам название «Мандарин» ни о чем не говорило. Они вообще презирали Париж, не говоря уже о китайцах. Если они садились в свои «феррари», то предпочитали отправиться в Канны. Или в Портофино. Или в Швейцарию – находились и такие извращенцы. М’Билял, например, время от времени наведывался в Женеву, в отель «Ричмун Эстейт», где встречался с одной и той же кальвинисткой, практически своей ровесницей. Ничего оригинальнее, чем выбрасывать по шесть тысяч долларов за сутки, он придумать не мог. Зато его Ванда с седым пучком позволяла ему стегать ее плеткой и осыпать дождем из денежных купюр.

«Мандарин» представлял собой настоящий лабиринт – другого такого было не сыскать во всем Париже. Фантастические холлы, спа-салоны, джакузи, огромные плазмы, декор в стиле хай-тек, ярко иллюминированные залы, но наряду со всем этим – узкие темные коридоры, освещенные только фосфоресцирующими лентами, вмонтированными в напольное покрытие; утопающие в средневековом полумраке гостиные; особые лифты с кодовым замком для отдельных постояльцев и так далее. Некоторые постоянные клиенты, не желающие привлекать к себе лишнего внимания, высоко ценили эти удобства. Действительно, они могли прожить в «Мандарине» полгода и не увидеть ни одной живой души, кроме горничной, сомелье и прикрепленного к ним массажиста.

Директор отеля – француз, работавший на «контору», – выдал Брюно служебный пропуск, дающий право прохода через заднюю дверь, выходящую на покатую и постоянно безлюдную улицу. Бармен – китаец в кремовом пиджаке и черном галстуке – принадлежал к числу «друзей». Он царствовал в крошечном баре всего на два столика (VIP only), расположенном на втором подземном этаже, спуститься на который можно было только на лифте. Директор и китаец пообещали, что проследят за безопасностью передвижений Гарри.

В первый раз он пришел на встречу вместе с Нгуеном. Комиссар познакомил их, а потом удалился под тем предлогом, что ему надо срочно позвонить по телефону. Гарри окинул Брюно недоверчивым взглядом. Ногами он выбивал по полированному полу мелкую дробь.

Брюно и не подозревал, что Гарри так юн, и слегка растерялся. Несмотря на жесткое выражение лица, он выглядел как двенадцатилетний мальчик, как будто в глубине его глаз по-прежнему жило детство.

Брюно объяснил, как они будут назначать следующие встречи. Не реже раза в неделю. Теперь, когда они увиделись, им больше нельзя терять друг друга из вида. Согласен? Звонить всегда будет Гарри. Ни в коем случае не с мобильного телефона. Только из автомата или из какого-нибудь бара. Никогда не называть никаких имен. Привет, как насчет воскресенья? О’кей, воскресенье годится. Согласно шифру, воскресенье будет означать понедельник, понедельник – вторник и так далее. Время всегда одно и то же: 17.00. Вот пропуск, с ним ты сможешь приходить сюда когда угодно. В случае крайней необходимости, требующей немедленной встречи, надо просто отправить сообщение со следующим текстом: «Король-лев заболел». Это будет означать: встречаемся через час. Если я прийти не смогу, обязательно кого-нибудь пришлю.

– У тебя есть в городке друзья?

– Я знаю там всех, но ни на кого не могу рассчитывать. Мой единственный друг – один старик-алжирец. Только с ним можно говорить обо всем и ничего не бояться. А у вас много друзей?

– Есть коллеги, вот Нгуен, например. Но друзей…

– А дети у вас есть?

– Две дочки, чуть младше тебя.

– Значит, вы женаты?

– Я в разводе.

Брюно прищурился.

– Дети всегда тяжело переживают развод родителей, – почти против воли выдавил он.

«Уметь быть жестоким», – подумал Гарри. А что, если Хозяин М прав? Сумеет ли этот мужик быть жестоким? Хватит ли у него духу противостоять М’Билялу? Его охватило беспокойство. Он знал, что для победы ему понадобится полная концентрация. Сейчас он вручает свою жизнь в руки этого человека, и неудивительно, что у него возникают вопросы. Он вспомнил, что ему говорил Нгуен: «Он будет тебе вторым отцом», – и успокоился. С того дня, когда он дал слово комиссару, его не покидала решимость пойти до конца. Он посмотрел Брюно прямо в глаза и сказал:

– Вы можете мне помочь. У меня с ними свои счеты. Вы мне нужны.

Светильники в виде драконов едва рассеивали темноту, и в баре царил полумрак. Как Брюно ни вглядывался в лицо своего собеседника, он видел лишь его глаза и отблеск неоновых ламп на стеклах его очков. Он забыл про Мари-Элен. Этот чернокожий худющий парнишка вытеснил ее из его мыслей. Разговаривать с ним было не так легко. Чем-то он его смущал или даже пугал. Как будто Гарри давно понял что-то, о чем сам Брюно даже не догадывался. Гарри тоже чувствовал себя неуверенно. Он опустил голову и потер глаза под очками. Какое-то время он молчал. Как он устал. Он подумал о родителях и решил довериться этому копу. Кажется, он добрый. Может, потому, что ему тоже хреново?

Брюно выждал несколько минут, прежде чем начал задавать Гарри вопросы о городке и о его жизни в нем. Тот или просто кивал, или отвечал коротко, но потом вдруг начал рассказывать.

13

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

На одном из тунисских базаров мне попалась на развале целая коробка французских книг 1970-х годов, и, подумав о Рим, я ее купил. Продавец в качестве бонуса дал мне три номера английского журнала «Татлер». Я сидел на террасе и листал журналы; Рим, по идее, делала уроки. Внезапно мой взгляд зацепился за одну черно-белую фотографию. Сияющее лицо с четко очерченными чертами, короткая стрижка, светлая улыбка…

– Да это же Брюс! Быть того не может! Но это он, точно он!

Рим подскочила и вырвала журнал у меня из рук:

– Ты его знаешь?

– Мы с ним встречались в Каире. Ты тогда еще не родилась. Но я понятия не имел, кто он такой, даже фамилии его не знал.

Часть ночи мы с Рим провели, разыскивая в интернете сведения о его жизни и смерти: помимо его полного имени – Брюс Четуин – мы выяснили, что он был известным писателем и скончался в Ницце в 1989 году. Мы глотали страницу за страницей: статьи, биография, отрывки из книг, комментарии. На следующий день Рим чуть ли не швырнула мне в лицо тома, купленные на базаре, и потребовала, чтобы я заказал через интернет все книги Четуина. Как только заказ доставили, мы засели за чтение.

Рим напрочь забыла о своем мобильнике, а я всего за несколько дней узнал о Четуине немало нового. Вникая со страстным любопытством в подробности жизни человека, с которым пересекся много лет назад, я испытывал странное чувство. Рим считала Брюса кем-то вроде хиппи, одним из тех, на ком до сих пор держится легенда Сиди-Бу-Саида. Я не стал говорить ей, что Брюс относился к хиппи скорее враждебно, полагая, что они уродуют страны, в которых появляются. Я обратил на это внимание, когда он рассказывал о своем посещении Балха – города в Центральной Азии. Там же Брюс спросил у какого-то факира, как пройти к мавзолею, на который ему хотелось посмотреть, и тот ответил: «Не знаю. Кажется, его разрушил Чингис». Я воспользовался этим эпизодом как предлогом объяснить Рим, почему меня так привлекают города, лишь слегка затронутые исламским гипнозом; Исламскому государству пока не удалось – слава Аллаху! – туда внедриться, и их обитатели продолжают существовать в легком, но постоянном возбуждении от воспоминаний о Чингисхане или Александре Македонском. Затем мы долго спорили, пытаясь найти ответ на вопрос, который Брюс задавал себе во всех своих книгах: почему человека тянет к перемене мест?

Это был восхитительный день. Он позволил мне вернуться к рассказу об основании Карфагена и миграциях древних восточных богов по всему Средиземноморью. Брюс сотворил настоящее чудо. В Рим вселилась жажда знания и стремление понять, что к чему. Из подростка она вновь превратилась в ребенка, робко задающего мне все новые вопросы, как будто до нее наконец дошло, зачем она явилась ко мне и осталась у меня жить. Что до меня, то я сам себе казался шаманом, сошедшим со страниц одного из романов Брюса: я еще не стал «первобытным религиозным мистиком», но уже мог передать ей то, что знал сам, без труда находя слова, способные поразить ее воображение.

14

Валлетта, Мальта

Брюно позвонил Ламбертен: «Ты едешь на Мальту. Вылет из Орли в 11:15. Это срочно». Едва самолет коснулся земли, мыслями Брюно вновь завладела Мари-Элен. Дело в том, что он привык из очередного аэропорта первым делом звонить ей. Условный рефлекс. Теперь она настигала его при каждой посадке. Рефлекс оборачивался ментальным цунами, противостоять которому он был не в силах.

Пока самолет со скрипом катил по рулежной дорожке, он поддался искушению и отправил ей эсэмэску: «На несколько дней улетел на Мальту, поцелуй девочек». Они подъехали к зданию аэропорта. Через иллюминаторы в салон проникал белесый свет. Пассажиры начали вставать с кресел, доставать с багажных полок свои вещи, звонить по телефону. Стюардесса объявила, что полет окончен, но он не шевелился, словно его придавило к сиденью. Кажется, он даже не дышал. «Да что с тобой такое? Неужели ты не можешь без нее обойтись? Ты еще не понял, что ей на тебя плевать? Все еще надеешься, что она тебе ответит?»

Он покинул самолет, вместе со стайкой туристов ступил на эскалатор и направился к «зеленому коридору». Бросив взгляд на часы, он убедился, что с момента посадки прошло не больше десяти минут. Ламбертен предусмотрел все. На выходе его уже ждал коллега из Рима. Раньше они не встречались, но мгновенно узнали друг друга. Коллега сказал, что вскоре познакомит его со своими друзьями из мальтийских спецслужб: «Их не так много, зато люди надежные. Встречаемся с ними через час. Я завтра утром улетаю, но оставлю тебе свою машину. Я снял тебе номер на неделю в отеле Валлетты. Если что-нибудь понадобится, сразу звони».

Они сели в арендованный «форт-эскорт». Солнце палило нещадно. По обочинам шоссе росли пальмы и кактусы, мелькнула старинная часовня, за ней – монумент в виде разноцветного фаллоса, потянулись низенькие домики и белые виллы.

– Ты представляешь себе, что происходит? Зачем мы оба здесь?

– Мальтийцы получили кое-какую информацию. Из телефонной прослушки. Не исключено, что во Франции готовится теракт.

– Прослушка давняя?

– Последующие ничего не дали. Вроде бы какой-то сомалиец, из беженцев, признался на исповеди священнику.

– А что за мигранта убили позавчера?

– Похоже, это только начало.

У Брюно завибрировал мобильник. В трубке раздался немного нервный мужской голос:

– Я в аэропорту, но вас не вижу. Вы где? Меня зовут Рифат Деметер, я замещаю посла, который сейчас в командировке в Париже…

Брюно прикрыл аппарат рукой и повернулся к водителю:

– Парень из посольства, временно замещает посла. Ты его знаешь?

– Скажи ему, что мы заедем к нему ближе к вечеру. Я забыл его предупредить, что сам тебя встречу.

Брюно не в первый раз останавливался в отеле, расположенном в верхней части Валлетты, неподалеку от Кастильского подворья, где размещалась резиденция премьер-министра. Утром он вышел завтракать на балкон. С него открывался вид на крепостные стены и море, омывающее остров. В посольство он пошел пешком, практически наугад пробираясь узкими улочками. Солнце подкрашивало розовым медового цвета фасады.

Обитатели старого города, в котором, на первый взгляд, ничего не изменилось со дня основания в 1565 году, спешили по своим будничным делам. Сновали разносчики мелкого товара, работали магазины, люди сидели на террасах кафе, пили кофе, курили, болтали. Владельцы лавок открывали свои заведения, выносили на улицу пластиковые стулья, носильщики катили свои тележки в направлении доков, женщины мели и мыли тротуар, дети выкладывали в спущенные на веревке с верхних этажей корзины продукты, какой-то мужчина заводил в полуподвал лошадь.

Брюно снова вспомнил, что Мари-Элен под разными предлогами отказывала ему в близости. Он как наяву услышал ее голос, приглушенный одеялом, которым она накрывалась с головой: «Брюно, нет, только не сегодня… Сама не знаю, что со мной». «Если и есть на земле кретин, то это я. Только полный кретин мог столько времени ничего не замечать». По лбу у него стекали капли пота.

Он встретился с мальтийскими агентами. Это были профессионалы, но им не хватало ни средств, ни людских ресурсов. Они рассказали ему о подслушанном телефонном разговоре, который состоялся между неким сотрудником турецкого посольства и ливийским бизнесменом по имени Али. Ничего особенного они не узнали. В разговоре мельком проскользнуло упоминание о вероятной организации теракта.

– Мы широко раскинули сеть, – сказал один из агентов. – И продолжаем слушать телефонные разговоры.

– Можно мне поговорить с сомалийскими беженцами?

– Мы вам это устроим. За пределами их лагеря. Хотя я сомневаюсь, что это принесет какую-то пользу.

– А что вы думаете по поводу исчезновения тела?

– Новость о его смерти разошлась через интернет. Один сомалийский сайт организовал сбор средств на срочную доставку тела на родину убитого. Им удалось каким-то образом унести его из больницы. Если верить тем, кого мы опросили, его турецким самолетом отправили через Афины в Каир. Но проверить, так ли это, не представляется возможным.

Французский дипломат Рифат пригласил его поужинать в итальянском ресторане, расположенном в здании театра «Маноэль». Бруно попросил его подробно рассказать обо всем, что произошло, начиная с того самого посещения храмов Мнайдры.

– Вы знали всех членов группы?

– Не совсем так. Журналистка добивалась встречи с послом, но попала на прием ко мне. Студентка обратилась к нам потому, что потеряла документы. Ее провели ко мне в кабинет накануне днем. С турком – его зовут Левент – другая история. Он связался со мной сразу после своего приезда, два месяца назад. Он искал для резиденции посла дом, вернее сказать, небольшой дворец, чтобы купить или арендовать.

– Эти люди были знакомы между собой?

– Точно нет.

– Вы смогли помочь этому турецкому дипломату?

– Бывают дни, когда я говорю себе, что мне следовало бы заниматься не дипломатией, а бизнесом, – фыркнул Рифат. – Я услышал, что в Ташбиеше, неподалеку от нашей бывшей экономической миссии, выставлен на продажу большой дом. Оказалось, это именно то, что ему нужно.

– Мне очень хотелось бы повидаться с вашим турецким другом. Это возможно?

– Сегодня вечером американский посол устраивает прием в Садах Верхней Барракки. Левент должен там быть. Это совсем рядом с вашим отелем. Приходите, я вас познакомлю.

Под звездным небом собралось сотни три гостей. Стояла влажная духота. Стюардессы в красных костюмах раздавали красные бейсболки с символикой американского авианосца, стоящего на рейде. Посол – квакер и неоконсерватор, примкнувший к Обаме, – произнес речь во славу Америки и ее великих людей. Маленького роста, с коротко стриженными седыми волосами и повадкой протестантского пастора, он говорил с жаром проповедника, демонстрируя недюжинный актерский талант. Рядом с ним стояли его первая советница в платье с глубоким декольте, адмирал Военно-морских сил США и военный атташе Джон Питер Салливан. Речь транслировалась на огромном экране.

– Он всегда такой? – спросил Брюно Рифата.

– Он в первый раз дает такой большой прием. Здесь сегодня вся Мальта. Политики и бизнесмены.

– Согласитесь, он немного странный.

– Не желаете виски? Вам со льдом? – предложил Рифат, с легким беспокойством оглядываясь вокруг.

– Эта смесь пуританства и истерии… Порой мне кажется, что американцы чем-то напоминают исламистов. Как вы думаете, он с ней спит? Я имею в виду, со своей первой советницей? – Брюно повертел в руках до краев наполненный стакан с плавающими в нем кубиками льда.

– Да, я думаю, да, хотя… Честно говоря, я понятия не имею. И вообще, это меня не касается, – произнес Рифат с досадой – зачем вообще было отвечать на вопрос, не входящий в сферу его компетенции?

– Рифат, я ни в коем случае не хотел вас смутить. Каждый живет как может, не правда ли?

– О, я вижу Левента! Идите за мной.

Американец завершил свой спич. Военный духовой оркестр заиграл классический рок-н-ролл. Чернокожий музыкант в парадной военной форме извлекал из саксофона жаркие звуки. «Whole Lotta Shakin’ Goin’ On». Рифат пробирался сквозь толпу пьющих и болтающих гостей. Левент разговаривал с несколькими элегантно одетыми мальтийцами – это были три сестры и их мужья. Позади него молча стояла молоденькая француженка. Рифат представил Брюно как французского чиновника, оказавшегося на Мальте проездом.

– Судя по всему, вам тут неплохо живется? – спросил он, обращаясь ко всем трем сестрам сразу. Все три были брюнетки с пышными кудрями. Глаза у них сияли, а атласная загорелая кожа свидетельствовала о завидном здоровье.

– Мы рождены для моря и веселья! – с усмешкой ответила Виолетта.

– Наша жизнь прекрасна, а наши женщины восхитительны! – добавил седовласый мужчина лет пятидесяти в яхтенном блейзере и белых брюках. – Но вам, французам, на этом острове не понравилось бы.

– Почему же? – спросил Рифат.

– У нас такая маленькая страна! Все друг друга знают. Попробуй тут изменить жене…

– Совершенно верно, – подхватила Виолетта, видимо жена яхтсмена. – Почти невозможно изменить мужу. Приходится ездить за границу, тратить лишние деньги…

Рифат завел разговор о квотах на ловлю тунца, полагая, что присутствующим это будет интересно. Левент рассуждал о проблемах ведения бизнеса. Белые кресла на эстраде, в которых сидели официальные лица, опустели. Оркестр перешел на композиции в стиле ривайвл-рока. Большинство гостей уже слегка набрались. Во взглядах и невинных с виду репликах, которыми они обменивались, сквозили намеки на нечто большее, чему было не суждено продлиться дольше, чем продолжалась вечеринка. Горячий ветер надувал белый полог, натянутый над эстрадой. Брюно спросил у Виолетты, чем она занимается.

– Я адвокат, специалист по морскому праву. Работаю в Валлетте. Не слишком оригинально – мальтийцы все поголовно адвокаты.

– О, я вас побаиваюсь. Кстати сказать, у меня такое впечатление, что все мы – пассажиры воздушного судна, готового вот-вот отправиться в полет.

– И куда же мы летим? На Китиру?

– Именно, – подтвердил он с легкой улыбкой, хотя не совсем понял, что имела в виду дама-адвокат, столь заинтересованно рассуждавшая о супружеских изменах.

Брюно отпил большой глоток виски. Мысль о супружеской измене снова ввергла его в состояние отчаяния. Он попытался собраться с духом. Левент… Он не должен забывать о Левенте.

– У вас итальянские корни? Я сужу по вашим глазам, по вашим волосам…

«Есть ли у меня надежда, что мы с Мари-Элен помиримся? Она должна ко мне вернуться. А если она вернется… Она позабавится со своим фирмачом, но долго это не продлится. Это невозможно, я ее знаю… Спрашивается, как вести скрытное расследование в стране, где все друг друга знают? Надо действовать быстро. Как только вернусь во Францию, первым делом наведаюсь в Торбей-Пирог. А эта мальтийка и правда выглядит сногсшибательно. Жалко, что муж глаз с нее не спускает. Может, потому она и настроена так игриво…»

– Итальянские? Да, конечно. А еще наверняка финикийские и, не исключено, арабские. И чуточка еврейской крови.

Брюно вздрогнул. Он уже забыл, о чем спрашивал Виолетту. Вместо нее ему ответил ее муж. К ним, широко улыбаясь, подошла дама в возрасте – черные брюки, белая туника, большие темные очки.

– А вот и самая опасная на Мальте женщина! – воскликнул муж Виолетты и расцеловался с подошедшей. – Мэри Делонуа, журналистка «Индепендент». Каждую неделю публикует отчет о нашей светской жизни.

– Столь же беспощадный, сколь и талантливый, – поддакнул Рифат. – Благодаря ей мы все считаемся «знаменитостями»! – И он бросился обниматься с журналисткой.

Мальтийская «кумушка» достала из сумочки фотоаппарат и попросила «присутствующих самцов», а также молодую француженку встать поближе к трем сестрам. Затем Брюно предложил Мэри Делонуа занять его место, чтобы он мог снять ее в компании его новых друзей. Прежде чем нажать на кнопку, он убедился, что в кадр попал Левент.

* * *

Колледж Святого Алоизия, Биркиркара, Мальта

Все звали его отцом Питером.

Отец Питер сразу согласился принять Брюно у себя в Биркиркаре, в колледже Святого Алоизия, где располагался офис Иезуитской службы по делам беженцев – организации, основанной в 1980-е годы после трагедии «лодочников», утонувших в Южно-Китайском море. Колледж, существующий уже около сотни лет, считался кузницей мальтийской элиты. Святые отцы давали своим ученикам истинно христианское образование, одновременно прививая им социальные навыки, проникнутые отчетливым британским духом. Внушительного размера корпуса, выстроенные из известняка, окружали спортивные площадки, на которых питомцы колледжа могли выплеснуть избыток жизненной энергии. Начиная с 2002 года отец Питер занимался преимущественно африканскими иммигрантами, вынесенными волнами и ветрами к мальтийским берегам. Он нес слово Христово во все лагеря, где выжившие в схватке с морской стихией подолгу, порой по нескольку месяцев, ожидали решения своей участи. Он же призывал своих соотечественников к сочувствию и состраданию к этим людям, трагедию которых многие воспринимали как попытку вторжения на свою территорию.

В холле колледжа Брюно встретила француженка лет тридцати, работавшая в этой неправительственной организации волонтером. Она молча повела его лабиринтом коридоров в штаб-квартиру священника.

На голову выше его, худой, чтобы не сказать тощий, в пасторской рубашке с колораткой, иезуит принял его у себя в кабинете под сделанной в Японии черно-белой фотографией отца Аруппе, его духовного учителя, в свое время сумевшего реорганизовать деятельность иезуитов, по его мнению ориентированную исключительно на привилегированные слои населения.

Бывший глава ордена и отец Питер не отличались внешним сходством, хотя в их лицах угадывалось что-то общее. Подобно своему наставнику, отец Питер считал себя солдатом Христова воинства. Он встретил посетителя улыбкой, на миг смягчившей его лицо хищной птицы, обрамленное короткой и успевшей побелеть бородкой. В глубине его черных глаз, спрятанных за очками в тонкой оправе, вспыхнули искорки. Он открыл было рот, но не произнес ни слова, словно вначале хотел хорошенько рассмотреть гостя. У Брюно возникло ощущение, что его просвечивают рентгеном.

– Отец мой, я пришел к вам поговорить об этом несчастном сомалийце. Я понимаю, что у вас мало времени…

– Чем я могу вам помочь?

– Этого человека убили в больнице. Прямо на больничной койке.

– Вы ради этого приехали из Парижа?

– Мы получили информацию, что на Мальте действует сеть джихадистов.

– Не вижу связи.

– Я тоже. Если не считать того, что… Эти мигранты прибывают из Ливии. Возможно, они…

– Вы не там ищете. Впрочем, я помогу вам в меру своих слабых сил. У вас есть визитка?

Брюно дал ему карточку с номером мобильного. Француженка, присутствовавшая при разговоре, – ее лицо по-прежнему выражало явственное отвращение – поднялась, чтобы проводить гостя, но отец Питер взял Брюно за рукав и вместе с ним направился к выходу. Он остановился под детским рисунком, изображавшим кошмарное путешествие через море. И живые, и мертвые были раскрашены в кричаще яркие цвета.

– Дети, нарисовавшие это, выжили. Но они видели смерть своих родителей, своих бабушек и дедушек, своих братьев и сестер. Поразительно, но их рисунки напоминают те, что люди оставляли на стенах церквей и могильных камнях в те годы, когда Европу раздирали войны или на нее обрушивались голод или чума. Взгляните, какая точность изображения! Вот этот мужчина в джинсах и солнечных очках – проводник, а танцующий скелет в шляпе – отец одного из мальчиков.

– Представляю, с чем вам приходится сталкиваться.

– Я встречал христиан из Ирака и боснийских беженцев, а последние двадцать лет к нам в основном бегут из Африки и с Ближнего Востока. Думаю, вы напрасно ищете среди иммигрантов членов джихадистской сети. Я никогда не слышал от них ничего подобного. Никогда. Но я могу ошибаться. Может быть, что-то такое есть в Турции, но здесь – нет.

– Святой отец, вы каждый день посещаете лагеря беженцев. Если до вас вдруг дойдет какой-нибудь слух, пожалуйста, позвоните мне.

– Непременно.

– Что касается убитого мальчика…

– Я первый обнаружил его мертвым в больничной палате. Полагаю, убийца убежал перед самым моим приходом.

– Вы не заметили чего-нибудь необычного?

– Нет, ничего.

На следующее утро ему позвонил Ламбертен.

– Ты почту проверяешь? – без предисловий спросил он.

Брюно, держа одной рукой телефон, другой нашаривал часы. Сквозь деревянные ставни пробивался солнечный луч. «Какого черта я понадобился Ламбертену в такую рань?»

– Который час?

– Семь! Ты в состоянии разговаривать? Ты один? Никакой мальтийской крошки у тебя в постели? Ладно, слушай внимательно. Это по поводу фотографии, которую ты сделал на приеме. Я установил личности всех присутствующих на снимке. И только что получил отчет из лаборатории. В общем и целом ничего особенного. За одним исключением.

– Турок?

– Левент Демир. Дипломат. Сын высокопоставленного турецкого военного. Работал в Рабате, Бейруте и Париже. Никогда не высовывался. Занимал технические должности. Без проблем уволился из министерства и поступил в кабинет адвокатов в Стамбуле. Но продолжал выполнять кое-какие задания по поручению прежнего начальства. В том числе вести переговоры по приобретению недвижимости для турецких дипломатических представительств. Официально он и на Мальту приехал именно с этой целью.

– А неофициально?

– А это ты нам должен рассказать. Он всегда работал на наших турецких коллег – Национальную разведывательную организацию. И, судя по всему, сильно поднялся после того, как были отстранены многие военные. Если помнишь, два года назад турки тайно передали Башару нескольких сирийских повстанцев (которых они вообще-то поддерживали) в обмен на курдов, членов Рабочей партии Курдистана. Знакомое дело, двойная игра. Очень грязная игра, потому что те, кого таким образом обменяли, были казнены – как с той, так и с другой стороны. А провернул все это Левент Демир. Сомнительно, что он прибыл на Мальту исключительно ради того, чтобы выбрать обои для спальни посла. Разберись с этим. Нам нужна информация.

– Как только будут новости, я вам перезвоню.

– Еще одно.

– Да?

– На твоей фотографии есть девушка.

– Эмма Сен-Ком. Студентка.

– Левент Демир в прошлые выходные возил ее в Стамбул. Ты должен узнать зачем.

15

Аэропорт Лука, VIP-зал, Мальта

Брюно позвонил мне с Мальты. Наконец-то. Мысль о том, что придется снова ехать в Триполи, начинала меня тревожить, хотя моя решимость нисколько не ослабла. Я старался поменьше говорить об этом Рим, но на самом деле это она укрепила меня в стремлении не спасовать перед этими варварами. Мне не хотелось, чтобы она впоследствии упрекнула меня в трусости. Брюно сообщил, что пробудет в Валлетте три дня, после чего вернется в Париж, и я сказал, что готов заскочить на Мальту. Мы встретились через день в ВИП-зале аэропорта, который власти предоставили в его распоряжение. Мне не пришлось даже покидать международную зону. С точки зрения конспирации это был идеальный вариант. Стюардесса проводила меня в зал, где он уже ждал меня, читая газеты. Мне понадобилась доля секунды, чтобы его узнать. Его черты не слишком изменились, но изменился взгляд. Жизнь часто торопится погасить пламя в глазах тех, кому уже не двадцать лет.

Мы начали разговор с взаимных расспросов о том, как каждый из нас провел прошедшие годы. Он сказал, что развелся и у него две дочери; я – что по-прежнему живу вдовцом. У него недавно умер отец. Мы поговорили о своих профессиях, которые должны были максимально отдалить нас друг от друга, но вместо этого сблизили. Я поведал ему о своей неожиданной встрече с сыном моего старого турецкого друга. Мне казалось – я допускаю, что ошибался, – что слушать про это ему неинтересно. Он смотрел за окно, где, готовясь к взлету, катились по полю самолеты. Если бы меня спросили, я бы, пожалуй, не смог ответить, то ли он о чем-то размышляет, то ли просто витает мыслями в облаках. Я как раз дошел до описания своей встречи с команданте Мусой, когда он вдруг тронул меня за рукав:

– Кстати, а как зовут этого вашего турка?

– Левент Демир.

Он мгновенно встряхнулся, глаза у него загорелись, и он придвинулся ко мне ближе.

Настала его очередь объяснить, что на Мальту он приехал расследовать вероятность заговора джихадистов, задумавших устроить теракт в Париже. И ему только что сообщили, что он должен обратить внимание на человека по имени Левент Демир. Брюно сходил в дьюти-фри, купил на свое имя мобильный телефон и вручил его мне, предупредив, чтобы я не звонил по нему никому, кроме него. От меня он хотел получить перечень археологических находок с полным описанием, намереваясь передать его в Интерпол, а также любые сведения, которые мне удастся раздобыть в процессе общения с команданте Мусой и Левентом.

Мы собирались прощаться (я во что бы то ни стало хотел вернуться домой до того, как Рим придет из лицея), когда я вдруг вспомнил один разговор, который Муса вел со своим адъютантом на арабском. Я не говорю по-арабски, но почти все понимаю. Муса об этом не догадывался. Они обсуждали приезд небольшой группы французов из парижского пригорода, судя по всему чернокожих, которые добирались до них через Тунис. Первоначально они планировали отправить их на юг, к боевикам, но там и так было полно народу. Они понизили голоса до шепота, но мне удалось расслышать заключительную фразу Мусы: «Сплавь этих негритосов в Сабрату, в тунисский лагерь». Меня заставило насторожиться именно упоминание Сабраты. Это древний город, основанный финикийцами, который при римлянах стал важным центром торговли, о чем свидетельствует великолепное мозаичное панно, изображающее слона, в Доме Корпораций в Остии.

Под конец разговора с Брюно между нами снова возникло то трудноопределимое чувство сообщничества, которое связывало нас в Сорбонне, когда он был студентом, а я – преподавателем. Он сказал, что торопится: мальтийская иммиграционная служба вызвала для допроса девушку-сомалийку, пережившую морское крушение (ту самую, брата которой убили), и он хотел при этом присутствовать. Прощаясь, он сказал, что будет ждать от меня новостей.

16

Протокол допроса, иммиграционная служба, Мальта

Французскому полицейскому позволили присутствовать на допросе, но без права задавать свои вопросы.

Протокол

Имя: Хабиба ФАДЖИ

Миграционный полис: 087_FKG

Номер мобильного телефона: 214 73 260

(Несовершеннолетняя без сопровождения)

Дата рождения: 16.04.1999

Возраст (полных лет): 15

Место рождения: Сомали, Нижняя Шабелле, Эль-Дар

Семейное положение: не замужем

Этническая принадлежность: дигиль (мирифле)

Последнее место работы: домашняя прислуга (Триполи)

Сколько лет вашему отцу? Чем он занимается?

Моему отцу сорок два года. Он был сельскохозяйственным рабочим на ферме, на которую напали боевики. Они отбивались, но боевики захватили ферму. Владельца и его семью убили. Моего отца вместе с другими рабочими (примерно десять человек) взяли в плен и куда-то увезли. Где он сейчас, я не знаю.

Сколько лет вашей матери? Чем она занимается?

Моей матери сорок лет. У нее четверо детей, и она не работает. В тот день, когда на нас напали, мы вместе с матерью, братом и сестрами убежали из деревни и спрятались.

Вы знаете, где сейчас ваша мать?

В последний раз я видела мать раненой. Она лежала на обочине дороги и истекала кровью. Когда боевики увозили пленников из деревни, мать выбралась из нашего убежища, взяла с собой двух моих младших сестер и догнала их. Она умоляла боевиков отпустить ее мужа. Она держала на руках маленьких детей (двух и трех лет) и именем Аллаха Милосердного просила их оставить его в живых. Они в ответ дали по ней очередь из «калашниковых». Сестры умерли сразу, а мать упала на землю. Отец, он сидел в пикапе, закричал, и его оглушили прикладом автомата. Боевики заняли наш дом. Они праздновали победу. Пели, орали. Пили. Это был ужас. Примерно в три часа ночи они ушли. Мы решили вернуться домой. Они унесли с собой все, что могли унести. Я надеялась найти бабушку с дедушкой. Когда началось нападение, они были на рынке. Бабушку я нашла мертвой. Она лежала голая, вся в крови. Дедушка был еще жив, но ему оставалось недолго. Они отрубили ему руки и ранили в шею. Он не мог держать голову. Когда он увидел меня, то закричал, чтобы я немедленно убегала. Как можно дальше.

Каким путем вы попали в Ливию?

Мой брат сказал, что бежать надо на север. Мы пошли пешком. На шоссе до Могадишо старались не выходить. Как только слышали вдали шум мотора, прятались. В тот день мы видели множество груженых пикапов, которые ехали в ту и в другую сторону. Мы решили, что будет безопаснее идти ночью. И потом, ночью не так жарко. Двое суток мы почти ничего не ели. Один раз нам встретился грузовик ООН, но они нас не заметили. На третий день мы спрятались за колючими кустами и легли спать под акацией. Когда я проснулась, то закричала, потому что на меня смотрел какой-то мужчина. Не знаю, сколько времени он пробыл рядом с нами. Ему было лет сорок, свой пикап он оставил неподалеку. Он спросил нас, куда мы идем. Брат объяснил, что мы идем на север, в Ау-даль, к своему дяде, у которого своя животноводческая ферма. В этой области Сомали много хороших пастбищ. Мужчина вроде бы нам поверил и сказал, что едет в том же направлении. Он занимался торговлей; его звали Садиик. Мы ехали весь день и всю ночь. Брат сидел рядом с Садииком, но тот с ним не разговаривал. Я сидела в кузове, вместе с двумя козами. Иногда мы сворачивали на вади, чтобы сократить путь. Растительность вокруг начала меняться, мы приближались к горному району. Потом мы выехали на каменистую дорогу и скоро остановились возле небольшого дома. Мы вышли из машины. Ноги у меня ужасно затекли, и страшно хотелось пить. Садиик сказал, что это его дом. Он велел нам подождать, зашел в дом, а когда вышел, навел на нас пистолет, отвел в подвал и запер. Каждый день он приносил нам чай и по два сухаря. Только один раз дал котелок с рисом и немножко овощей. В тот день он сказал, что продаст нас в рабство. Мы думали, что он хочет продать нас пиратам или боевикам Аль-Каиды; мы знали, что у них свои базы дальше на севере, в горах. Брат с первого же дня начал царапать камнем дверь вокруг замочной скважины. Когда он уставал, я его сменяла. После того как мы узнали, что Садиик собирается нас продать, мы стали скрести дверь с бешеной силой. Однажды ночью нам удалось сбежать. Садиик спал и ничего не слышал. Мы пробрались через заросли колючего кустарника и вышли к высокой крутой скале, на вид неприступной.

Не знаю, сколько дней мы шли. По утрам я просыпалась, смотрела на окружающую меня природу и молилась Создателю, ее сотворившему. Утренняя молитва и красота пейзажей придавали мне сил. Мы выбирали небольшие сухие долины и старались не приближаться к селениям и группам кочевников. Мы не знали, что уже пересекли эфиопскую границу. В конце концов нас задержал эфиопский военный патруль. Они посадили нас к себе в джип и допросили. Мы очень ослабли, я едва могла говорить, но все же мы рассказали им нашу историю. Они спросили нас, куда мы направляемся, и мы ответили, что хотим в Европу. На самом деле мы в первый раз заговорили о Европе, но это было единственное на земле место, куда мы и правда мечтали попасть. Два жандарма предложили нам работу. Они сказали, если мы согласимся, они дадут нам денег на автобус до суданской границы. Нас разделили. Брат работал в поле, которое принадлежало одному из военных, и пас его скот. Меня отвели в дом ко второму, который находился неподалеку от города под названием Боло-Бэй. Так продолжалось несколько месяцев. Мы с братом виделись раз в неделю и обсуждали, что нам делать дальше. Он попросил наших хозяев, чтобы они каждый месяц выплачивали нам часть суммы на покупку билетов на автобус. После долгих споров они согласились; для них это был пустяк – один-два быра. Я работала с утра до ночи. Ни минуты отдыха. Готовила еду, стирала белье, убирала дом. Не могу сказать, что ко мне плохо относились, но и хорошим такое отношение не назовешь. От меня требовали работу, вот и все. Эти люди были не мусульмане, а православные христиане. У них мне наверняка было лучше, чем у пиратов. Однажды брат не пришел меня навестить. Я поняла, что что-то случилось. Хозяин сказал, что брат сбежал.

Вечером я достала пять банкнот, которые скопила, спрятала их в волосах и тоже убежала. Кое-как добралась до Аддис-Абебы. На улице мне повстречалась одна женщина, католическая монахиня. Она отвела меня в братство Святого Иоанна, где обо мне позаботились. Последнюю неделю я спала на улице и ела что придется: рылась в помойках, но там мало что найдешь. Я несколько дней прожила в братстве, отоспалась и немного отъелась. Потом монахиня дала мне билет на автобус до Хартрума, немного денег и бумажку с адресом одной своей суданской подруги. Когда я садилась в автобус, она обняла меня и сказала: «И яйцо когда-то встанет на ножки. Храни тебя Господь, Хабиба».

Подругу, о которой она мне говорила, я в Хартуме не нашла. Этот город внушал мне ужас, настолько он огромный. С другой стороны, зато никто не обращал на меня внимания. Однажды меня поймал бакалейщик, у которого я хотела стянуть пару фиников. Он пригрозил мне, что вызовет полицию. От страха я расплакалась. Он предложил мне работать у него, а спать в лавке, на полу. Каждый день мне давали один сухарь, иногда – одно манго и один лимон. Еще он заставлял меня делать с ним всякие вещи, но я осталась девственницей. Как-то раз, когда я стояла перед лавкой, я увидела брата. Я возблагодарила Бога. У меня оставалось немного денег, совсем чуть-чуть, несколько суданских фунтов, и я ушла из лавки. Брат отвел меня в квартал Аль-Азхар, где у него была хижина, которую он построил из подобранных досок. Он рассказал мне, что с ним произошло. Он познакомился с сомалийскими беженцами, такими же, как мы, они сказали, что знают проводника, который может устроить переход в Ливию. У брата были деньги, потому что он работал на рынке, а один раз, когда случилась стычка из-за воды, сумел кое-что украсть, но этого было мало. Он познакомил меня с проводником. Это был сомалиец по имени Джонни, у него вроде бы была своя парикмахерская в центре Аддис-Абебы. Джонни сказал, что поможет нам автобусом добраться до Триполи, но при условии, что на месте я соглашусь поработать на его друзей.

Поездка была ужасной. Это был никакой не автобус, а раздолбанный грузовик. Нас было человек пятьдесят – мужчин, женщин и детей, мы все ехали в кузове. Жара стояла страшная, мы умирали от жажды. Путь был долгий. По-моему, мы два или три раза забирались на территорию Египта. Грузовик ехал не по прямой, а зигзагами, виляя туда-сюда по обе стороны границы. Наконец он остановился, и мы вышли. День клонился к закату. Среди пассажиров большинство составляли сомалийцы, но были также эритрейцы и два суданца. Нам сказали, что дальше мы пойдем пешком. Проводник боялся патрулей. Вечером мы легли спать во временном лагере. К брату подошел человек, работавший на Джонни, и сказал, что придется доплатить, потому что на границе возникли проблемы. В Хартуме брат уже заплатил им 600 долларов, и у него осталось всего 150. Он отдал из них половину.

Границу мы пересекли пешком, глубокой ночью. Переход занял почти три часа. Утром за нами приехал ливийский грузовик. Когда подошла моя очередь садиться, ливиец преградил мне путь и сказал, что я не заплатила за место. Они с братом удалились за грузовик и долго о чем-то спорили. Хорошо, что брат смог дозвониться по мобильному до Джонни. Тот был у себя в салоне и скомандовал, чтобы меня пропустили. Ливиец сказал, что в Триполи я должна во всем ему повиноваться. Я пообещала, что пойду к нему в услужение. Посреди пустыни наш грузовик сломался. Неподалеку стоял старый минивэн, а в нем – мумифицированные трупы наших собратьев по несчастью. Я не хотела показывать, как мне страшно, но в душе плакала горькими слезами. Я была уверена, что и мы умрем здесь, рядом с этим грузовиком. Брат не отходил от меня ни на шаг. Если бы не он, я бы не пережила тот день. Голова у меня раскалывалась, болел живот, меня трясло и очень хотелось пить. В Сомали брат работал механиком в автомастерской. Он помог водителю починить грузовик. Когда мы услышали, как после многих неудачных попыток мотор заурчал, мы завопили от радости. Я тоже вопила вместе с другими, вопила и плакала.

В конце концов мы доехали до Куфры, но остановились в предместье, потому что в центре города шли бои между племенами тубу и зувайя. Полыхали дома, было много убитых и раненых. Часть населения бежала из города. Из Египта прибыл конвой – несколько огромных грузовиков, которые перегородили нам все входы и выходы. Они повсюду расставили вооруженных часовых, и те стояли на страже и днем и ночью. Как-то я увидела, что брат о чем-то разговаривает с одним контрабандистом. Брат сказал, что он египтянин, но, по-моему, это был катарец. Вечером брат велел мне обрезать волосы и переодеться в мужскую одежду. Египтяне искали двух парней для работы на кухне. Я остриглась, и брат купил мне штаны и рубаху. Мы оба готовили египтянам еду. Через две недели дорогу разблокировали. Брат договорился с контрабандистами, что они переправят нас в Триполи. В пути мы узнали, что они поставляют оружие эмиру Триполи, исламисту. Как только мы сошли с грузовика, брат позвонил по телефону, который ему дал Джонни-парикмахер. За нами приехал какой-то человек, который отвез нас на ферму неподалеку от аэропорта. Там уже находилось человек сто сомалийцев. Когда главарь контрабандистов увидел меня, то начал орать и ругаться. Ему обещали женщину, а привезли тощего мальчишку. Брат рассказал, кто я на самом деле. Главарь приказал мне снять рубаху и показать ему грудь. Я так и сделала, и он засмеялся. Через три дня меня отправили на кухню, готовить еду для команданте Мусы. Он ждал, пока у меня отрастут волосы, а ему надоедят две его тогдашние наложницы. У команданте Мусы мы прожили три месяца. Потом брату позвонил проводник и сказал, что мы переправляемся следующей ночью. За переход мы заплатили две тысячи долларов. За каждого. Платил мой брат. Откуда у него были деньги, я не знаю.

Часть третья

Любовь, смерть, слова

1

Американское посольство, Триполи, Ливия

В предбаннике апартаментов команданте Мусы слышались звуки выстрелов и грохот взрывов, которым вторил шум рвущихся снарядов, с регулярными промежутками доносившийся со стороны аэропорта. Его охранники открыли для себя новую версию игры «Рухнувшие небеса» и целыми днями воевали с пришельцами с другой планеты, попивая чай. Они сидели, уткнувшись в свои планшеты, и вопили как резаные. На улице стемнело, но они этого даже не заметили. В саду включилось освещение. В окне кабинета команданте повисла луна.

Муса сидел в полумраке один и размышлял о революции. Он думал о том, что дала ему революция. Гораздо больше, чем он мог предположить в самых смелых своих мечтаниях. После всего, что он претерпел, это казалось немыслимым, хотя порой у него закрадывалась противная мыслишка, что живым ему из этой чертовой резиденции не выбраться.

Одной из причин его страха были дроны.

Они сеяли смерть повсюду, непредсказуемые и беспощадные. Пока что la Muerte[21] была у него в подчинении и повиновалась ему, как хорошо выдрессированная собака, но он чувствовал, что она ведет себя все самоувереннее.

Ему часто снилось, что с небес спускается exterminator[22], чтобы заживо его испепелить.

Просыпаясь в холодном поту, он неизменно вспоминал 1990-е. Ему было тогда очень плохо. Противный ком в животе, внезапные приступы тошноты, желание умереть… Казалось, каждую клетку его тела сводило судорогой так, что ему хотелось выблевать собственные кишки. Все врачи, к которым он обращался, включая приехавшего из Нью-Йорка специалиста из организации Human Rights Watch, ставили ему один и тот же диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство.

Его тело вновь и вновь переживало арест и все, что за ним последовало. В особенности то, что за ним последовало.

Однажды вечером – это было в начале 1990-х – его схватили на улице Каира на выходе из хаммама. Ищейки Мубарака гонялись тогда за «Братьями-мусульманами». Его запихнули в машину, били кулаками и дубинками. Потом погрузили в самолет. Высадили на незнакомом аэродроме (лишь позже он узнал, что это был аэропорт Тираны) вместе с еще тремя «братьями».

«Я бежал из Ливии в Египет, чтобы вступить в Братство.

Я мог бы всю жизнь служить мелкой сошкой в полиции Каддафи и следить за иностранцами.

Такими, как Гримо и ему подобные.

Сколько времени я потерял, угождая этим сраным колониалистам. Шутил с ними, добывал им виски и бритвенные лезвия… Но в тот день в Каире я отдал бы все, лишь бы снова стать их холопом, чистить им сапоги и исполнять любые их прихоти. Хоть всю жизнь…»

Тирана. Аэропорт был окружен солдатами из спецподразделения армии США в черной полевой форме. Муса увидел на горизонте розовый луч зари. Он еще не знал, что вскоре потеряет представление о смене дня и ночи. Стояла страшная жара. Его пихнули в спину, он слетел с трапа и побежал, не понимая, что его несет прямо в пасть транспортника С-17, который только что сел и ждал в самом конце рулежной дорожки. Двигатели плевались горячим воздухом (словно предупреждая, что вскоре морские пехотинцы будут заставлять его «греться» под выхлопной трубой своих внедорожников – после того, как вытащат из ванны с ледяной водой). С-17 тотчас поднялся в воздух. Официально он и не садился на этот аэродром.

Салон самолета был оборудован для «ведения допросов». Лупить его дубинками начали сразу, едва самолет оторвался от земли. Мусу раздели догола, избили в кровь, сломали ему ключицу. Он не спал уже двое суток. На голову ему надели мокрый мешок. Они наносили ему удары железной палкой в самые чувствительные места, а потом засунули в мешок для трупов, наполненный льдом, и за запястья подвесили к перекладине. Это было только начало.

«Кончай ныть. Ты выбрался из трупного мешка и из башни авиабазы Баграм. Ты – команданте Муса, способный перехитрить американцев. Ты знаешь их, а они знают тебя. Они отпустили тебя, и ты вместе с ними воевал против Каддафи. Теперь вы – одновременно друзья и враги. Это все игра. Ты проигрываешь, а потом выигрываешь. Продолжай втирать журналистам, что резиденция посла не подверглась никаким разрушениям. Кстати, что он говорит, этот американский посол, окопавшийся в своем бункере на Мальте? Он заявил, что не надо сгущать краски и что ты сохранил все здания в полной неприкосновенности. Тебе повторили это несколько раз».

Муса задернул шторы, чтобы не видеть луну, напоминавшую ему задницу белой женщины. Затем гаркнул своим подчиненным, чтобы прекратили гонять игрушки, и задумался о том, что будет делать дальше.

«Скоро придется выбирать между Исламским государством и Аль-Каидой. Пока что я играю на двух досках. А эти придурки из Эз-Зинтана требуют все больше. Я отдал им Саифа, а теперь они хотят свою долю от нефти и остального».

Но его тревоги улеглись, стоило ему вспомнить про вечеринку, на которую он пригласил друзей. Он хорошо подготовился.

Будет девушка, исполняющая танец живота в новом стиле.

Она будет выступать с закрытым лицом (эту идею ему подсказал один старый, еще черно-белый шпионский фильм). Они в это время будут обжираться и обсуждать бизнес.

На ужин будет индейка.

Запасы курятины в морозилке иссякли. Зато американец привез с собой несколько индеек, словно собирался праздновать Рождество в Триполи до скончания века. Муса приказал негритосу приготовить из индейки наггетсы. «Все негритосы – лодыри, но жарить мясо в сухарях они умеют».

Он также подумал, что будет отвечать на вопросы, которые ему обязательно зададут.

– Твое гостеприимство тянет на пять звезд, – сказал Амайаз Вероломный, явившийся в светлом льняном костюме. «За кого он себя принимает, за Омара Шерифа?» Под костюм он надел сорочку в тонкую полоску, подчеркивающую смуглость щек. При виде этого человека с аккуратно подстриженной короткой бородкой, одетого с почти аристократической элегантностью, никто не догадался бы, что перед ним – настоящий дикарь в тюрбане, держащий в страхе всю пустыню.

– Еще индейки?

– Да, индейка вкуснее курицы, – кивнул Али Великолепный. – А уж твои соусы… Просто супер.

– И их хватит на тысячу лет. Кетчуп, острый с чили, с красным перцем, перечный, гуакамайя, табаско…

Они разговаривали, ели, молчали. Наевшись, улеглись на диваны в кабинете – переваривать съеденное. Муса обещал им «расслабуху». И он их не обманул. Перед каждым на столике стояло блюдо с индейкой, несколько салатов, набор приправ и стакан чая.

С тех пор как Муса занялся спекуляцией римскими статуями, ежедневно вывозимыми из Лептис-Магны, он позволял себе некоторые размышления о доисламском прошлом. В эти минуты он сам себе казался чуть ли не наследником древнеримских полководцев, правивших Триполитанией. Это были вредные (поэтому он никогда не озвучивал их), если не бредовые мысли, которые могли дорого ему обойтись, но они его успокаивали. Так же, как счет на его имя в турецком банке и визиты Гримо. Левент позаботился обо всем. «Левент даже говорил, что один бывший сотрудник «Сотбис» готов основать инвестиционный фонд для поддержки нашего бизнеса».

В глубине кабинета была натянута полупрозрачная тюлевая штора, отгородившая танцовщицу и трех музыкантов. Горели свечи в медных светильниках. Повинуясь ритму скрипичных стаккато и глиссад, танцовщица постепенно срывала с себя покрывала. Черный бархатный бюстгальтер, с которого свисали, позвякивая, серебряные шарики и кораллы, почти не скрывал ее пышных форм. Веб-камера задержалась на ее груди, увеличив изображение, затем спустилась ниже, к тазу, животу и бедрам, которые словно жили отдельной от остального тела жизнью. Муса дождался, когда музыка зазвучит громче, и заговорил о проблеме доставки оружия через южные области.

– От французов житья не стало, – сказал Амайаз. – Я уже запретил своим воюющим братьям передвигаться конвоями. Приходится опасаться дронов.

– Дроны! – вздохнул Муса. – Хуже мух! Берутся неизвестно откуда. Оглянуться не успеешь, а он уже влетел к тебе в окно!

– Дроны опасны, но у них есть свои слабые места. Они не могут контролировать всю Сахару. Пока они летают у нас над головой, мы будем принимать меры предосторожности. Если враг силен, я от него прячусь. Мы теперь выезжаем с наших подземных баз только на обычных машинах. Используем только защищенные мессенджеры, наподобие Телеграма, да и то только в исключительных случаях. Я внедрил надежную систему курьеров-мотоциклистов. Но если враг слаб, я атакую. Как только представится возможность, мы их разорвем.

– Долго они не продержатся, – кивнул Али. – Их войска измотаны, и боеприпасы у них на исходе. Не будем забывать, что для них даже снабжение бензином и керосином – проблема. На прошлой неделе я был в Стамбуле. Мы решили сменить ориентиры. На некоторое время откажемся от усиления давления в Мали, зато у них провернем несколько небольших операций. Они у нас давно разработаны. Пришла их очередь взвыть от боли.

Музыканты играли уже не так вдохновенно, да и танцовщица явно устала. «Эта девица – настоящее искушение», – мечтательно произнес Али.

2

Сабрата, Ливия

Вертолет оторвался от земли, подняв столбы пыли. Шум в кабине не позволял вести разговоры. Я посмотрел вниз. На встречу с Мусой я приехал чуть раньше назначенного часа и застал Мусу выходящим из здания американского посольства. Он меня заметил и, чуть поколебавшись, махнул мне рукой, приглашая сесть с ним в машину. Вскоре мы уже летели над побережьем. Полет занял минут сорок. Вертолет – МИ-14 российского производства – раньше практически не использовался. Каддафи закупил полтора десятка машин этой модели, но не успел подготовить пилотов.

Вертолет, прекрасно сохранившийся в сухом воздухе пустыни, не летал с начала войны еще и по причине закрытия воздушного пространства. Команданте Муса подобрал его на брошенной военной авиабазе. Муса готовился к вероятным рейдам западных сил. Присоединившиеся к джихаду чеченцы, прежде служившие механиками в российской армии, привели вертолет в рабочее состояние, снабдили вооружением и протестировали. За штурвалом сидел египетский пилот. Одним словом, я оказался пассажиром вертолета во время испытательного полета, который вряд ли повторился бы, во всяком случае в ближайшем будущем. Пилот демонстрировал свои умения и навыки и вел машину близко к земле, в позиции, пригодной для ведения огня. Мы летели вдоль побережья в направлении Сабраты.

Мы дважды облетели город и на некоторое время зависли над античным театром, прямо на высоте его фасада. Уж не в мою ли честь, подумалось мне.

Вид бескрайнего морского простора завораживал. Я смотрел на древние развалины – немые, высушенные солнцем – исчезнувших городов.

Здесь слышалось дыхание истории.

Самолеты, превратившие 11 сентября (этот день стал для джихадистов их Перл-Харбором) в пыль и пламень башни-близнецы, подписали Нью-Йорку символический смертный приговор. Война в Ираке явилась воплощением демократического исступления страны, вонзившей меч в тело народа между Тигром и Евфратом. С тех пор началось распространение хаоса. Повсюду пылали в огне пожаров целые города.

На Мусе, помимо привычного комбинезона, были летные очки на резинке, в которых он выглядел пучеглазым. Он приказал пилоту дать залп по одной из колонн храма Либера Патера – финикийского Диониса и одного из двух небесных покровителей моего приятеля Септимия Севера. Колонна взорвалась и обрушилась. Что же будет, когда у джихадистов вместо старого вертолета появятся современные бомбардировщики и бомбы с лазерным наведением?

Я посвятил свою жизнь изучению когда-то процветавших, а затем исчезнувших цивилизаций. Я и раньше задавался вопросом о нашем собственном будущем, а тут недавно прочел в «Монд» статью французского писателя, к которому относился с симпатией. Тот высказал предположение, что ислам, возможно, будет способствовать возрождению впавшей в депрессию Европы, как когда-то импульс ее развитию придало христианство.

– Гримо! Смотри! Вон там, на пляже! Это французы! Вон та шайка негров. Они французы, как и ты…

Команданте Муса впервые обратился ко мне на «ты». Из-за шума ему приходилось орать. На берегу какие-то люди стреляли по мишеням. Муса объяснил, что этот пляж – одна из «тренировочных площадок» лагеря тунисцев.

– Я заставляю их менять места тренировок по два раза в день. Security first![23]

Он велел пилоту спикировать на стрелявших. Начинающие джихадисты бросились врассыпную. Пилот выбрал одного из них и следовал за ним по пятам. Мы летели на высоте пяти метров. От ветра, поднятого тяжелой машиной, на затылке у того шевелились волосы.

На обратном пути Муса потребовал, чтобы пилот посадил вертолет на площадке возле бассейна, как это обычно делал американский посол. Надолго наша беседа не затянулась. Он просил меня ускорить процесс сортировки древностей, потому что Левент уже нашел для них два канала сбыта: «Один в Стамбуле, второй – в Лондоне. Покупатели к нам в очередь выстраиваются!»

Я торопился вернуться и позвонить Брюно с подробным отчетом (рассказать о вертолете и французах, тренирующихся в лагере тунисцев), но потерял немерено времени на пограничном контроле в Рас-Джедире, где, как обычно, оставил свою машину. Из-за общей нервозности обстановки на таможне появились тунисские военные и всех, кто перемещался через границу, подвергали двойной проверке. Один из них сказал мне, что накануне какой-то террорист расстрелял на пляже два десятка английских туристов. Dolce vita[24] закончилась.

До дома я добрался на рассвете и застал рыбаков, отправлявшихся на утреннюю ловлю. Я спешил, полагая, что Рим еще спит и я успею приготовить ей завтрак: свежезаваренный чай и яичницу из двух яиц. Но, едва ступив на плиточный пол в прихожей, я отшатнулся. На белой стене, между гравюрами с изображением древнего Карфагена, была прибита крупная обезглавленная крыса. Ее раздавленная каблуком голова валялась на полу в липкой кровавой каше. На той же стене краснела выведенная большими буквами надпись: «ФРАНЦУЗСКАЯ КРЫСА! ВАЛИ ОТСЮДА!»

3

Валлетта, Мальта

Со дня приезда на Мальту Брюно не переставал винить себя за то, что позволил Гарри вернуться в Торбей. Ему несколько раз звонил Нгуен, подтвердивший, что видел, хоть и издали, паренька, и тот был цел и невредим.

– Он не такой слабак, как ты думаешь!

– Смеешься? А попытка самоубийства?

– Вот именно! Все это осталось в прошлом.

Никаких новых сведений он не добыл. Встретился с мальтийскими коллегами, в интернет-кафе неподалеку от обоих лагерей беженцев побеседовал с сомалийцами, пригласил Эмму Сен-Ком, с которой случайно столкнулся на Рипаблик-стрит, на обед. Мальтийцы повторили ему то же, что говорили и раньше. Сомалийцы держались настороже и лишнего не болтали. Что до Эммы…

Она старательно играла роль студентки, счастливой тем, что получила возможность пройти «потрясающе интересную» стажировку. Ей как раз принесли блюдо канноли, когда Брюно задал ей мучивший его вопрос:

– Не могли бы вы сказать мне, зачем ездили с Левентом в Стамбул?

Она неторопливо прожевала и проглотила свой десерт и лишь потом ответила:

– Не знала, что вы из полиции нравов.

Она смотрела на него с насмешкой. Час спустя они все еще сидели за столиком в опустевшем ресторане. Допивая очередную чашку эспрессо, она завершала свой рассказ.

Она занималась проституцией с шестнадцати лет (начала еще в Ренне, когда училась в лицее). Родители ни о чем не догадывались, и она никогда – «слышите, никогда!» – не испытывала никаких угрызений совести.

– Я терпеть не могу сидеть без денег.

– У тебя когда-нибудь возникали хоть какие-нибудь чувства к мужчинам, с которыми ты спала?

– Мы что, перешли на «ты»? Ладно. Нет, никогда. Я трусь своим телом об их тела и массирую их отросток руками, губами, грудью и задницей. Это все. Уходя, они платят мне за оказанную услугу. Все вокруг спят со всеми. Я – нет. Я выбираю себе партнеров. Мне нужна финансовая независимость, и поначалу я занималась домашней уборкой. Но однажды решила бросить пылесосить. Ничего неприятного в этом нет. У меня есть тайная жизнь, ну и что? Я иногда ощущаю себя подпольщицей… Кстати, почему я все это тебе рассказываю?

– Потому что я из полиции, и это не беседа, а допрос.

– Не понимаю, что на вас всех нашло. Только вчера Рифат задавал мне те же вопросы.

– Что ты ему ответила?

– Ничего.

Несмотря на жару, ее обнаженные руки и лицо казались высеченными из прохладного мрамора. Слова, которые она произносила, словно не имели к ней никакого отношения – во всяком случае, ничего для нее не значили. По поводу Левента она тоже не сказала ничего существенного – разве что отметила, что он в нее влюблен и она собирается поднять цену.

Даже из Валлетты он продолжал шпионить за айфоном жены, но использовал не профессиональное оборудование, а специальную программу для мобильных устройств, свободно продающуюся в салонах связи. Он прекрасно понимал, насколько глупо себя ведет, но испытывал непреодолимую потребность чувствовать ее пульс. Знать, где она и чем занимается. Бесцеремонная слежка за перепиской Мари-Элен давала ему ощущение, что между ними еще сохраняется хоть какая-то связь.

В последние недели он заметил, что тональность сообщений, которыми она обменивалась с любовником, изменилась. В них становилось все меньше секса и все больше прозы жизни. Рутина повседневности брала свое.

Этим утром она интересовалась у него, что он думает по поводу старшей дочки, Алисы, которая заявила, что хочет креститься.

«Она спрашивает об этом не меня, а его.

Мои дочери отдаляются от меня, мы становимся чужими. Они взрослеют, обретают собственную личность, меняются и постепенно забывают меня. Я больше ничего о них не знаю. Гарри ближе мне, чем родные дети. Как бы мне хотелось снова, как раньше, проверять у них уроки, помогать им в учебе, водить их на занятия музыкой и на гимнастику. Но я не в состоянии сказать им ни слова. И что это за история с крещением? Алисе скоро тринадцать. Ни Мари-Элен, ни я давным-давно не заглядывали в церковь. Сколько было Эмме, когда она начала заниматься проституцией? Шестнадцать лет. Что будет делать Алиса через три года?»

Его размышления прервал телефонный звонок.

– Говорит отец Питер. Мы не могли бы с вами встретиться? Дело довольно срочное…

– Сегодня утром, готовясь к мессе, я вспомнил одну деталь, которую чуть не упустил из вида.

– Я вас слушаю.

– Возможно, это совершенно не важно, но все же… Итак, в тот день, когда я нашел в больничной палате тело убитого мальчика, я видел, как из дверей «Матер Деи» выбежал какой-то мужчина, сел в машину и быстро уехал…

– Номер вы, конечно, не запомнили?

– Это был «ренджровер» старой модели, шоколадного цвета, довольно потрепанный. Номер МАТ 2 11.

– Для человека, который ничего не помнит…

– Дело в том, что сегодня утром я искал в Евангелии от Матфея отрывок про волхвов, которые приходят к только что родившей Марии и приносят младенцу дары – ладан, смирну и золото. Этот евангельский стих обозначается как Мат. 2: 11. Вот почему я вспомнил про ту машину…

Полчаса спустя полицейский и иезуит уже входили в здание Министерства внутренних дел, где нос к носу столкнулись с шефом полиции, гигантом двух метров ростом, чрезвычайно популярным на острове по причине своих габаритов (он не помещался ни в один полицейский автомобиль) и своей ложной скромности. Один телефонный звонок – и шеф полиции назвал своему французскому коллеге имя и адрес владельца «ренджровера». Им оказался Луи Камилльери, рыбак из Марсашлокка, живущий на побережье в уединенно стоящем доме.

Отец Питер отличался нервной манерой вождения, плохо сочетавшейся с его пасторской невозмутимостью. Они свернули на пустынную дорогу, вдоль которой тянулись ангары бывшей британской военной базы, преобразованные в здания сельскохозяйственного назначения. Дорога, резко вильнув в сторону, пошла петлять по ландам, пока не спустилась к самому побережью. В лицо Брюно ударил яркий свет, отраженный бескрайним морем.

– Прямо напротив нас, – сказал священник, замедляя ход, чтобы пропустить встречную машину, – Ливия и Тунис. А дальше, за ними – Сахара.

– Вы видели водителя машины, которая только что проехала мимо? – не слушая его, спросил Брюно.

– Нет, меня слепило солнце, и я смотрел на дорогу.

– Мне показалось, что это дипломат, исполняющий обязанности французского посла.

Дом рыбака притулился на месте заброшенного песчаного карьера, у основания мыса, вдающегося в море. К распахнутой калитке вела неровная каменистая дорога длиной не меньше двух километров.

– Понятно, почему он ездит на «ренджровере». Попробуй выберись из этой дыры.

Отец Питер, безуспешно поискав тень, припарковал машину на солнцепеке. Дальше они пошли пешком. По обочинам дороги росли кактусы. Священник в своем церковном облачении шагал быстро, несмотря на палящий зной. И небо, и землю заливал слепящий белый свет. Стоял полдень, и в воздухе не ощущалось ни дуновения ветерка. Им навстречу выползли собаки, слишком измученные жарой, чтобы залаять.

Как и во всех мальтийских домах, здесь был балкон. Сам дом, весьма скромных размеров, приютился под скалистым обрывом. Вокруг расстилались полосы иссушенной земли. Участок ограждала невысокая каменная стена. Суровую красоту пейзажа оживляла лишь серебристая листва оливковых деревьев.

– Настоящая пустыня! – воскликнул Брюно.

– Летом – да, похоже на пустыню. Но весной все эти клочки земли возделывают.

За домом располагался бассейн, а на его бортике спала, лежа на животе, женщина. Абсолютно голая, если не считать солнечных очков. В верхней части правой ягодицы у нее была татуировка в виде небольшой свастики. Священник положил руку на плечо Брюно, остановившись на приличном расстоянии, и покашлял, привлекая к себе внимание. Женщина поднялась и завернулась в полотенце.

– Простите, не слышала, как вы подошли. Кого-нибудь ищете, святой отец?

– Извините, что потревожили ваш сон. Мы хотели бы поговорить с Луи Камилльери.

– Он позавчера вечером ушел на лодке в море. Должен скоро вернуться. Я сама его жду. Но давайте зайдем в дом, не стоять же на солнце.

Она провела их в большую комнату с включенным кондиционером и ушла одеться.

– Вы знакомы с этим Камилльери? – спросил Брюно, оглядывая комнату. Минимум современной мебели, похоже итальянской. На стенах – яркие пятна восточных ковров ручной работы. За стеклянной дверью – море.

– Видите ли, на Мальте все всех более или менее знают, – ответил священник. – Возможно, он учился у меня, когда я преподавал в колледже Святого Алоизия.

– А женщину?

Отец Питер закатил глаза:

– В первый раз вижу. И никогда о ней не слышал.

– Заметили у нее…

– Подозреваю, вы умираете от жажды! – Она вошла с кувшином лимонада и тремя стаканами. В ее речи угадывался легкий немецкий акцент. Она успела надеть короткое желтое платье с голыми плечами, подчеркивавшее ее атласный загар и открывавшее бесконечно длинные ноги. Брюно сидел в кресле, истекая потом. Он устал от этой жары, а вид белокурой сирены выводил его из равновесия. «Женщины этого острова не перестают меня изумлять. Никогда бы не подумал, что у рыбака может быть такая жена. Я привык к женам рыбаков с острова Сен, всегда одетым в черное». Он помимо своей воли вздохнул, представился и без всякого воодушевления сказал:

– Мы ищем информацию о подпольном иммигранте, который на прошлой неделе умер в больнице.

– Бедные люди, какой ужас им приходится переживать! Луи иногда рассказывает мне, с чем встречается в море. Разумеется, мы не можем приютить их всех, правда, святой отец? Но при чем тут мой муж?

– У нас есть данные, что он ездил в больницу «Матер Деи». Он мог бы кое-что нам сообщить.

– Я знаю, что у него есть престарелая тетка, она лежит в больнице. Раз в неделю он обязательно ее навещает.

– Ваш муж выходит в море каждый день?

– По возможности, да. Для него это не только работа, но и страсть. Кроме того, у нас своя фирма по вторичной переработке металлолома в Бланьяке, это под Тулузой. Он без конца туда мотается. Я вижу его гораздо реже, чем мне хотелось бы.

Брюно и отец Питер простились с хозяйкой дома, оставив ей свои номера телефонов.

– Простите, я не представилась. Меня зовут Мерседес. Знаю, с моим акцентом это звучит дико.

– Вы уроженка Мальты?

– Мой отец до пенсии работал в местном аэропорту как представитель «Люфтганзы», а потом вернулся в Шварцвальд. Но моя бабушка поселилась на острове сразу после войны.

– Еще один вопрос. До нас к вам кто-нибудь заходил?

– Нет. Никого не было. Слава богу. Мне и так неловко, что вы застали меня в костюме Евы – ведь это так называется, святой отец? Ой, я же не угостила вас чипсами! А может, хотите маслин? У нас свои, из сада. Все французы любят маленькие маслины…

Вечером Мерседес позвонила отцу Питеру. Она рыдала. Ни о костюме Евы, ни о маленьких маслинах больше не было и речи. Лодку ее мужа обнаружили дрейфующей возле скалистого острова Фильфла. Пустую. На следующее утро полиция передала Брюно запрашиваемые им сведения. Луи Камилльери, 52 лет, профессиональный рыбак. Подозревался в незаконной ловле тунца (после выборов дело против него закрыли). Занимался мелким предпринимательством, представлял, подобно многим мальтийцам, сразу несколько компаний; на протяжении двух лет сотрудничал с итальянской дизайнерской фирмой; заработанные деньги вложил в бизнес по вторичной переработке металла и утилизации старых автомобилей во Франции. Сожительствует с Мерседес Бауманн, 31 года, немкой по национальности, бывшей манекенщицей, в настоящее время не работающей.

4

Торбей-Пирог, пригород Парижа, Франция

Обстановка в Торбее – Большом Пироге, как Гарри объяснил Брюно во время их очередной встречи, накалилась. Участились случаи нападения на школьников, условных «очкариков». Каждый, кто получал хорошие оценки, не оскорблял учителей, не посылал воспитателей и не нюхал в туалете клей, подвергался угрозе быть жестоко избитым. Показательные экзекуции перенеслись с автобусной остановки в подвальное помещение самой школы.

Салафиты продолжали следить за поведением женщин: какой длины у них юбки, с кем они общаются, носят ли хиджаб, но одновременно предлагали специальные программы обучения мальчикам до 16 лет. На пустырях возле жилых домов для них устраивали спортивные тренировки. Дыхательные упражнения и упражнения на укрепление мускулатуры конечностей и мышц пресса. Мальчишки червяками ползали по траве под грубые окрики неизменного бородача в пятнистом спортивном костюме.

Туннель, выходящий на парковку внешнего бульвара, был превращен в книжный развал. Продавали Коран – в дорогих зеленых обложках с золотым тиснением, изданный в Ливии или Египте, на арабском и французском языках, в переводе так называемых «мусульманских знатоков», с предостережением против других переводов, «лишенных научной достоверности».

Столы ломились от антисемитской литературы на арабском, французском и английском. Были издания для детей, с картинками. «Моя борьба», «Битвы Мухаммеда», «Протоколы сионских мудрецов» или их адаптированная версия «Словарь сионистского обмана», «Иудейские термины: не верьте!» (в этом труде читателя призывали говорить не «Ближний Восток», а «Исламский Восток»; не «стабилизация», а «капитуляция»; не «израильтяне», а «евреи»; не «холокост», а «миф о нацистских крематориях»).

«Книготорговцы» встречали постоянных покупателей приветственными возгласами и комментировали свой товар. На отдельном столике были выложены произведения Селина, особо любимого подростками, в том числе – добрая сотня пиратских изданий «Безделиц для погрома». Рядом с кассой – стопка открыток с фотографией писателя (исхудавший Селин по возвращении из ссылки, с зачесанными назад волосами и издевательской улыбкой на губах, в Медоне, у порога дома 25-б на шоссе Гард). Открытка полагалась каждому, кто купил не меньше двух книг.

В медиатеке, отстроенной после двух пожаров, каждый понедельник собирался дискуссионный клуб для обсуждения «главных проблем современности». В реальности его все более многочисленные участники обсуждали одну и ту же проблему: «великий обман 11 сентября». Им показывали видео вручения Нобелевской премии Дарио Фо, выступления русского генерала и арабских и венгерских интеллектуалов, интервью с очевидцами происшедшего, закольцованную пленку с кадрами обрушения башен. Особое внимание уделялось разбору книги Тьерри Мейсана «Чудовищный обман».

Гарри часто говорил Брюно, что их городок – это клетка со стеклянными прутьями. Его обитатели постоянно сталкиваются друг с другом на тропках, проложенных от одного жилого комплекса до другого, узнают друг друга издали, но никогда друг на друга не смотрят. Держись от всех подальше – таково правило безопасности, и, если хочешь выжить, лучше его соблюдать. Гарри много раз встречал месье Бухадибу в книжном туннеле, иногда даже возле одного и того же лотка, но, хоть они и хорошо знали друг друга, ни разу даже не поздоровались.

Старик приходил сюда убить время, а мальчик – разжиться бесплатными книгами, которые потом можно обменять на другие. Как-то раз он отдал одному зеваке сразу три экземпляра «Протоколов» в роскошном издании за потрепанный томик «Человека, который смеется» Виктора Гюго в бумажной обложке.

В тот день в туннель доставили сразу несколько ящиков с новыми книгами. Новость быстро распространилась по спящему городку, и на развале собралась целая толпа. Гарри почувствовал, как кто-то протискивается у него за спиной и подбирается к старому Бухадибе. Мальчишка лет двенадцати ловко вытянул у него бумажник из заднего кармана брюк. Гарри схватил парня за плечо, сделал знак старику, и все трое выбрались из толпы. Воришка по-прежнему сжимал в руках бумажник. Постанывая от боли (Гарри с ним не церемонился), он вернул украденное и попросил у старика прощения. Бухадиба взглянул Гарри в глаза и пробормотал слова благодарности.

После этого случая у старика и мальчика вошло в привычку встречаться на скамейке перед входом в парк, подальше от шоссе, над взбегающими на склон холма домами. Старика трогала доброта Гарри. Он и вообразить себе не мог, что чернокожий подросток окажется не мерзким выродком, как остальные. Тем более подросток, состоящий на службе у Биляла. Почти на каждое свидание паренек приносил ему скромный подарок: плитку его любимого швейцарского шоколада, пакетик фиников, журнал, а один раз даже – серебряную хамсу, «руку Фатимы», которую старик положил в чуть было не украденный бумажник, с того дня ставший для него вдвойне ценным, хотя деньги в нем водились редко.

Оставаясь один, старик часто думал, что в поведении Малыша, как он его называл, скрывается какая-то тайна, но в конце концов перестал ломать себе над этим голову и просто радовался их взаимной привязанности. «Как только Малышу удается выживать в этом аду? Понятия не имею. Видно, в нем есть сила». Благодаря этой силе парень успокаивал его страхи. Бухадиба вынужден был признаться себе, что с родными сыновьями он никогда не вел таких душевных разговоров, как с Гарри.

Встречаясь, старик и мальчишка по непонятной причине испытывали ощущение счастья. Гарри любил Бухадибу и самого по себе и за его отношение к нему. Он вел с ним долгие беседы; описывал, какой должна быть идеальная футбольная команда (антипод «Пари Сен-Жермен», которую он ненавидел); как жили в России во времена Анны Карениной; что за повадки у лис, по ночам повадившихся рыться в городских помойках, но чаще всего говорил про Африку, какой представлял ее себе по рассказам отца. Старик вспоминал свое детство в Сетифе и при этом так напоминал Гарри отца, что ему хотелось назвать его папой.

Папа Буха.

В тот вечер погода стояла ясная, на небе – ни облачка.

Старик, не глядя на Гарри, пробурчал, что куда-то испарились подручные Биляла, по его выражению «наемники». Он говорил как будто в пустоту и тут же мысленно себя обругал. «Какая муха меня укусила? Зачем я поминаю этих поганцев перед мальчиком?» Гарри смотрел перед собой, блуждая взглядом по скоплению одинаковых домов.

– К сожалению, эти уроды скоро вернутся.

– А где они?

– В Ливии, в клубе «Средиземноморье».

– Ты знаешь, что я их боюсь?

5

Отель «Бово», Восьмой округ Парижа, Франция

В своей трехкомнатной квартире на улице Бель-Фёй Ламбертен слушал новости по BBC, одновременно сражаясь с тостером. В 8 утра раздался звонок в дверь. Обнаружив на коврике стоящего навытяжку полицейского с мотоциклетным шлемом в руке, он понял, что катастрофа неминуема.

– Извините, шеф, я только что с площади Бово. Вас ждут на совещании у министра. В восемь тридцать. Машина внизу…

Министр сидел за столом; трое его сотрудников – напротив. Ламбертен узнал коллегу, Буле, – тот выглядел уставшим и каким-то беспомощным. Один стул пустовал, и советник министра указал на него Ламбертену, приглашая садиться. Министр едва кивнул ему и предложил высказаться Буле.

– Ламбертен, мы тебя сегодня утром выдернули без предупреждения, но дело не терпит отлагательства. Один журналист предупредил нас, что его информационный сайт ведет расследование о деятельности твоего подразделения. Ничего хорошего они не напишут…

– В чем конкретно меня обвиняют?

– Буду с тобой честен: чуть ли не во всем. В твоих методах, в твоих кадрах, в твоей независимости.

– Не думаю, Ламбертен, что буду первым, кто скажет, что вы действуете полностью бесконтрольно, – сказал министр. – Но времена изменились. Изменилась и разведка. Следует шагать в ногу со временем. Использовать интернет, социальные сети, технические возможности… Пора проститься со старыми дедовскими методами. Мы должны служить образцом для остальных. Прозрачность – не пустое слово. Не зря Главное разведуправление было распущено. Я лично позвонил владельцу этого сайта – да вы его знаете. Он по-своему прав, когда говорит, что вы порой ведете себя как какой-нибудь шпик из прошлого века. Я пообещал ему, что в ближайшее время «вилла» будет закрыта, а ваши сотрудники переведены в другие, не столь экзотические подразделения. Взамен он дал слово, что не будет публиковать материал и ограничится статьей о необходимости реорганизации полиции и службы разведки ввиду роста террористической угрозы.

Ламбертен и правда знал этого журналиста, водившего дружбу с министром и вовсю пользовавшегося своей связью с ним. «Он годами выдавал себя за бога журналистики, пока не выяснилось, что он ходит на площадь Бово как к себе домой и регулярно получает конфиденциальную информацию, которую потом и сливает…» Ламбертен смотрел на дубы в парке, на лилии и газон, так тщательно подстриженный, что производил впечатление искусственного, на пышные кусты гортензий, на заросли рододендронов и клялся себе, что завтра же утром пойдет пройтись в лес Фонтенбло.

Перед его внутренним взором промелькнули лица министров, при которых он служил. Он видел гримасы одного, кустистые брови другого, черную фетровую шляпу третьего – этот говорил с сильным южным акцентом; он слышал их комментарии, их остроты, их сердитые реплики. Он замечал их слабости. «Что ни говори, а я неплохо развлекся». Этот кабинет никогда не был тем местом, где выставляют себя напоказ, но порой кое-какие тайны души прорывались здесь на поверхность. «Тайны души… Фу, какой пафос…» Ламбертен вспомнил, как каждое утро являлся на площадь Бово к одному из обитателей этого кабинета для обсуждения с глазу на глаз самых свежих данных разведки. Секретные разговоры, ужины для посвященных, заговоры, манипуляции, любовные скандалы, комбинации, финансовые махинации… Перед началом рабочего дня этот министр, в глазах которого никогда не таял лед, требовал предоставить ему подробный отчет о вранье и прочих пакостях, творимых теми, с кем он намеревался встретиться в Национальной ассамблее, за ресторанным столиком или даже на ближайшем заседании Совета министров. Первым делом его интересовало все, что связано с сексом. Он с наслаждением вникал в подробности историй, способных погубить репутацию его врагов, а главное – его друзей. Его предшественники в принципе занимались тем же, но этот министр – в общем и целом человек достойный и хороший управленец – почему-то ловил неизъяснимый кайф, копаясь в чужом грязном белье.

Большинство этих деятелей считали себя могущественными людьми и в каком-то смысле ими были. Но потом они сходили со сцены, и о них мгновенно забывали.

Ламбертен помнил наизусть имена всех министров начиная с 1958 года. Из головы выскочило одно-единственное: депутата от департамента Приморская Шаранта, который надолго в этом кабинете не задержался. Как же его звали? Это было в 19… Голос министра вырвал Ламбертена из его раздумий:

– Итак, я прошу вас сегодня же собрать всех ваших сотрудников и объявить, что в ближайшее время вы сдаете нам ключи и передаете все свои компьютеры. Дату назовете сами. Как только вы будете готовы, я вышлю на место бригаду. Что касается вас, я даю вам обещание, что лично займусь вашим трудоустройством. Вы не будете в обиде…

Министр подвел итог убийственного доклада Буле. Ламбертен поднялся и сказал, что, разумеется, сделает все, чего желает господин министр, после чего попросил разрешения откланяться.

Во дворе он подозвал водителя и велел ему ехать на «виллу». К полудню собрались почти все члены команды. В Сети уже появился посвященный Ламбертену материал под названием «Несколько вопросов о прошлом великого сыщика». Многие из сотрудников успели его прочитать. Несмотря на интригующий заголовок, ничего конкретного в публикации не было, хотя некоторый неприятный запашок в ней ощущался. Ламбертен произнес лаконичную, лишенную какого бы то ни было пафоса речь:

– «Вилла» закрывается. У нас больше нет крыши над головой. Наш отдел фактически распускают. Сделать это нетрудно: по документам нас не существует. Все мосты сожжены. У нас есть несколько дней, максимум пара недель, чтобы организовать свой отход. Рекомендую всем вести себя с предельной осторожностью. Они будут цепляться за каждую мелочь, не считаясь со средствами.

Брюно задал щекотливый вопрос: как быть с его юным осведомителем из Большого Пирога. Нельзя же бросать его там одного на верную гибель.

– Всех своих помощников мы защитим. Продолжайте с ним встречаться, но в обстановке полной секретности. Посоветуйтесь с комиссаром Торбея, он надежный парень. В этом конверте – небольшая сумма на расходы. Постарайтесь вытащить его оттуда без лишнего шума. Улучите удобный момент.

6

Отель «Дорчестер», Мейфэр, Лондон

Левент передал мне билет на рейс Тунис – Лондон. Он же забронировал мне на двое суток номер в бутик-отеле в Южном Кенсингтоне. Один из его клиентов требовал гарантий и хотел убедиться в реальности моего сотрудничества. Когда мы приземлились в Хитроу, лило как из ведра, но вскоре небо расчистилось и стало почти так же жарко, как в Тунисе. Я не был в Лондоне больше двадцати лет, с тех пор, как вел семинар в Крайст-Черч-колледже в Оксфорде. В кафе и магазинах на Олд-Бромптон-Роуд было полно французов – как среди клиентов, так и среди персонала. Странно было ловить со всех сторон звуки родной речи, особенно после того, как накануне я слышал по радио, что сирийские и иракские беженцы наотрез отказались ехать во Францию.

Человек Левента позвонил мне, когда я выходил из Музея Виктории и Альберта. Мы встретились в галерее Дорчестера в час чаепития. В галерее яблоку негде было упасть: посетители сидели за столиками целыми семействами – индийцы, русские, саудовцы. Пожилая французская пара пила шампанское в обществе внука. Я не сразу вычислил своего связника, потому что предполагал, что он должен быть старше и выглядеть не слишком презентабельно. На самом деле меня ждал мужчина явно до сорока, одетый с истинно английской элегантностью, француз по имени Франсуа-Жиль де Ферруж.

Де Ферруж моментально расположил меня к себе своей живостью, тем более что он отпустил мне пару комплиментов, с поразительной точностью сославшись на несколько моих работ. Он вспомнил не только моего «Александра», но и небольшое эссе «Алезия: миф и реальность», опубликованное в 1980-х и разошедшееся тиражом всего в десятки экземпляров. Он даже заверил меня, что читал мои статьи в «Ревю аркеоложик».

Он протянул мне визитку и объяснил, что создал компанию по онлайн-торговле предметами старины и работает в партнерстве с международным аукционным домом; он окончил подготовительный курс в Эколь Нормаль в Фенелоне, и это весьма престижный университет.

– Меня приняли в Эколь Нормаль; затем я сдал конкурсный экзамен на должность преподавателя истории и даже предпринял несколько попыток поработать в разных учебных заведениях, но все они по разным причинам провалились. Это был такой кошмар, вы представить себе не можете. Тогда я решил делать карьеру в бизнесе. Наш университет переживает не лучшие времена. Студенты не хотят изучать историю. Я понял, что должен идти другим путем…

Его имя – Ферруж – что-то мне говорило. Я задумался, где и когда мог о нем слышать, и тут вдруг вспомнил, что встречал эту фамилию в списке благотворителей, выгравированном на мраморной доске в кафедральном соборе Святого Людовика в Карфагене. Список был длинный – больше двухсот имен, все – потомки крестоносцев, ответившие на призыв кардинала Лавижери, брошенный им в 1890 году, к сбору средств на постройку собора, в который предполагалось перенести часть мощей святого Людовика (его внутренности хранились в Монреале, а кости – в Сен-Дени). На прошлой неделе мы с Рим гуляли по этому пустому зданию с полами, застеленными коврами, в котором теперь проводят выставки и концерты.

Она ни разу не была ни в одной церкви и начала расспрашивать меня о католической литургии, снова напомнив мне, что перед смертью Людовик Святой обратился в ислам. Я отметил для себя несколько имен: Перигор, Шаналей, Коссе-Бриссак, Сабран, Ларошфуко… И Ферруж. Последнее семейство было не таким знатным, но тоже получило право на присутствие на мраморной доске. По всей очевидности, кто-то из Ферружей карабкался на стены Иерусалима с мечом в руке.

Выбитые вокруг хоров и на колоннах нефа имена и гербы уходили куда-то под купол собора. Все эти славные фамилии отныне переместились на страницы экономических журналов. Потомки соратников святого Людовика стали работать на французских финансистов, на американские пенсионные фонды или на нефтяных эмиров. Сто лет назад, во время строительства собора, сыновья еще приезжали помечтать в места, где жили их отцы. Сегодня их интересует только кеш. Крестовый поход бедняков канул в историю.

Ферруж заказал два бокала шампанского и, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Мы не выбираем себе эпоху. В каждой из них есть свои хорошие и плохие стороны, но, если мы хотим выжить, приходится искать деньги. Левент не сразу сказал мне, что вы в деле. Когда он назвал мне ваше имя, я успокоился. Никогда не подумал бы, что у него связи в академическом мире…

– Я был близко знаком с его отцом. В трудные для археологов времена он помогал мне организовывать раскопки.

– Да, Левент рассказывал. Какой персонаж! Вам лучше, чем многим, известно, что исламисты разрушают все, к чему могут прикоснуться. К счастью, есть такие люди, как вы и я. Покупая у них предметы древности, мы их спасаем. Нам ордена надо давать…

Я улыбнулся, и на его лице мелькнуло выражение облегчения. Я профессионально ответил на его вопросы о том, что он называл «глубиной залегания». Он требовал все новых подробностей об античном поселении, о Мусе и его связях с Исламским государством, об интенсивности поставок. Я сообщил ему все, что он хотел знать, удивляясь про себя, почему он не вызывает у меня ненависти. Он обладал эрудицией, держался непринужденно, демонстрировал удивительно широкие познания в области ливийских памятников культуры и вообще производил впечатление человека, которого все происходящее искренне забавляет.

– Как долго все это продлится, никому не ведомо, но мы хотя бы урвем свой боевой трофей. Откровенно говоря, меня возбуждает вести бизнес с этими варварами. Очевидно, во мне есть преступная жилка. Не скрою, чем больше мне удается с них содрать, тем лучше я себя чувствую. Не забывайте, что большинство наших клиентов – это арабские миллиардеры. В девятнадцатом веке европейцы вели себя в их странах как хозяева. Они же их практически разграбили! В каком-то смысле мы с вами просто возвращаем им то, что принадлежит им по праву.

– Все древние города открыли мы. Они были погребены под толщей земли и песка. Если бы не мы, о них вообще никто бы не узнал.

– Но мы украли все, что спасли от забвения.

– Мы показали народам этих стран их собственный лик. Без нашей работы…

– А, бросьте! Скажите, вы подвержены депрессии?

Я вздрогнул. Точно такой же вопрос задал мне в Каире Брюс. Сорок лет назад.

– Нет? Тогда прекратите комплексовать. Истина заключается в том, что Запад поверил, что ему все позволено, и решил подчинить себе всю планету.

Мы проговорили целый час, после чего он сказал, что приглашен на ужин в деревню в пятидесяти километрах от Лондона. Прощаясь, он вручил мне конверт из крафт-бумаги:

– Это вам на расходы.

– Я ничего у вас не просил.

– Берите, раз дают, и не смотрите на меня как на личного врага. Считайте, что это премия за риск.

И он исчез в многолюдной толчее. Я заглянул в конверт. Денег было много. Купюрами по 500 евро.

Дома Рим сообщила мне, что за двое суток моего отсутствия в Тунисе много чего произошло:

– Исламисты отрезали голову шестнадцатилетнему пастуху, а потом положили ее в пакет, отдали его младшему брату и велели отнести родителям. Взрывом бомбы убило пятнадцать человек из президентской охраны. Границу с Ливией закрыли на две недели.

В тот вечер она сказала мне, что хотела бы, чтобы я свозил ее в Париж:

– Пока это еще возможно. Все так быстро меняется…

Впервые в жизни она что-то у меня попросила.

7

Карфаген, Тунис

Пришла весна – с дождями и похолоданиями. Я провел на вилле «Тамариск» неделю. Муса уехал в Сирт. Исламское государство готовилось к западному вторжению и пыталось его опередить. Его лидеры вели переговоры с ливийскими союзниками, в число которых входил Муса, и разрабатывали ответные меры. Во время нашей последней встречи Муса, который нервничал больше обычного, достаточно прозрачно намекнул мне на это. Посмеиваясь, он сказал, что дает мне месячный «отпуск». Я позвонил Брюно по номеру мобильного, который он дал мне исключительно для связи с ним, и кратко доложил о результатах своей поездки в Лондон. Он пообещал срочно передать эту информацию в Интерпол, чтобы за Жилем де Ферружем установили наблюдение. Мне показалось, он был чем-то расстроен. Во всяком случае, я ожидал от него более живой реакции на свое сообщение.

Смешно: я говорю о Рим как учитель об ученице. Мне нравится смотреть, как она роется в моей библиотеке, натыкается на Артура Шницлера и начинает, не слезая со стремянки, читать. По возвращении из лицея она натягивает легинсы, которые я купил ей в модном тунисском бутике, и белую льняную тунику, скидывает кроссовки и переобувается в домашние туфли на каблуках, заказанные через интернет. Своими выражениями, жестикуляцией, даже привычками она настолько напоминает Валентину, что это порой обескураживает. Я понимаю, как мне повезло. Валентина вернулась. Вместе с ней ко мне вернулась жизненная сила. Спектр моей соматической памяти расширился, его взаимопроникающие зоны включали и Рим, и Валентину.

Я забывал про те вечера, когда она возвращалась домой поздно, не желала со мной разговаривать или откровенно грубила.

Последние три дня лицей не работал. Массовые протесты, вынудившие Бен Али покинуть страну, возобновились с новой силой, теперь уже из-за исламистов. В Карфагене было спокойно, хотя молодежь, включая школьников и безработных, уезжала в Тунис, чтобы принять участие в манифестациях. Рим предпочитала не выходить из дома. По вечерам я предлагал ей свой плейлист, состоявший из джаза и рока. Она лежала, прижавшись ко мне, с широко открытыми глазами, слушала музыку и вслух делилась со мной впечатлениями и мыслями, приходившими ей в голову. Иногда она заговаривала о своем отце, который пропал без вести во время революции, или о тетке, хранительнице усыпальницы Сиди-Бу-Саида, которую она ненавидела.

– Если человек хочет помолиться этому святому, – возмущалась она, – он сначала должен ей заплатить, иначе она не откроет ему дверь.

– Рим, но это повсюду так. Вспомни храмовых торговцев…

– Я тебя умоляю. Она – ведьма, ее интересует только колдовство. Знал бы ты, сколько она зарабатывает на гадание…

Перед сном мы смотрели какой-нибудь фильм.

Утром я открыл окно, и в комнату хлынул сладкий весенний воздух. Мы решили провести день среди античных руин и поднялись на холм Бисры. В отсутствие туристов на территории бывшей цитадели люди соорудили себе времянки, выплескивая нечистоты прямо на древние мозаики. На пляже дымили костры – народ жарил на углях мясо. Я искал глазами следы прошлого, зондировал взглядом закопченные камни и причудливые формы обломков на месте прежних зданий. Ни слова не говоря, я поднял руку, приглашая Рим посмотреть на это хранилище тайн. Она тоже молчала, послушно поворачивая голову в указанном мной направлении. Мы с ней напоминали парочку зомби, безуспешно исследующих пустоты в том отделе мозга, который отвечает за память.

Мне хотелось поведать ей об истории ее страны начиная с основания Карфагена тирской царицей и заканчивая сожжением города: римский полководец, запаливший этот пожар, глядя на дело своих рук, не мог сдержать слез. В языках пламени, пожиравшего Карфаген, ему на краткий миг привиделось будущее Рима, и он вслух сказал сам себе: «Я проклят» и продекламировал отрывок из Илиады.

Я собирался подробнее рассказать Рим о Сципионе, но она повернулась ко мне спиной и устремилась в узкий проход между полуразрушенными стенами. Она шла впереди меня быстрым шагом, словно опаздывала на свидание, и рассуждала о невозможности человека познать себя истинного. Ничего удивительного – она начиталась Артура Шницлера и ее раздражал мой профессорский тон. К машине мы спускались молча. Когда я открыл перед ней дверцу, она посмотрела мне в глаза и тихо сказала: «Этот город провонял пеплом. Мне надоела война. Мне все надоело. Тебе не кажется, что ты дышишь вонью?»

8

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

Я поднялся на рассвете, накрыл на террасе стол для завтрака, просмотрел имейлы и сварил себе кофе. Early morning coffee[25], как я люблю, – побольше и покрепче. Я ценил эти ранние утренние часы, принадлежащие только мне. Над морем тонкими лентами плыл туман. От берега отходили несколько лодок со стоящими в них рыбаками. В ласковом воздухе – ни ветерка. Море и земля замерли в неподвижности. В царящей тишине каждый звук – крик чайки, рокот мотора, плеск воды – слышался явственно и воспринимался в своей первозданной чистоте. Мне вспомнился тот, кого я называл «неизвестным карфагенянином».

Саркофаг с его почти нетронутым скелетом и множеством амулетов извлекли из земли в 1994 году во время раскопок пунического некрополя, расположенного неподалеку от моего нынешнего дома. Сегодня он выставлен в музее Карфагена. Этот человек умер совсем молодым и, судя по всему, абсолютно здоровым. Что стало причиной его смерти? Какой была его жизнь? Не исключено, что он – один из дальних предков Рим, которая теперь заявляла, что ощущает себя настолько же финикийкой, насколько арабкой.

Накануне я получил имейл от коллеги по НИПАИ, который сообщал, что в ходе раскопок в Бергеме (департамент Верхний Рейн) его команда обнаружила восемь полных скелетов и четыре левых руки. Несколькими годами раньше в том же Эльзасе при раскопках некрополя нашли еще семь левых рук. Мои собратья-археологи в замешательстве скребли бороды. Семь левых рук? «Для периода неолита подобное количество левых рук явно выходит за рамки нормы, что свидетельствует о высоком уровне насилия в этой области Эльзаса», – сказал один из них в интервью крупной газете.

Я в очередной раз порадовался, что перебрался в Ла-Марсу, подальше от остального мира, и вел, как это свойственно археологам, жизнь отшельника. С тех пор как начали происходить бурные политические события, этот провинциальный городок не привлекал к себе внимания. Поселившись в старом арабском доме, который я выбрал и обустроил по своему вкусу, я мог наслаждаться каждой минутой покоя. «Кстати, мне очень нравится моя спальня, – не далее как вчера призналась мне Рим. – Нравятся белые стены, высокие потолки, шторы, балкон и огромная ванная с зелено-голубой мозаикой. Я чувствую себя как дома – настолько, что забываю, где нахожусь».

Я налил себе вторую чашку горячего кофе и уселся на балконе, подставив плечи солнцу. Я ощущал себя неразрушимой радостной частицей мира – глупое чувство в моем возрасте, и я отдавал себе в этом отчет. Вдруг с улицы послышались крики. Я подошел к перилам балкона и увидел мальчишек, которые сгрудились у стены моего дома с баллончиками краски в руках. Я побежал вниз по лестнице. При виде меня они прыснули прочь, как стайка воробьев.

Я обернулся к фасаду и вздрогнул. Это было какое-то дежавю. Мелкие паршивцы нарисовали красной краской семь огромных пенисов, а над ними – ятаган с изогнутым лезвием. Семь. Число, сохранившее свое символическое значение со времен неолита. Послание не нуждалось в расшифровке. Я подумал, что скоро будет много отрезанных пенисов и другого насилия.

Я не стал ни о чем говорить Рим, но она сама сказала, что проснулась от криков: «Они орали, что разрубят тебе кое-что на семь частей…» Она ушла в лицей. На улице было тихо, но покой ко мне так и не вернулся. Проводив ее до дверей, я снова включил компьютер и стал дальше читать статью в «Монд» о найденных в Эльзасе отрубленных руках. «Прямых доказательств каннибализма у нас нет, но мы имеем дело с систематическими, регулярно воспроизводимыми действиями, наводящими на мысли об употреблении в пищу трупов… Следы переломов, надрезок, соскобов и зубов свидетельствуют о том, что тела подвергали расчленению, перерезали связки и сухожилия, снимали с костей мясо, а кости перемалывали. Позвонки перерубали, чтобы было удобнее отделять мясо от ребер, как это делают мясники при разделке свиной туши. С черепов снимали скальп и извлекали мозг… Губчатых, то есть коротких, и мозговых костей, так же как костей позвоночника, в захоронениях обычно меньше, чем всех остальных, из чего можно сделать вывод, что им было найдено применение».

Хлопнула входная дверь. Рим? Так скоро? Ее одежда была разорвана, шея исцарапана, левое запястье кровоточило. Она сделала шаг вперед и упала на коврик возле двери. Мне стоило неимоверных трудов вытянуть из нее подробности того, что произошло. Она сидела, сжавшись в комок, и стонала, как раненое животное.

Метрах в пятистах от дома, на дороге, тянущейся вдоль побережья, на нее напали трое парней. Она их узнала: это были рыбаки из соседнего с «Тамариском» дома, с которыми мы всегда поддерживали самые теплые отношения. Они порвали на ней одежду и всю ее облапали, обозвав «французской подстилкой»: «Твоему французику отрежем яйца, а тебя утопим в море! Аллаху акбар!»

Ближе к полудню подростки, вне сомнения те же самые, вломились к нам во двор и подбросили пару дохлых кошек с перерезанным горлом. Они вели себя по-хозяйски, явно ничего не опасаясь. Три предупреждения за одно утро – я счел, что это многовато.

Я закрыл Рим в доме на тройной запор и пошел пройтись по кварталу: разведать обстановку и проверить, насколько случайными были акты проявленной к нам агрессии. Первой мне встретилась моя домработница. Она сама подошла ко мне и сказала, что больше не будет у меня работать. Она ничего не объяснила и ни разу не улыбнулась, хотя всегда была со мной весела и приветлива. В ответ на мои настойчивые вопросы она пробормотала: «Тьфу на тебя!» – и повернулась ко мне спиной. Все, кого я принимал за своих друзей, – старик, торговавший у дороги осьминогами; рабочий со свалки, формально ответственный за сбор мусора; бывший чиновник кадастровой службы, страдавший сердечным заболеванием и каждое утро совершавший двухчасовую пешую прогулку, – все они, обычно спешившие первыми со мной поздороваться, сейчас демонстративно от меня отворачивались. Чума вернулась, но на сей раз зачумленным, к которому страшно приближаться, стал я. Я сел на скамейку, чтобы обдумать происходящее. Водитель проезжавшей мимо машины выкрикнул мне грязное ругательство. Я чувствовал себя слабым и уязвимым, неспособным защитить Рим.

К моему возвращению она успокоилась. Мы забаррикадировались в доме и сели на кухне обсудить возникшую проблему. Мы изучили ее со всех сторон, стараясь не поддаваться эмоциям. Два часа разговоров ни к чему не привели – выхода не просматривалось. Мы погружались в какой-то кошмар и понимали, что дальше будет только хуже. Рим первая предложила уехать. Я позвонил в офис «Эр Франс» в Тунисе. Директора, с которым я был шапочно знаком, на месте не оказалось. Его секретарь сказала, что может забронировать нам два билета на самолет до Парижа, но ей нужны номера наших паспортов. Мы не видели другого пути спасения, кроме бегства во Францию. Но у Рим не было ни паспорта, ни удостоверения личности. Хуже того, она была несовершеннолетней. Я уткнулся лицом ей в плечо, и мы долго сидели так, не говоря ни слова, – два несчастных дервиша, парализованные страхом. Воображение рисовало нам картины одна ужаснее другой.

– Может, тебе позвонить твоему приятелю в Триполи? – вдруг сказала она. – Может, он сумеет вытащить нас отсюда?

– Ты с ума сошла! – заорал я. – Ты просто спятила! Какой он мне приятель? Наоборот! Как только тебе такое в голову пришло?

Она откинулась на спинку стула и уставилась на меня. Впервые за все время я поднял на нее голос. Мне даже показалось, что в ее глазах мелькнула ненависть. Пораженный собственной грубостью, я умолк, не в состоянии ни что-либо предпринять, ни даже здраво мыслить. Вдруг я вспомнил, что во время нашей второй или третьей встречи Муса дал мне телефон одного рыбака из Хальк-эль-Уэда: «Это на всякий случай. Мало ли что, вдруг вам придется кое-что увезти с собой. Позвоните ему от меня. Его зовут Хасан…» В тот же вечер мы покинули дом, ничего с собой не взяв, как будто собирались на ужин в ресторан.

Хасан посоветовал мне оставить машину на рыбацкой стоянке:

– Ключи отдашь мне. Я за ней присмотрю. Выйдем из Сиди-Бу-Саида, у меня там на приколе еще одна лодка. Она и удобнее, и быстроходнее, чем эта рыбацкая калоша.

На улице стемнело, когда мы погрузились на моторную яхту «Sarnico Maxim 55» довольно старой модели – не слишком ухоженную, зато скорее внушительных размеров. По словам Хасана, он приобрел ее у сына одного из бывших министров в правительстве Бен Али, но использовал только для помощи «друзьям». За переброску на Мальту он потребовал астрономическую сумму денег. Я не стал торговаться – выбора у меня не было – и сразу отдал ему половину наличными, поздравив себя с тем, что не отказался от конверта, который мне всучил «мой» лондонский клиент.

– Вы никого не убили?

Это был единственный вопрос, заданный мне Хасаном. Все прочее его не интересовало. При виде Рим, которую он называл «барышней», он понимающе улыбнулся. Он пребывал в превосходном настроении и сразу пошел заводить мотор. Его матрос уже отвязывал швартовы.

– Погода хорошая, – сказал Хасан. – Ночь лунная, штиль, море спокойное. Дойдем на счет раз…

Это была одна из самых ужасных ночей в моей жизни.

Мы с Рим сидели на скамье в салоне, тесно прижавшись друг к другу. Хасан устроился на носу и смотрел на ноутбуке какой-то турецкий фильм. Управлял яхтой матрос. Я знал, что Рим думает то же, что и я. Сегодня утром, проснувшись, я варил себе кофе и верил, что я – властелин мира, а вечером мы уже бежали из дома, прихватив с собой только небольшую сумку и умирая от страха. За несколько мгновений мы сравнялись с теми несчастными, что пытались ради спасения жизни переправиться через море. Через два часа плавания Рим почувствовала себя плохо. Мы перебрались на корму, где не так дуло, и завернулись в одеяла. Там было не так холодно, как в каюте, где Хасан включил кондиционер на самую низкую температуру, но очень сыро. Мы плыли сквозь ночь; мириады звезд, усыпавшие небо, придавали ему неисчерпаемую глубину, а мы были совсем одни. Мне показалось, что я несколько раз заметил суденышки, перевозившие мигрантов, но не исключаю, они мне только привиделись; во всяком случае, наш курс не пересекался с тем, что, возможно, было лишь миражом. Говорить мне не хотелось, и я молчал. Рим сидела с закрытыми глазами.

Рассвет едва забрезжил, когда Хасан высадил нас на мальтийском берегу, в Слиме, в курортной зоне, возле отеля «Палм Рок». Я вручил ему оставшуюся сумму, и он тут же отчалил, даже не попрощавшись с «барышней». Ночной портье за стойкой регистрации не задал мне ни одного вопроса. Я снял два смежных номера, объяснив ему, что мы приплыли на яхте и что наши матросы отправились в Валлетту устранить кое-какие технические неполадки. Я заплатил за трое суток вперед, не забыв солидные чаевые. Рим сразу легла спать, даже не раздевшись и не проронив ни слова. Пока она не заснула, я все же сказал ей:

– Мы здесь только благодаря тебе. Если бы ты не заговорила про Мусу, я ни за что не вспомнил бы про этого рыбака.

Она слабо улыбнулась мне в ответ:

– Спокойной ночи.

Мне вполне хватило этой полуулыбки и этих двух слов. Наступал день, мой пенис был при мне, я позвонил в обслуживание номеров и заказал себе кофе.

9

Башня Cimenlta, Дефанс, департамент Верхняя Сена, Франция

Сами Бухадиба сидел у себя в рабочем кабинете, пил эспрессо и читал «Файнэншл таймс». Он только что поговорил по телефону со своим отцом. Газету он читал внимательно, страницу за страницей, не ограничиваясь финансовой рубрикой. Проделывать это ежеутреннее упражнение ему рекомендовал при финальном собеседовании президент компании, Монмуссо: «В машине, по пути на работу, я отвечаю на почту, но еще дома, в семь пятнадцать утра, сажусь читать «ФТ» и читаю ее от корки до корки. Это не только лучшая из всех газет, наиболее полно отражающая состояние реального мира, которое нас и интересует. Она к тому же позволяет вам усовершенствовать английский особого рода – чрезвычайно точный, а это абсолютно необходимо для успешного общения с нашими лондонскими друзьями. Это язык их компетенций. Не забывайте также читать субботнее приложение, которое научит вас искусству жить. Добро пожаловать в наш клуб!» Покончив с «ФТ», Сами просмотрел на компьютере финансовую прессу стран Залива и пробежался по сообщениям иранского агентства Мекр Ньюс Эйдженси.

Монмуссо заперся у себя в кабинете. В этот час он обычно звонил в Китай, на котором в последнее время помешался – до того, что вложил личные средства в шанхайскую фирму Art and Wine company. Все руководители отделов перед утренним совещанием обзванивали партнеров. Сами поддерживал с коллегами вежливые отношения. Это были представители истеблишмента, одетые в идеально скроенные костюмы (дважды в год к ним специально для примерки приезжал из Лондона портной), которые вели себя с Сами вполне корректно, стараясь маскировать свое высокомерие. «Добро пожаловать в наш клуб!» – когда-то сказал ему Монмуссо, не спросив, желает ли Сами в него вступить. Они выдали ему клубную карту – ну что ж, тем хуже для них. Сами того не подозревая, они помогли ему стать тем, кем он стал.

Разделенный перегородками общий зал еще пустовал. Бригада уборщиков уже ушла, секретари и ассистенты еще не пришли. Вокруг башен Дефанса слегка колебался знойный воздух. Сами смотрел на расстилавший внизу городской пейзаж, на потоки автомобилей, букашками ползущие по лентам шоссе. «Какое множество убогих жизней… Они сами это признают: машина-метро-работа-сон…» Его переполняло ощущение собственного превосходства, усиленное одиночеством и защищенное знанием тайн, позволяющим видеть дальше, чем любой профи, занятый менеджментом или бизнесом. Он поставил перед собой самые высокие требования и самую амбициозную цель – участвовать в построении нового мира. «Я – резидент, внедренный во вражеский стан». Сами наслаждался этим состоянием. Ему не терпелось поскорее перейти к следующему этапу.

Как всегда по четвергам, он ждал звонка из Эр-Рияда, от Азиза. Они вели между собой исключительно профессиональные разговоры. Инвестиции Cimenlta в несколько учреждений, занятых исламским банкингом, оказались сверхпродуктивными. На заседании исполнительного комитета Монмуссо выразил свое удовлетворение достигнутыми результатами и высказался за дальнейшее развитие избранной стратегии. Азиз и Сами совместными усилиями готовили документ, намечающий новые перспективы сотрудничества в Косове и Боснии. «Перед нами открывается новая Европа, – объяснял ему Азиз. – После Косова нашим троянским конем станет Германия. Франции и Англии придется последовать ее примеру, ничего другого им не останется. Это практически не имеющий ограничений потенциальный рынок. Его финансовые горизонты необъятны…»

Сами ждал этих телефонных разговоров с Азизом. Звуки его низкого, богатого модуляциями и интонационными нюансами голоса, в котором никогда не проскальзывало визгливых нот, внушали ему доверие, – как и манера Азиза делать многозначительные паузы. Ему нравилось, что в его стремлении к созданию финансовой империи находит выражение сильное религиозное чувство, которое они оба тайно разделяли. «Наша деятельность протекает отчасти в двойной реальности. Мы с Азизом работаем не во благо узкой кучки богатеев, думающих только о своих деньгах и своих детях, об иллюзорных удовольствиях и бесполезных побрякушках. Их убогая жизнь сводится к сплошной показухе, которая настолько захватила их, что они забыли даже собственного Бога. Их ждет жестокая кара». В коридоре послышался перестук каблуков; Сами узнал походку помощницы Монмуссо и недовольно поморщился. Она тоже понесет заслуженное наказание. Мартина постучала в дверь, не дожидаясь ответа, вошла и чопорно произнесла: «Глава штаб-квартиры Военной школы прислал приглашение на имя месье Бухадиба. Я только что говорила об этом с президентом, он хочет, чтобы ты туда пошел. Надеюсь составить тебе компанию…» Сами не смог сдержать улыбки, которую Мартина приняла на свой счет. Военная школа… Его сердце забилось сильнее.

10

Торбей-Пирог, пригород Парижа, Франция

Гарри полулежал на кушетке, закинув ногу на ногу. На нем был растянутый белый свитер, очки сползли на кончик носа, рядом стояла банка колы. Гарри читал. Он напрочь забыл о существовании М’Биляла, который вчера днем уехал из Торбея. Гарри был одним из немногих, кто знал, что он проведет два дня в Женеве (и вернется к концу недели), и решил на протяжении ближайших суток не покидать своей берлоги. Вчера вечером он зашел в супермаркет, купил замороженные крок-месье, блюдо креветок в соусе, два круассана, багет и плитку молочного шоколада. Он запасся всем необходимым. Никаких встреч, никакой слежки, и Хозяин далеко.

Утром он открыл глаза и первым делом подумал, что сегодня ему не придется окунаться в привычный кошмар городка. В полусне, предшествующем пробуждению, к нему то и дело приходили родители. Они выглядели точно так, как накануне их расставания. Отец – большой и сильный, всегда с шуткой наготове. Мама – добрая и заботливая. Очень красивая (Гарри считал, что она как две капли воды похожа на Джулию Робертс, только чернокожую). Он приготовил себе чашку какао, не торопясь съел круассаны, слушая новости, достал из маленького холодильника банку колы и снова лег, обложившись книгами. На первый взгляд, в его жилище царил беспорядок, но вся нехитрая кухонная утварь, стоящая на дощатом ящике, – чайник, маленькая сковородка, кастрюлька – сияла чистотой. Поселившись в этой норе, он превратился в маньяка чистоты. Надраивал щеткой обувь – у него образовалась целая коллекция разномастных банок с кремом. Кроме того, на полу скопились всевозможные вещи – часы, одежда, игровые приставки. Все это были краденые товары, которые ему дарили и к которым он не прикасался.

Он читал уже два часа. Он чувствовал себя прекрасно. Его тревоги улеглись. Он радовался, что дочитал «Анну Каренину». Эта книга произвела на него двойственное впечатление. История неудачного брака смущала его, заставляя задуматься о том, на какой женщине женится он, а главное – будет ли он так же счастлив в супружестве, как его родители. Его занимал еще один вопрос: на ком он женится – на африканке или на белой женщине. Ему хотелось, чтобы его избранница все же была не такой взбалмошной, как эта самая Анна, которая ему не понравилась.

Он с удовольствием взялся за другую книгу, хотя «Анна Каренина», бесспорно, помогла ему на несколько недель отключиться от реальной действительности Торбея. Впрочем, перед этим он перечитал некоторые тронувшие его фрагменты, в том числе финальную часть главы, в которой Толстой описал двух работающих в деревне молодых парней. Он несколько раз произнес его вслух, и в его устах текст Толстого, оставаясь тем же самым, преображался. Гарри пробовал все новые и новые интонации, пока не принялся его скандировать на африканский манер – просто ради удовольствия слушать звучание слов. С ним как будто разговаривала сама жизнь. Он вдыхал запах сена. Стояло лето. Он словно наяву увидел перед собой красивую крестьянку с пышной грудью и испытал внезапное желание на ней жениться. Гляди-ка, на белой… Несколько недель назад у него появилась привычка учить наизусть отрывки из книг и декламировать их вслух. Отложив «Анну Каренину», он взялся за «Человека, который смеется» Виктора Гюго. Читал он медленно, возвращаясь к одной и той же странице и порой отвлекаясь от сюжета, чтобы поразмышлять о жизни персонажей и о своей собственной. Виктор Гюго написал: «Только вдумчивый читатель может называться читателем». Гарри был вдумчивым читателем.

У него засосало под ложечкой, и он вспомнил, что вчера не ужинал. Он разогрел крок-месье, следя, чтобы не подгорели, и сел на табурет. Он рассчитывал хорошенько попировать, но расплавленный сыр превратился в какую-то липкую малосъедобную массу. А, ладно. Он жевал резиновые крок-месье и думал о том, что, живи Виктор Гюго сегодня, он рассказал бы много чего ужасного.

На прошлой неделе Хозяин М‘Билял попросил его привести к нему трех санитаров скорой помощи из больницы Торбея – одной из крупнейших в районе кольцевой железной дороги. Две тысячи коек. Каждый вечер из морга больницы увозили в крематорий обряженных для погребения умерших пациентов, с которыми успели попрощаться родные и близкие. По пути санитары обирали мертвецов.

Внутри катафалка они, как стервятники, обшаривали каждый труп, снимая кольца, браслеты, перстни, серьги, цепочки и прочие драгоценные украшения. Между собой они называли это мародерство «дорожной пошлиной». Водитель был с ними в доле. Ни один покойник не мог попасть в крематорий, не «уплатив» соответствующей мзды. Сын одного из этих мерзавцев – с пальцами обеих рук, унизанными кольцами, – несколько месяцев назад хвалился перед дружками подвигами своего папаши. Этот слух дошел до ушей Гарри. Он не сразу поверил в эту историю – он отказывался в нее верить.

Санитары орудовали по ночам, в темноте, за задернутыми шторками, подсвечивая себе фонариками. Предварительно накурившись гашиша, они подбадривали друг друга, дергаясь под музыку Снупа Дога, пока белый фургон катил к крематорию в Вильре-ле-Лис. Время от времени, сталкиваясь с неподатливостью аккуратно одетого и загримированного трупа, например, если у него с распухших пальцев не снимались кольца, они разражались хохотом. «Выпотрошить труп – значит еще раз убить мертвого», – писал Виктор Гюго. «Труп – это карман, который смерть выворачивает наизнанку и вытряхивает». Эти санитары взяли на себя роль помощников смерти. Помощники были трусоваты: если им казалось, что мертвец, подпрыгнувший на месте из-за неровностей дороги, шевельнулся, они впадали в ужас. Свесившаяся с носилок мертвая нога или рука вгоняла их в панику, страх пронимал до печенок. Они боролись с ним натужным смехом, подхватывали припев звучавшей песни, стараясь орать погромче. Как ни куражились они друг перед другом, смерть пугала их.

Хозяин М’Билял остался доволен результатами встречи («Спасибо, Гарри!»). Он предложил мародерам контракт: 30 процентов добычи они отдают ему. Хозяин привык играть по-крупному.

На мысли о стервятниках Гарри навел «Человек, который смеется».

Тот же «Человек, который смеется» заставил его о них забыть.

Гарри переворачивал страницы, знакомился с новыми друзьями. Спасенная от смерти новорожденная девочка, влюбленный в свободу человек с «медвежьим» именем Урсус и волк с человеческим именем Гомо смогли примирить его с действительностью. Он читал допоздна, начал учить наизусть особенно взволновавший его отрывок, разогрел и съел креветки и снова погрузился в чтение.

Незадолго до полуночи он сдвинул бетонную плиту, служившую крышей его подземной хижине, и выбрался из своей норы. Ночь была теплая. Он шагал между домами, из окон которых неслась музыка, пересек проспект, заметил вдали темную кромку леса… В голове у него клубились мысли – их было больше, чем звезд на небе. В общем-то у него выдался неплохой день – да что там, отличный день. Он вернулся назад, проскользнул в лаз, почистил зубы и лег спать. Засыпая, он вспомнил Брюно. В эту ночь он впервые пожелал родителям спокойной ночи. И вечного покоя.

11

Курси-ла-Шапель, Эн, Франция

После закрытия «виллы» Ламбертен велел ему продолжать встречаться с Гарри и присматривать за ним:

– Мы сейчас не у дел, но ты несешь за парня ответственность. Как и я. Если понадобится еще раз съездить на Мальту, я тебя предупрежу. Не забывай, что у меня кое-что осталось от нашей старой «черной кассы». На оплату расходов хватит. Потом как-нибудь все это оформим.

Брюно удержался от вопроса: что это за «потом» и почему Ламбертен так уверен, что оно наступит. Он собирался ехать к отцу, заканчивать разборку и вывоз вещей. Сидя за рулем белой «джампи», арендованной в конторе на первом этаже его дома, он вспоминал тот день, когда впервые катил по этой дороге с Мари-Элен, которую вез знакомить с родителями.

Запертые ставни и табличка «ПРОДАЕТСЯ» на фасаде заставили его вздрогнуть. Мари-Элен его бросила, дочери отдалялись от него с головокружительной скоростью, и он лишился дома. После смерти родителей у него практически ничего от них не останется. Он никогда не думал, что будет так стремительно переворачивать в книге своей жизни страницу за страницей.

Братья, жившие в соседних деревнях, уже вывезли часть мебели, предварительно поговорив с ним. Все ненужное – какие-то бумажки, старые газеты, щербатую посуду, заношенную одежду, включая платья матери (отец не выбросил ни одного), – они сложили в картонные коробки, которых набралось штук двадцать. Мусорщики ждали только сигнала от Брюно, чтобы приехать и забрать и эти коробки, и все остальное, предназначенное на выброс.

Последняя встреча с братьями прошла не так уж плохо. Похоже, все трое понимали, что больше никогда не увидятся.

«Отныне – каждый сам за себя. Братья мы или не братья, теперь каждый будет выкручиваться в одиночку».

Запах в доме не изменился, но на полу и на стенах в прихожей появились следы плесени. Здесь всегда было сыровато.

Первым делом Брюно загрузил в свой грузовичок кое-что из мебели. Три разномастных кресла, два кожаных пуфа, низкий столик черешневого дерева, несколько стульев, небольшой книжный шкаф, собственноручно сколоченный отцом из сосновых досок. Брюно помнил, как помогал отцу красить его коричневой краской. Затем он простукал стенные шкафы на кухне и в передней на предмет тайников. Он часто слышал, как мать говорила (пусть это было давно), что после переезда во Францию ей досталось в наследство несколько золотых монет. Он проверил даже полы, главным образом паркет в столовой, но ничего не нашел. Из головы не шла мысль, что сокровищем успели завладеть братья.

Потом он засел за разборку коробок и провозился до темноты. Газеты, кредитные договоры на покупку машин, страховые полисы, десятки старых чековых книжек, блокноты, в которых мать ежедневно записывала расходы, вырезанные из журналов кулинарные рецепты. Брюно уже отчаялся найти что-нибудь личное, когда решил заглянуть в коробки с одеждой. В них лежали мужские рубашки с обтрепанными манжетами, пиджаки и брюки отца, его трусы и носки; трусы и бюстгальтеры матери, ее комбинации, чулки, пояса, четыре платья и костюм. Отец все сохранил.

Роясь в этих коробках, Брюно испытывал неловкость, как будто без разрешения подглядывал за родителями в замочную скважину. «Или как будто без стука ворвался к ним в спальню и застал их во время секса».

На дне последней коробки обнаружилось муаровое черно-зеленое платье с большими перламутровыми пуговицами на спине. При виде этого платья его словно отбросило на тридцать лет назад. Именно это платье из искусственного шелка, с широкой плиссированной юбкой и двумя карманами впереди, было на матери в тот день, когда они приехали в кемпинг Ксонрю (в нем же она несколькими днями позже ходила на факельное шествие 14 июля). В Ксонрю («какая экзотика для черноногих», заметил тогда его старший брат, который тогда еще не утратил чувство юмора) они провели две счастливые и беззаботные недели, хотя в этой долине в Вогезах беспрерывно лил дождь. Не успели они выгрузиться, как отец бросился ставить палатку, что удалось ему не сразу; на его лице впервые за многие годы после отъезда из Сетифа мелькнуло подобие улыбки. В остальное время он не улыбался и не плакал.

Брюно сходил на улицу, достал из бардачка фургона фонарик. На краткий миг его посетила безумная мысль, что стоит посветить в нужное место, и он увидит мать, мамочку, и увидит ее такой, какой она была в то лето (его воспоминания наверняка сформировались под влиянием фотографий; он был тогда слишком мал, чтобы что-то помнить) – еще молодой и красивой, похожей, особенно в этом платье, на танцовщицу танго, даже когда она мыла посуду. Но ткань – слежавшаяся, жесткая, почти тяжелая – не желала танцевать. Воспоминание не ожило.

Он встряхнул платье, и из него что-то с тяжелым стуком выпало на пол. Небольшой матерчатый мешочек, завязанный тесемкой. В нем – золотые монеты. Раньше Брюно никогда не видел золота. Ему вспомнилась книжка, которую он читал в школе, в выпускном классе – они проходили этот роман по литературе. Там говорилось про одного из персонажей, что он «впервые за девять лет вновь увидел золото». Брюно забыл и название, и автора романа, но эта фраза врезалась ему в память. «Мамочка позаботилась обо мне, – думал он, пересчитывая в свете фонаря наполеондоры. – Что теперь делать? Разделить с братьями или забрать все себе? Что они сделали бы на моем месте? Конечно, забрали бы все…»

Он собирался уходить, но уже с порога вернулся зайти в туалет. Сидя на унитазе, он сообразил, что не проверил содержимое небольшого ящика, в который отец складывал «сортирную литературу». Ящик был наполнен книгами о Сетифе. Кроме того, в нем хранились вырезанные из старых номеров «Пари матч» фотографии времен алжирской войны. Он собрал все и в последний раз обошел с фонарем дом. Он водил по стенам лучом света, словно прощался с каждой комнатой дома, в котором жил с родителями и братьями, и находил в каждой из них несуществующую красоту. Неужели это и было счастье? Если бы сегодня кто-нибудь задал ему этот вопрос, он без колебаний ответил бы: «Да».

По пути к шоссе А4, петляя деревенскими дорогами, он поймал себя на том, что жалеет, что в этом белом полупустом фургоне, слишком большом для вывозимой им мелочи, с ним рядом нет Мари-Элен. Он впервые думал о ней не со злостью, а с грустью. Экскурсия в родительский дом растревожила его больше, чем он мог предположить. Он вел машину автоматически, и ему казалось, что он парит в пространстве «джампи», как скользящая по дну кузова мебель, которую он не закрепил, потому что не нашел веревки. «Мы провалились там, где наши родители преуспели, – думал он, подъезжая к Берси. – Преуспели, несмотря на то, что им пришлось сполна хлебнуть лиха». Только тут он сообразил, что забыл заехать на кладбище. «Я – ничтожество. Я не только захапал все наследство, я даже не удосужился сказать им спасибо».

Вернувшись домой, он распечатал статью из Википедии, посвященную Сетифу: «В мае 1945 года в Алжире, тогда являвшемся французской колонией, в области Константины – в городах Сетиф и Гельма и в поселении Керрата – в результате массовых националистических, сепаратистских и антиколониалистских выступлений произошла кровавая резня…» Полночи и часть следующего дня он читал найденные в туалете книги. Никаких помет на полях отец не делал, но подчеркнул пассажи, относящиеся к убийству французов. У Брюно в ушах до сих пор звучал испуганно-недоверчивый голос отца, упоминавшего – редко и всегда скупо – те давние события. В нем не было ненависти – только оставшиеся без ответа вопросы. Он жил с убеждением, что его выгнали с родной земли, политой по́том, а часто и кровью его предков. «Мы были такие же алжирцы, как и они!» – однажды сказал он сыну, не вдаваясь в подробности, разве что добавив, что у него было полно друзей среди арабов: «Они же против нас и ополчились. Такие же люди, как мы. Их отцы играли в кафе с моим отцом в карты. Мы не сделали им ничего дурного».

Формально Брюно был в отпуске, а потому решил наведаться в военный архив в Венсене: пока он работал, у него никогда не хватало на это времени. Отчасти в том, что он так интересовался теми событиями, была заслуга его отца, который любил повторять, что сетифская резня стала началом конца. Брюно хотелось разобраться, что же все-таки произошло в Сетифе. В каком-то смысле в этот день он вернулся к отправной точке, к интересу, который всегда вызывала в нем история, к вопросам, возникавшим у него, пока он рос. Однажды, давно, после долгого и мутного разговора с отцом, полного недомолвок, он обратился к Гримо, своему преподавателю истории в Сорбонне. «Жалко, что больше мы с ним так и не поговорили».

* * *

Военный архив, Венсенский замок, Франция

Он нашел место для парковки на стоянке вдоль рва и удивился, каким огромным оказалось здание архива. Он предъявил свое полицейское удостоверение охранявшему вход коллеге, с которым раньше встречался по работе. «Это самый большой укрепленный королевский замок во Франции», – с гордостью сообщил ему тот. Брюно признался, что история замка прошла мимо его внимания, хотя он, конечно, слышал о дубе Людовика Святого. «Я ведь даже читал книгу Ле Гоффа, в которой тот писал, что Людовик Святой считал главным долгом суверена защиту справедливости». Впрочем, все эти рассуждения оставались для него абстракцией. «Не слишком похвально для бывшего учителя истории». Он не стал бродить по оснащенным новейшими системами охраны коридорам, а сразу направился в читальный зал.

Материалы, касающиеся сетифских событий, были собраны в несколько папок, которые служащий привез ему на тележке. Первый день Брюно посвятил ознакомлению с документами: он не столько читал их, сколько просматривал по диагонали, но не пропуская ни страницы. Здесь хранились отчеты о телефонных переговорах (с указанием точного времени) по поводу происходящего; доклады генералов о восстании, вспыхнувшем в департаменте Константина; рапорты офицеров и жандармских унтер-офицеров с пометкой «СЕКРЕТНО» о фактах мятежа; множество аналитических записок о настроениях среди гражданского населения; сводки разведывательного отдела XIX корпуса; разведданные, полученные от агентов связи.

Чтение отпечатанных на машинке документов (часть из которых была представлена в виде копий – синие буквы на тонких прозрачных листках) настолько его захватило, что он не замечал, как бегут часы. В этих расползающихся грудах плохо скрепленных бумаг ему открывалось прошлое его отца, матери, других родственников. Тем не менее его не покидало ощущение, что он ступает на неизведанную территорию. Картины тысяч конных кочевников, вооруженных только ружьями и саблями, которых безжалостно расстреливают с самолетов испуганные европейцы в белой форме, исчезли. Он силился вообразить себе, как протекала жизнь его родителей, тогда совсем молодых, бок о бок с «туземцами» – арабами и кабилами, но это плохо ему удавалось. Напрасно он рылся в памяти – она сохранила лишь обрывки рассказов, в основном связанных с просьбой прокомментировать ту или иную фотографию, чудом спасенную при паническом бегстве и не затерявшуюся среди других вещей в разгромленной спальне. До Брюно постепенно доходило, почему отец всю жизнь стремился поставить крест на этой истории, забыть о боли и позоре.

На самом деле Брюно его толком и не расспрашивал. Он не смел нарушить отцовский обет молчания. Но, возможно, не только по этой причине. Считая свою жизнь продолжением их жизни, он не хотел ее сверх меры усложнять. Возможно также, что заняться собственным расследованием ему мешала непостижимая странность положения, в котором они оказались. Его соотечественники жили на той земле больше века, и многие из них – например, его родители – оставались такими же бедными, как в день своего приезда. Ему вспомнились слова отца: «Нас всех перемололо, и тех и других. Они думали, что победили. Но они просто выиграли войну. А этого для победы мало».

Довольно скоро Брюно наткнулся на отчет о телефонном звонке из жандармерии Сетифа: «8 мая 1945 года, два часа дня; № 550/2. В Периговилле убиты управляющий, его заместитель, два колониста – Перрен и Родригес, а также двое французских стрелков, присланных в подкрепление. Секретарь мэрии Сетифа, мадам Пармантье, убита во время поездки в автомобиле…» Про убийство Перрена, упомянутого в документе, Брюно слышал много раз, хотя и в крайне обтекаемых выражениях. Перрен приходился его отцу дядей.

В другом документе, представлявшем собой список «зачинщиков беспорядков, вспыхнувших в Мазуне, объединенной с коммуной Рено» (рапорт за подписью капитана Бука), ему попалось на глаза имя Бухадиба Бельмехель, он же Билим ульд-Гуна. Бухадиба… Кто-то недавно произносил при нем это имя. Но кто? Когда он возвращал служителю папки, его осенило. Он спрашивал Гарри, есть ли у него в городке настоящие друзья, и парнишка ответил: «Один старый шибани, месье Бухадиба…»

На следующий день, явившись в архив к открытию, и даже немного раньше (они с младшим лейтенантом – молодым аспирантом, дежурившим в читальне, успели выпить по чашке кофе), он снова засел за те же папки, но теперь читал бумаги гораздо внимательнее. С собой он прихватил тетрадь, чтобы кое-что записать. Во всех отчетах излагалось примерно одно и то же. Сожженные дома, зверски убитые колонисты, перерезанные телефонные провода, захваченные фермы… Применение авиации в качестве «мер устрашения»: «Бомбардировки и расстрел с самолетов показали высокую эффективность». Отряды конных «кочевников», вооруженных ружьями, саблями и палками, нападали на фермеров, которые пытались обороняться. Снова убитые, изнасилованные женщины и девушки, изувеченные трупы…

Составители отчетов отмечали, что некоторые европейцы, столкнувшись с подобной «ненавистью», заявили о своей готовности бросить все и бежать. Ниже они же писали, что «многие колонисты боятся выходить на свои поля и требуют безжалостной расправы с бунтовщиками». Он никогда не слышал, чтобы отец высказывался в этом духе. Никогда. Брюно пытался, основываясь на крохах информации, полученной от отца, коротко, в нескольких словах, выразить его отношение к происходившему. Он записал в тетради: «Страх, непонимание, ступор».

О причинах восстания в отчетах ничего не говорилось, правда, авторы некоторых из них, акцентируя внимание на «беспросветной нищете в сельских районах и недоедании среди населения высокогорных районов и областей юга», подчеркивали необходимость «глубоких реформ» и «улучшения положения местных тружеников». «Многие ветераны двух последних войн попросту забыты, в то время как инвалиду практически невозможно найти работу». Далее приводился пример бывшего солдата, в результате ранения лишившегося обеих ног, который до сих пор не получил даже медаль, хотя ему полагался орден.

Ступор… Брюно понял, что и сам впадает в ступор, когда обнаружил в тех событиях новый для себя и совершенно неожиданный аспект. «Восстание, – утверждал некий генерал Дюваль, – немедленно приобрело характер священной войны, джихада». Ненависть к «руми», то есть к христианам; националистическая пропаганда, маскирующаяся под запрет мусульманам употреблять спиртное; создание тайных комитетов и трибуналов, составляющих «черные списки» мусульман, поддерживающих французов; письма с угрозами, подписанные «исламскими мстителями»; убийства про-французски настроенных мусульман… «Нетерпимость к руми, – заключал другой аналитик, – не щадит ни стариков, ни женщин, ни детей. Кто своими глазами видел сцены расправ и изувеченные тела, никогда не забудет пережитого ужаса».

Выходит дело, ничего не изменилось? Сетиф 1945-го и Париж 2016-го – неужели мы видим продолжение все той же войны? Он вспомнил, что сказал ему Гримо, когда он пришел к нему в перерыве между лекциями: «История – настолько же дочь времени, насколько наука о времени». «Спокойно, не надо поспешных аналогий. Люсьен Февр прав: не следует поддаваться аберрациям, наведенным современностью. С другой стороны, ты – полицейский, и ты ведешь расследование, связанное с джихадистским движением. Так что некоторое погружение в историю вопроса не повредит…»

Он сдал папки наголо стриженному аспиранту, и тот вышел его проводить, а заодно выкурить электронную сигарету. Брюно спросил, часто ли у них запрашивают материалы по Сетифу.

– Вы удивитесь, – ответил тот. – Народ валит табуном. Много молодежи, и не только студенты или исследователи. Я покажу вам список: это те, кто брал эти папки в последние три месяца.

Список лиц, интересовавшихся сетифской резней, выглядел впечатляюще. Просматривая его, Брюно зацепился глазом за фамилию Бухадиба.

– Как странно, – сказал он. – Мне только что попался один Бухадиба. Вроде бы он был среди зачинщиков восстания.

– А я немного поговорил с этим Бухадибой. Молодой парень, финансист. Он переснял на смартфон кучу документов. Он в курсе, что один из его предков играл в тех событиях важную роль.

Садясь за руль, Брюно думал, как было бы хорошо, если бы сейчас он мог поехать к родителям и рассказать им обо всем, что ему удалось узнать в военном архиве. А главное, обсудить последующие события. «Франция тоже не скупилась на жестокости. Кроме того, она бросила алжирцев, которые сражались на нашей стороне. Какой кошмар…» Звякнул мобильник. Эсэмэска от старшей дочери: «Надо срочно поговорить. Лора». «Ну надо же, Лора! Проснулась! Мы не виделись уже несколько недель. Но у меня и правда не было сил». Прежде чем включить зажигание, он ответил дочери: «Скоро перезвоню. Целую, папа». Стоя в очередной пробке, он вдруг сообразил, что с самого утра ни разу не вспоминал Мари-Элен. Что ж, спасибо Сетифу.

12

Американское посольство, Триполи, Ливия

Брюки цвета хаки, босоножки на платформе, майка от Valentino, синий бронежилет с крупной надписью «Пресса» на груди и на спине и сдвинутые на лоб солнечные очки – в таком виде Жаннет вышла на раскаленный аэродром Триполи из самолета «Бичкрафт», в котором летела в компании итальянских бизнесменов.

Ей следовало быть готовой к тому, что у нее защемит сердце. Она часто – быть может, слишком часто – приезжала сюда в годы своего знакомства с Вождем. Она не испытывала ни ностальгии, ни сожалений, но ее охватило чувство одиночества, а в голове промелькнула мысль о том, что в ее жизни нет и никогда не было порядка, а мир продолжает изумлять своей абсурдностью.

Аэропорт оставался практически закрытым; количество рейсов сократилось до минимума, но она заметила несколько турецких самолетов (после падения Вождя Ливию наводнили турки и катарцы), а также пару «Ту» с характерным низким расположением крыльев. Значит, сюда вернулись русские? На таможне ее остановили три бородача, долго вертевшие в руках ее паспорт.

Жаннет приехала в Триполи в надежде на сенсацию. Она хотела взять интервью у одного из новых главарей местных боевиков, судя по всему полного психа (как, впрочем, все прочие и вообще все отметившиеся в истории преступники), засевшего в американском посольстве. «Кто сказал, что я – has been? Этот придурок из римского отделения АФП. Если я сейчас добьюсь успеха, этот урод зачахнет от огорчения, как же: Жаннет снова в Триполи! После интервью с Хабибой я как минимум на несколько месяцев снова окажусь на плаву».

В таможенную зону бесцеремонно вошла группа боевиков, посланных команданте Мусой. Они забрали пассажирку и усадили ее в черный «мерседес».

Команданте Муса ждал журналистку в подвальном помещении с телевизионным пультом в руках, переключаясь с одного американского или британского канала на другой. По BBC без конца передавали интервью с разными людьми, которые обсуждали ответственность Тони Блэра, в 2003 году присоединившегося к Бушу в решении направить войска в Ирак. Адъютант предупредил его, что Жаннет – звезда французской журналистики. В его воспаленном мозгу мгновенно созрел сценарий карамболя от трех бортов. Он поговорит с француженкой, но обратится к американцам, в частности к ЦРУ. Цель? Спасти свою шкуру. Он должен дать им понять, что на самом деле работает на них. Не зря же он занял именно их посольство. Версия выглядела хило и не слишком правдоподобно, но ничего умнее ему в голову не приходило.

Вот уже несколько недель в хаосе его мыслей упорно плел свою паутину страх. Американцы вели себя все более угрожающе и вводили в действие отряды спецназа, тогда как его собственные позиции в противостоянии с племенами Мисраты и бывшими друзьями из Аль-Каиды заметно слабели. Кстати, он узнал, что Али, его адъютант, уже сговаривается у него за спиной с придурками из Тобрука.

Масла в огонь подлил один из его родственников, приславший ему на смартфон фотографию Сейф аль-Ислама, сына Вождя и его незаконного наследника, как ни в чем не бывало гуляющего по улицам Эз-Зинтана. «Почему его не прирезали сразу, как папашу? Эта гнусная порода еще способна вернуться и сесть нам на шею». Из-за страха он находился в постоянном напряжении и раздражался без причины. У него снова заныли давно зажившие раны – последствие пыток, которым его подвергли после похищения в Каире.

Прислушиваясь, он ловил чутким ухом звуки, в которых, как ему казалось, узнавал жужжание несущегося прямо на него дрона. Революция швырнула его в мир, населенный людьми, ненавидящими друг друга. Ненависть служила тем мотором, с помощью которого он выстраивал свою вселенную. Его повседневность состояла из криков, оскорблений, воя сирен, взрывов осколочных бомб и автоматных очередей. Он вспоминал те дни, когда началось его восхождение к власти. Деньги текли к нему рекой, и он мог изображать из себя Великого Поборника Справедливости, не боясь, что его деяния вернутся к нему бумерангом.

Перед встречей с французской журналисткой он подошел к огромному зеркалу в гардеробной посла и осмотрел себя критическим взглядом. Он надел черный комбинезон, расстегнув его на волосатой груди, нацепил небольшие очки-авиаторы и нахлобучил на голову берет. Затем он попытался привести в порядок мысли, что далось ему не без труда – он и сам чувствовал, что с головой у него не все в порядке. Он боролся с подступающим безумием, горстями глотая антидепрессанты и накачиваясь виски, уже плохо понимая, зачем столько пьет: чтобы избавиться от страданий или чтобы усилить свои страдания.

Раздался звонок от охранника: кортеж проехал в ворота. Команданте уточнил, что примет журналистку в подвале, а не в кабинете. Из соображений безопасности. Это решение он принял прошлой ночью, когда на него накатил очередной приступ паранойи, и утром сообщил его подчиненным, сопроводив точными указаниями: журналистку обыскать, смартфон и камеру у нее отобрать и так далее.

Заслышав на лестнице звук шагов, он сел за письменный стол и сделал вид, что звонит по телефону. По комнате разнесся его натужный смех, мгновенно смолкший, стоило журналистке появиться на пороге. Он вспомнил, что видел ее в программе CNN, и его охватил ужас. Она брала интервью у этой гадюки Хабибы. Белокурая шлю-ха, кого-то она ему напоминала… Ну конечно же, француженка, бывшая подружка Вождя. Крупные черты лица, широкие бедра… Под тканью брюк угадывается внушительный зад… Но взгляд и улыбка не изменились. Он поднял на лоб свои авиаторы.

Она приехала, чтобы ему отомстить, мелькнуло у него.

Он никогда не входил в число ближайших телохранителей Вождя, но часто работал на полицейских, надзиравших за французами. Вот с этими французами он и видел эту дамочку, и не один раз. Он приказал своим охранникам оставить их одних.

Журналистка начала задавать свои вопросы. Его ответы она записывала в блокнот. Девчонка-сомалийка принесла им чай с мятой. Каждый вопрос поднимал в нем новую волну страха, словно он боялся дать неправильный ответ. Жаннет быстро поняла, что интервью не складывается, и, вместо того чтобы задать очередной вопрос, похвалила его форму. Команданте чуть расслабился, с лица исчезло напряжение, придававшее ему желтоватый оттенок.

«Все мужчины одинаковы. Все помешаны на том, как они выглядят. Попробовать или не стоит?» Она незаметно коснулась правой груди, надежно прикрытой бронежилетом, проверяя, на месте ли второй айфон, спрятанный в бюстгальтере. «Попробую!»

– Вы не возражаете, если я вас сфотографирую?

– Напротив. Я дам вам фотоаппарат.

– Предпочитаю снимать своим. Так я быстрее смогу переправить снимки в информационные агентства.

Она извлекла из-под майки айфон.

Он не посмел возразить.

Она попросила его сесть на стол.

– Поверните голову направо. Теперь налево. Не улыбайтесь. У вас слишком круглое и приветливое лицо, улыбка будет лишней.

Он не улыбался.

«Приветливое лицо»? Никто никогда ему такого не говорил.

Он молча повиновался ей, думая про себя, что мог бы трахнуть любовницу Вождя. И получить от нее силу, передававшуюся ей вместе с его спермой.

Жаннет не собиралась сбавлять обороты.

«А сейчас задавай ему вопросы. Один за другим. Не выпускай его».

Она стала хозяйкой положения. Он мычал, бормотал что-то нечленораздельное, потом сообщал какой-нибудь факт, но тут же сам себя опровергал, вспоминал свое детство… Наконец он рассказал о пытках, которым его подвергли американцы, хотя он был всего лишь рядовым членом ассоциации «Братья-мусульмане», одним из многих тысяч, и стремился к одному: жить в соответствии с установлениями своей веры.

– Они избивали меня до крови. Давили мне яйца. Часами держали в ванне с ледяной водой. На смерть можно ответить только смертью. Когда они вторглись в Ирак, то разбудили дьявола. Буша и Тони Блэра надо судить Международным уголовным судом. Я обращаюсь ко всему миру, ко всему американскому народу, особенно к чернокожему населению Америки, до сих пор не сбросившему цепи угнетения и расизма. Мы боремся за свое право на справедливость! Аллаху акбар!

Он опустил голову и снова нацепил очки-авиаторы. Руки у него дрожали. Произнесенный монолог его опустошил. Он не собирался говорить ничего подобного! Жаннет подошла к нему поближе. Теперь ей есть чем урыть этого говнюка из Рима! Она поблагодарила команданте и сообщила, что ведущие французские профессора права полностью разделяют его позицию. Ей вспомнился Муаммар Каддафи. В сущности, этот мелкий пакостник Муса мало чем от него отличался. Муаммар тоже был опасным человеком. Такой же безумец, как все эти кочевники, и такой же параноик. Тощий, с впалой грудью темно-оливкового цвета, заросшей густым волосом, и белым рыбьим животом. Но с мужским достоинством у него все было в порядке.

«Бичкрайт» отправлялся в обратный рейс в середине дня. Жаннет уже хотела попрощаться с команданте, когда у того звякнул мобильный. Эсэмэска. Что-то срочное. Чтобы ее прочитать, он отошел в дальний угол комнаты. Ему поручали направить в Париж двух опытных взрывников. Он позвонил охранникам и велел им проводить журналистку. Сомалийка, подававшая им чай, воспользовалась тем, что он на минуту отвлекся, и шепнула Жаннет, что видела ее по телевизору вместе с Хабибой, ее подружкой. Но главное, она сказала, что команданте отдал приказ убить Хабибу:

– Она слишком много слышала. Ее брата он уже убил.

Жаннет на ватных ногах дошла до «мерседеса».

Время для нее будто остановилось.

Она размышляла над тем, как лучше подать полученное интервью. От потного Мусы пахло страхом. Этот тип – просто больной, думала она. Псих, возненавидевший весь мир, пусть и не без причины. Рано или поздно американцы его уберут, но пока этого не случилось, от него можно получить важную информацию. Она улыбнулась.

Команданте Муса прыгнул в пикап и в сопровождении охраны поехал в лагерь тунисцев, подобрать двух взрывников. К вечеру он пришлет за ними машину, и они вместе с сотней мигрантов сядут на катер. Только у этого катера будет исправный двигатель, достаточный запас бензина и GPS-навигатор, с помощью которого они без труда доберутся до Лампедузы. Оттуда – в Милан, из Милана – в Париж. А там уж до Торбея – Большого Пирога рукой подать.

13

Мелита-стрит, Валлетта, Мальта

В Валлетте царило курортное оживление. От страха перед исламистами пляжи Магриба опустели, и толпы туристов хлынули сюда. Посольство Франции, расположенное на Мелита-стрит, работало в летнем режиме: с 7:30 до 14:00. Рифат демонстрировал похвальное усердие и каждый день до вечера сидел в канцелярии. Он вел по электронной почте личную переписку и слал на Набережную телеграммы – с единственной целью показать чиновникам министерства, что он на посту и делает все что может, пока болеет посол. Интересно, а депрессия заразна? Тогда ему грозит подхватить эту напасть от жены. Жена самого Рифата и трое его сыновей сбежали от жары и проводили июль во Франции. Расследование убийств продолжалось, но интерес публики к этому делу упал. Ни «Таймс», ни «Индепендент» больше о нем не писали. Тем не менее Джон Питер Салливан – атташе американского посольства, в обществе которого Рифат, оставшийся в одиночестве, проводил много времени, – настоятельно советовал ему за ним следить.

Секретарша сказала ему, что забегала Жаннет, сообщившая, что собирается на день слетать в Ливию. «Пусть едет – на свой страх и риск. Если ее похитят, вытаскивать ее никто не станет. Самое поразительное, что я узнаю об этом от своей секретарши! Когда вернется, надо будет подробно ее обо всем расспросить, а потом отправить на Набережную отчет. И поговорить с Дж. П.».

В 10 часов утра, когда Рифат явился в посольство, охранник сказал ему, что в приемной консула его дожидается какая-то пара.

– Это я их туда проводил, – добавил охранник. – Они пришли к самому открытию. У них какая-то проблема, и, судя по всему, серьезная. Ничего конкретного они мне не рассказали, но сразу видно, как они напуганы. Мужчина – француз, он показал мне паспорт. Консул на месте, но чем он занят, я не знаю. Они ждут уже больше часа.

Рифат вставил пропуск в бронированную дверь (он установил ее сам) своего кабинета, включил компьютер, отправил коллегам несколько имейлов и, наконец, набрал номер консула, чей кабинет располагался этажом ниже, прямо под его кабинетом. У консула было занято. Как всегда по утрам, консул звонил жене – молоденькой шриланкийке, на которой он женился в Коломбо, где работал до приезда сюда. Рифат сблизился с консулом, рассчитывая использовать к своей выгоде угаданные в нем слабости и получить право командовать персоналом посольства. Консул – человек профессионально некомпетентный, необщительный, скупой и внешне малопривлекательный (глубоко посаженные глазки, низкий лоб, тонкие усики над вечно вспотевшей губой), но благодаря отцу (тоже консулу) ходивший в любимчиках у начальства, – держал жену взаперти в своей квартире в Слиме. Утром, уходя на работу, он запирал ее на ключ; еду ей подавали с улицы наверх в привязанной к веревке корзине. Несчастная женщина без конца звонила ему, рыдала и грозилась выброситься из окна, если он не позволит ей вернуться к родным.

– Немедленно проводите этих людей ко мне в кабинет! – приказал Рифат в переговорное устройство, соединенное с приемной.

Секретарь привела Себастьена Гримо и Рим в просторную комнату с огромным вентилятором под потолком. Рифат не встал им навстречу и даже не поднял глаз от разложенных на столе бумаг. Гримо коротко представился («французский гражданин, проживающий в Карфагене, археолог) и представил Рим, назвав ее своим «другом». Он объяснил, что они срочно покинули Карфаген потому, что получили со стороны исламистов недвусмысленные угрозы. Рифат никогда не слышал про этого Гримо; девчонке навскидку было лет пятнадцать. Дело казалось ему ясным как день: в лучшем случае – похищение несовершеннолетней, в худшем – педофилия. Гримо, обладавший некоторым опытом общения с дипломатами, решил перейти в мягкое наступление:

– Вы давно здесь?

– Уже год.

– А раньше где работали?

– В министерстве.

– В каком отделе?

– Северной Африки и Ближнего Востока.

– Я хорошо знал вашего бывшего босса, Лорана Дютийо. Когда я работал в Александрии, он занимал пост первого советника.

– А сейчас он возглавляет администрацию министра.

Рифат ляпнул это не подумав. И тут же мысленно отбросил свои разгоряченные теории относительно этой пары и свое желание поскорее от них избавиться. «Этот ублюдок Дютийо имеет большое влияние на назначения. Он запросто может оставить меня гнить на этом острове, а то и еще хуже – запереть в кабинете на Набережной».

– Я хотел бы попросить вас сообщить ему о положении, в котором мы оказались, – продолжил Гримо. – С вашего позволения, завтра или послезавтра я ему позвоню; может быть, он что-нибудь посоветует. Лично у меня никаких проблем нет, я – француз, но Рим – другое дело. Она подаст официальное прошение о предоставлении убежища. Ее грозили убить, и она пережила страшное потрясение. В посольстве есть свой врач?

– Сейчас его вызову (Рифат схватил телефон и велел охраннику как можно быстрее привести врача: «Немедленно! Дело сверхсрочное!»). Но что же вы стоите? Присаживайтесь, прошу вас. Вы, должно быть, утомлены. Я также должен проинформировать свое начальство о вашем приезде и вашем ходатайстве. Я бы хотел представить краткую запись рассказа о ваших злоключениях. Может быть, покончим сразу с этой неприятной процедурой?

Гримо и Рим согласились на эту формальность. Секретарь Рифата провела их в кабинет посла и принесла им кофе. Рифат в это время спустился этажом ниже, без стука вошел в кабинет консула и взял у него из рук трубку стационарного телефона, по которому тот разговаривал.

– Слушайте, Монгол, вы хоть представляете себе, кого маринуете уже больше часа? Даже не догадываетесь? Друга самого министра! Он как раз собирался ему звонить, когда я пришел. Успел в последний момент. Иначе… – Он ткнул в консула указательным пальцем левой руки, а правой изобразил, что перерезает себе горло.

Во время интервью Рифат вел себя более чем предупредительно. Вопросы он задавал точные, но ни в малейшей степени не пытался давить на Рим. Она высоко оценила его «дипломатический такт». Он сообщил, что уже связался с французскими чиновниками Службы защиты беженцев, прибывшими на остров для организации переправки «лодочников» во Францию.

– Теперь они вами займутся. Не думаю, что у вас возникнут какие-либо проблемы.

Весь следующий день в посольстве, не смолкая, звонили телефоны. Представители британских и американских СМИ жаждали разговора с Жаннет. Ее интервью, опубликованное одновременно еженедельным приложением к газете «Монд» и агентством Франс Пресс, вызвало множество споров. Рифат был в бешенстве. У него раскалывалась голова (накануне он лег поздно, изрядно набравшись в компании американского атташе Джона Питера Салливана), и он не знал, что отвечать звонившим. Впрочем, даже Джон Питер уже прислал ему эсэмэску с просьбой срочно устроить ему встречу с Жаннет. Уточнив, каким тиражом разошлось приложение к «Монд», Рифат яснее представил себе ситуацию. Набранный огромными буквами заголовок вопрошал: «БУША И БЛЭРА – НА СКАМЬЮ ПОДСУДИМЫХ? ЭКСКЛЮЗИВ!!!» Подзаголовок гласил: «Главарь ливийской исламистской группировки требует, чтобы они немедленно предстали перед Международным уголовным судом. Его поддерживают видные французские юристы. От нашего специального корреспондента в Триполи».

Он начал читать материал, когда ему позвонила секретарша: «Дютийо на проводе!» Он снял трубку. Какое-то время не было слышно ничего, кроме звука его собственного дыхания. Наконец раздался гневный голос Дютийо:

– Вы были в курсе этого интервью? Посольство – не турагентство, дружище, даже на Мальте!

Рифат посмотрел за окно. Французский флаг запачкался и в некоторых местах порвался. «Хорошо, что нет ветра. Никто не заметит».

– Да, господин директор, конечно. Я запланировал встречу с журналисткой сегодня днем. Отчет вышлю вам незамедлительно. Нет, разумеется, нет, из Елисейского дворца никто не звонил. Да, дело Гримо под моим личным контролем. Какой прекрасный человек! До свидания, господин директор!

Дютийо дал отбой. Рифат еще какое-то время держал трубку возле уха, слушая частые гудки. Он не заметил, как в кабинет вошла секретарша. Она махала ему руками, но, поскольку он ее не видел, не выдержала и крикнула:

– Рифат! Елисейский дворец на проводе! Звонят от президента! По-моему, у нас проблемы!

* * *

Резиденция французского посла, Зеббудж, Мальта

Вечеринка клонилась к завершению. Рифат, плохо переносивший спиртное, покинул гостей, расправлявшихся в салоне с посольскими запасами коньяка ХО, и пошел в туалет. Он умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен. «Ужин в резиденции – блестящая идея! Браво, Рифат!» За каких-нибудь три часа он со всем разобрался. Успокоил Гримо по поводу его подруги. Ему уже звонили из Службы беженцев и подтвердили, что Рим выдадут временный паспорт лессе-пассе, с которым она сможет на законных основаниях въехать на территорию Франции. Со стороны Дютийо он больше не ждал никаких неприятностей, тем более что отправил ему подробный отчет о своей беседе с Жаннет. Копия ушла в Елисейский дворец. Он встретился с журналисткой в ее отеле, и она много чего ему рассказала об этом пресловутом команданте Мусе: его образе мыслей, его системе безопасности, его подземном бункере, его страхах и так далее. Она сообщила ему многие факты, не вошедшие в газетную публикацию. Он успел обсудить их с американским атташе, который проявил к делу огромный интерес. «Я действую широким фронтом, и это замечательно!» Жаннет согласилась на разговор с ним при одном условии: он включит Хабибу в первую же группу мигрантов, отправляемых во Францию. Ты – мне, я – тебе. «Проще простого», – ответил он. Ее протеже уедет в начале следующей недели. Но вишенкой на торте стало появление на вечеринке Левента и Эммы, которые только что вернулись с Сицилии. Еще поразительнее оказалось то, что Левент и Гримо были знакомы, и давно знакомы. История их знакомства – почти семейная – выглядела невероятной. Левента даже немного смутило, что при их неожиданной встрече с Гримо присутствовало столько свидетелей. Зато Эмма и Рим, похоже, сразу нашли общий язык и большую часть времени провели, о чем-то болтая друг с другом, как две школьницы. Вернувшись в салон, Рифат услышал, как Гримо (этот мужик и правда знал всех на свете!) говорит Жаннет, что они много раз ужинали вместе у посла Франции в Триполи:

– Вы меня не помните. Ничего удивительного: археологов всегда сажали на самый край стола.

14

Американское посольство, Триполи, Ливия

Проснувшись, он обнаружил, что, пока он спал, кто-то накрыл его одеялом. В спальню посла проникал утренний свет. Окна были открыты, и казалось, что в комнате даже прохладно. Впервые за многие недели команданте Мусу во сне не мучили кошмары. «Ночь без криков, без панических атак, без трясучки». Вчера вечером он взял с собой в постель малийку. «А эта новенькая ничего». Утром она приготовила ему чай и яичницу. Он слышал, как она ходит из кухни в гостиную и обратно. Она положила ему на тумбочку упаковку таблеток. По комнате плыл букет запахов: поджаренного хлеба, флердоранжа, жасмина… Сегодня он проснулся с ощущением, что сможет обойтись без психотропов, хотя из осторожности проглотил свой привычный коктейль, состоящий из мощных антидепрессантов и желатиновых капсул с каннабисом. «Неужели эта француженка так благотворно на меня повлияла?» Малийка принесла ему завтрак и остановилась в ожидании дальнейших указаний. Он взглядом показал ей, чтобы убиралась. «Сегодня ночью я слишком с ней разоткровенничался». Он достал из гардеробной черный комбинезон, натянул на голову берет и прошелся по балкону. Охранники спали на земле, на подстеленных коврах, завернувшись в джеллабы. Между ног у каждого лежал «калашников». «Вот счастливцы». С легким шипением одна за другой гасли лампы внешнего освещения, регулируемые автоматикой. Последние два дня он жил в почти полной уверенности, что американцы откажутся от интервенции. «Французы? Эти погрязли в своих внутренних дерьмовых разборках». То, что еще недавно представлялось немыслимым, становилось реальностью. Вчера Амайаз сказал ему, что готовит новый канал переброски кокаина через Мали. «Волей Аллаха, нам еще не завтра помирать». Левент открыл ему два банковских счета. «Если удастся выбраться живым, я ни в чем не буду нуждаться». Всевышний благоволит тем, кто сражается с его именем на устах. Прихватив чай, он пошел в гостиную и включил телевизоры, настроенные на канал BBC. Когда он подносил чашку к губам, рука у него задрожала. «Почему ты дрожишь?» – спросил он у руки и сам же засмеялся. Принес из спальни бутылку виски, стоявшую на полу возле кровати, плеснул в чай щедрую порцию спиртного и выпил. Рука больше не дрожала. На экранах телевизоров шел один и тот же репортаж о туризме в Таиланде. «Как только смогу, хорошо бы туда съездить». За окном рассвело, и он решил прогуляться по посольскому саду, успевшему прийти в запустение. Все было спокойно. Он сел с чашкой виски в плетеное кресло под оливой. Закрыл глаза, погладил свою бороду. Уже много лет у него не выдавалось такого прекрасного утра. Раздалось негромкое жужжание. Он повертел головой, пытаясь определить, откуда идет этот механический, немного раздражающий звук. Встал с кресла. Страха он не испытывал: «Сегодня я в отличной форме, прощай, паранойя!» Из-за крыши здания появился дрон. Бомба с лазерным наведением нашла свою цель. Мусу разорвало в клочья. Здания посольства от взрыва почти не пострадали.

15

Отель «Палм Рок», Слима, Мальта

Я не говорил об этом Рим, но я был потрясен. Произошедшее казалось мне кошмаром. За годы работы археологом мне много раз приходилось спешно покидать ту или иную страну – Ливан, Кипр, Камбоджу… Но никогда еще я не бежал в такой панике. Вспоминая свои недавние визиты в Триполи, я только сейчас понял, что ходил по лезвию бритвы. Оба моих контакта были убиты, и убиты жестоко. О смерти Мусы я узнал из телевизионного репортажа CNN. Рим и Эмма в это время загорали на пляже. Мне не было его жалко – не хватало еще оплакивать кончину этого монстра; я ведь и предложение Левента принял с единственной целью: довести его до гибели и положить конец грабежу, которым он занимался. Американцы не теряли время даром. Я передал Брюно информацию, позволяющую уличить его в преступной деятельности и, возможно, приговорить к смерти, но эта вероятность во многом оставалась абстракцией. Я никогда не думал о дроне. По моим представлениям, Мусе предстояло умереть позже.

Левент – совсем другое дело. Я так близко знал его отца, что не мог равнодушно воспринять весть о его смерти. Ему было всего пятьдесят четыре года – на десять лет меньше, чем мне. Разумеется, он был ничем не лучше своего подельника Мусы, несмотря на манеры крупного османского буржуа. Я сообщил Брюно достаточно сведений, чтобы в нужный момент его обвинили в незаконной торговле древностями, – как, впрочем, и моего французского клиента из Лондона. К своим мы всегда относимся строже, чем к чужакам. Ферруж был француз и симпатичный парень, вступивший в преступное сообщество, но поразил он меня не этим, а своей откровенностью. С какой невероятной спесью он заявлял: «Это наша вековая семейная традиция: мы привыкли брать деньги там, где они лежат».

Благодаря Рифату мы узнали некоторые подробности гибели Левента. Его убили в туалете аэропорта перед посадкой на рейс до Рима. «Пристрелили», как выразился Рифат, из девятимиллиметрового пистолета с глушителем. Его тело нашла уборщица – он сидел на унитазе с пробитым черепом, под ним растеклась лужа крови. Для убийцы это была детская игра: перегородки между кабинками в туалете не доходили до потолка. Смерть пришла к Левенту сверху. При нем нашли два паспорта на разные имена и два мобильных телефона. Первым, еще до прибытия мальтийской полиции, на месте преступления оказался американский атташе Джон Питер Салливан, который забрал и документы, и телефоны.

Назавтра Рим договаривалась встретиться с Эммой. Со дня нашего приезда на Мальту они были неразлучны. Узнав печальную новость, Рим бросилась звонить Эмме, но та не отвечала. Я отвез Рим в старую часть Слимы, недалеко от нашего отеля, где Эмма снимала студию. Зеленщик, с утра до вечера стоявший со своим лотком напротив ее подъезда, сказал нам, что видел, как Эмма села в такси. В руках у нее была дорожная сумка. Мы позвонили ей на работу. Нам ответили, что у нее умер кто-то из родственников и она срочно вылетела во Францию.

Я понял, что сейчас для меня особенно важно не опускать руки. Я объяснил Рим, что Дютийо и Рифат делают все возможное, чтобы ускорить наш отъезд во Францию. Кстати, не исключалось, что мы уедем одновременно с Хабибой – сомалийской протеже Жаннет. Последний сенсационный материал снова поднял ее на медийный пьедестал, и Рифат теперь ловил каждое ее слово. Лично мне Жаннет нравилась. Я видел одно интервью, которое она давала BBC, и меня больше всего поразило ее описание Мусы. Она представляла его головорезом постапокалиптического мира, религиозным фанатиком, верующим в единственного бога – смерть. Она говорила, что он напомнил ей «анархистов времен войны в Испании, с их боевым кличем «Viva la Muerte!»[26].

Нам пришлось задержаться еще на неделю. Рифат предупредил Рим, что американский военный атташе, возможно, захочет задать ей несколько вопросов по поводу Эммы. Я предложил ей на пару-тройку дней съездить на маленький остров Гоцо, просто сменить обстановку. На пристани мы сели в катер, который примерно через час причалил в порту Гоцо.

Отель, в котором я забронировал номера, располагался минутах в пятнадцати езды от порта. Рим взяла у Эммы книгу – «Отца Горио» Бальзака. В такси она на память процитировала мне небольшой фрагмент из романа: «Так знайте же: эта драма не вымысел и не роман. All is true. Она так правдива, что каждый распознает частицы ее в самом себе, может быть в своем собственном сердце». Я спросил, чем ей нравится это высказывание, но она в ответ рассмеялась:

– Я не могу сказать, что оно мне нравится. И вообще, я только начала читать эту книгу. Просто мне кажется, что это написано про нас. С тех пор как мы уехали из Карфагена, мы превратились в персонажей какой-то драмы. Только эта драма, к сожалению, происходит на самом деле…

Я впервые в жизни поймал себя на том, что будущее видится мне в самом черном свете. За окнами такси проплывали голые холмы; на вершине одного из них высились стены крепости; потом потянулись бесконечные, вытянутые в длину поля, засаженные огородными культурами, – по сторонам от них росли кактусы. В маленьком городке под названием Саннат, застроенном белокаменными домами, с балконов свисали, как в церкви, огромные разноцветные флаги. Мне хотелось спросить Рим, не жалеет ли она обо всем, что с ней произошло, но она сидела молча, явно не желая ни о чем разговаривать.

Вечером мы ужинали на открытой террасе. Над морем и над островом спускалась ночь. Вдруг раздался грохот взрывов, заставивший нас вздрогнуть. Звук шел с другой стороны террасы, за росшим там рожковым деревом. У Рим дернулась щека, и она пробормотала что-то себе под нос. Я наклонился к ней и погладил ее по шее. Другие посетители ресторана продолжали есть как ни в чем не бывало. К нам подошел официант с бутылкой сицилийского вина, которую перед этим поставил на лед. Я спросил у него, что это за взрывы.

– Сегодня деревенский праздник. Это фейерверки. Будет очень красиво.

– А нам можно посмотреть? – почти робко спросила Рим по-арабски.

– Конечно, мадемуазель, – ответил официант. – Всем можно.

Лунный свет серебрил легкое колыхание пальмовых листьев.

– Узнаешь?

– Еще бы. Это же моя луна, луна Сиди-Бу-Саида. Это наша карфагенская луна, которая нас познакомила. Смотри, она мне улыбается.

Мы шагали по улицам Санната, оглашаемым смехом и песнями. Похоже, сюда высыпало все население городка. Повсюду играла музыка; за уличными оркестрантами толпой шли жители – насколько я мог разобрать в темноте, всех возрастов и обличий.

Мы пристроились в хвост одной такой процессии, состоявшей из молодежи. Парни несли в руках бутылки пива и джина. Я заметил, что девушки, по большей части красавицы, вели себя довольно раскованно. Рим, еще в ресторане обнаружившая, что понимает мальтийский, который похож на арабский, с удовольствием перекинулась парой слов с нашими спутниками. Перед дверями домов стояли выставленные обитателями статуи почитаемых ими святых – святого Павла, Девы Марии, святой Маргариты и даже Иисуса. Некоторые из них, весьма значительных размеров, были богато убраны – владельцы явно не пожалели денег. В других обстоятельствах это самодеятельное великолепие показалось бы мне китчем, но здесь за ним угадывалось искреннее религиозное чувство. «All is true», – шепнула мне на ухо Рим и усмехнулась.

Нас подхватила общая волна радостного, почти чувственного воодушевления. Я был впечатлен и даже взволнован – да и Рим тоже, как впоследствии она мне признается. Я пытался понять природу мероприятия, участниками которого мы стали. Что это – католический катарсис? Ритуальное шествие одержимых? Формальный обряд? Дионисийское действо?

Разрозненные группы горожан стекались к площади перед церковью с широко распахнутыми дверями. Внутри она была ярко освещена и богато украшена, как, впрочем, и снаружи: по всему фасаду горели гирлянды разноцветных лампочек. Дети, парочки – в майках и шлепанцах, – пожилые люди, тинейджеры сплошным потоком вливались в двери церкви, чтобы после краткой молитвы присоединиться к другому потоку, двигавшемуся в обратном направлении. То тут, то там раздавались первые хлопки петард – начинался финальный этап праздника. По темным улицам продолжали бродить группы музыкантов в сопровождении своих верных слушателей.

Огни, хоругви, праздничные песнопения… Во всем этом мне слышалась медленная поступь Страстной недели. Почему мое ухо так чутко ловило посреди радостного оживления ноты печали? Мы с Рим молча вернулись в отель. Нам вслед неслись, затихая, звуки музыки.

Рим сразу легла в постель и практически мгновенно заснула. Спустя пару минут мне на особый мобильник позвонил Брюно. Для разговора с ним я поднялся на крышу бунгало. Он попросил меня как можно скорее связаться с Эммой, и я сказал, что с острова она уехала.

– Никто не знает куда?

– Никто.

– А вы когда приезжаете?

– Мы будем в Париже через три дня.

– Нам с тобой надо будет немедленно увидеться.

Мой бывший студент впервые обратился ко мне на «ты».

На следующее утро мы посетили храмовый комплекс Джгантия – сооружение столь же величественное, сколь и загадочное. О его существовании я узнал от Рифата. Я сфотографировал проход, ведущий к развалинам, и отправил снимок своему коллеге, который вел раскопки в эльзасском Бергеме. И там, и здесь мы имели дело с неолитическими постройками, возведенными за три тысячи лет до египетских пирамид.

На этом острове процветала цивилизация. Его жители владели навыками морской навигации и следили за движением небесных светил, они умели возводить сооружения из огромных каменных глыб и ваяли статуи, напоминающие женские скульптурные изображения современного художника Фернандо Ботеро. Но они исчезли с лица земли.

– Как ты думаешь, а через пять тысяч лет кто-нибудь будет помнить о том, что существовал Тунис? А Франция? – спросила Рим, пока мы ждали на автостоянке очереди на паром.

– Вполне может быть, что какой-нибудь будущий Гастон Масперо раскопает виллу «Тамариск», найдет нашу фотографию и попытается описать нашу жизнь.

– Вот интересно, что он напишет! – воскликнула она.

16

Улица Бель-Фёй, Шестнадцатый округ Парижа, Франция

Еще один теракт. На сей раз – в Бордо, в универмаге. После Страсбурга, Лилля, Ниццы и так далее. После расстрела еврейской школы, после убийства двух священников и одного раввина. Над нами витает смерть. В людях растет страх, но одновременно – привычка к событиям подобного рода. Брюно смотрел телевизионный репортаж из Бордо – журналисты почти радостно сообщали, что число жертв не так уж велико: «всего десять раненых, из них двое – тяжело, и пока неизвестно, удастся ли их спасти» (судя по всему, на одном из террористов не сработало взрывное устройство), – когда ему пришло сообщение от Ламбертена, срочно вызвавшего его к себе. Он отправился в Шестнадцатый округ с тяжелой с похмелья головой.

Накануне он ходил на вечеринку, устроенную коллегами по Антикриминальной бригаде. Его погнало туда стремление хоть немного отвлечься: слушая о все новых нападениях, он чувствовал, что сходит с ума. Вынужденная праздность, на которую он наряду с остальными бывшими сотрудниками «виллы» был обречен, тоже не способствовала улучшению настроения.

Одна из приглашенных, девица по имени Эвелин (ее фамилии он не знал), занимавшая самую рядовую должность, сообщила ему, что окончила магистратуру по специальности «Международные отношения», но не смогла найти работу и устроилась в полицию. После вечеринки они отправились к ней. Она жила неподалеку от площади Данфер-Рошро, в крошечной студии. На кухонном столе у нее громоздились груды грязной посуды. Повсюду валялась одежда и диски группы Noir Desir. Вместо того чтобы навести в доме порядок, она без конца слушала композицию «Нас всех унесет ветер». Поначалу эта самая Эвелин не показалась ему такой уж привлекательной, но, когда она с хохотом опрокинулась на спину, а потом ответила ему бурным оргазмом, он решил, что она – пикантная штучка. Около двух часов ночи он встал, собираясь уходить, но она сказала: «Если хочешь, оставайся ночевать».

Он никогда не думал, что Ламбертен живет в такой маленькой квартире. В его крошечной вселенной царил идеальный порядок; каждая вещь лежала на своем месте; например, в книжном шкафу все тома (исключительно труды по истории) стояли строго по темам: Первая мировая война, Вторая мировая война, война в Индокитае, Алжирская война, война во Вьетнаме, холодная война, израильско-палестинский конфликт, исследования текущей политики (в основном на английском языке). Посередине пустой стены висела черно-белая фотография женщины, очевидно его жены. Этот снимок в рамке бросался в глаза каждому входящему. «А у меня даже нет ни одного фото Мари-Элен. Впрочем, что бы я стал с ним делать?» Ламбертен достал из палисандрового бара в стиле ар-деко бутылку виски, два стакана и две салфетки.

– Спасибо, шеф, но я виски не буду. Мне просто водички.

– Ну, как хотите… – Ламбертен окинул Брюно задумчивым взглядом и заговорил: – Министр совсем запутался. Он не понимает, что происходит, и начинает рассказывать прессе всякие сказки. Раньше за ним такого не замечалось. Это значит, что в ближайшее время он потребует отчета. Матиньону[27] нужны результаты. По моим сведениям, скоро мы им понадобимся. Вот почему я вас пригласил. Мы должны быть готовы. Что там ваш Гримо? Вы по-прежнему поддерживаете с ним контакт?

– Я разговаривал с ним позавчера. Он бежал из Туниса.

– Угрозы?

– К нему в дом ворвались неизвестные.

– Вы видели этого турецкого агента, которого недавно прихлопнули?

– Левента? С ним контактировал Гримо. Всю информацию он передавал нам. Но об этом я вам уже докладывал.

– Американцы пристально следят за этим делом, чего не скрывают. Наш генеральный консул в Стамбуле – весьма достойная женщина – сообщила мне о нем довольно важные сведения. После путча Ас-Сиси Левент получил задание негласно оказывать помощь исламским боевикам, которые бежали из Каира в Стамбул в надежде получить убежище. У нас есть его фотография, сделанная в Кобани. На ней он снят рядом с главой военной разведки Исламского государства. Одновременно он вел переговоры с курдами и, разумеется, обо всем информировал американцев…

– В точности, как его отец.

– Яблочко от яблони… Эрдоган на ходу меняет стратегию. Он вынужден производить чистку в рядах своих спецслужб. Судя по всему, это он сообщил исламистам о связях Левента с курдами. Реакция не заставила себя ждать. По всей видимости, убийца прибыл из Ливии.

– У Левента была связь с француженкой…

– Вот как раз о ней я и хотел с вами поговорить. Эту девушку надо срочно найти. А что ваш приятель из Торбея-Пирога?

– Гарри?

– Да, Гарри. Не упустите его. Если надо, встречайтесь с ним ежедневно. Если на площади Бово несут такую чушь, это означает, что внутренняя разведка у них вообще не работает. У нас благодаря вам есть информация о связях между Торбеем и Ливией. Не бог весть что, но хоть какая-то зацепка…

Старик говорил так, словно его никто ниоткуда не выгонял. Он продолжал строить гипотезы, оценивать надежность или сомнительность полученных данных, руководить своими тайными агентами, вынюхивать и высматривать, по крупицам собирая информацию. Он продолжал делать то, чем занимался всю жизнь.

Брюно считал, что никто не позовет старика назад. Слишком многие его ненавидели. Слишком многим он наступил на хвост. Потом он вспомнил слова, сказанные Ламбертеном, когда тот брал его к себе в отдел: «Если собака нашла кость, она никому ее не отдаст…»

17

Торбей-Пирог, пригород Парижа, Франция

Гарри разбудил шум дождя. Под ритм падающих капель у него в мозгу сами собой сложились слова: «В этой жизни я один / Хуже брошенного пса / Мамы с папой больше нет / Плохо, что их больше нет / Я теперь живу без них / Я живу без их любви / Все хорошее ушло». Он резко сел в постели, едва не стукнувшись головой о потолок. За последние полгода он еще вытянулся. Если так дальше пойдет, скоро ему придется искать себе другое жилье. «Но нет, я не пропал / Нет, я не сдался / И среди свинцовых туч / Мне блеснуло острие / Это острие меча / Я сковал его из слез / Ты со мной, мой Дюрандаль / Не во сне, а наяву». Он протиснулся в котельную и сбрил три пробившихся на подбородке волоска. «Это острие меча / Я сковал его из слез / Ты со мной, мой Дюрандаль». Он подключил смартфон к маленькому микрофону и включил запись, которую сделал вечером: «В этой жизни я один / Я нашел себя один / Говорил со мной Глагол / Мой меч – это мои слова / Ха-ха!» Он прослушал запись еще раз. Нет, не то. К тому же он не понимал, каким тоном надо произносить финальное «Ха-ха». Может, вообще его выкинуть? Ладно, посмотрим. А завтра он запишет еще и видео.

По голубеющему небу плыли пухлые облака. Женщины со всего городка группками спешили на рынок, переговариваясь вполголоса. Слухи здесь распространялись быстро. Мужчин на улице было мало. Наемники мафии спали допоздна, одурманенные наркотиками. Нигде ни одного полицейского, хотя только вчера в соседнем городке произошло убийство молодого парня. Двух копов, явившихся расследовать преступление, тоже застрелили. Гарри шагал к дому М’Биляла. Он перешел на бег. Слова крутились в голове. В последние дни они его не отпускали. «Я сковал его из слез / Ты со мной, мой Дюрандаль / Не во сне, а наяву». Он поднял голову и в облаках увидел лица родителей – обоих одновременно. Он улыбнулся им и перепрыгнул через кучу нечистот. «Всем убийцам и ворам / Всем, кто губит нашу жизнь / Я давно хотел сказать / Убирайтесь навсегда / Этот день уже настал / И я крикну вам в лицо / Убирайтесь навсегда!» Он быстро, лавируя между машинами, перебежал через улицу и влетел в подъезд Хозяина М’Биляла. Чернокожих охранников куда-то отослали, и на их месте дежурили трое низеньких бородатых парней. Не склонные к лишним разговорам, они хотя бы вели себя вежливо и, узнав Гарри, его пропустили. Еще на лестничной площадке ему в нос ударила знакомая вонь. Собаки.

Он позвонил. За дверью послышался лай, сопровождаемый человеческими криками. Ему открыла старуха, ростом едва доходившая ему до пояса. Он рос, а она с каждым днем словно уменьшалась в размерах. Он обратил к ней лицемерную улыбку, и она ушла, сгибаясь под тяжестью своих золотых цепочек и монист. Билял, полуодетый, ждал его лежа в постели. Он курил и просматривал сообщения на смартфоне. В кресле сидела новенькая, украинка, и красила себе ногти на ногах. Гарри заметил, что у нее красивые ноги (хотя от ее лака цвета фуксии у него зарябило в глазах), и счел нужным ей это сказать.

– Ха, ты научился разговаривать с женщинами? – фыркнул Билял.

Девушка подняла на него вопросительный взгляд, и он перевел ей сказанное.

– Он милашка, – сказала она по-английски.

– Вот и хорошо, – ответил Билял. – А теперь брысь.

Она поднялась и ушла, волоча ноги в вышитых шлепанцах.

Впервые за все время М’Билял не стал хватать Гарри за промежность. Наверное, решил, что тот уже слишком взрослый. Накануне вечером он пил с украинкой водку, и сейчас глаза у него были налиты кровью. Несмотря на это, он говорил твердым и уверенным голосом, а каждое произнесенное им слово, как всегда, поднималось к губам из самых глубин его нутра. От сосредоточенной напряженности его глаза, казалось, сходились к переносице. Гарри смотрел на него, стараясь ничем не выдать своих истинных чувств. Он успел хорошо изучить этого зверя и не собирался его недооценивать. Кроме того, он сознавал, что многому у него научился, в том числе умению внутренне собираться и использовать власть слов. Гарри ни на секунду не ослаблял внимания, но тут вдруг у него в голове как будто что-то щелкнуло. Он почувствовал, что он выше Хозяина М’Биляла. Выше не только ростом. Он ощутил свое моральное превосходство. «Спокойно, Гарри, помни об осторожности. Ты его еще не победил. Но все равно… Сейчас, когда я стою напротив него, мне кажется, что я сильнее. Спокойно, спокойно… Раньше у меня не было выбора. Я был его рабом, чем-то вроде его талисмана, я слушал его и покорно кивал. Тогда я его боялся. Кивай и дальше, не высовывайся раньше времени».

М’Билял говорил, посасывая свой крокодилий зуб. Одна из собак положила ему на щиколотку слюнявую морду. Билял откинулся на подушки.

– Ты не забыл мой урок, сынок?

– Жестокость, жестокость, жестокость!

Его голос звучал по-новому, более уверенно. М’Билял отметил эту метаморфозу и смерил его взглядом.

– Нам всем понадобится жестокость. Сегодня она нужна нам больше, чем когда-либо раньше. Скоро начнутся большие дела. А пока мне придется уехать.

– Далеко?

– Не волнуйся, сынок, я буду тут рядом. Я купил под Меленом виллу с обогреваемым бассейном. Эту квартиру я, конечно, сохраню. Мать, ты ее знаешь, стареет, ей хочется пожить среди зелени. Я сблизился с марокканскими партнерами, а они уже два года назад перебрались туда. Сенатор будет моим соседом, у него там дом. Кстати, он просил передать тебе спасибо за часы. А ты приезжай ко мне туда, там неподалеку Евродиснейленд.

– Если позовешь, Хозяин.

– Позову, если перестанешь называть меня Хозяином. Докладывать будешь, как раньше, каждый день. Я дам тебе телефон и сам буду на него звонить.

– А твои бойцы, Хозяин М’Билял? Они здесь останутся?

– Некоторые уже в Тулузе. Им полезно сменить обстановку. Остальные пока поработают здесь. Я дал им зеленую улицу. Если заметишь, что они отлынивают, сообщишь мне. Девка пока тоже поживет в этой квартире. Когда она мне понадобится, я пришлю за ней машину. Ты на нее запал, а? Или мне показалось?

– Выглядит симпатично.

– Захочешь ее, скажешь мне. Как-нибудь сделаю тебе такой подарок. Но без спросу – ни-ни!

– Спасибо, Хозяин М’Билял.

Гарри подумал, что недостаточно горячо поблагодарил М’Биляла, и рассердился на себя. «Неужели трудно притвориться?» Проблема заключалась в том, что его нисколько не привлекали девицы, которых предлагал ему босс. Не с такой, как они, он хотел бы связать свою жизнь. А с такой, как, например, Рианнон Гидденс. На секунду у него в голове зазвучала ее песня «Lost on the River», под влиянием которой он сочинил свою «В этой жизни я один». В комнате повисла тишина – слышалось только чавканье, с каким псина вылизывала хозяину ногу. Гарри приказал себе собраться. Он протер полой свитера очки, кивнул и посмотрел М’Билялу прямо в глаза.

– Еще я хочу, чтобы ты приглядел за парочкой наших братьев…

– Я их знаю?

– Нет, они только что приехали. Тунисцы. Очень набожные люди. Вчера я с ними пообщался, они говорят правильные вещи. Помнишь, что написано в Священной книге? «Прекрасное слово подобно прекрасному дереву, корни которого прочны, а ветви восходят к небу»[28]. Они проделали нелегкий путь и еще оплакивают своего товарища, только что убитого в Ливии. Пока что мы отправили их отдыхать в бывший сквот на третьем этаже в башне Монтеня. Знаешь, где это?

Гарри встал со стула. Его охватило возбуждение, и он понимал, что ни в коем случае не должен выдать себя Хозяину. До сих пор это он доставлял Билялу информацию. Он рассказывал ему обо всем. О темных делишках его наемников. Об их махинациях. Он передавал Билялу все слухи и сплетни, не разбирая, где правда, а где враки. Сегодня они в первый раз поменялись ролями. Еще он заметил, что Хозяин понизил голос, а каждое слово произносил веско, давая понять, что не намерен повторять его дважды.

– Конечно, знаю.

– Они сколько-то поживут там. На улицу выходить практически не будут. Им надо отдохнуть. У них есть немножко денег, да я велел доставить им кое-какие припасы, так что ни голод, ни жажда им не грозят. Пока они у нас, пусть просто отдыхают. Тебе к ним соваться не надо, но я хочу, чтобы ты был в курсе, что они здесь. Они знают, как тебя зовут. Я дал им твой номер. На всякий случай…

– Не беспокойся, М’Билял, я за ними пригляжу.

– Конечно, приглядишь. Думаешь, за что я тебя люблю? За красивые глаза? Нет. Я тебе доверяю. Ты – мой сын, которого мне подарил Большой Пирог. Я сделаю из тебя такое, что ты сам будешь удивляться.

Аудиенция закончилась. Хозяин потрогал Гарри промежность и поцеловал его:

– А ты уже совсем большой! Сам-то это понимаешь?

Старуха успела выставить в коридор полтора десятка упакованных чемоданов марки Vuitton. Верный признак переезда. Гарри уже готовился покинуть квартиру, когда М’Билял схватил его за рукав:

– Кое-что еще. Охранники внизу сведут тебя с парнем по имени Саид, он только что освободился из тюрьмы во Флёри. Вот с ним повидайся как можно скорее. Если ему понадобится твоя помощь, будь у него на подхвате.

Выйдя от М’Биляла, Гарри постарался мысленно воспроизвести весь их разговор, чтобы потом пересказать его слово в слово. Брюно наверняка оценит.

Он свернул в туннель – проверить, там ли старик Бухадиба. Он не видел его уже две недели и начинал волноваться. Может, заболел? Книготорговцы подтвердили, что старик давненько к ним не заглядывал. Зато Гарри заметил жену Бухадибы, которая вместе с младшим сыном шла из супермаркета, и бросился им навстречу. Они немного смутились, когда к ним подскочил черный парень, длинный как жердь, и поинтересовался, как поживает его «друг». Ответил ему сын (мать стояла, внимательно изучая носки своих туфель):

– Он болеет. Эмфизема. Ему трудно дышать, потому он и не выходит. Я передам, что ты его искал…

С Саидом он встретился ближе к вечеру в кафетерии местного Дома культуры (после муниципальных выборов, состоявшихся два десятка лет назад, Билял получил в нем должность заместителя директора). Они проговорили около часа, попивая чай. На вид Саиду было лет двадцать; он носил короткую бородку и укороченные штаны. Гарри он показался странноватым. Он не вызывал антипатии, но – с тех пор как Гарри проникся важностью своей миссии, он старался всему подобрать точное определение – явно нервничал. Без конца моргал, как будто глазами отбивал морзянку. И проявлял нетерпение. Он сказал Гарри, что уже завел здесь кое-каких друзей. Никакая особенная помощь ему пока не требуется – разве что зайти с ним поболтать. Он немного рассказал о тюрьме, в которой отбывал срок, и у Гарри сложилось впечатление, что он по ней чуть ли не скучает:

– Там четыре тысячи заключенных, их них половина – братья. Они там всем заправляют. Следят, кто ходит по коридорам, кто что делает на прогулке, кто когда молится. Наказывают провинившихся. Для молитвы используют газон под окнами директрисы тюрьмы. Думаешь, заливаю? Честно, нет! Там прямо-таки свой маленький халифат. И самое крупное в Европе медресе. Ты ведь знаешь, я здесь на задании?

Гарри вздрогнул. На задании. Как и он. «Посмотрим, кто справится лучше».

– Месье М’Билял тебе, наверное, говорил? Да? Хорошо. Меня прислали разведать, чего стоят наши здешние молодые братья. Месье М’Билял сказал, что ты всех здесь знаешь. Если я тебя попрошу, ты мне поможешь?

– Конечно, брат.

Выйдя из Дома культуры, они пошли вдоль ярко освещенных лотков, с которых продавали готовую еду. Из динамиков припаркованных здесь же грузовиков неслись звуки арабской музыки. После утреннего дождя погода разгулялась, и стало даже жарко. Пахло разогретым асфальтом, аппетитным дымком кебабов и мешуи. Через площадь, болтая и хихикая, семенили девчонки в пестрых хиджабах. На боковом ответвлении внешнего бульварного кольца настал час дилеров. Клиенты в машинах, жаждущие заполучить очередную порцию кокса, тянулись нетерпеливой чередой, рисуя зажженными фарами белесые зигзаги. Над городком зазвучал призыв к молитве. Из окон хаотично разбросанных домов свешивались алжирские флаги – память о недавнем футбольном матче. В гаснущих лучах заката их пятна чертили прерывистый пунктир.

Саид улыбался улыбкой молодости, готовой к великим свершениям. Он попрощался с Гарри, но продолжал стоять рядом с ним, свесив руки, словно не спешил с ним расставаться. Теперь он моргал еще чаще, а его рот кривился в нервном тике.

– А сам-то ты откуда? – спросил Гарри, догадавшись, что парню хочется еще поговорить.

– Из Флёри, я ж тебе сказал.

– А до того?

– Из Ремирмона.

– Ну и как там?

– Жесть. Особенно по сравнению с вами. Здесь я как дома. Здесь кругом братья. Здесь лучше, чем в Марракеше. Прямо как в святом городе.

– Иншааллах!

Прежде чем уйти, Гарри улыбнулся новому знакомому.

Это была искренняя улыбка, появившаяся у него на губах сама собой.

Он понимал, что чувствует новый протеже М’Биляла. Понимал, но знал, что этот сопляк видит далеко не все. Он тоже любил этот городок, в котором жили его родители. Он любил его больше, чем Африку, о которой они мечтали, – храни их Господь, где бы они сейчас ни находились. Ему не надо было учиться любви – он получил ее, и продолжал получать, от них. Еще они оставили ему в наследство инстинкт самосохранения. Он тоже мог бы поддаться на лживые посулы М’Биляла. Соблазниться его деньгами. Но ему повезло: родители почти каждую ночь приходили и разговаривали с ним. Он знал, чем кончит Саид. В лучшем случае М’Билял, который уже нашел себе укрытие, оттрахает его по самое некуда. В худшем – ему предстоит стать убийцей и мучеником. Машина убийств уже запущена. Гарри постоянно напоминал себе, что, даже купаясь в окружающем дерьме, он должен следить за каждым своим словом и жестом. Наверное, это и есть первый шаг к взрослению, подумал он. «Мои крылья окрепли. Теперь я сам буду решать, что мне делать». Он попытался мысленно представить себе все существующие человеческие типы и определить, к какому из них он хотел бы принадлежать.

Когда-то давно он пошел в лес, потому что хотел умереть и соединиться со своими родителями. Но Бог решил, что он должен жить, и послал ему Брюно. Гарри, как всегда, шел быстрым шагом, но от утренней легкости не осталось и следа. После встречи с Саидом к нему в душу закрались сомнения. «А что, если я ошибаюсь? Правильно ли я поступаю, участвуя в заговоре против моих «братьев»?»

Вернувшись к себе, он открыл банку «Хейнекена». Прослушал на айфоне то, что в шутку называл «демоверсией» своей песни, сжевал вечный резиновый крокмесье, макая его в банку майонеза. Сейчас те же самые слова звучали хуже, чем утром. Нет, сегодня он не станет записывать видео. Он уже сделал несколько вариантов одного и того же текста. «Буду дальше работать. Торопиться некуда». Он думал перед сном заняться мастурбацией, но уснул, обкатывая в голове все новые слова.

18

Улица Волонтеров, Пятнадцатый округ Парижа, Франция

Ему позвонила Мари-Элен. Она потребовала, чтобы он срочно поговорил со старшей дочерью. Никаких подробностей она не сообщила. Брюно слегка встревожился. Часы показывали 10:30, а Лора обещала, что приедет к нему к десяти. «Вся в мать. Вечно опаздывает. Только бы с ней ничего не произошло…» Он приготовил дочери горячий шоколад и купил два круассана. «Интересно, что такого важного она хочет мне сообщить». Дверной звонок застал его врасплох. Лора с порога окинула критическим взглядом его крохотную студию. Он хотел ее обнять, но она только слегка чмокнула его в щеку. «Зачем она так коротко остриглась?» Она не давала ему даже хорошенько себя рассмотреть, потому что, ни на секунду не останавливаясь, порхала по комнате. «Тощая, но в ней уже угадывается будущая стройная фигура. Она больше не похожа на мальчишку, зато все больше напоминает Мари-Элен. С ума сойти…» От шоколада она отказалась, сказав, что предпочитает чай.

– Нет, спасибо, никаких круассанов. Ты хоть знаешь, пап, что это такое, эти твои круассаны? Десять граммов жиров и двадцать четыре грамма углеводов, из них четыре грамма – сахар. Слушай, а чего у тебя такая ужасная мебель? Это не квартира, а отстой…

Она не говорила, а тараторила, так что ему приходилось напрягаться, чтобы уследить за бегом ее мысли. В этой девочке-подростке, втиснутой в узкие джинсы, открывавшие верх голой задницы, он с трудом узнавал родную дочь. Ему почудилось, что на правой ягодице у нее набита тату. «Быть того не может. Мари-Элен ни за что не разрешила бы». У Лоры беспрерывно тренькал мобильник – эсэмэски сыпались одна за другой. Она слала ответные, не поднимая головы на отца. «Вроде бы она говорила, что хочет креститься. Может, она пришла посоветоваться насчет этого? Но что я ей скажу? Я вообще не понимаю, в каком тоне с ней разговаривать.

Ладно, главное – не выглядеть перед ней старым занудой…» Наконец она села и посмотрела ему в глаза:

– Я должна тебе кое-что сказать.

– Симпатичный пирсинг, – заметил он. – Я не поклонник, но этот у тебя в ушке выглядит неплохо. Такой скромненький. Тебе идет.

– Да? А я думала, ты на меня наорешь. Хорошо, что тебе понравилось. У меня еще один есть, вот, смотри… – Она высунула язык, и он с ужасом обнаружил на нем металлическую блямбу.

Глаза его маленькой Лоры, тонкие черты ее лица, даже ее детский розовый язычок излучали мощную энергию. Она смерила отца чуть презрительным взглядом. Она отлично понимала, что в борьбе с ним сила на ее стороне.

– Пап, – продолжила она. – Я давно хотела с тобой поговорить, но тебе все некогда. Короче. Дело важное. Понимаешь, я влюбилась. Конечно, я ни перед кем не обязана отчитываться, моя жизнь – это моя жизнь, но я решила, что будет честнее, если я тебе обо всем расскажу. Тем более что и мама так считает.

– Милая, ты правильно сделала. Я за тебя очень рад. Но ты уверена в своем чувстве? Как его зовут, этого счастливца? Он твой одноклассник? Сколько ему лет?

– Папа! Нельзя же быть таким предсказуемым! Ты рассуждаешь как раб стереотипов!

– Да что такого я сказал?

– Папа, я влюбилась в Маргариту! Это моя учительница по НЖЗ.

– Что еще за НЖЗ?

– Науки о жизни и земле. Это теперь мой любимый предмет. Слушай, я хочу познакомить тебя с Маргаритой. Только не у тебя. Сюда приличного человека приглашать нельзя. А она после уроков в школе еще увлекается дизайном…

19

Улица Эспигетт, Пятый округ Парижа, Франция

Мы поселились в идеальном месте: улочка в двух шагах от Пантеона, квартира из трех просторных светлых комнат, второй этаж, высокие окна на шпингалетах, выходящие в мощеный двор. Беломраморная лестница с чугунными перилами вела к двери зеленого цвета.

За три дня до отъезда с Мальты я получил письмо от молодого коллеги, разосланное веерным способом всем корреспондентам. Он уезжал преподавать в китайский университет и хотел сдать свою квартиру в центре Парижа, рядом с Высшей Нормальной школой. Мы созвонились, и я бегом побежал в отделение Western Union в Валлетте и перевел ему арендную плату за год вперед. Я даже взял на себя оплату электричества и коммунальных услуг. Этот коллега, невероятно талантливый парень, по первому образованию китаист, а по второму – археолог, спешил сменить место жительства почти так же, как мы, правда по менее пугающим причинам. Университет Нанкина сделал ему чрезвычайно выгодное предложение, и его контракт вступал в силу уже в конце текущего месяца. Он едва успел собрать вещи и купить билет бизнес-класса на самолет «Китайских авиалиний».

Рим первым делом торопливо обошла квартиру. Меня на миг посетило ощущение дежавю, но я был так заворожен ее манерой по-хозяйски знакомиться с новым жилищем, что не обратил на это внимания. Она сразу сказала, что квартира «похожа на наш дом в Карфагене». Очевидно, из-за обилия книг. Разумеется, от ее слов про «наш дом» я растаял. Плиточный пол устилали кавказские ковры. Я тотчас отметил (профессиональная деформация, не иначе), что у коллеги неплохая, хоть и эклектичная коллекция древностей со всего мира. Их разнообразие и оригинальность заставили меня вспомнить Брюса Четуина. Я замер перед небольшой мозаикой (династия Сефевидов?), изображающей виноградную лозу с листьями и гроздьями ягод, в превосходном состоянии.

В туалете лежали кипы журналов, посвященных теннису.

– Ты знал, что твой приятель играет в теннис? – со смехом спросила Рим.

– Нет, не знал.

Ее взгляд задержался на черно-белой фотографии, с которой смотрел парень с длинными темными кудрями и торжествующей улыбкой победителя турнира Большого шлема.

– Красивый какой! Ты его знаешь?

– Так это же владелец квартиры!

– Да? А я думала, он старше.

– Он был моим студентом. Я тебе уже говорил…

В ее замечании не было ничего обидного. Разумеется, она решила, что этот коллега – мой ровесник. Я подошел поближе к фотографии. И правда, по сравнению со мной он выглядел пухлым курчавым младенцем. Я замолчал, и в бездну моего молчания ухнула память о Валентине. Я только сейчас сообразил, что оставил в Карфагене ее фотографию, которую возил с собой повсюду. Я словно наяву увидел себя в квартире на проспекте Гобеленов, которую мы сняли перед свадьбой, – нашей первой и единственной общей квартире. В ней было две комнаты, как и здесь, очень светлые. Вот откуда мое дежавю. Валентина повернула ключ в замке и не сдержала крика радости. Мы с хохотом обошли свои новые владения, а потом Валентина скинула с себя одежду и сказала, что хочет, чтобы мы занялись любовью. Бывают такие дни, которые впечатываются в память навсегда.

Вечером мы неожиданно оказались в темноте – электричество нам еще не подключили. Мы лежали на полу, тесно прижавшись друг к другу, и разговаривали, пытаясь представить себе наше будущее. Never lost[29]. Я всегда думал, что впоследствии мы стали жертвами судьбы. Девица, с которой я целовался на кухне в девятнадцатый день рождения Валентины, ни капли меня не интересовала; у меня и в мыслях не было изменить своей жене. Что на меня нашло? И почему Валентина появилась на кухне ровно в тот момент?

Подошла Рим и погладила меня по подбородку. Потом взяла лист бумаги, достала из сумки подаренную мной ручку «Монблан» и каллиграфическим почерком написала: «Жизнь прекрасна! Да здравствуешь ты!» Она счастливо рассмеялась, в точности как Валентина, и легко, как бабочка, впорхнула в мои объятия.

Еще в аэропорту я заметил, как изменилась обстановка. Повсюду ходили вооруженные люди в военной форме. На лицах пассажиров застыло странное выражение – они как будто старались держаться подальше друг от друга. Рим ничего этого не видела – ей было не с чем сравнивать. Она впервые попала во Францию, которую считала надежной гаванью. Я позвонил в министерство Дютийо, поблагодарил его за помощь и сказал, что мы оба в Париже. Затем связался с Брюно; мы договорились встретиться завтра. Он проявил большое нетерпение, из чего я вывел, что он значительно продвинулся в своем расследовании. Рим заявила, что хочет увидеться с Хабибой, которая летела с нами в одном самолете. Ее встретили сотрудники миграционной службы и перевезли в образовательный центр куда-то в провинцию. Во время полета девчонки беспрестанно болтали. Рим взяла с меня слово, что мы обязательно навестим Хабибу в ее общежитии.

В свой первый вечер в Париже она захотела увидеть Эйфелеву башню. Она надела красные сапоги на каблуках, и мы отправились ужинать в ресторан на площади Альма, где устроились на террасе. Обратно мы возвращались пешком, держась за руки. Встречные прохожие пялились на нас, а некоторые даже оборачивались нам вслед. Поначалу я думал, что их привлекает красота Рим, которая и в самом деле выглядела сногсшибательно, пока не услышал, как группа парней, ничуть не стесняясь, обсуждает между собой, зачем «такой телке этот старый хрен». Их рассуждения снова вернули меня к мыслям о фотографии теннисиста. Но я себя успокоил: они мне просто завидуют. В чем проблема?

Рим всю дорогу не закрывала рта, комментируя все, мимо чего мы проходили. Фасады домов, Сену, мосты, огни речных трамвайчиков, первые рыжие листья на каштановых деревьях… Она уже планировала, как мы вместе проведем эту зиму в Париже. Возле дома я увидел на стене афишу с расписанием концертов в клубе New Morning.

В действительности – понимание этого пришло ко мне гораздо позже – я тогда поверил, что смогу заново переписать свою жизнь, второй раз ступить в ту же реку, отмотать пленку назад, начать все с нуля. С новой идеальной Валентиной, ее таинственной копией, из-за которой я терял ощущение времени, забывал о смерти и собственных метаморфозах. Впервые шаманский обряд замещения сработал в тот вечер, когда Рим без приглашения явилась ко мне в мой дом в Карфагене. Как выяснилось, в Париже – городе Валентины – он действовал не хуже.

В своей работе я иногда использовал технику гиперспектральных изображений, когда-то предложенную астрофизиками для изучения цвета звезд. Этот метод, основанный на фильтрации тех или иных частей светового спектра, позволяет исследовать объект и «разглядеть» некоторые его особенности, не видимые невооруженным глазом. С Рим я не нуждался ни в каких хитрых технических приемах. Она светила мне светом Валентины. Я смотрел, как она двигается, смеется, разговаривает. Я закрывал глаза и спрашивал себя: «Где я? В Париже? Или в Карфагене? На проспекте Гобеленов или в квартире археолога-китаиста?» Лица Валентины и Рим сливались в одно. Я решил, что надо как можно скорее устроить вечеринку в клубе New Morning.

20

Особняк «Матиньон», улица Варенн, Седьмой округ Парижа, Франция

– Все в укрытие! Он идет! – крикнула секретарь, бросаясь к дверям отдела пресс-службы. Жандармы, стоявшие на посту внизу ведущей на второй этаж лестницы, еще с начала утренней смены поняли, что сегодня им вряд ли удастся в свое удовольствие побродить по Сети в поисках самых выгодных скидок и акций. Стрелы общественного недовольства нацелились на директора полиции и главу службы разведки. Все крупные газеты вышли с одним и тем же заголовком, набранным огромными буквами: «БЕСПОМОЩНОСТЬ».

Ворота особняка, выходящие на улицу Варенн, распахнулись. На мостовой быстро развернули две стальные ленты с шипами для принудительной остановки транспорта. Во двор с помпой въехал кортеж. Часовой не успел распахнуть дверцу автомобиля, когда из него выскочил премьер-министр и бросился на крыльцо. За ним спешили два члена его кабинета, таща в руках охапки папок.

Ламбертен сидел в холле второго этажа и листал журналы. При появлении премьер-министра он приподнялся, но тот не обратил на него никакого внимания и быстрым шагом проследовал в свой кабинет. Пару минут спустя явился министр внутренних дел. Ламбертен снова привстал, но министр – бледный, с застывшим лицом, выражавшим холодное нетерпение, – проследовал мимо него, не здороваясь. Он собирался снова сесть, когда заметил, что по коридору идет его коллега Буле – тот самый, что затеял дело о роспуске его отдела под предлогом борьбы с «архаичными и скандально непрозрачными методами» Ламбертена. Буле улыбнулся ему и, хлопнув его по плечу, сказал:

– Ну, пободались, с кем не бывает. Ситуация сложная. Но теперь тебе возвращают отдел. И «виллу» тоже. Мы добились.

– Спасибо, что прислал за мной машину.

– Министр сообщил про совещание, когда мы выходили из Елисейского дворца. Я сразу тебе позвонил. Там в трех метрах ждала толпа журналистов, пришлось от них отбиваться…

Вел антикризисное совещание премьер-министр. Вокруг него под лепниной с потускневшей позолотой сидели члены его кабинета; министр внутренних дел пришел со своими ближайшими помощниками; здесь также присутствовал советник президента Республики по безопасности и борьбе против терроризма – бывший сотрудник «виллы», покинувший службу во время последних президентских выборов и оставшийся работать с победившим кандидатом. Именно он потребовал от министра вернуть в игру Ламбертена. Сам Ламбертен сидел на краю стола, рядом со стажером, занимавшимся связями с общественностью. Премьер-министр сделал короткое заявление: «Мы должны принять все необходимые меры. Складывается впечатление, что мы неспособны предотвратить новые теракты, хотя выясняется, что имена террористов известны нашим спецслужбам. Господин министр внутренних дел, ваши предложения?»

Министр поднялся, тяжело дыша и подыскивая слова. За последние три месяца репутация этого незаметного человека разлетелась в клочья. Он наклонился к своей чашке кофе. Паузы между фразами, ровный, почти женский голос, манера подносить руку ко рту, словно он боялся, что окружающие прочтут у него по губам то, что он хотел бы от них скрыть, – все это вновь превращало его в мелкого заговорщика-троцкиста, каким он был в молодости, когда день и ночь пропадал в студенческом профсоюзе, внося в его ряды раскол, пока не стал его лидером. Таким образом он боролся с одиночеством, к которому годы успеха так его и не приучили. В его словах звучала пустота, характерноя для служебных документов. Послушаешь его, думал Ламбертен, и мир смерти и ненависти с его терактами, изуродованными трупами, взорванными машинами и полицейскими, убитыми во сне в собственной постели, покажется чем-то, не имеющим отношения к реальности. «Он никогда не работал на земле, и долгое время это сходило ему с рук, но теперь времена изменились». Министр перечислил ряд стандартных мер, преподнеся их как нечто исключительное, после чего с фальшивой доброжелательностью передал слово Ламбертену, уточнив, что назначает его своим «особым советником» по антитеррористической борьбе.

Ламбертен говорил хрипловатым голосом, но вполне дружелюбно, без намека на высокомерие, слегка играя на своем имидже энергичного и слегка усталого человека, много повидавшего на своем веку и понимающего, что адекватное представление о действительности неизбежно сопряжено с некоторым пессимизмом. Он начал с краткого обзора юридических аспектов ситуации, вокруг которых в последнее время в обществе велись жаркие споры.

– Вам известно, что в нашем распоряжении имеется два правовых инструмента. Административный кодекс, созданный для профилактики правонарушений, и уголовный кодекс, применяемый по факту совершенного преступления. На протяжении десятилетий из административного права постепенно вымывалось реальное содержание в пользу права уголовного, которое стало единственной гарантией соблюдения индивидуальных свобод. В мирное время с этим легко можно мириться, но сегодня, когда над нами нависла террористическая угроза, подобное разделение сфер ответственности больше не отвечает нашим интересам.

Ламбертена перебил премьер-министр, который до этого слушал его, одобрительно покачивая головой:

– Господин особый советник! Вы хотите сказать, что мы, зная, кто эти люди, не имеем возможности арестовать или обезвредить их до тех пор, пока они не совершат задуманное преступление?

– Именно так, господин премьер-министр.

Ламбертен не случайно заговорил об административном праве. Он знал, что делает, и позаботился о том, чтобы перед началом атаки фигуры на доске стояли так, как надо.

– Мало того, – развивая успех, добавил он, – с нами случилось то, что я назвал бы двойным отрицанием реальности. Шесть лет назад наши коллеги из службы внешней разведки, работавшие по Сирии, пришли к выводу, что режим Асада падет в течение недели, о чем и сообщили президенту в своих отчетах под грифом «Секретно». В результате вся наша дипломатия, нацеленная на разрешение сирийского кризиса, строилась исходя из этого ключевого пункта – ухода от власти Асада. Достаточно перечитать аналитическую справку, подготовленную для министра иностранных дел одним из наших виднейших специалистов по Арабскому Востоку. У англосаксов есть хорошее выражение – wishful thinking, – которое я перевел бы как «добровольное ослепление»; думаю, оно прекрасно подходит под описание сложившейся тогда ситуации. В итоге сирийская трагедия обернулась катастрофой: территория страны стала масштабным центром вербовки и подготовки джихадистов, куда со всех концов земли стекаются любители весьма своеобразных приключений.

Премьер-министр опустил глаза на стол, где перед ним лежал смартфон, прочитал и в два клика ответил на несколько эсэмэсок, после чего повернулся к своему советнику по вопросам дипломатии, который нервно листал какую-то толстую папку. Найдя нужный документ (копию справки, упомянутой Ламбертеном?), он молча протянул его премьер-министру, и тот углубился в чтение. Ламбертен в это время перебирал свои собственные бумаги. Через выходящие в парк окна в зал совещаний проникал свет, рисуя солнечные квадраты на версальском паркете, перенесенном из бывшего кабинета генерала Шарля де Голля. Министр внутренних дел сидел с кислой физиономией, всем своим видом показывая, как ему неприятно, что его вынуждают выслушивать всякую чепуху. Премьер-министр подозвал к себе советника, и они о чем-то пошептались. Затем он кивнул Ламберте-ну, предлагая продолжить выступление.

– Благодарю вас, господин премьер-министр. Я уже почти закончил. Итак, второе отрицание реальности заключается в следующем. На протяжении последних двадцати лет многие наши территории оказались обойдены вниманием и щедростью Республики. Эти заброшенные территории служат тылом и рассадником для террористов, как иностранцев, так и французов.

– Вопрос не по теме! Зачем его обсуждать? – Министр внутренних дел пошел ва-банк. Он старательно изобразил негодование и воззвал к мудрости премьер-министра. – Эти территории – свидетельство провальной социальной политики наших предшественников. Связанная с ними проблема носит чисто социальный характер и не имеет отношения к национальной безопасности.

Премьер переглянулся с советником президента и после краткой паузы сказал:

– Продолжайте, Ламбертен. В словах министра иностранных дел есть доля истины, но вы все же изложите свою точку зрения по этому вопросу.

– Я полагаю, что нам необходимо заняться этими территориями, включая самые запущенные. Мы живем, действуем и строим планы, находясь в непозволительном отдалении от самих себя и от своей страны.

21

Улица Эспигетт, Пятый округ Парижа, Франция

Эмма оставила на голосовом автоответчике Рим несколько слов. «Прости, что уехала не попрощавшись. Пришлось. Семейный траур. Я сейчас в Париже и потеряла мобильник. Позвоню тебе, когда смогу. Эмма».

Внезапное исчезновение Эммы расстроило Рим. Теперь, когда мы сами перебрались в Париж, она надеялась возобновить знакомство с подругой. За то, что эта дружба состоялась, Рим благодарила меня. Вообще она начинала видеть во мне своего благодетеля, а главное, все чаще мне об этом говорила. Я молча наблюдал за этой стремительной переменой в ее поведении.

После нашего бегства из Карфагена Рим много раз заявляла, что после унылого детства, проведенного «взаперти», в атмосфере скуки и постоянных придирок, она наконец узнала, что такое настоящая жизнь, – в тот день, когда от тетки ушла ко мне. «Как собачонка! – со смехом добавляла она. – Тяв-тяв!»

Получив сообщение от Эммы, она пришла в бурный восторг, снова напомнив мне Валентину. Судя по всему, Эмма звонила ей со стационарного телефона, номер которого не определился. Рим бросилась мне на шею:

– Ура! Она в Париже! Значит, мы скоро увидимся!

Она раз двадцать прослушала запись на автоответчике. Голос Эммы звучал на фоне произносимых в громкоговоритель объявлений.

– Похоже, она звонила с вокзала. Но с какого, непонятно. Не разобрать, что там объявляют.

В Валлетте, когда я повел Рим в консульство, чтобы получить для нее временный паспорт лессе-пассе, я объяснил ей, что у меня есть в полиции друг, один мой бывший студент. Она сделала вид, что не расслышала моих слов, а назавтра призналась, что ненавидит полицейских. В вечер нашего приезда я предупредил ее, что должен как можно раньше увидеться с этим другом, Брюно, и, скорее всего, приглашу его в нашу квартиру. Я размышлял, как лучше организовать эту встречу, когда Рим вдруг попросила меня дать ее телефон Брюно: «Ну, твоему другу-копу. Пусть они там у себя в полиции прослушают запись. Так мы узнаем, откуда она звонила, и нам будет легче ее найти». Я позвонил Брюно и назначил встречу на конец дня.

Я уже говорил ему, что со мной живет молодая женщина, к которой я очень привязан и которую хотел бы оградить от любых неприятностей, но говорил в общих чертах, не вдаваясь в подробности. Когда раздался дверной звонок, Рим развернулась уйти в свою комнату, словно не желала его видеть, но я ее удержал. Брюно ее увидел, но буквально на долю секунды, которой, думаю, ему хватило, чтобы сообразить, что это и есть та самая упомянутая мной тунисская девушка. Она обладала уникальным даром неожиданно исчезать, приводя окружающих в недоумение. Мне показалось, что ее нежелание знакомиться с гостем, как и ее молодость, и ее не вполне оформившаяся красота, ввергли Брюно в некоторое замешательство, но он не задал ни единого вопроса и сразу перешел к делу.

– Ситуация меняется ежедневно. Я по-прежнему работаю над этим делом и пытаюсь установить все звенья сложной, часто случайным образом соединенной цепочки, которая связывает Триполи с нашими пригородами. Ваш «команданте Муса» на протяжении последних месяцев занимался не только подпольной торговлей древностями. Он через Мальту отправлял в Большой Пирог одному малийцу, крупному скупщику, партии кокаина. Мы обнаружили, что оборот наркотиков в городке вырос в разы, и этот рост носил взрывной характер. Муса сблизился с Исламским государством. По нашим предположениям, в Ливию отправилась небольшая группа французов малийского происхождения, связанных с этим дилером и крупной оргпреступностью. Как вам известно, вашего ливийского команданте убили, как и вашего турецкого друга. Кроме того, в больничной палате был убит один молодой африканец.

Мы с Рим бежали из Карфагена после ряда недвусмысленных угроз. А что, если убийцы охотились и на меня тоже? Брюно замолчал, словно прочитав мои мысли.

– Вы правильно сделали, что покинули Карфаген, – сказал он. – Если добыча пропадает у них с глаз, они о ней забывают. Но серия убийств убеждает нас в том, что эти типы ни перед чем не остановятся. Вы виделись с Левентом накануне его убийства?

– Да, он появился к концу ужина, который устраивал дипломат, временно заменяющий посла. Вроде бы они дружили. Его никто не ждал, он прибыл с Сицилии со своей подружкой…

– С Эммой. Вы ее знали?

– Мы недавно познакомились. Рим довольно долго с ней разговаривала.

– Она на несколько дней ездила с ним в Стамбул, а затем на Сицилию. Возможно, еще куда-нибудь. Как вы думаете, я мог бы поговорить об Эмме с…

– С Рим?

– Мы практически ничего не знаем об этой девушке. С родителями она давно порвала. Вела замкнутый образ жизни. Друзей в бизнес-школе не завела. Вообще ничем не выделялась. Училась неплохо, но не более того. На что жила, непонятно.

– Рим согласится, но я должен у нее спросить. Кстати, Эмма оставила ей сообщение на автоответчике. Может быть, вам удастся установить, откуда она звонила?

– Конечно. Это может быть ценно.

Рим валялась на постели и листала старый номер «Теннисного журнала». Я сказал ей, что Брюно сможет проанализировать телефонный звонок от Эммы, и она повернула ко мне голову. В профиль она была вылитая финикийская статуя. Она улыбнулась и встала за мобильником.

Брюно устроился на диване. Рим, босая, села по-турецки рядом с ним. Я – напротив них, на низком сирийском табурете темного дерева с перламутровой инкрустацией. Брюно попросил у Рим разрешения переписать сообщение на свой телефон.

– Пожалуйста! Может, благодаря вам я ее найду!

– Результаты будут через сутки. Я сразу вам позвоню.

Он бросил на меня взгляд, и я кивнул ему, приглашая продолжать. Если он хотел расспросить о чем-то Рим, самое время было приступать.

– Вы давно ее знаете?

– Да нет, не больше недели. Но мы сразу нашли общий язык. Мы друг друга понимали. Она – моя единственная подруга.

Рим сказала это очень быстро, с немного нервным нетерпением. Их с Брюно беседа выглядела какой-то асимметричной. Рим говорила много, но не сообщила ничего особенного, разве что подтвердила, что Эмма не считала связь с Левентом чем-то серьезным. В свою очередь, Брюно явно с ней осторожничал. Я подумал, что им, возможно, мешает мое присутствие.

Брюно наверняка занимал вопрос, в каких отношениях находимся мы с Рим. Возможно, мысленно он сравнивал нас с Эммой и Левентом. Я уже хотел предложить им продолжить разговор без меня, когда Рим вдруг встала и довольно сухо заметила, что больше она ничего не знает. Правда, она тут же смягчила тон и добавила:

– Брюно, пожалуйста, не забудьте нам позвонить. Это очень важно.

Среди ночи Рим проснулась. Я слышал, как она хлопает дверцей холодильника, и решил, что она захотела пить. В квартире было жарко, хотя мы оставили открытыми окна, выходящие во двор. Час спустя я обнаружил ее в гостиной. Она сидела в темноте на сирийском табурете и горько плакала. Мне понадобилось немало времени, чтобы вытянуть из нее, в чем дело. Она призналась, что боится за Эмму:

– Я все время вспоминаю, какой видела ее в последний раз. Она шла под пальмами своей танцующей походкой, потом обернулась и помахала мне рукой. Мы должны были встретиться на следующий день, но про это я тебе уже говорила. Я не поняла, что она со мной прощалась…

Она побежала в туалет сморкаться. Я успокаивал ее целый час. Она рыдала, свернувшись в клубок у меня на руках. Я принес коробку бумажных носовых платков и выдавал их ей по одному. Когда сквозь красные шторы в гостиной забрезжил утренний свет, я предложил ей пойти сварить кофе.

– Нет, подожди, никуда не ходи… Мне надо что-то тебе сказать.

Она снова заплакала, и я не сразу разобрал, что она говорит.

– Эмма занимается проституцией, но это не новость. Это ее способ оставаться свободной. Левент очень много ей платил. Но дело не только в этом. Он чем-то ее привлекал. Тем, что он был опасен. Она сфотографировала список его контактов в мобильном. И там был один человек, которого она знала.

В восемь утра я позвонил Брюно. Он снял трубку мгновенно и сказал, что уже получил результаты анализа записи с голосом Эммы.

– Приходите к нам прямо сейчас.

– Через час буду.

22

«Вилла», Седьмой округ Парижа, Франция

Улицы вдоль Сены все еще были закрыты для движения транспорта, и Брюно, пробиваясь через пробки, на чем свет стоит клял инициативу мэрии каждое лето устраивать на берегу реки городские пляжи. Его мобильный без конца тренькал, принимая все новые эсэмэски.

Лора: «Влюблена как никогда». Она требовала, чтобы он познакомился с Маргаритой. «С какой Маргаритой?» – «Пап, ты что, нарочно? Маргарита – моя учительница по НЖЗ».

Сабина – его младшая дочь, которую он пригласил в будущую среду на обед. Она в третий раз напоминала ему, что стала веганкой. «Какой еще веганкой?» – «Обыкновенной! Я больше не ем мяса и тебе не советую!»

Наконец, вишенка на торте: их мать. Любовник ее бросил. «Как и следовало ожидать». Разумеется, она впала в депрессию. Он узнал об этом от Сабины. Вечером, возвращаясь из больницы, она открывала очередную бутылку бордо. С начала прошлой недели Мари-Элен звонила ему каждый день. Он на протяжении долгих месяцев ждал этих звонков, а теперь, видя на экране телефона ее имя, не снимал трубку. «Катастрофа! Я ничего не замечал, а в результате я уничтожен. Как и она. Разве такой нам виделась наша жизнь? Когда между нами начался разлад, все еще было поправимо, но мое мнение не учитывалось. В том, что с нами произошло, виновата только она. Наши дочери на глазах теряют разум. Но пусть Мари-Элен больше на меня не рассчитывает. Я не собираюсь служить ее спасательным кругом». Похоже, его отчуждение от Мари-Элен приняло затяжную форму, хотя в этом процессе наблюдались свои пики и провалы. Выпадали дни, когда он верил, что им поможет семейная психотерапия. Вместе с тем он продолжал встречаться с Эвелин в ее квартире на бульваре Сен-Жак – если ему не хотелось сидеть дома в одиночестве. Он также заметил, что сумел оказать на нее некоторое влияние, во всяком случае, она навела порядок на кухне.

Мосты и фасад Лувра скрывались за прозрачной пеленой легкого тумана. Этот туман навел его на мысли об инсталляциях Кристо. Брюно перебрался на левый берег и опустил в машине стекло. В воздухе пахло морем. «Как только появится время, надо будет съездить в Динар. Это прочистит мне мозги. Как там звали эту девушку в отеле, за стойкой регистрации?..» На телефон продолжали сыпаться эсэмэски, и каждая третья требовала немедленного ответа. «Все, с меня хватит. Сегодня меня ни для кого нет». Он отключил на мобильнике звук. Пробка на дороге немного рассосалась, и Брюно сосредоточился на вождении.

Сегодня утром ему позвонил Ламбертен и пригласил к десяти утра на «виллу».

– На «виллу»?

– Да, на «виллу». Они сменили замки, но я раздобыл ключи, – ровным голосом сказал Ламбертен. – Обещали прислать бригаду техников, чтобы наладить компьютеры.

Брюно не удивился. Утром по радио без конца передавали одну и ту же новость: с «суперкопа» снята опала и он снова призван на службу, чтобы бороться против терроризма.

Брюно не виделся с Ламбертеном уже три недели – с тех пор, как заходил к нему домой. Тогда он подумал, что у старика не все в порядке с головой: он продолжал встречаться со своими агентами, хотя министр вышвырнул его под зад коленом. «Я ошибался. Если собака нашла кость, она никому ее не отдаст…» На совещание собралась вся команда, за исключением двух-трех человек, которые уехали в отпуск, но и они предупредили, что к вечеру вернутся. Курьер – новенький – разносил кофе. Шеф погладил кончиком указательного пальца щеточку своих седых усов. Он ослабил узел галстука, снял и положил перед собой очки в металлической оправе и заговорил. Голос его звучал монотонно. Брюно наслаждался шероховатой ясностью его мысли.

– Сегодня вокруг только и разговоров, что про нас с вами. Но что, в сущности, произошло? Нам просто разрешили вернуться к своей работе, только и всего. Тем не менее хочу сделать два уточнения. Первое (он поднял вверх большой палец правой руки и так и держал ее на весу): дополнительных средств нам не выделили, наше финансирование остается символическим, хотя и в прежние времена наша бригада антитеррора уже находилась на положении маргиналов. Мы давно не жили, а выживали. Для них мы с вами – самое простое и самое дешевое решение. Второе (он поднял указательный палец и помахал рукой): становится горячо. Отныне вся ответственность за все, что будет дальше, ляжет на нас. И за хорошее, и за плохое. И за спасенные жизни. И за жизни, которые мы не сможем спасти.

Присутствующие слушали его молча. Не звонил ни один телефон. Курьер вышел. Ламбертен ронял фразы в этой странной тишине, словно хотел показать сотрудникам, что они совершенно одни, несмотря на формальную поддержку правительства. Его подчеркнуто ровный тон и непроницаемое лицо не позволяли догадаться, какие чувства он испытывает.

– Этот неожиданный вираж тешит наше самолюбие. На самом деле не мы не выиграли – это они проиграли. Они прижаты к стене. Им волей-неволей пришлось открыть глаза и столкнуться с реальностью. А теперь – за работу.

Помощник старика, все тот же, сделал краткий обзор разведданных, полученных сверху, перечислив конкретные угрозы, наиболее опасные из известных ячеек, результаты телефонных прослушек и анализа сетевой активности, а также имена лиц, вызывающих подозрения. «Это отправная точка». Ламбертен уточнил, что бригада будет работать в тесном взаимодействии с руководством полиции и службы разведки, которые подверглись существенным изменениям, причем на всех уровнях. Он поручил своему заму договориться о ежедневных, вернее, ежевечерних совместных совещаниях на площади Бово, по крайней мере на протяжении первого месяца.

– Я прошу каждого из вас, – все тем же отстраненным тоном произнес Ламбертен, – активизировать все свои сети и создавать новые. Мы должны показать результат. Не потому, что его от нас ждут, а потому, что у нас определенная репутация – во всяком случае, была до сих пор.

Разговор с Брюно он оставил на закуску, попросив его остаться. Он всегда с уважением относился к этому бывшему преподавателю истории и географии, считая его компетенции чрезвычайно ценными. По его мнению, для решения тех уравнений, что им предстояло распутывать, знание двух этих дисциплин имело огромное значение. «Но я – представитель старой школы. Многие из моих коллег отличаются поразительным невежеством, не говоря уже о министре. Тот вообще впервые услышал о ваххабизме два года назад». Он заметил, что Брюно чем-то подавлен, но счел это хорошим признаком: печаль обостряет проницательность. Он и сам по большей части пребывал в паршивом настроении, хотя никому этого не показывал.

– Турки ввели в Сирию танки. Как всегда, ведут двойную игру. Главным образом они хотят разбить курдов, но одновременно снизить влияние Исламского государства – хотя бы на своей территории. Что не мешает тысячам турецких, и не только турецких, боевиков покидать Турцию и присоединяться к ИГИЛ, как они его называют. В их числе есть и французы. В Ливии, несмотря на все предпринятые усилия, по-прежнему царит хаос. Исламское государство ослаблено, но какое-то время этот зверь еще будет дергаться. Вы ведь понимаете, почему я говорю вам о Турции и Ливии? Вы нащупали связь между агентами двух стран, но теперь нам надо установить все звенья этой цепочки. Вы продолжаете встречаться с мальчишкой?

– Трижды в неделю.

– Что нового?

– Немного. Его каид покинул городок, перебрался ближе к природе. Снял огромный дом под Меленом.

– Американские коллеги должны прислать мне список его друзей, посещавших Ливию. Туристы… Я немедленно вам его передам. Вы хоть немножко отдохнули, пока мы все были в вынужденном отпуске?

– Я съездил в военный архив. Посмотрел документы по сетифской резне. Мой отец оттуда родом. Я из «черноногих».

– Нашли что-нибудь интересное?

– Мне кажется, то, что происходит у нас сегодня, – продолжение той старой истории.

– Джихад?

– В каком-то смысле. Во время восстания сорок пятого года эта идея уже бродила в умах. Кстати, в списке тех, кто запрашивал те же документы, что и я, оказался один парень из Большого Пирога. Я уж думал, что ухватился за ниточку, но выяснилось, что этот человек сделал хорошую карьеру в финансовой сфере. Просто его отец, как и мой, родился в Сетифе. Видимо, парень интересовался своими корнями.

– Звоните мне в любое время. Раз в два дня будем встречаться и подводить итоги того, что сделано. Не забывайте о деталях. Иногда у нас складывается впечатление, что мы погрязли в мелочах. Но это ложное впечатление. Смотрите на окружающую действительность так, как вы смотрите на полотно великого художника. Общий взгляд дает вам представление о композиции и внутренней динамике произведения, но – и это вам подтвердит любой искусствовед – гений мастера проявляется в том числе в деталях. В крошечной мухе, по воле художника Возрождения сидящей на груди Христа. В деталях мастер прячет свои секреты. Они позволяют ему выразить то, о чем он не может сказать прямо. Чем-то восхититься, а над чем-то пошутить. Не пожалейте времени, разглядывая полотно, и вам многое в нем откроется.

– Может, даже шедевр, скрытый под верхним слоем краски.

– Ну, это уже совсем другое дело. Тут вам не обойтись без рентгена.

Часть четвертая

Blues March

1

Улица Волонтеров, Пятнадцатый округ Парижа, Франция

Брюно за день вымотался, но спать ему не хотелось, и он вяло отвечал на эсэмэски Эвелин. Бывали дни, когда алхимия плотских удовольствий отлично действовала и на расстоянии, но сегодня ее механизм явно засбоил. Видимо, его начала утомлять эта связь, несмотря на бьющее через край жизнелюбие Эвелин. Но главное, его мысли были заняты другими вещами.

Снова тренькнул мобильник – пришло очередное сообщение. «Люблю твою ШТУКУ, она лучшая в мире».

Он взял с тумбочки папку с бумагами и достал листок с контактами Левента. Ламбертен лично позаботился о том, чтобы проанализировать номера, связанные с курдскими организациями, Исламским государством, Аль-Каидой и американскими спецслужбами. Проверить остальные – около сотни номеров – он поручил ему. Брюно ввел в поисковик имена владельцев номеров, отметив как приоритетные три из них. Помимо имени Эммы, что подразумевалось само собой, он выделил мальтийского рыбака Луи Камилльери и этого самого Бухадибу.

Дзынь! Новая эсэмэска: «Что доставляет тебе наибольшее удовольствие?»

Случай Камилльери представлялся достаточно ясным. Он использовал свою лодку для незаконной переправки кокаина и античных древностей. Не исключено, что он занимался чем-то еще. Каждая «командировка» в Ливию приносила ему изрядный куш. Камилльери всегда неплохо зарабатывал, поскольку цены на тунца на токийских рынках постоянно росли, но в последнее время его доходы пошли в гору еще быстрее, да к тому же у него оставалась масса свободного времени, чтобы посвящать его своей немочке со свастикой на правой ягодице. Означало ли это, что он стал подручным Левента?

Дзынь! «Я включаю фаллоимитатор и представляю себе, что это ты». Он ответил: «Будь осторожна. Спокойной ночи. До завтра. Выключи мобильник».

Эмма – ключевой свидетель. Но Брюно понятия не имел, где ее искать. Оставался Бухадиба. Все же странно, что его имя попало в список контактов Левента. Сегодня днем он поговорил об этом с Гарри, которого срочно вызвал в «Мандарин». Гарри был категоричен.

– Это хороший сын. Он добился бешеного успеха. Отец его обожает.

– А что известно о его личной жизни?

– Там по нулям. Отец из-за этого страшно расстраивается. Он мечтает о внуках – сам мне сто раз говорил. Но я уверен, что дело не только в этом. Он подозревает, что его сын – гей, и это его убивает. Еще он считает, что одиночество – плохой советчик для Сами. У него нет жены, с которой можно поговорить, и поэтому сынок иногда разговаривает сам с собой. Кстати, я сам часто так делаю. Кто жил один, знает, что в этом нет ничего… – Встретив недоуменный взгляд Брюно, Гарри умолк на полуслове. Про себя он подумал: «Когда вслух разговариваешь сам с собой, ты как будто ведешь диалог с Богом внутри себя». У него уже родилась идея новой песни, которую он хотел назвать «Разговор с собой». Спасибо Гюго! Он только что еще раз перечитал «Человека, который смеется».

– Одно могу сказать наверняка: Бухадиба-младший вне подозрений. У меня есть номер его мобильного. Старик дал мне его визитку.

На карточке с логотипом фирмы Cimenlta значилось: «Сами Бухадиба, финансовый директор».

Брюно переписал номер телефона и вернул визитку Гарри.

* * *

Башня Cimenlta, Дефанс, департамент Верхняя Сена, Франция

Сами назначил ему встречу у себя на работе, в районе Дефанс, в восемь часов утра. По телефону он разговаривал очень любезно, без малейших признаков нервозности. «У нас будет примерно полчаса. Вас это устроит?» Помощница Сами – пикантная брюнетка, явно заинтригованная появлением полицейского, спустилась на ресепшен, чтобы проводить Брюно в кабинет Бухадибы. Брюно ради такого случая надел серый костюм, купленный на распродаже в «Галери Лафайет». В футуристическом холле башни Cimenlta с какими-то бесконечными арками и неизвестно куда ведущими проходами он чувствовал себя неуютно, как будто попал на космический корабль. На стенах висели гигантские экраны, показывающие широту распространения фирмы Cimenlta по планете, и огромные светящиеся постеры, запечатлевшие руководителей компании бок о бок с главами государств – королем Фахдом, эмиром Аль Тани, Биллом Клинтоном, Франсуа Олландом… За длинной стойкой, похожей на стойку регистрации в аэропорту, сидели девушки в светлых костюмах и красных блузках, встречавшие посетителей. Кабинет Бухадибы располагался на последнем этаже. Он поднялся навстречу Брюно и попросил помощницу принести им кофе и чай.

По его манере держаться и говорить – уверенно, быстро, но без торопливости – Брюно мгновенно понял, что идет по ложному следу. Гарри был прав: «Этот парень вне подозрений…» Молодой, в своем темном костюме он выглядел чуть ли не подростком, но при этом вел себя на удивление профессионально. Пока Брюно излагал ему причины своего визита, тот делал в блокноте пометки, а дослушав, позвонил помощнице: «Мартина, принесите мне, пожалуйста, досье Левента. Да, Левента. Вы должны помнить, это турецкий дипломат, который хотел поручить нам управление своими финансовыми активами. Да, прямо сейчас, спасибо». Не дожидаясь вопроса, он объяснил, что Левент обратился к нему по рекомендации общего друга – банкира из Эр-Рияда – с просьбой взять на себя управление его состоянием.

– Мы не смогли ему помочь. Мы практически не работаем с физическими лицами…

Секретарша принесла Бухадибе папку, покосилась на Брюно и ушла.

Брюно убедился, что переписка между Левентом и Бухадибой полностью подтверждала изложенную им версию их знакомства.

– Извините, что отнял у вас время. Но я вынужден проверить все контакты этого человека.

– Не хочу показаться нескромным, но все же… Почему он так вас интересует?

– Этот человек в своей деятельности слишком часто нарушал правила. Он был убит.

– Он работал на турецкие спецслужбы? Понимаю, что вы мне не ответите, но должен вам сказать, что я сразу об этом догадался. У него было не так много денег, чтобы он показался нам привлекательным клиентом, но для дипломата он был поразительно богат. У меня даже мелькнуло подозрение, что он связан с Исламским государством…

– Что вы имеете в виду?

– Просто интуиция… Знаете, когда постоянно слышишь про Исламское государство, начинаешь повсюду видеть его признаки. Если у вас нет других вопросов, я попрошу Мартину проводить вас.

2

Дамьен-ле-Тампль, Об, Франция

Рим настояла, чтобы мы навестили Хабибу в ее общежитии, и Жаннет сказала, что поедет с нами. Мы решили отправиться назавтра рано утром. Я пригласил с нами Брюно. Мы с ним созванивались раз в день, и я не мог не заметить, что он сильно озабочен. Он выдвигал все новые предположения и задавал мне все новые вопросы.

На следующий день было прохладно, но на площади Пантеона светило солнце, заставляя сиять купол усыпальницы великих людей. Всех нас охватило слегка каникулярное настроение, хотя озабоченность Брюно никуда не девалась. Жаннет радовалась встрече с Хабибой, которую называла своим «найденышем». Она села впереди, рядом с Брюно, который вел машину. Мы с Рим устроились на заднем сиденье маленькой «ауди». Рим не терпелось «проехаться по французским дорогам и полюбоваться на французские пейзажи».

– Тебя не слишком смущает, что у меня немецкая машина? – спросил ее Брюно.

Движение на автомагистрали было небольшое. Жаннет предложила включить станцию «Франс-мюзик», и мы всю дорогу слушали симфонии Моцарта в исполнении оркестра под руководством Клаудио Аббадо.

Лента дороги бежала по красивой и тихой местности. Темная зелень лесов и более светлая – лугов, охряные квадраты возделанных полей, редкие холмы с взбегающими по ним деревушками, изгибы мелких речушек с плакучими ивами по берегам… Мы молчали. Каждый из нас думал о Хабибе.

– У меня такое впечатление, что я снимаюсь в каком-то фильме, – странно высоким голосом сказала Рим, схватив меня за запястье. – Как будто я еду к кому-то, кто похож на меня… Как будто я сама себя жду в конце дороги…

Никто никак не прокомментировал ее слова. Я прижал ее к себе. Я давно замечал, что смена окружающего ландшафта приводит ее в необычное состояние и даже будит в ней эротические фантазии. «Странно, – скажет она мне несколько дней спустя, – но все это страшно меня взволновало… Деревенский пейзаж, покой, музыка… У меня внутри как будто развязался какой-то узел».

Мы свернули с магистрали и покатили по шоссе департамента. При въезде в город, показавшийся нам безлюдным, монастырская церковь встретила нас колокольным звоном – настал полдень. Несколько фасадов и островки красивых домов свидетельствовали о былом процветании. Когда-то Дамьен-ле-Тампль был заметным сельскохозяйственным центром. Его окружало целое созвездие кузниц и стекольных мастерских, а в соседних лесах день и ночь горели горны. На протяжении веков сюда каждую осень, на день святого Мартина, собирались жители целой области, чтобы принять участие в знаменитой ярмарке. Но крестьяне покинули эти места, горны погасли, стекольные мастерские закрылись, на домах появились огромные таблички «ПРОДАЕТСЯ», а двери магазинов были наглухо задраены стальными шторами. На стенах красовались надписи, призывающие иностранцев убираться вон. Улицы были пустынны, как будто все население эвакуировалось в преддверии стихийного бедствия.

– Кризис их не пощадил, – сказала Жаннет.

Хабиба ждала нас на крыльце Дома культуры. Она была в джинсах и белой майке, на голове – ярко-желтый платок, оттенявший ее юную улыбку и блеск ее глаз.

Она сияла.

Завидев нас, она громко крикнула: «Привет!» – возможно, это слово она выучила на новом языке первым. Сбежав по ступенькам, она бросилась обнимать Жаннет.

Несколько месяцев назад Жаннет ранним утром нашла на мальтийском берегу Хабибу и ее брата, чудом спасшихся после морского шторма. Они были истощены физически и морально. Сегодня они встретились вновь – в городке, пораженном гангреной глобализации.

Они стояли друг напротив друга, держась за руки. Жаннет, загорелая, с развевающимися на ветру волосами, тоже сияла.

Она обняла юную сомалийку и подняла ее на руки.

У меня мелькнуло, что в подобных встречах проявляется своеобразная ирония судьбы. Судьба играет людьми, одних толкая в тьму насилия, других ведя к свету. Но затем я откорректировал собственную мысль. Судьба предполагает, а человек располагает. Хабиба решила для себя, что больше крушений в ее жизни не будет. Что касается Жаннет, то по тому, как она подняла Хабибу, было видно: она сделает все, чтобы никакая вода не захлестнула девочку с головой.

Перед бетонным бараком, примыкающим к основному зданию, сидело человек пятнадцать мигрантов. Они курили, говорили по телефону или слушали музыку. На нас они смотрели с полным равнодушием.

Мы вместе вошли в общежитие, чтобы поздороваться с директрисой. Это была высокая женщина лет сорока с длинными вьющимися волосами, одетая довольно небрежно. Над ее столом висели портреты Че Гевары и Нельсона Манделы. Она приняла нас вежливо, но скорее холодно, – посетители к ее питомцам являлись нечасто. Мы своим приходом оторвали ее от работы, а может, просто нарушили привычный для нее распорядок дня. Я из любезности расспросил ее о том, что она делает для мигрантов.

– Это все очень сложно, – ответила она. – Мы даем им приют и ждем, когда их переведут в другое общежитие, ближе к Парижу, где они смогут в течение нескольких месяцев окончить курсы. У нас здесь – что-то вроде транзитной зоны. Я должна их чем-то занимать, но у меня нет средств. В нашем муниципалитете засели правые, которые урезали мне бюджет. У меня было два преподавателя: первый давал уроки йоги, второй – уроки языка тела, и мне пришлось одного из них уволить. К сожалению. Иногда к нам приходит девушка-волонтер, которая учит их французскому. Ну, и еще мы помогаем им с оформлением необходимых документов.

Жаннет решила не объяснять, зачем мы здесь, и просто восхитилась ее самоотверженностью. В результате нам разрешили взять с собой Хабибу в город на обед.

В пиццерии «Стамбул», расположенной на небольшой площади, рядом с небольшим водоемом с проточной водой, бронировать столик заранее не требовалось. Зал практически пустовал. Мы не соблазнились предложенным в меню кебабом и ограничились пиццей. Пока мы выбирали, кому какую, официантка – еще не старая, но сильно потрепанная жизнью женщина, – рассказала нам, что прошлой весной город затопило больше чем на неделю:

– Наводнение, да безработица, да терроризм… Не знаю, как вам, а у нас все это уже вот где сидит… Значит, всем неаполитанскую? А что будете пить?

Эти люди существовали в атмосфере апокалипсиса. Эта мысль уже посетила меня в общежитии, когда я невольно сравнил Хабибу с директрисой Дома культуры. Почему лицо одной – бездомной беженки, парии – светилось радостью, а на лице другой застыло выражение тревоги? Почему первая улыбалась, а вторая – нет?

Мы заказали две бутылки минеральной воды, и Жаннет принялась расспрашивать Хабибу. Рим худо-бедно переводила вопросы и ответы, перескакивая с арабского на английский и наоборот.

– У меня все хорошо. Жалко, что учительница французского приходит так редко. Я видела ее всего один раз. Зато я два раза ездила в Париж, к дальним родственникам, видела Эйфелеву башню и Триумфальную арку. Я жду, когда меня переведут в новое общежитие, ближе к Парижу, там я буду учить французский и получу какую-нибудь профессию. Я хочу объездить всю Францию. Хочу побывать в Марселе и Страсбурге. Мне хочется все узнать. Еще хочется посмотреть на Монблан, пока он не почернел, – я правильно понимаю, что «Монблан» означает «Белая гора»?

Слова лились из нее потоком. Единственное, что ее по-настоящему беспокоило, – это судьба матери. Кто-то из родственников сказал ей, что мать сейчас в лагере беженцев. Хабиба мечтала поскорее начать работать и купить матери билет до Парижа.

Выйдя из пиццерии «Стамбул», мы кое-как втиснулись в «ауди» и поехали в направлении леса, чтобы прогуляться. Меня не покидало ощущение, что мы находимся на краю света. Под ногами скрипел песок. Из подлеска пахло торфом и палой листвой. Брюно пытался расспросить Хабибу о ее жизни в Триполи. Он начал с самых невинных вопросов и незаметно подвел ее к разговору о Левенте и команданте Мусе. Рим, которой Брюно, судя по всему, понравился, охотно переводила. Вдруг раздался громкий треск, заставивший нас вздрогнуть.

Метрах в пяти от нас стоял лось. Мы ясно видели его морду с влажными ноздрями. Мы замерли на месте, немного испуганные его огромным ростом и массивным телом. Он был невероятно красив.

Он исчез так же незаметно, как появился, – один прыжок, и его скрыла густая лесная тень. Рим повернулась ко мне. Ее фигуру осветил солнечный луч, и мне снова почудилось, что передо мной – Валентина. Магия действовала даже здесь.

– Помните фильм «Охотник на оленей»? – спросила она. – Там в самом начале друзья жениха во время его первой брачной ночи уходят охотиться в горы? Так и кажется, что они сейчас здесь… Все-таки животные – странные создания. Есть в них что-то загадочное…

От Хабибы мы узнали, что на опушке есть закусочная, куда она ходила со своими парижскими «родственниками».

– Давайте туда зайдем! – предложила Рим, которой не хотелось расставаться с Хабибой.

Мы миновали два-три озерца, по берегам которых росли столетние дубы, и вскоре вышли на парковку возле отеля, построенного в современном стиле: дерево, сталь, стекло. Здание отеля вместе с пристройками в виде старинных каменных амбаров и большим огородом очень гармонично вписывалось в окружающий ландшафт. На парковке стояло с дюжину «харлеев». В просторном лобби имелся бар, в котором сидели владельцы мотоциклов – итальянцы обоих полов лет пятидесяти, выглядевшие вполне прилично – ни татуировок, ни драных маек. Они играли на бильярде и пили шампанское.

Мы устроились в глубоких кожаных креслах в другом конце зала. Жаннет угостила всех шампанским. Хабиба сказала, что предпочитает колу, но все же пригубила из бокала Жаннет. Рим тихим голосом попросила девочку вернуться к рассказу о Триполи, прерванному во время прогулки. Хабиба заговорила о Мусе и о его жестокости. Обращалась она исключительно к Рим, словно нас там не было:

– Я вовремя оттуда сбежала. Команданте собирался превратить меня в свою очередную сексуальную рабыню.

– Они что-нибудь говорили о своем бизнесе в Европе? – вмешалась Жаннет, которой явно было не по себе.

– Я не слушала. Мне было очень страшно. Но, по-моему, они обсуждали какой-то проект во Франции. Брат слышал больше. Когда я их видела в последний раз, к ним приехал турок. Он часто к ним приезжал…

– Левент?

– Может, и Левент. Однажды вечером, когда они с Мусой остались одни, он сказал, что влюбился во француженку.

Итальянские байкеры покинули бар. С парковки послышался шум – они заводили моторы. Вскоре тарахтенье мотоциклов, постепенно удаляясь, смолкло.

– Жалко, что они уехали, – сказала Рим, откидывая рукой волосы со лба.

День клонился к вечеру. Возле стойки бара остался единственный посетитель. Барменша включила тусклые люминесцентные лампы, залившие помещение фальшивым светом сумерек. Разговоры за столом перескакивали с темы на тему. Нам хотелось сидеть и сидеть здесь, в лесной глуши, болтать и попивать вино, пусть каждый и держал свои секреты при себе. Я покосился на Брюно, на его напряженное и бледное лицо с нахмуренными бровями. Сегодня он мало что узнал, но старался шутить с Рим и Хабибой.

3

Торбей-Пирог, пригород Парижа, Франция

Гарри еще раз прослушал «демоверсию» своей записи. Он остался доволен. В первый раз. Ритм, слова, фразы, даже паузы – все идеально встало на свои места. Кроме того, ему показалось, что в песне появилось что-то такое, из-за чего все вместе звучало до фига круто. Он сделал это. «Супер…» Он снова и снова запускал запись на айфоне, выискивая малейший недостаток. Потом включил диктофон и наложил на припев «Разговора с собой» второй голос. Он распевал во все горло, сгибая и разгибая свое слишком длинное для этого бункера тело. Обхватив себя руками, он присел на корточки. Ему хотелось танцевать. Хотелось взлететь на крыльях своих слов. И тут его осенило. Он снимет себя на видео и выложит запись на Фейсбук. «Не торопись, старикан. У тебя есть весь день, чтобы продумать сценарий и снять клип».

Он выглянул из лаза и обозрел горизонт. Никого. Он выбрался наружу и скатился по насыпи. Его обдало холодом. Он дышал полной грудью и смотрел в огромное пустое небо и на кривые ряды обшарпанных домов и слушал городскую тишину. На улицах – наркоманы и бандиты еще отсыпались – виднелись только женщины, которые с корзинами в руках возвращались с рынка; их темные фигуры медленно двигались по дороге. Гарри подыскивал подходящее для съемки место. В голове у него звучала его песня. Он дошел до перекрестка Красного Креста и вдруг заметил, что на двух столбах с дорожными указателями на Билял-драйв снова висят камеры видеонаблюдения. Значит, муниципалитет постарался. Он отошел в сторону, чтобы не попасть в поле зрения камер, и огляделся. Ни одного полицейского. Все, как обычно по утрам. Наверху уличного фонаря он заметил еще одну камеру, которая своим черным глазом уставилась прямо на него. Он отошел еще дальше и набрал номер Биляла.

– Доброе утро, Хозяин!

В трубке стояла тишина.

– Доброе утро, господин М’Билял!

– Как поживаешь, засранец?

– А вы как?

– Отлично. Здесь прямо-таки Голливуд! Мир богатых людей! Ничего общего с тем, к чему ты привык. Ты должен обязательно приехать ко мне в гости. Звонишь насчет камер?

– Точно.

– Вот суки… Ничего. Сенатор меня предупредил. Беги к Саиду, передай, чтобы сделал что надо. Он поймет. Ты с ним поладил?

– Еще как!

– Торбею-Пирогу с ним повезло. А как там два наших тунисца?

– Как я вам вчера и говорил, с ними все хорошо. Они почти все время сидят дома. Только последнюю неделю стали по вечерам, как стемнеет, выходить на пробежку.

– Тренируются перед Олимпийскими играми. Правильно делают. Скоро они себя покажут. Заработают по медали за лучший взрыв.

Гарри не умел ходить медленно. Через десять минут он уже был возле Дома культуры, в котором поселился Саид, и взбегал на второй этаж. Он постучал в дверь. Не дождавшись ответа, вошел. Саид еще спал. Гарри осторожно разбудил его и коротко обрисовал ему ситуацию.

– Для начала сбегай к автомату за кофе. А я пока подумаю.

К его возвращению Саид успел открыть окна, убрать постель и принять душ. Полотенце горбилось у него на причинном месте.

– Не обращай внимания. Утренний стояк. Так что там тебе сказал босс?

– Он сказал, что ты должен сделать, что надо.

Саид не стал терять время на раздумья. После приезда в Большой Пирог он установил контакт с десятком мальчишек, которым внушал восхищение. Он показывал им видео из тюрьмы Флёри: вот «бойцы Исламского государства» – все наголо бритые, с жесткими бородами, в черных спортивных штанах и черных майках – тренируются в тюремном дворе. Мальчишки слушали его затаив дыхание, а он рассказывал им об их чести, попранной этими кяфирами – французами, о грядущем халифате и о том, как они будут разбивать головы легавым о стекла их сраных тачек.

– Скажи боссу, завтра вечером я пошлю команду. Пусть смотрит телевизор…

Время близилось к одиннадцати. Гарри решил, что тунисцы уже проснулись. Один из санитаров со скорой, тот самый, что обчищал трупы, сообщал ему обо всем, чем те занимались. По его словам, они нашли земляков, которые снабжали их гашишем, и целыми днями играли с ними в домино. Гарри побежал к башне Монтеня. Оба типа – бритые черепа, блестящие бороды – сидели в спортивных костюмах защитного цвета перед телевизором и смотрели по марокканскому каналу турецкий сериал в арабском дубляже. Он выпил с ними кофе, а прощаясь, предупредил: «Завтра вечером на районе будет горячо. Так что никаких пробежек».

В 13 часов Гарри встречался с Брюно в «Мандарине». Он шагал по толстому ковру, ориентируясь по вмонтированной в пол подсветке. Настроение у него было прекрасное. Кухня узкоглазых нравилась ему все больше. Сегодня бармен до отвала накормил его равиоли и жареным рисом по-кантонски. Ел Гарри палочками. Он доложил Брюно обо всем, что узнал, и тот тотчас же перезвонил Ламбертену.

Гарри собрался уходить, но Брюно его задержал:

– Ты очень спешишь?

– Нет, но…

И он рассказал про свои… песни, что ли? Он говорил сбивчиво, порой замолкая и хмуря брови. Наконец достал айфон и включил запись. К ним подошел бармен, которому тоже хотелось послушать. «Разговор с собой» произвел настоящий фурор. Когда они прощались, на улице стемнело.

Гарри направился к вокзалу. Он застегнул куртку на все молнии, но мерцанье далеких звезд, пробиваясь сквозь городской смог, оседало у него в карманах. Гарри смотрел на звезды, привычно выискивая в небесах лица родителей, и вслух разговаривал сам с собой. Если ничто не помешает, завтра он запишет видео.

4

Билял-драйв, Торбей-Пирог, пригород Парижа, Франция

Ламбертен предупредил секретариат министра о том, что в Большом Пироге, на перекрестке Красного Креста и внешнего бульвара – в символическом месте, служившем своего рода воротами в этот заброшенный город, – возможен очередной инцидент.

– Слушай, ты прямо помешался на этом своем Большом Пироге. Министр тебе уже говорил, чтобы ты поменьше фантазировал на тему «районов, в которых царит произвол».

Ламбертен, не повышая голоса, продолжал настаивать на своем и отправил имейл с описанием всех деталей вероятного правонарушения. В конце концов секретарь министра перезвонил ему и сообщил, что они направят в указанный район полицейский фургон и пять сотрудников полиции.

– Как будто нам больше заняться нечем! У нас и так не хватает людей, а теперь по твоей милости придется посылать сразу пятерых охранять какую-то камеру!

Вместо фургона на тротуаре Билял-драйв, в поле видимости камер, припарковались два мини-вэна «рено». Движения на дороге почти не было – М‘Билял приказал своим дилерам на денек приостановить торговлю дурью. Гарри, держась на приличном расстоянии от бульвара, снимал на айфон кадры для будущего клипа, когда из туннеля показалась группа из двенадцати мужчин в масках. Гарри спрятался за автобусной остановкой, рядом с подъездом дома, куда в случае чего мог бы быстро нырнуть. С этой точки все дальнейшее было ему видно как на ладони.

Мужчины в масках окружили оба «рено», разбили в них стекла и бросили внутрь бутылки с горючей смесью. Одни боевики топорами крушили фонарные столбы с укрепленными на них видеокамерами, другие, рассыпавшись кругом, держали периметр – вполне профессионально, как в кино. Все случилось очень быстро. Первая машина вспыхнула факелом, выбросив в воздух гигантский язык пламени. Полицейские, успев выпрыгнуть из горящей машины, покатились по тротуару. Асфальт вокруг них плавился. К ним подскочили мужчины в масках с железными прутьями в руках. В машине с грохотом взорвался топливный бак.

Темноволосая кудрявая женщина-полицейский, сидевшая во второй машине, сумела включить зажигание и в полной панике рванула с места. Взвыл мотор. Машина подпрыгнула раз, за ним второй. В стекло ей влетел камень. Брюнетка за рулем сшибла одного из нападавших и метров двадцать волочила его перед собой, пока с разгону не врезалась в припаркованную здесь же машину. Раненый боевик остался притиснутым к корпусу автомобиля. Его голова была вывернута под неестественным углом, и он громко стонал. Маска с него слетела и черным пятном темнела на капоте.

Гарри трясло. Он видел слишком много. У него было чувство, что сейчас его тело разлетится в клочья. Он так любил Большой Пирог. Он считал его своей родиной. Он любил его разноцветные дома, его лужайки, на которых он играл в футбол. Он еле успел добежать до мусорного бака, и его вывернуло наизнанку.

Из домов высыпали люди. Их были десятки, сотни. Подъехала пожарная машина. В нее летели камни и оскорбления. Путь пожарным расчищали несколько бронированных полицейских автомобилей. Из них высыпали полицейские в броне, похожие на марсиан, и выстроились «черепахой». Из толпы неслись крики: «Смерть легавым!» За первой, самой злобной шеренгой собрались зеваки – эти ничего не выкрикивали и просто наблюдали за происходящим. Полицейским не сразу удалось отодрать тело боевика от машины. Раненых полицейских уложили на носилки. К ним подскочили несколько разъяренных человек из толпы и принялись наносить им удар за ударом.

Гарри не мог ни на шаг отойти от мусорного бака. Его тело сотрясали судороги. Он приказал себе успокоиться. Это получилось не сразу, но он все же вернулся на свой наблюдательный пункт. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы просто оставаться на ногах. У него ничего не болело, он больше не плакал и не испытывал страха. Впрочем, то, что он чувствовал, не было страхом. «Я не испугался. Это был не страх, а что-то другое. Тошнота. Гнев. Желание уничтожить убийц. Мне казалось, они ворвались в город, чтобы надругаться над прахом моих родителей». Он подумал о том, что при следующей встрече скажет Брюно: «Я счастлив, что решил их сдать».

Он заставлял себя следить за тем, как из туннеля появляются все новые группы людей. Толпа росла. Метались тени, слышались крики, крутились, разрывая ночную тьму, фонари на крышах автомобилей. В воздухе все сильнее пахло гарью, стало трудно дышать. Жители близлежащих домов, как по команде, выключили в квартирах свет. На город спустилась мгла. Гарри вспомнился фильм о войне, о погруженном в непроглядный мрак Лондоне. Сегодня пустыри Большого Пирога превратились в поле сражения. Взрывы, вопли, звуки выстрелов, стоны, вой сирен, боевые марши… И даже стрекот вращающихся лопастей вертолета, который завис над пожарищем и обшаривал его лучом прожектора, ничего не находя. «Наверное, так будет выглядеть конец света. Вот дерьмо!»

Гарри не заметил, что снова сам с собой говорил вслух. «Красота разрушений, столицы в огне, руины дворцов, осколки витрин, фонари на земле, разлученные семьи, избитые женщины, это конец, это смерть, это путь в никуда». Чего он хотел? Чтобы все сущее провалилось в тартарары. И забрало его с собой.

Под козырьком подъезда соседнего дома он заметил Саида. Тот раздавал указания группкам парней, которые мгновенно растворялись в толпе. На лице Саида играла довольная улыбка. Полицейские передвигались хаотично, явно не понимая, что и как должны делать. С крыш домов в них летели куски асфальта, стиральные машины и холодильники. Если очередной снаряд достигал цели, часть народа принималась улюлюкать и размахивать алжирскими флагами, как на футбольном матче.

Кортеж из нескольких машин – полицейских, пожарных, скорой помощи – развернулся, включив сирены, уезжать. Толпа провожала их ликующими криками. Кое-кто пустился в пляс вокруг обугленных остовов сгоревших автомобилей. Многие иностранные телекомпании успели прислать репортеров на Билял-драйв, до которой от Эйфелевой башни было 25 минут езды. Оператор CNN снимал плачущих женщин. Перед ними стоял один из новых друзей Саида, член Комитета против исламофобии во Франции, и давал журналистке интервью, описывая «невыносимое полицейское давление на мусульманское население французских пригородов и полицейский расизм, калечащий и убивающий людей». «Напомню вам, – восклицал он, – что сегодня во Франции был убит молодой мусульманин, житель Большого Пирога, еще один лишился глаза, а около двух десятков их братьев получили тяжелые ранения. Мы должны остановить эту бойню! Я обращаюсь к международному сообществу, к Организации Объединенных Наций с призывом жестко осудить политику французских властей». Плачущие женщины согласно кивали головами. Оператор снимал их крупным планом.

5

Торбей-Пирог, пригород Парижа, Франция

Гарри вернулся к себе в нору около часа ночи, подробно доложив обо всем случившемся Брюно. Он был без сил. Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя. Он огляделся. Вот его матрас, аккуратно сложенное одеяло, одежда в картонных коробках, туалетные принадлежности, запас бритв в пластиковых упаковках, свадебная фотография родителей и маленький молитвенный коврик, купленный у приятеля-марокканца.

У него все еще дрожали руки. Он опять вслух разговаривал сам с собой.

«Когда говоришь с собой / Ты говоришь с Богом / Ты один среди одиночек / Ты один ночью и днем / Продолжай говорить / Отпускай на волю слова / Даже если они не вернутся / Пусть они станут факелом / А вдруг а вдруг а вдруг / Кто-нибудь кто-нибудь кто-нибудь / Полюбит подаренный мной / Огонь цвета меда…»

У него было ощущение, что по нему проехал товарный поезд. Слишком много ужаса, слишком много дерьма… Заснуть он не мог и решил отсмотреть кадры, отснятые в городе перед началом атаки боевиков.

«Пой молчи и жди / Слушай тишину / До тех пор пока / Единственный – это я / Я вздрагиваю я кричу / Кто со мной говорит? / С тобой говорю я! / Кто ты? / Я – Бог / Который живет в тебе…»

Постепенно кадры выстраивались в логической последовательности. Это была медленная и кропотливая работа. В программе для монтажа видео он старался добиться соответствия картинки и текста. Потом сам несколько раз спел под камеру, испробовав разные варианты – в очках и без очков. Придирчиво отсмотрел записи, отбраковал негодные и перезаписал куски, которыми был недоволен. Он вел себя так, словно рядом стояла мама – давала ему советы, критиковала, хвалила… Он задумался, потом засмеялся, потом сосредоточился и, распевая вслух, нашел и стащил в интернете несколько коротких видео (дефиле на показе моделей нижнего белья Victoria’s Secret и пару кадров из репортажей о войне в Ираке). Завершив монтировать клип, он еще раз просмотрел его от начала до конца и решил, что добился желаемого результата. Это был его реванш за сегодняшний дерьмовый день. Он создал себе аккаунт на Фейсбуке, придумал псевдоним – Гарри Победитель – и запостил видео.

«Говори с собой / Снаружи и внутри / Громче всех королей / Слова – это жизнь / Баюкай ими спящих / Заставь проснуться робких / Сразись с великаном / Дай свободу ангелам / Слова – моя защита / Из слов я строю все – свой дом, свою страну, свой план / Я даю ему имя / Мой язык и моя родина / Франция / Я – Победитель».

Зимой ночи долгие. Он нырнул в спальный мешок и вытянулся, уложив рядом счастье и горе. Он слышал слова. Свои слова. Они пульсировали у него в мозгу. Они утешали и накрывали его невидимым покровом Милосердного Бога, который жил в его сердце. Всемилостивый Бог – старик с белой бородой – повел его через сады. В них росли пальмы и вился виноград. Вокруг них прыгали собаки с жесткой блестящей шерстью. Гарри хотел сказать: «Спасибо тебе, Господи, за то, что спас меня от неправедных людей», но не услышал собственного голоса, потому что уже спал.

Сон – это Божья благодать.

Он спал, но сквозь сон до него доносился звук голоса. Этот голос звал его. «Быть того не может, – в полудреме подумал он. – Бред какой-то. Почему вместо Всемилостивого под пальмами расхаживает старик Бухадиба?» Он не спутал бы его ни с кем другим. «Ничего себе! Что ему от меня понадобилось? И что он так громко кричит?»

– Гарри, открой, умоляю!

«Как жарко. Дышать нечем. В этом спальном мешке я вспотел как мышь. Похоже, я схожу с ума. Вот тебе и разговоры с собой. Эй, а куда подевались собаки? И пальмы? И виноградники?»

От особенно сильного удара в его конуре зазвенела посуда. Гарри рывком вскочил с постели, включил фонарь и открыл крышку люка, по которой кто-то упорно стучал. Показалась седая голова старика.

– Папа Буха, что стряслось?

– Гарри, мне надо срочно с тобой поговорить.

– Кто-нибудь тебя здесь видел?

– Нет, никто.

– Там еще дерутся?

– Нет, все разошлись.

– Ладно, залезай. Только осторожно, ноги не переломай.

Старик спрыгнул в лаз. С изумлением огляделся. Эта нора служит Гарри домом? Но тут же закрыл лицо руками и заплакал.

– Папа, говори, что случилось?

Старик не отвечал.

«Он никогда не падал духом. Он привык к печали, как многие здесь, но он не сумасшедший. Чтобы довести его до такого состояния, надо, чтобы небо упало на землю».

Старик продолжал рыдать, но промежутки между всхлипами увеличились. Наконец он сумел выдавить три слова:

– Сами… Мой сын…

6

Большая гавань, Валлетта, Мальта

В ту же ночь на террасе гей-клуба на набережной порта Валлетты сидели Рифат и Джон Питер Салливан. Они встретились на ужине у австрийского посла и чуть-чуть чересчур налегли на рислинг. Американский атташе не в первый раз приглашал Рифата в «Ринго-бар». Тот потом со смехом, хоть и не без смущения, рассказывал об этом жене:

– Хорошо еще, что он не позвал меня к себе в гости, не то мне пришлось бы показаться невежливым. Помнишь, он обещал поговорить со своим послом насчет моей просьбы поработать у них приглашенным дипломатом? Провести год в Государственном департаменте – эта игра стоит свеч. Кроме того, он сообщает мне сведения, которые я затем передаю в Париж. Darling, этого человека поддерживают в Вашингтоне. Он лично знаком с Хиллари.

Жена в ответ расхохоталась:

– Можешь не оправдываться, дорогой! Кому, как не мне, знать, что ты не гомик!

Когда они с Дж. П. сидели вот так, друг напротив друга, слегка соприкасаясь под столом коленями, у Рифата мелькала мысль: не питает ли его приятель к нему эротических чувств? Впрочем, кто, как не Рифат, завел сегодня вечером разговор о новом американском после, непосредственном начальнике Дж. П.? Может, это была не лучшая идея, но… Дипломат, сменивший на посту чокнутого проповедника, приехал на остров в обществе молодого любовника, которого представил всем как своего мужа.

– Должен сказать, что моя жизнь изменилась, – усмехнулся Дж. П. – Ты даже себе не представляешь, чего я натерпелся от его предшественника!

– Мне твой новый босс понравился. Симпатичный. И смелый. В конце концов, – продолжил Рифат, – в каждом мужчине есть что-то женское. Возьмем, например, нашего знаменитого актера Депардьё. Он сам признавался в каком-то интервью, что иногда чувствует себя женщиной.

– Думаешь, у него связь с Путиным?

– Почему бы и нет? Сегодня мы знаем, что сексуальная ориентация человека подвержена изменениям.

– У кого она есть.

Они допили бутылку вина. Вокруг гремела музыка. Рифат смотрел на парочки, сидевшие в обнимку у барной стойки. Мужчины танцевали парами. Наверняка французские и американские моряки. Возле пристани номер один серели громады их кораблей, освещенные лучами прожекторов. «Шевалье Поль» – французский фрегат, специализирующийся на добывании разведданных, и американский авианосец Kearsarge. Эти два зверя имели привычку, приближаясь к ливийским берегам, держаться друг друга.

– Кстати, из Триполи новостей нет? – спросил Рифат.

Дж. П. положил руку ему на запястье. Он делал так со всеми, если хотел создать атмосферу конфиденциальности.

– Как ты думаешь, сколько мне лет? – спросил Дж. П. – Я серьезно.

Рифата взволновало прикосновение руки Дж. П. Он вдруг почувствовал себя шлюхой и ляпнул первое, что пришло в голову:

– Тридцать три. Возраст Христа.

– Правда?

– Правда.

– Мне сорок один.

– Тебе ни за что не дашь…

Дж. П. смотрел на француза с улыбкой, но руку не убирал.

– Так что там насчет Триполи? – снова спросил Рифат.

– Ты же видишь, я о тебе забочусь…

Дж. П. достал из кармана листок бумаги и нацарапал на нем данные человека, связанного с Левентом. Некоего Бухадибы.

– Финансист. Мы ничего о нем не знаем. Живет в Париже. По происхождению алжирец. Ничего особенного, но какую-то роль он играет. Остается выяснить какую. Пока сплошной туман.

Рифат нахмурил брови и углубился в чтение записки.

– Тебе это интересно?

Рифат сам положил руку на бедро Дж. П. И услышал собственный голос:

– Может, заедем к тебе, пропустим еще по стаканчику?

7

Отель «Мандарин», Восьмой округ Парижа, Франция

На мобильный Брюно пришла эсэмэска: «Король-лев очень устал».

Сигнал тревоги.

Он всегда твердил ему: «При малейшей опасности немедленно мчись в „Мандарин“». Часы показывали восемь утра. Гарри явился, выполнив все требования конспирации. Задний двор, служебный вход, лифт, лестница, коридор, еще один лифт, затем еще один длинный коридор с тем самым черным ковром и световыми индикаторами, ведущий в бар. В баре было тихо. Гарри упал в кресло, перевел дух и мысленно подвел итог последних событий.

Брюно пришел через несколько минут.

– Извини, отвозил к жене дочек. Что случилось?

– Старик Бухадиба, я тебе про него говорил…

– Помню. Так что с ним?

– Он прибежал ко мне в берлогу в пять утра. Из-за сына. Вроде бы тот связался с исламистами.

– С чего он взял?

– Он оставил у него кое-какие бумаги. Сказал, банковские документы. Старик маялся бессонницей и открыл одну коробку. Там была сплошь пропагандистская литература. Два других его сына сказали, что давно об этом знали, но боялись его расстроить.

Брюно решил, что для Гарри будет безопасней на день остаться в «Мандарине», и договорился с директором. Четверть часа спустя Гарри уже входил в номер на последнем этаже пятизвездочной крепости. Из окна открывался вид на Эйфелеву башню, Сену и залитый дождем город. На двойном стекле застыли капли. Созерцание этого созвездия полупрозрачных теней внушало ему чувство покоя. Снаружи дул ветер и хлестал дождь, погода была отвратительная, а он находился в сухом тепле, вдали от Большого Пирога. Слезы мира не достигали его, пока он взирал на город с этого насеста.

Он и представить себе не мог, что бывает такая глухая тишина.

– Делай что хочешь, – сказал ему Брюно. – Смотри телевизор. Прими ванну. Поспи. Только не высовывай отсюда носа. Я закажу тебе завтрак в номер.

Простившись с Брюно, он обошел свои временные владения. Когда он переходил из комнаты в комнату, у него над головой автоматически загорались хрустальные светильники. Гардеробная, ванная комната, а в ней – ванна с гидромассажем и джакузи. Он открыл все краны и разделся. Душевая кабина напоминала космический корабль. Гарри включил массажный душ с программным управлением, вылив себе на голову пузырек геля с ароматом яблок и зеленого чая. Обжигающе горячие пульсирующие струи ласкали его тело. Он даже ахнул: «Вау!» – поднял рассекатель душа повыше, чтобы вода лилась на курчавые волосы, и закрыл глаза. Он смывал с себя усталость и накопившиеся страхи, и засохшая грязная корка Большого Пирога отваливалась от него пенными кусками. Он выбрался из кабины и надел белый халат, оценив мягкость ткани и удобство фасона. Гарри затянул на талии пояс, встряхнул головой и посмотрел на себя в зеркало. Когда он в последний раз видел себя в полный рост? Он вгляделся в свое лицо, с трудом узнавая себя, а потом улегся на огромную двуспальную кровать и погрузился в тяжелый сон.

* * *

«Вилла», Седьмой округ Парижа, Франция

Брюно уже ждали Ламбертен и несколько его ближайших сотрудников. Все пребывали в крайнем напряжении. Босс снова ночевал на «вилле». Эти унылые стены впитали сорок лет его опыта, и здесь его ум и интуиция расцветали. Ламбертен дал слово Брюно. Тот заговорил хриплым голосом, едва ли не через силу. Накануне вечером он в очередной раз отказался вернуться к Мари-Элен. А сегодня утром был вынужден срочно отвезти к ней дочерей. Что она ему устроила! Не желала открывать дверь. Девочки плакали, он ругался. Пригрозил, что бросит их на лестничной площадке. Они стояли, прижавшись друг к другу, испуганные и беспомощные. «Пусть хнычут сколько влезет. Все, с меня хватит. Это больше не моя проблема. Их мать не только разрушила мою жизнь – она до безобразия распустила девчонок. У меня нет сил ими заниматься. Я в этом не виноват. Чтобы воспитывать детей, надо верить в любовь. Я загнан в ловушку и не вижу выхода». Босс смотрел на него доброжелательно. Он был единственным, кому Брюно однажды вечером, когда Ламбертен выразил восхищение его любовными победами, признался, пусть и в обтекаемой форме, что в его личной жизни царит полный хаос. Он не сообщил ему ничего конкретного, но старику хватило и намека, чтобы проникнуться к нему искренним сочувствием. Брюно постарался сосредоточиться и по возможности бесстрастно изложить все, что он узнал от своего информатора о семействе Бухадиба.

– Ты ведь ходил к Сами Бухадибе на работу?

– Да, он работает в районе Дефанс. Финансовым директором. Что я должен сделать? Может, еще раз навестить его сегодня и допросить?

– Возьми с собой пару человек. На всякий случай. Когда будешь на месте, я позвоню его боссу.

– Монмуссо?

– Он приятель министра. Но твоя информация заслуживает доверия. Сегодня утром американцы передали нам досье на Сами Бухадибу. У них нет на него ничего конкретного, но они считают его потенциально опасным и рекомендуют установить за ним постоянное наблюдение.

* * *

Башня Cimenlta, Дефанс, департамент Верхняя Сена, Франция

Выйдя из лифта, он увидел секретаршу Сами Бухадиба. Она шла через огромный холл Cimenlta в узкой юбке, на высоких каблуках и широко улыбалась.

– У вас назначена встреча с месье Бухадибой?

– Нет, не назначена. Но мне абсолютно необходимо срочно с ним поговорить.

– Мне очень жаль, но месье Бухадиба взял отпуск на три недели.

– Это его плановый отпуск?

– Откровенно говоря, нет. Буквально позавчера он сообщил, что уезжает в свадебное путешествие. Мы даже не знаем, куда именно он отправился, поэтому не можем с ним связаться. Президент Монмуссо не слишком обрадовался, но, поскольку месье Бухадиба за четыре года работы ни разу не брал отпуск…

– Вы знаете его жену?

– Нет, что вы! Мы даже ни разу не слышали, что у него есть девушка!

Он доложил Ламбертену, что потерпел неудачу. Группа, посланная по парижскому адресу Сами Бухадибы, напрасно звонила ему в дверь. Консьержка подтвердила, что жилец уехал отдыхать. Брюно сидел в кабинете босса, когда тот получил сообщение от Рифата с рекомендацией обратить внимание на Бухадибу.

– Все верно, – сказал Ламбертен. – Утром я получил ту же информацию из Елисейского дворца. Как раз собирался ее с тобой обсудить.

– Вы можете объяснить, почему американцы обо всем узнают раньше нашего дипломата?

– Они делятся с ним кое-какой информацией, причем в половине случаев уже после того, как поставят в известность нас. Поэтому он у них в кармане. В тот день, когда он понадобится им для чего-нибудь серьезного…

– Не понимаю, зачем мы его там держим.

– Рифат считает себя расчетливым животным, как выражается один мой друг. Он болтает с американцами? Очень хорошо, главное, что мы об этом знаем. Мы давно догадались, чем он там занимается. Все вокруг ведут свою игру. Проблема только в том, чтобы установить, кто кем манипулирует. Рифат – двойной агент, хотя сам о том даже не подозревает. Он, кстати, единственный, кто об этом не подозревает. А когда заподозрит, будет уже слишком поздно.

– А что делать со стариком? Отправить туда группу?

– После того, что случилось, – слишком рискованно. Любая полицейская машина станет мишенью для новых нападений, и туда мгновенно слетится пресса. Первым делом необходимо обеспечить защиту вашего информатора. Сегодня же. В «Мандарине» ему оставаться нельзя. Ночью, в крайнем случае завтра утром мы должны переправить его в безопасное место. Звоните и приходите в любое время.

8

Улица Эспигетт, Пятый округ Парижа, Франция

Мы смогли выручить Брюно, которому требовалось срочно найти убежище для одного его информатора и протеже. Более того, по телефону он сказал мне, что этот парень для него – «как сын». Рим напомнила мне, что у нас на шестом этаже есть комната для прислуги. Там мы его в тот же день и поселили. Парень оказался длинным как жердь – под два метра ростом, настоящий баскетболист, – и с совершенно детскими глазами и детской повадкой. На носу – интеллигентские очочки. В общем, он производил скорее благоприятное впечатление. Рим ему искренне обрадовалась. Я подумал, что она нашла «приятеля».

В сложившихся неординарных и небезопасных обстоятельствах эта девчонка повела себя как опытная хозяйка дома. Я вспомнил наше знакомство, когда я возвращался к себе после посещения усыпальницы Сиди-Бу-Саида, а она за мной проследила. С тех пор эта юная дикарка успела подняться на несколько ступеней в науке соблазна – не исключено, предполагал я, что не без моей помощи. Тогда же у меня впервые мелькнула мысль, что она, возможно, – не просто идеальная копия Валентины.

Гарри с порога направился к книжному шкафу. Я спросил его, любит ли он читать, и он ответил, что да, читает понемножку, правда редко, но вот недавно закончил «Человека, который смеется» и «Анну Каренину» – две толстенные и довольно трудные книги, по его словам доставшиеся ему случайно. Рим рассказала, что я читаю ей отрывки из Полибия – историка, бывшего свидетелем падения Карфагена («моего города», уточнила она), а потом заговорила о Фортуне – богине удачи, которая по идее руководит каждым нашим шагом. Та же Рим предложила пригласить Брюно и Гарри на ужин:

– У нас остался кускус, а на закуску я приготовлю оладьи с тунцом. Гарри мне поможет. Ты не против?

За едой мы обсуждали загадочное исчезновение Сами Бухадибы, и Брюно показал мне фотографию его отца, сделанную автоматической камерой, – он получил ее из префектуры, из отдела по работе с иностранцами. Я вспомнил этого худощавого и всегда печального человека, состарившегося раньше времени; мы с ним познакомились, когда я руководил раскопками в Торбей-Парадиз, в двух шагах от Торбея – Большого Пирога, и прониклись взаимной симпатией. Между нами установились доверительные отношения, и Бухадиба много рассказывал мне о Сетифе, о его археологических богатствах и о квартале, где прошло его детство. Брюно предложил мне вызвать старика в мэрию Торбея под благовидным предлогом, например, сказать, что я изучаю возможности организовать раскопки на месте городских пустырей, которые он знает как свои пять пальцев:

– Ты можешь встретиться с ним, не привлекая лишнего внимания, и хорошенько его расспросить. Если он с кем и согласится разговаривать, так это с тобой.

Брюно остался у нас ночевать. Рим постелила ему в гостиной. Он был так измотан, что даже не стал спорить.

Я слушал дыхание спящей Рим и повторял про себя ее имя. Прав Полибий: не следует недооценивать власть Фортуны. Ведь это она нас свела.

На следующее утро меня разбудили крики Рим:

– Я видела Эмму! Я уверена, это была она! Совсем рядом с нашим домом!

Рим проснулась рано и пошла в булочную за круассанами. Одна. Мне не нравилось, когда она выходила одна, о чем я много раз ей говорил. Возвращаясь с улицы Клода Бернара, она столкнулась с молодой женщиной в хиджабе. Рим обернулась ей вслед; женщина тоже обернулась, но тут же вскочила в подоспевший автобус. Рим бросилась за ней, но опоздала; автобус закрыл двери и отъехал. Женщина стояла возле заднего окна и смотрела на улицу.

– В ту секунду я и поняла, что это она! – утверждала Рим.

Мы сидели и ломали себе голову над странным поведением Эммы (с какой стати она надела хиджаб? где она живет? что ее привело в наш квартал? А главное – существует ли связь между ней и Сами Бухадибой?), когда Брюно позвонили с «виллы». В Бордо убили двух полицейских – их зарезали, когда они на рассвете выходили из дома. Ламбертен требовал, чтобы Брюно максимально ускорил расследование по всем имеющимся версиям.

Тем же утром Брюно отвез меня в Торбей. Старик Бухадиба уже ждал меня в ободранной комнатушке подсобки при мэрии. Мне не пришлось долго его упрашивать – бедняга был рад облегчить душу. Брюно успел оформить изъятие документов, принадлежавших его сыну. Здесь были пропагандистские материалы Исламского государства, заявление Сами о вступлении в организацию и прочее в том же духе. В тот же вечер я ознакомился с текстом, в котором Сами Бухадиба излагал мотивы своего выбора. Фортуна нажала на педаль акселератора.

9

Текст, обнаруженный в Торбее-Пироге, пригороде Парижа, Франция

«Приближается великий день. Кровь бурлит во мне от нетерпения. Пять раз в день я возношу благодарственную молитву Всевышнему, который наставил меня на путь истины. Вскоре мне предстоит исполнить свой долг. Каждому свой черед. Вчера это были мои братья. Они поставили Францию на колени. Им хватило какого-нибудь часа. Сколько их было? Горстка мучеников. Их появление заставило полицейских лить слезы.

Я читал в газетах, что мои братья смеялись, разряжая свои автоматы в нечестивцев, танцующих в ночном клубе. Какая сила в этом смехе! Мы смеемся, а Франция рыдает. Мне хочется воскликнуть: наконец-то! Смерть застигла французов в вертепе разврата. Проклятие Аллаха пало на их головы. И это лишь начало. Безбожники своими руками разожгли костер, в котором будут корчиться в вечных муках.

Об операции, проведенной моими братьями, я узнал из телевизора. Картинку не показывали, но все догадались, что произошло нечто очень серьезное, – серьезнее, чем в случае с «Шарли». Меня охватила дрожь. Точно так же я дрожал в день 11 сентября 2001 года, когда самолеты халифата протаранили башни-близнецы. Я не сразу понял, почему я дрожу и почему плачу, глядя в экран телевизора. Я даже сам с собой заговорил вслух: «Почему ты плачешь? Тебе плохо? Почему ты дрожишь? Тебе страшно? Чего ты боишься?» Ответ пришел ко мне, рекой затопив все другие мысли. О, блаженство! В моей душе вдруг словно расцвел сад, в котором шелестели пальмы и вился виноград. Я дрожал не от страха. Не печаль заставляла трепетать мои члены. Нет, в тот день меня сотрясала дрожь ликования. В истории моего народа открылась новая страница; я познавал радость свободного дыхания и бесконечное счастье мести. Последователи истинной веры низвергли огонь на столицу нечестивцев; маяк мирового еврейства запылал в пламени пожара; храм, воздвигнутый ими на золоте, которое они крали у нас веками, обратился в руины и пепел. Никогда еще мои глаза не лицезрели картины прекрасней. Кара настигла неверных. Поймут ли они, что нет в мире иного Бога, кроме Вечно Живого?

Несколько лет спустя я во время поездки в Эр-Рияд вспоминал этот эпизод и охватившее меня ощущение счастья и покоя в разговоре с Азизом – одним из директоров «Аль-Раджи банка». Мы уже поддерживали партнерские отношения с этим исламским банком, но Монмуссо решил, что мы должны расширить свою финансовую деятельность за счет привлечения клиентов из Иордании и Кувейта. Азиз пригласил всех участников переговоров на ужин в пустыне. За нами в отель приехала целая кавалькада «лендроверов». Минут через двадцать мы свернули с автомагистрали на бетонную дорогу, которая заканчивалась автостоянкой посреди барханов. Азиз предложил мне разуться. Вслед за ним я поднялся на вершину бархана. Песок под ногами был и горячим, и прохладным одновременно. Мы стояли и смотрели на песчаное море, расстилавшееся в закатных лучах до самого горизонта.

– Что вы об этом думаете? – спросил меня Азиз. – Я стараюсь хотя бы раз в неделю приезжать сюда. Иногда даже ночую в палатке. Это удивительное место. Очевидно, потому, что в пустыне нет никого и ничего, кроме Бога. Бога и нас. Под ногами у нас – земля и песок, над головой – звезды. И повсюду – присутствие Всемилостивого Аллаха.

Внизу был раскинут лагерь – нечто вроде зоны приемов для частных вечеринок, с кухней и всеми необходимыми удобствами. Мы бегом спустились с бархана. Ливанские повара готовили супы, салаты и пончики с финиками; бедуины жарили на углях молодого барашка. По приглашению Азиза мы сели в низкие кресла, выставленные в ряд, чтобы мы могли сполна насладиться предложенным нам зрелищем. Мужчины в белых одеяниях, в куфиях, придерживаемых на голове эгалем, исполнили перед нами, то и дело падая ниц, танец пустыни, сопровождаемый гортанным пением. Барабанщики отбивали ритм; нас окутывала ночная тьма и приятное тепло. Потом вышел поэт и, став коленями на песок, начал читать стихи, обращенные к ветру и звездам. Ему аккомпанировал музыкант на сазе. Я ел баранину – руками, как прежде в доме матери, когда у нее еще были силы готовить праздничные блюда.

По возвращении в отель Азиз предложил мне зайти в бар, отделанный серым и розовым мрамором. Работали кондиционеры, и в помещении было почти холодно. Перед нами стайками проходили молодые женщины, с головы до ног закутанные в черный шелк, но в лабутенах с 12-сантиметровыми каблуками. В соседнем холле известная французская ювелирная фирма устраивала коктейль. Я никогда раньше не встречал таких красивых женщин. Из-под покрывал у них виднелись только глаза, но по блеску их зрачков я догадывался, какие совершенные у них формы и какая нежная кожа.

Мне тут же вспомнилось, как однажды мой друг Садек пригласил меня в марокканский ресторан в Двенадцатом округе. Садек как раз набирал на терминале пин-код своей банковской карты, расплачиваясь по счету, когда в ресторан вошли две молоденькие девушки. Стройные, с тонкой талией, довольно симпатичные и несколько возбужденные, возможно под хмельком. Они были в коротких юбках и с голыми плечами. Ресторан закрывался, и хозяин вежливо, но твердо указал им на дверь. Они повернулись, демонстративно крутя задницами, а потом одна из них произнесла по-арабски похабную фразу, в которой речь шла о сексуальных способностях пророка. Лицо Садека окаменело. Между бровей у него залегли две глубокие морщины. Он проводил девчонок угрюмым взглядом.

– У них нет ни капли гордости, – сказал он.

– Да ладно, милые девчушки, – возразил я.

– Я тебя умоляю.

– Садек, они такие юные. Они имеют право немного развлечься.

Прежде чем проститься, мы еще немного поболтали, стоя у дверей ресторана. Лицо Садека хранило все то же мрачное выражение. Он пожаловался, что все чаще испытывает горечь, понимая, что живет в обществе, которое катится на дно.

– Французы как будто погрязли в тине, – говорил Садек. – Достаточно посмотреть, что они показывают по телевизору. Каждый вечер одно и то же. И все стараются перещеголять друг друга в гнусности и пошлости.

– А у нас разве лучше? Я имею в виду в Марокко или в Алжире?

– В том-то и дело. Запад утратил душу, но это его трудности. У нас, арабов, своя проблема. Запад заразил нас своим материализмом и своими безумными идеями.

Я ничего не ответил.

Теперь я знаю, что он был прав.

Он покосился в сторону. По бульвару катили сотни молодых людей на роликах. Дорога перед ними была свободной – полиция перекрыла проезд транспорту, чтобы они могли развлекаться в свое удовольствие.

– Посмотри на этих ребят. Им весело. Они чувствуют себя беззаботными и свободными. Неужели ты хочешь, чтобы они стали похожи на те тысячи студентов, про которых говорят, что они в массовом порядке поворачиваются к традиции ислама?

Садек уставился на меня странно пристальным взглядом. Нам явно стало больше не о чем говорить. Он хлопнул меня по плечу и исчез в многолюдной, несмотря на поздний час, толпе.

Минули годы.

Я зол на себя за то, что обидел тогда своего друга. Сейчас, восхищаясь женщинами, передвигающимися под певучий шорох шелка, я сознавал, насколько изменился. Не знаю, почему я заговорил о своей жизни и о жизни своих родителей. Возможно, Азиз задал мне этот вопрос. Но я говорил и не мог остановиться. Во мне как будто прорвало плотину. Я говорил о том, как несправедливо во Франции, да и в других странах относятся к арабам. Я сам не подозревал, что способен на такую горячность.

– Мы – граждане второго сорта. Мы населяем гетто. Мне чудом удалось из него вырваться, но такие, как я, – исключение… Во Франции живет шесть миллионов арабов, и все, как правило, в чудовищных условиях. Не важно, как их называть – депрессивные городки или неблагополучные кварталы, – но повсюду творится один и тот же кошмар. Полицейские стреляют в наших братьев, а потом суды их же приговаривают к тюремным срокам. Наши фундаментальные права нарушаются, наших сестер вынуждают заниматься проституцией… Эти люди не верят ни во что, кроме своей силы и своих денег.

Произнеся последние слова, я пожалел, что вовремя не прикусил язык. Мы же все собрались здесь с той же целью – делать деньги. Какая муха меня укусила? Я замолчал и не без тревоги взглянул на Азиза. Он улыбался мне доброжелательной улыбкой.

– Спасибо за откровенность, – после паузы сказал он. – Мы с тобой похожи, хоть я и старше тебя на десять лет. Я учился в Англии. И на своей шкуре испытал все, о чем ты говоришь.

В тот же вечер, чуть позже, я признался ему, что в моей серой жизни мне выпал всего один счастливый день, и это был день 11 сентября 2001 года.

– В тот день Бог коснулся твоей души. Он превратил ее в сад, омываемый бурными потоками.

Я знал, что у бен Ладена огромная семья, но, когда он сказал мне, что мозгом операции 11 сентября был один из его родственников, эти слова произвели на меня сильное впечатление. Окончание моего визита прошло нормально. Я посетил несколько рабочих совещаний и деловых ужинов. С Азизом я больше с глазу на глаз не встречался, но не удивился, когда пару недель спустя он связался со мной через интернет. Мы с ним не вспоминали о разговоре в тот вечер, но именно благодаря его вмешательству, о чем я узнал позже, меня включили в группу, отправляемую в Йемен. Мне предстояло стать хорошим воином в составе катибы мухаджиров, набранной из мигрантов. Перед отъездом я сообщил родителям и коллегам, что еду на Красное море учиться подводному плаванию. На самом деле в Хургаде я пробыл всего пару дней, после чего сел на самолет до Саны.

С тех пор я молча готовлюсь. Отныне вся моя жизнь – это тайная борьба за справедливость. Я не трачу даром ни секунды времени, ведомый своим идеалом, и это наполняет мое сердце радостью. Оставаясь в одиночестве, я смеюсь, как смеялись в Париже мои братья. Французы нас уничтожали, загоняли в пещеры, пытали… Они оторвали нас от земли и, как рабов, заперли на своих заводах. Они изгадили нашу родину. В 1945 году они не пожелали поделиться с нами свободой, которую им принесли американцы. Они смеялись, ломая нам кости и насилуя наших женщин. Сегодня пришел наш черед смеяться. Их настигнет бесконечная мука.

Для меня настал период максимальной мобилизации. Я жду приказа, который выпустит на свободу мою ярость. Свобода и ярость – это все, чем я обладаю. В этой больной стране, прогнившей до мозга костей, бессильной и ни на что не способной, я – виртуоз маскировки – жду, когда взойдет заря Справедливости.

Я готов.

10

«Вилла», Седьмой округ Парижа, Франция

Ламбертен поднялся затемно. Послушал по радио последние новости, нацепил старую ирландскую бейсболку, вышел на улицу, поздоровался с часовыми, круглосуточно дежурившими у ворот «виллы», и зашагал в сторону Эспланады. Это было его любимое время суток. Улицы вокруг Марсова поля еще пустовали, только несколько седанов стояли с включенными моторами. Водители читали газеты и ждали, когда появится начальство. В зимнем небе высилась подсвеченная громада Эйфелевой башни. Быстрая ходьба помогала Ламбертену привести в порядок мысли и решить, что он будет делать днем. Есть люди, которые просыпаются с мечтами о новой машине, или больших деньгах, или топ-моделях, или каникулах на солнечном побережье. У него после смерти жены в жизни остался единственный интерес – работа. Профессия служила ему надежной крепостью.

Он привык, что его никто никогда не ждет, и дорожил своим одиночеством.

Как и раньше, он продолжал вести разговоры с женой. Когда она была жива, они всегда завтракали вместе. Завтрак вдвоем – это было святое. «Каждое утро после душа мы садились за стол и полчаса пили крепкий кофе, касаясь друг друга руками. Это был наш маленький ритуал, знаменовавший начало нового дня. Жалко, что у нас не было детей». Он размышлял о «своем» расследовании, распутывал клубок поступивших к нему разноречивых сведений. Несколько недель назад он поставил на прослушку телефон Мерседес Бауманн – нацисточки, жены рыбака. «Наши люди в Риме сумели с помощью мальтийцев все организовать. До вчерашнего дня это ничего не дало. Она неожиданно уехала в Тулузу. Судя по всему, возникла какая-то срочная проблема на предприятии по переработке металлолома. Я отправил двух человек проследить: вдруг у них там, в промышленной зоне Бланьяка, кто-то появится». Он никогда не думал, что перед смертью – или выходом на пенсию, что для него означало одно и то же, – ему придется столкнуться с тем, что происходило вокруг него сейчас.

В Торбее без Гарри стало трудновато. Комиссар Нгуен («в кои-то веки повезло попасть на толкового полицейского!») работал над расширением сети информаторов, но дело продвигалось туго. Слава богу, Брюно сумел установить контакт с папашей Бухадибой. Он только что прислал ему еще один текст, судя по всему написанный женщиной. В результате удалось вычислить и поставить под наблюдение двух подручных М’Биляла – малийцев, прибывших из Туниса и поселившихся в департаменте Эро, у сборщика металлолома, марокканца, с которым сотрудничал рыбак Камилльери.

Завибрировал мобильник: на него одна за другой посыпались эсэмэски. Секретарь министра не оставлял его в покое. Ламбертен представлял себе, как тот сидит у себя в кабинете на первом этаже здания на площади Бово, снабженном прямой линией телефонной связи с Елисейским дворцом и Матиньоном. Все без исключения чиновники нервничали. Они устали и физически, и морально, не понимали, что они делают и чего хотят, и вся их деятельность сводилась к бесконечным метаниям. Применить жесткие меры? Проявить осторожность? Выждать? Ввести чрезвычайное положение? Не вводить чрезвычайное положение?

По слухам, вчера министру звонил президент, который спросил: «А что думает Ламбертен?» «Я теперь что, его хрустальный шар?» В свою очередь, все громче возмущались полицейские. «После того как в Большом Пироге сожгли две машины, министр проникся ко мне бескрайним уважением. Раньше он смотрел на меня как на истерика, который постоянно сгущает краски, но переобулся на ходу». Он не в первый раз сталкивался с подобным. «В нашей профессии полно лицемеров».

Бывали дни, когда он в душе благословлял исламистов. «Если бы эти мерзавцы не объявили нам войну, что бы я целыми днями делал? Сидел бы взаперти в своей студии в Шестнадцатом округе?» Он зашел в бистро на проспекте Рапп, заказал черный кофе и два круассана. «Как, комиссар, задницу не отморозили?» – поинтересовалась у него хозяйка. Она от кого-то слышала, что он работает в полиции, и на протяжении многих лет упорно называла его «комиссаром». Во все полицейские отделения страны были разосланы фотографии Сами Бухадибы и Эммы Сен-Ком. В газете «Ле Паризьен» появилась заметка, в которой упоминались эти два человека в качестве подозрительных лиц, к счастью мимоходом и без уточнений. Вчера он очень жестко поговорил с коллегами с площади Бово, призвав их к осмотрительности. «Они первые выдают информацию журналистам, лишь бы их не полоскали в прессе за каждый промах».

На прошлой неделе он выдержал настоящую битву за то, чтобы установить круглосуточное наблюдение за Али Конде, он же М’Билял. Два советника министра высказались категорически против, настаивая на недопустимости нарушения прав человека. Все знали, что эта парочка приятельствует с сенатором, известным своей страстью к коллекционированию часов. Ни у кого не возникло на их счет никаких иллюзий. Министр занял сторону Ламбертена. Тем хуже для сенатора, чьи телефонные разговоры отныне записывались. Пока что прослушка не дала никаких результатов. М’Билял безвылазно сидел у себя на вилле в департаменте Сена и Марна; его телефоны молчали. Сенатор больше ему не звонил. Ламбертен заплатил по счету и забрал со стойки бара свою бейсболку.

– До завтра, комиссар!

Народу на улицах стало больше. Густой туман обезглавил Эйфелеву башню. Выросло количество седанов с включенным мотором под дверями отелей. «Господа отправляются на работу». Проходя мимо фургона охраны перед воротами «виллы», он постучал кулаком в стекло кабины водителя и вошел во двор. Брюно уже ждал его, проявляя нетерпение. «Сегодня у него не такой потерянный вид. Хорошая новость!» Он достал из кармана исповедь Эммы (она же Сурия) Сен-Ком.

11

Исповедь Эммы, найденная в Торбее-Пироге, Франция

Эммы Сен-Ком больше не существует. С ней покончено. Я отказалась от своего имени, от своего прошлого, от своей биографии мелкой французской обывательницы. Я выбросила все это дерьмо на обочину – пусть валяется до того дня, когда небо расколется и настанет Страшный суд; тогда оно сгорит в пламени пожаров – вместе со всеми, кто не падает ниц, когда звучат священные строки Корана. Вся эта дрянь, вобравшая в себя квинтэссенцию моей прежней жизни, обречена геенне огненной. Вездесущий Аллах видит все. Он знает, что я существовала в беспросветной лжи. Но маленькая бретонская католичка умерла. Шлюха умерла. Это ему тоже известно. Он направит сюда своих строгих ангелов, которые ее покарают. Отныне меня зовут Сурия, да ниспошлет мне Милосердный Аллах свое благословение. Я родилась в любви к Всевышнему и в поисках Сами Пречистого и Отважного. Сами давно ступил на путь истины. Я догадалась об этом, когда увидела его имя в списке контактов Левента. Я на протяжении долгих недель ждала от него знака и просматривала сайты, на которых наши братья рассказывали о своей борьбе. В Ираке, в Сирии, в Ливии, в Бельгии, во Франции. Ждала я напрасно. В конце концов я просто пришла к нему, вскоре после своего возвращения в Париж. Сколько мучительных воспоминаний…

Я позвонила в дверь, и он открыл почти сразу. Узнав меня, он вскрикнул и хотел меня прогнать. Он толкнул меня на лестничную площадку и захлопнул дверь у меня перед носом. Он не желал меня видеть, и я не могла на него за это злиться. На следующий день я снова к нему пришла, и через день тоже. Я три ночи спала у него на коврике. Утром он осторожно открывал дверь, с силой пинал меня, выскакивал на лестницу и убегал. Вечером, возвращаясь домой, он наступал на меня ногами.

Чем горячее я умоляла его меня впустить, тем острее чувствовала, что он от меня отдаляется.

Я стонала, лежа у него под дверью, целовала его ботинки, обнимала его ноги, кричала, что мужчина обязан заботиться о женщине, и расцарапывала себе лицо. Он отвечал мне новыми пинками. Но, как бы он от меня ни закрывался, мои слова проникли ему в сердце. Он согласился меня выслушать…

Милый Сами! Твой образ диктовал мне каждый мой шаг – образ уникального человека, не похожего ни на одного другого, меньше всего – на тех мужчин, которые с самого моего рождения в Ренне смешивали меня с грязью. Ты – стыдливый, благородный, добрый и чистый. Твоя чистота долгое время приводила меня в смущение, которого я не понимала и даже не могла назвать по имени. Но потом настал день, когда мне это удалось. Это случилось, когда мы с Левентом возвращались из Стамбула. Я догадалась, что этот самый Левент играл важную роль в связях Турции с исламистами. Я сфотографировала его контакты в телефоне, еще не зная, зачем я это делаю. Просто подумала, что для чего-нибудь пригодится. Может быть, я надеялась их кому-нибудь продать, но не уверена. Скорее хотела шантажировать Левента. Или, по крайней мере, заставить его помучиться. Но в этом списке я нашла твое имя.

Сами, ты завладел моими мыслями. Я все чаще думала о тебе, вспоминала наши встречи и наши разговоры. Я никогда раньше не встречала такого бескорыстного человека. Пытаясь найти тебя в Сети, я начала читать исламистские сайты. Жалко, что я не успела поговорить об этом с Рим – мы с ней познакомились на Мальте. Симпатичная девчонка. И такая же потерянная, какой когда-то была и я. Я поняла, что она тоже ищет чего-то и не находит. Но нам так и не выпал случай поговорить по душам. Все это время я продолжала читать тексты духовного содержания и заинтересовалась одним тунисским имамом по имени Сус – красивым парнем, который постил свои пятничные проповеди на Фейсбуке. Что мне в них понравилось? То, что он рассуждал об исламе как о бунте бедных против богатых. Бедные – это не только те, кому не хватает денег на еду. Бедные – это те, кто вынужден жить в грязи. Взять хоть меня. Мне хотелось сбросить с себя шкуру продажной девки. Когда змея сбрасывает кожу, она вначале трется головой о камень, чтобы избавиться от чешуйки, расположенной возле рта. Я отказалась от губной помады и тонального крема – это был мой способ линьки. Тунисец, с которым я вступила в переписку, поддерживал меня. Он наставил меня на истинный путь, ведущий к возможному искуплению. Судя по всему, я вошла в число самых прилежных его учениц, во всяком случае, как-то раз он сказал мне (мы разговаривали через скайп), что хотел бы на мне жениться, и даже просил прислать ему мои фотографии.

Сами! Я хочу быть твоей женой и твоей сестрой, твоей рабыней и рабыней Всевышнего. Я стану мусульманкой Сурией, поклоняющейся Аллаху раскаявшейся грешницей. Я прочитала в интернете, что женщины с именем Сурия отличаются решимостью и властностью, но, кроме того, они склонны к ревности. Да, я ревнива. Я хочу полностью обладать тем, кто обладает мной…

В конце концов он меня впустил.

Мы проговорили всю ночь. Мы не прикасались друг к другу, хотя нас трясло от вожделения. На следующий день я сказала ему, что хочу покинуть эту страну блудодеев и блудниц. Франция моих родителей утопает в нечистотах. Они думают только о своей аптеке и о своих деньгах. Их жизнь – мираж в пустыне. Я не хочу жить в стране, которая превратила в колонию родину моего Сами, а сегодня бомбит наших братьев в Мосуле. Я хочу не просто сменить кожу – я хочу омыть свою душу, пока еще не слишком поздно, пока я еще молода. Я этого хочу.

Пагуба – к пагубе, добродетель – к добродетели. Я закрою свое лицо. Больше никто, кроме моего Возлюбленного, не увидит мое тело. Я буду на заре и на закате славить имя Аллаха. Вместе с Сами, в его доме, мы будем вновь и вновь повторять: «Нет иного Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Посланник Его». Чем чаще мы будем творить эту молитву, тем крепче станет наша любовь.

Наутро после бессонной ночи он незадолго до восьми утра ушел на работу. Я навела чистоту у него в квартире, как делала это раньше, сходила за продуктами, чтобы приготовить скромный ужин, и съездила в Барбес, где купила длинное белое платье, длинный голубой жилет, малайзийский хиджаб цвета сливы и шлепанцы на каблуках. Впервые за много недель я тщательно накрасилась, особенно глаза и губы, и надушилась. Я хотела ему нравиться. Я хотела, чтобы он ни о ком, кроме меня, и думать не мог.

К его возвращению стол был уже накрыт. Я погасила свет и зажгла ароматные восточные свечи. Я ждала его. Он посмотрел на меня с удивлением и подошел ближе. Ему понадобилась целая вечность, чтобы сделать этот первый шаг. Меня потрясло, с каким трепетом он принял дар моей любви. Я сказала ему, что, если он мне прикажет, я умру вместе с ним в борьбе против французских нечестивцев.

Смерть возвеличит и освятит нашу любовь. Все недоразумения и ошибки остались позади. Отныне мы движемся прямо к цели. Только смерти под силу доказать истинность нашей любви, которая больше жизни. Он спросил, готова ли я вслед за ним подписать клятву верности его командиру Али Бакру. Я сделала, как он велел. Мы поклялись на Коране вечно любить друг друга и вместе погибнуть в джихаде.

На следующее утро Сами проснулся первым. Он разбудил меня и приготовил мне чай. Он даже предложил мне послушать диск Лео Ферре.

– Я понял, что он был анархистом, – сказал Сами. – Бунтарем-безбожником. Таких людей в истории полно, даже среди американцев. Ферре железом своих слов пригвоздил французов, воспевающих разврат. Его тошнило от мужчин, но еще больше – от женщин, поэтому он предпочел жить с самкой шимпанзе. Забыл, как ее звали?

– Пепе!

Сами заговорил со мной о Лео Ферре, чтобы показать, что даже во время нашей разлуки он не забывал меня, хотя вначале пытался внушить мне обратное. Потом он объяснил, что мы должны соблюдать некоторые меры предосторожности. Мы съехали с его квартиры и перебрались в большую студию в башне возле Порт-де-Севр, прямо у кольцевой автодороги, которую нашли через онлайн-платформу для аренды жилья Airbnb. Хозяину студии мы представились марокканской супружеской парой. Сами заплатил наличными за три месяца вперед – ему не пришлось даже предъявлять свои фальшивые документы. Никогда не думала, что это так просто – исчезнуть со всех радаров. Никто никогда нас не найдет, мы – воины-невидимки, и сознание этого действует на меня возбуждающе. В тот же вечер он поговорил со своим боссом и предупредил, что уезжает в свадебное путешествие.

Нас ждет суровое испытание.

Хватит ли нам терпения? Готовы ли мы? Сумеем ли мы объяснить всем обездоленным, что они не должны сбиваться с истинного пути?

Я жду Сами, готовлю себя и наш дом к встрече с ним. Я гуляю по Парижу, закутавшись в хиджаб, и дышу холодным зимним воздухом. Никогда раньше я так не любила Париж!

Я – мусульманка, и горжусь этим! Я вижу все, но меня не видит никто и никто меня не узнает (за исключением Рим, с которой я случайно столкнулась на улице и из осторожности от нее сбежала – благо, подоспел автобус). Я ловлю на себе взгляды прохожих, полные ненависти. Но есть и другие взгляды, в которых я читаю зависть и восхищение, – так смотрят на меня мои сестры. А по вечерам, надев подаренные Сами золотые и жемчужные браслеты, я отдаюсь ему всем своим существом, в любви к Всемилостивому Аллаху.

12

Улица Эспигетт, Пятый округ Парижа, Франция

Жаннет пригласила Хабибу к себе на выходные. Она призналась Рим, что ей не очень нравится, что такая молодая девушка вынуждена общаться в Париже только со своими так называемыми сомалийскими «родственниками»:

– Стоило вырывать ее из лап смерти, чтобы бросить одну на парижской мостовой.

Мы с Рим предложили им провести вместе с нами – и, разумеется, с Гарри – день и вечер субботы.

Брюно заходил к нам каждый день. Он продолжал расспрашивать Гарри о Большом Пироге, пытаясь дополнить скудную информацию, полученную от комиссара Торбея. Что вызывало его наибольшее беспокойство? У него сложилось впечатление, что оба тунисца, скрывавшиеся в башне Монтеня, перебрались в другое место. Второй его заботой был М’Билял. Тот покинул свой персональный парк аттракционов в департаменте Сена и Марна и укатил на своем «феррари» в Швейцарию, поселившись под чужим именем неподалеку от Женевы. Ламбертен направил запрос в Интерпол и ждал ответа.

Никто из нас не заговаривал об этом вслух, но всем было очевидно, что опасность приближается. Парижане жили своей обычной жизнью, не проявляя никаких признаков беспокойства. Все привыкли к тому, что на транспорте и в других общественных местах появились системы видеонаблюдения.

Рим встретила Хабибу с нескрываемым восторгом. Девочки вместе собрались пройтись по магазинам на улице Муфтар.

– Сегодня вечером я приготовлю настоящее французское блюдо – пот-о-фё. Это идея Брюно. Я нашла на кухне толстую поваренную книгу!

– А в твоем потофёе нет свиньи? – спросила Хабиба, которая уже намного лучше говорила по-французски.

– Не волнуйся, там только верблюд!

Гарри напросился с ними. Три подростка.

Порой меня ошеломляет их жизненная сила. Конечно, я предпочел бы, чтобы Рим общалась только со мной. Тем более что со вчерашнего дня меня гложет дурное предчувствие. Возможно, оно вызвано тем, что я еще никогда не был так счастлив. Но мое положение внутри их маленькой компании меняется. Раньше я был ее центром, но теперь постепенно сдаю позиции. Ну, разве не глупо волноваться из-за того, что ты так счастлив? И потом, не могу же я держать ее на коротком поводке! И все равно… Когда она закрыла за собой дверь, я посмотрел ей вслед так, словно видел ее в последний раз.

Стемнело. В окна спальни проникал свет уличных фонарей. Стояла тишина. Брюно отошел в угол, за книжный шкаф, и, прикрывая рот рукой, по телефону пересказывал Ламбертену свой разговор с Гарри. Жаннет устроилась у камина, положив ноги на афганский пуф. С каминной полки на нее смотрела древнеримская бронзовая скульптура, изображающая фаллос. Жаннет читала на английском роман Джона Ле Карре. Я понимал, что, вместо того чтобы предаваться унынию, должен заняться организацией вечеринки. Когда была жива Валентина, мы не упускали ни одной возможности сходить в клуб New Morning. Пока я размышлял о том о сем, квартира приобрела нормальный жилой вид. До меня вдруг дошло, что после возвращения из Карфагена я ни разу не садился за работу. Я даже не помнил, куда убрал свои заметки. На самом деле все последние недели я просто бездельничал…

Уик-энд начался неожиданно. Я представил Хабибе Гарри, и парень так смутился, что начал горбиться и чуть ли не приседать на колени, чтобы казаться меньше ростом. Хабиба уставилась на него странным, почти театральным взглядом. Она стояла, уперев кулаки в бедра, и вдруг ни с того ни с сего запела, вернее, начала начитывать, сначала тихо, а потом все громче и громче, что-то вроде рэпа, тщательно выговаривая каждое слово и вкладывая в исполнение весь свой африканский темперамент: «Когда говоришь с собой / Ты говоришь с Богом / Ты один среди одиночек / Ты один ночью и днем…» Лицо Гарри осветилось улыбкой; он выпрямил спину и тоже запел, прихлопывая в ладоши: «Продолжай говорить / Отпускай на волю слова / Даже если они не вернутся…» Жаннет, которая как раз снимала пальто, застыла как вкопанная.

Хабиба в лоб спросила Гарри:

– Это ты Гарри-Победитель?

– Ну… Да.

– Слушай, я только и делаю, что лайкаю тебя на Ютьюбе. Я поставила тебе десятки лайков. Я обожаю эту песню. Я ее просто обожаю!

Гарри задумчиво качал головой, словно слова Хабибы с трудом проникали в его сознание. Их взгляды встретились, и вдруг Хабиба разрыдалась:

– Я плачу потому, что ты похож на моего брата.

Они никогда раньше не встречались, но оказалось, что они друзья в Фейсбуке. У Гарри-Победителя набралось немало фолловеров, и одной из самых активных среди них была Хабиба, о чем он не подозревал. Мы довольно поздно сели за стол. Рим без колебаний усадила Брюно слева от себя, а Ламбертена, который в конце концов к нам присоединился (притащив три бутылки поммери и бутылку гранатового сока), – справа. Она пребывала в приподнятом и, я бы даже сказал, возбужденном настроении.

– Пот-о-фё удался на славу! – похвалил ее Ламбертен. – Гениальная идея – нарезать картофель тонкими кружочками и подавать теплым в виде салата с маринованными огурчиками. С бульоном это объедение! В следующий раз я принесу жевре-шамбертен.

– У меня был хороший рецепт, – ответила Рим, крутя на руке часы с серебряным браслетом, которые я подарил ей вскоре после приезда в Париж. – Хабиба помогала мне чистить овощи, а Брюно вымыл мозговые кости и привязал к ним кружки лимона. Он – настоящий кулинар! Кстати, это он предложил приготовить пот-о-фё.

– Моя мать готовила нам его каждое лето, – отозвался Брюно. – Мы ездили отдыхать в не самый лучший сезон и жили в кемпинге без всяких удобств, но это были лучшие каникулы в моей жизни.

Ламбертен выглядел немного усталым, но держал ушки на макушке. Он сидел, чуть прикрыв веки, похожий на добродушного дедушку, и не упускал ни слова из того, что говорилось за столом.

Хабиба и Гарри по большей части молчали, но не отрывали друг от друга глаз и то и дело смеялись. Ламбертен завидовал их беззаботности.

Когда он в последний раз ужинал в такой теплой компании? Он давно ни с кем не общался, давно забыл, что такое личная жизнь. Впрочем, его это вполне устраивало. Остальные с удовольствием внимали его чуть печальному баритону. Время от времени он смеялся каким-то особенно густым смехом. Вскоре он встал из-за стола и отошел проверить на мобильном сообщения. «Взрыв в коптской церкви в Каире. Два покушения в Стамбуле. Сожженные машины в Багдаде. Двое убитых полицейских в Германии. Грузовик с взрывчаткой, задержанный в порту Могадишо…» Когда это кончится? Он вернулся за стол, с трудом скрывая дрожь. Жаннет смотрела на него с обожанием.

После ужина все дружно помогли Рим убрать и вымыть посуду. Ламбертену явно хотелось продолжить разговор с Хабибой.

– Давайте есть десерт и пить чай в гостиной! – предложил Брюно Рим.

Ламбертен с Хабибой остались сидеть в столовой и тихо о чем-то переговаривались.

Около часа ночи Жаннет решила, что, пожалуй, пора прощаться. Назавтра она пригласила Гарри на обед:

– И всех остальных милости прошу!

Никому не хотелось расходиться. Я предложил завтра вечером собраться в клубе New Morning и пообещал забронировать столик.

Брюно поехал проводить старика до «виллы». По пути Ламбертен рассказал ему, что, по мнению Хабибы, нелегальные поставки оружия во Францию начались не вчера и осуществлялись с помощью мальтийского рыбака.

– Того самого, на которого вы вышли через своего приятеля-иезуита. Она несколько раз слышала, как об этом говорили Левент и команданте Муса. Вы помните, что у мальтийца есть на юге Франции небольшое предприятие?

– Да, в Бланьяке. Мы ведем за ним наблюдение.

– Через него доставляют кокаин. Девочка сказала, что у них есть два склада. Первый – в Бланьяке, второй – в Безье. К тому же она уверена, что после убийства ее брата Левент ликвидировал рыбака.

– Почему она никогда мне об этом не говорила?

– Я расспрашивал ее только о брате, и в конце концов она назвала мне имя рыбака – Камилльери. У нее есть серьезная причина на него обижаться. К тому же я, наверное, похож на ее дедушку, – без тени улыбки добавил Ламбертен.

Уже с «виллы» он позвонил префекту департамента Эро, своему бывшему коллеге, и попросил как можно скорее собрать своих сотрудников. Операцию он назначил на завтрашнее утро. Брюно, в свою очередь, связался с комиссаром полиции Безье, узнал результаты слежки и предупредил о завтрашней операции.

К двум часам ночи мы навели на кухне порядок и перешли в гостиную. Рим смаковала шампанское. За столом она не пила, чтобы не смущать Хабибу. Я погладил ее по плечу, потом провел рукой по ее лицу, словно хотел, чтобы кончики моих пальцев запомнили идеальный рисунок ее черт. Я как будто снимал отпечатки с ее подбородка, носа, губ… Мне показалось, что настал подходящий момент для разговора.

– Ты знаешь, что завтра…

– New Morning?

– Да. Я делаю это для тебя. Я…

Она не дала мне договорить. Достала конверт из крафт-бумаги и высыпала себе на ладонь монеты.

– Смотри! Это Брюно мне подарил. Золотые. У него их было двенадцать штук, он хотел отдать мне все, но я сказала, что надо поделить их с Гарри. Я правильно сделала?

13

Улица Эспигетт, Пятый округ Парижа, Франция

Я проснулся затемно. С возрастом потребность в сне уменьшается, чем я и пользуюсь. Рим еще спала, откинув с груди одеяло. Дитя мое. Я натянул спортивный костюм и дошел до булочной на улице Муфтар. Булочница приветствовала меня улыбкой – первый покупатель. Я принес домой багет и горячие круассаны. В квартире стояла тишина. Я нашел свои заметки (начало рукописи), включил компьютер и сейчас же почувствовал прилив возбуждения. Своего рода утренняя интеллектуальная эрекция.

Рим сначала заинтересовалась Карфагеном, а теперь проявляла неистощимое любопытство к французской истории и даже политике. Ее увлекало абсолютно все. Одним из ее последних открытий стала книга, посвященная королеве Швеции Кристине (кажется, кто-то из коллег болел за шведскую теннисную команду). Эта самая Кристина не отличалась особой красотой и презирала радости секса, что не помешало Рим отождествлять себя с ней. Подумать только, еще вчера утром я чувствовал себя подавленным.

Я задумался над тем, что надо сделать, чтобы она могла получить среднее образование. Не такая простая задача. Какие-нибудь заочные курсы? Почему бы и нет? Она говорила, что ждет не дождется, когда сможет заняться изучением истории. Это прекрасно. Но прежде всего ей необходим аттестат зрелости.

Я купил у букинистов еще один экземпляр книги Тибоде о Фукидиде. Открыл том наугад и вслух прочитал: «Судя по всему, чистая историческая жизнь требует быть оторванным от корней, как чистая философская жизнь всегда требовала безбрачия». Я понял, почему выбрал историю. Тем не менее, если ситуация не изменится, мне надо каким-то образом вернуть на родину свою библиотеку.

– Ты что, разговариваешь сам с собой?

Я не слышал, как подошла Рим. Она передвигается на цыпочках. Тихо, как птица.

Она включила радио погромче. Корреспондент рассказывал об антитеррористической операции в Безье. Арестованы три человека, все – из Большого Пирога; захвачено оружие.

Рим нахмурила брови:

– Это все Брюно. Брюно и Ламбертен. Я надеюсь, с ними ничего не случилось.

Я пообещал ей в полдень позвонить Брюно и узнать последние новости. Она очень волновалась. Больше по радио про Безье не говорили. Мы включили телевизор. Информационные каналы, не располагая дополнительными подробностями, повторяли то же, что мы слышали по радио. Рим снова легла. Мы не могли думать ни о чем другом – опасность казалась слишком реальной. Большую часть времени я не зацикливаюсь на подобных мыслях. Я напомнил Рим, что мы с ней – тоже жертвы исламистов. Вряд ли мы снова станем их мишенью – это противоречит закону вероятностей. Она вполне здраво возразила, что боится не за нас, а за других людей, включая тех, кто нам не знаком.

Звонить Брюно не понадобилось. Незадолго до полудня он сам позвонил к нам в дверь.

– Шел мимо… Надеюсь, я вам не помешал… Я хотел рассказать Гарри, что было сегодня ночью. Это все благодаря ему.

Как только Гарри спустился к нам, Брюно коротко изложил нам детали операции в Безье:

– Мы арестовали двоих из трех черных боевиков, которые проходили подготовку в Тунисе. Проблема в том, что мы не нашли всех запасов оружия. Кое-что они уже успели переправить в другое место. В Большом Пироге мы собирались задержать обоих бородачей из башни Монтеня. Они сменили квартиру, но остались в той же башне. Где именно, нам сообщили мелкие воришки – спасибо, Гарри. Ламбертен отправил туда группу захвата. Они прибыли к пяти утра. Вели себя предельно осторожно, но их засекли, и им пришлось срочно уносить ноги.

– Я же тебе говорил, – вставил Гарри. – У них там в каждом здании круглосуточная охрана.

– Так и есть, но попробовать стоило. Кроме того, сегодня утром стоял густой туман. Во всяком случае, мы слегка разворошили муравейник. Посмотрим, что они предпримут дальше.

– А Саид? Он все еще сидит в Доме культуры? – спросил Гарри.

– Да, комиссару Торбея удалось приставить к нему соглядатая. Пока мы решили его не трогать и ограничиться слежкой.

Несмотря на бессонную ночь, Брюно проснулся свежим и полным сил. Чисто выбритый, он выглядел моложе своих сорока лет. Глаза у него смеялись. Интересно, подумал я, как он выдерживает подобное напряжение. Порой мне казалось, что передо мной все тот же юный студент Сорбонны.

– Хорошо, что вы здесь, – тихо сказала Рим.

Брюно позволил себе улыбнуться:

– Все наши успехи – это целиком заслуга Гарри. А я – просто коп, который делает свою работу.

Он поднял руки и потянулся. Горькая складка вокруг рта, которую я привык видеть у него на лице, исчезла без следа.

Когда мы прощались, я спросил, разумно ли нам устраивать сегодня вечеринку в New Morning. Рим не дала ему открыть рта:

– Конечно! Жизнь продолжается.

– Рим права, – согласился Брюно. – Кстати, Ламбертен сказал, что тоже постарается прийти, хотя бы к концу. Ему звонила Жаннет. Как ни удивительно, он в отличном настроении. Конечно, он заглянет ненадолго, как, впрочем, и я. Но мы придем. Обязательно…

Мне показалось, что он хотел спросить, что именно мы собрались праздновать в клубе New Morning, но больше он ничего не сказал.

* * *

Есть вещи, которыми я не делюсь ни с кем.

Я не все говорю Рим.

Пока что она ничего не знает.

Lost.

В клубе New Morning мы праздновали нашу свадьбу.

Нашу с Валентиной.

You Don’t Know What Love Is.

Весь вечер для нас играл неистощимый Чет Бейкер.

My Funny Valentine. Он приподнял свои темные очки, посмотрел на нее и сказал: «Посвящается юной невесте».

* * *

Клуб New Morning, улица Птит-Зекюри, Десятый округ Парижа, Франция

Мы пришли около половины одиннадцатого. Хабиба и Гарри держались настороженно, как будто ступали на неведомую планету. Жаннет явилась в облегающем зеленом платье довольно строгого покроя и выглядела очень элегантно.

Сегодня она явно решила дать последний решающий залп из всех орудий. Рим крепко сжимала мою руку. Я до сих пор так и не объяснил ей, почему мы сюда пришли. Я осмотрел зал, в котором провел так много незабываемых вечеров. Народу, как всегда, было полно: испанские туристы, группки американцев, несколько французов. Недалеко от сцены пустовал столик – по всей видимости, наш. В клубе сделали ремонт. Появился новый бар. Обстановка благодаря рассеянному свету стала уютней.

Два цыгана-гитариста с юношеским задором играли классические композиции Джанго Рейнхардта. Я представился директрисе, которая меня смутно помнила (или притворялась, что помнит). Ее отец был талантливым журналистом, всегда тщательно взвешивавшим каждое произнесенное слово, а мать в начале 1970-х, после того как они уехали из Египта, открыла клуб New Morning. Название ему дали выступившие здесь Арт Блейки и группа «Джаз Мессенджерс» – тот концерт вошел в анналы парижской джазовой музыки. Я познакомился с родителями директрисы в Каире, где проходил стажировку в музее. Однажды я поехал на выходные в Александрию, намереваясь встретиться с англичанкой-археологом, которая занималась подводным плаванием и находила в мутных портовых водах то скульптурный торс какого-нибудь божества, то голову какой-нибудь царицы. К сожалению, я не застал ее на месте. Зато в кафе, где собирались шахматисты (вроде бы оно называлось «Мирамар»), я познакомился с одной симпатичной парой. Мы вместе пообедали в яхт-клубе, а потом я с удивлением обнаружил их в New Morning, вдали от Александрии, ее солнечных побережий и средиземноморских ветров. Они хорошо знали Валентину. Сегодня вечером в зале распоряжалась их дочь, преподавательница грамматики в университете. В перерыве между выступлениями музыкантов я спросил ее, нельзя ли попросить их сыграть для нас «Blues March» – топовую композицию «Мессенджерс».

– Конечно! В полночь у них короткий перерыв, и я ее поставлю. Наши посетители обожают эту песню – она у нас что-то вроде визитной карточки. А позже к ним присоединится кубинский гитарист. Потрясающий музыкант, вот увидите. Это моя мать его открыла.

Каждый раз, когда я слушал вступление Арта Блейки на ударных, я как будто переносился в будущее.

«Blues March» станет нашим свадебным маршем.

Без четверти двенадцать к нашему столику подошли Брюно и Ламбертен, встреченные радостными криками. Они явились с «виллы» и сказали, что должны к часу ночи туда вернуться. Меня удивило, что Ламбертен не пожалел времени, чтобы к нам заглянуть. Он заказал двойной скотч. Жаннет немедленно завела с ним разговор как со старым знакомым: она сидела, чуть наклонившись к нему и упершись подбородком в подставленную руку. Брюно отправился исследовать заведение. Гарри не отрывал взгляда от музыкантов, на которых смотрел с чисто профессиональным интересом: он мечтал однажды занять их место. Он шепнул на ухо Хабибе, что когда-нибудь споет здесь, в New Morning. «А я буду сидеть в зале!» – в ответ воскликнула она. Я рассказал присутствующим историю клуба, особенно подчеркнув тот факт, что он существует уже много лет:

– Такие места, которые не меняются со временем, придают городу особый шарм. Вы можете переехать, но, когда двадцать лет спустя вновь придете сюда, вас встретят так, словно простились с вами только вчера.

Говоря это, я посматривал на часы, потому что хотел кое-что сказать Рим перед тем, как зазвучит композиция «Мессенджерс».

Публика наградила музыкантов бурными аплодисментами. Они пленяли зрителей не только своими прямыми черными волосами, полуприкрытыми глазами, небрежной манерой держаться и вечной улыбкой на губах: оба этих виртуоза играли так, что будили в душе какие-то смутные желания… Мне захотелось чуть ли не пуститься в пляс. За столом говорил практически я один, немного огорчаясь тому, что Рим слушает меня вполуха, как будто мои слова не представляли для нее никакого интереса; она беспрестанно шарила глазами по залу, словно кого-то высматривала. Даже когда ее взгляд пересекался с моим, я не видел в нем ничего, кроме равнодушия. Я подумал, что напрасно не предупредил ее о своем намерении. Ладно, не страшно. Через пять минут она все поймет. Я представил себе, как она удивится…

Гитаристы отложили инструменты и покинули сцену. Я повернулся к своей сообщнице, эксперту по грамматике, и поднял вверх большой палец: дескать, включай. Она тоже подняла большой палец – поняла, включаю – и направилась в акустическую кабину.

– Сейчас вы поймете, почему я собрал вас здесь сегодня вечером… – начал я, но, повернувшись к своим друзьям, обнаружил, что Рим исчезла. Быстро перестроившись, я произнес тост за дружбу.

Ударные Арта Блейки отдавались в каждой клетке моего тела. На меня волной накатили воспоминания. По спине побежали мурашки. Гарри сидел как на иголках. Хабиба молчала. Мой спич оценили только Ламбертен и Жаннет, которые, как мне показалось, успели найти общий язык.

– Это прекрасно, – сказал Ламбертен.

– Спасибо за все, Гримо, – добавила Жаннет. – Кто бы мог подумать…

Я улыбнулся ей и пробормотал:

– Извините, я сейчас…

Встал и пошел искать Рим. Ее не было нигде – ни в баре, ни возле сцены. Может, ей стало дурно и она вышла подышать воздухом? Я выскочил на улицу Птит-Зекюри. На тротуаре курили несколько человек, рядом подпирал дверь вышибала. Я вернулся в клуб. Куда она подевалась? В конце концов, могла бы предупредить! Почти машинально я открыл дверь в мужской туалет. Она сидела на умывальнике. Ее руки обнимали за шею Брюно, который ее целовал. Они меня не видели. Были слишком поглощены друг другом. Вот сволочи. Брюно стоял, а она обхватила его широко раздвинутыми ногами за талию. У меня перед глазами все поплыло. Не помню, как я закрыл дверь.

14

Туннель Лэнди, автомагистраль А31, департамент Сен-Дени, Франция

На следующее утро, около 8 часов, два тунисца, долгое время обитавшие в башне Монтеня, что в Большом Пироге, расстреляли два полицейских автомобиля, застрявшие в пробке в туннеле Лэнди. С тунисцами находилось с полдюжины молодых парней, соседей по кварталу. Боевик дал по грузовику с полуприцепом залп из гранатомета; раздался взрыв; вспыхнул огонь. Террористы быстро обчистили сумки, брошенные сбежавшими пассажирами и водителями других машин, и собрали урожай наличных и драгоценностей. Вскоре полыхал весь туннель.

Нападавшие отступили через боковые пешеходные переходы и рассеялись по ближайшим городкам. Многие самолеты, направлявшиеся в Руасси, вынужденно сели в Брюсселе, Лондоне или Франкфурте, тем более что в результате саботажа железнодорожное сообщение между аэропортом Руасси и Парижем было прервано на сутки.

Тюрьма в Флёри-Мерожис, Франция

Около половины первого группа исламистов, отбывающих наказание в тюрьме Флёри, подняла бунт. Сигнал к его началу прозвучал в столовой, в конце обеда. Сотня заключенных, вооруженных ножами, топорами и пистолетами, с переговорными устройствами в руках, окружила надзирателей и заперла их в спортивном зале. Поднявшись на крышу, где к ним присоединились еще две сотни человек, они водрузили над зданием тюрьмы флаг Исламского государства. Один из боевиков направился к дому, в котором жила директор тюрьмы. Заключенные-корсиканцы, пытавшиеся спрятаться от исламистов, вооружились чем придется и встали на ее защиту. Прибывший для подавления восстания штурмовой отряд Национальной жандармерии, занявший позиции на прилегающей к тюрьме улице, подвергся обстрелу с крыши.

Станция метро «Мабийон», Шестой округ Парижа, Франция

Вскоре после полудня возле выхода из метро «Мабийон» собралось полсотни молодых людей в масках, вооруженных бейсбольными битами и металлическими прутьями. Они двинулись по кварталу, но, очевидно плохо его зная, блуждали наугад. Торопясь убраться прочь, они не тронули культовые заведения (пивную «Липп», кафе «Флор» и «Де Маго») и расколотили витрины нескольких бутиков, торговавших одеждой и часами. Перед церковью Сен-Жермен-де-Пре позже была обнаружена заминированная машина. Взрывное устройство не сработало.

Мыс Агд, Франция

В тот же час по мысу Агд прогуливался мужчина. Курортный сезон давно кончился, и на пляже было пустынно. Мужчина зашел в небольшой частный отель, судя по всему первый попавшийся, где проходил семинар Международного общества нудистов. На лбу у мужчины была прикреплена экшен-камера GoPro. Он расхаживал по холлу, пока участники семинара не упрекнули его в том, что на нем «слишком много надето». Он отошел подальше, достал из-под пальто «калашников» и расстрелял всех, кто был в холле.

Синхронность нападений застала полицию врасплох. Тем не менее уже к 18 часам официальный представитель Министерства внутренних дел выступил с заявлением, в котором говорилось:

«Теракт в туннеле был осуществлен двумя гражданами Туниса, принявшими присягу верности Исламскому государству. Оба жили в Торбее-Пироге, находились под нашим наблюдением, но сумели из-под него уйти. В настоящий момент они объявлены в розыск, и у нас есть все основания предполагать, что в ближайшее время и они, и их сообщники будут обезврежены. Бунт в тюрьме Флёри был подготовлен бывшим заключенным Саидом Х., также обосновавшемся в Большом Пироге. Он был застрелен полицейскими на подступах к тюрьме, откуда по телефону координировал действия восставших и указывал им пути к бегству. В настоящее время силы полиции полностью контролируют внутренние помещения тюрьмы, за исключением последнего этажа и крыши, где еще остаются отдельные вооруженные исламисты.

Тюремный бунт во Флёри вызвал в ряде прилегающих к Парижу городов, как и в самом Париже, в частности в квартале Барбес, а также в провинции, в первую очередь в Гренобле и Марселе, многочисленные акции солидарности с восставшими. Хулиганы, бесчинствовавшие в мирном квартале Парижа, принадлежат к вспомогательным отрядам джихадистов, вербуемым из числа мелких наркоторговцев. Нам также удалось установить личность террориста с мыса Агд. Это малиец, прошедший подготовку в Ливии и связанный с преступной сетью, базирующейся в Большом Пироге. До последнего времени он скрывался в Безье. Он разместил в соцсетях видео бойни, устроенной им в холле отеля, и это видео собрало массу просмотров и разноречивых комментариев. Недавно были арестованы двое из его сообщников, захваченные на складе предприятия, расположенного в промышленной зоне города Безье. Во всей области Прованс – Альпы – Лазурный Берег введены меры повышенной безопасности.

Все эти преступления были совершены именем Исламского государства. Они угрожают безопасности нашего народа и подрывают устои нашей Республики. Мы имеем дело с организованной преступной группировкой, получающей приказы из-за рубежа, и мы полагаем, что нам известно, от кого именно. Речь идет о некоем саудовце, проживающем в Эр-Рияде и имеющем обширные международные связи. Тылом этой разветвленной преступной сети служит Большой Пирог и окрестности Торбея, известные разгулом бандитизма и незаконного оборота наркотиков. Здесь же осуществляется вербовка новых членов».

После этого заявления цепочка трагических происшествий вроде бы прервалась. Впрочем, к моменту выступления представителя министерства после последнего из терактов прошло уже больше трех часов. В стране на двое суток был введен комендантский час. Демонстрации солидарности прекратились как по сигналу.

* * *

Военная школа, Седьмой округ Парижа, Франция

Вскоре после 20 часов пришла телеграмма с сообщением о захвате заложников в Военной школе. В соответствии со скудной информацией, выдаваемой властями по каплям, в Военную школу, где проходил официальный прием, явилась пара смертников в так называемых поясах шахида. Они взяли в заложники около десяти человек, в том числе военного губернатора Парижа и нескольких крупных бизнесменов. Весь квартал, от бульвара Гарибальди до бульвара Инвалидов, был оцеплен. На место выехал министр.

В 22 часа стало известно, что Министерство внутренних дел вступило в переговоры с террористами, которые требовали доступа к двум телевизионным каналам, чтобы зачитать заявление от имени Исламского государства.

В 23 часа во дворе школы появились сотрудники телеканалов TF1 и CNN. Техники тянули кабели и зажигали юпитеры.

Тогда же террористы разместили в Твиттере свое фото с подписью: «Сурия и Сами, воины Исламского государства». Ниже они приветствовали «бойцов, поднявшихся против угнетения и расизма, царящих во Франции, которая, начиная с сетифской резни, на словах защищая свободу, не перестает ее попирать». Журналистка с BFM-TV немедленно назвала их «новобрачными джихада». Впоследствии полиция установит, что они проникли на территорию школы, предъявив подлинные документы и приглашение на прием, составленное по всей форме.

Мужчину на фотографии узнали многие. В редакции газет и телеканалов посыпались телефонные звонки. Мадам Мартина Х., секретарь директора холдинга Cimenlta, в котором предположительно работал террорист, дала BFM интервью из своей квартиры. Ее лицо на экране было размыто, но голос звучал четко. Она рассказала, что знает этого мужчину: его зовут Сами Бухадиба, и она работала с ним, но он всегда по непонятной причине внушал ей страх.

К полуночи ситуация не разрешилась. TF1 и CNN показывали двор школы – пустой и темный. Юпитеры выключили. Журналистов попросили надеть бронежилеты. Полицейские вели себя все более нервно. От здания к зданию перебегали группы вооруженных солдат.

В 2 часа ночи к школе разными маршрутами подъехали два кортежа бронированных машин. Через 20 минут телевизионщики снова включили юпитеры и расставили микрофоны и пюпитр.

В 3 часа ночи из главного здания показалась странная процессия, которая пересекла двор и остановилась посередине. Женщина в хиджабе толкала в спину трех мужчин, в том числе одного в генеральской форме, держа их под прицелом. За ней шагал молодой бородатый мужчина – высокого роста, худощавый. На лбу у него была повязана бандана с эмблемой ИГИЛ, из-за чего он слегка смахивал на поп-звезду 1970-х. Репортажи двух каналов, присутствующих на месте событий, подхватили телекомпании всего мира. В Нью-Йорке было 22 часа, в Пекине – 9 утра следующего дня. Женщина, продолжавшая держать на мушке заложников, и ее сообщник приблизились к микрофонам. Камеры показали ее лицо крупным планом. Она была красива, с бледной, почти прозрачной кожей. Искусно подведенные глаза, казалось, стремились выпрыгнуть за пределы белого муслинового платка, закрывавшего часть ее лица. Мужчина, одетый в черное, положил на пюпитр несколько листков бумаги, затем тронул женщину за плечо, назвал ее и свое имя и произнес: «Мы принесли клятву верности нашему вождю. Мы – воины джихада». Он смотрел в камеру с поразительным спокойствием. Чтение текста он начал с ритуальной фразы: «Салам алейкум! Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Посланник Его!» Затем продолжил: «Я приветствую своих братьев, которые все еще сражаются на крыше тюрьмы во Флёри-Мерожисе, и требую, чтобы нечестивые французские власти предоставили им самолет и организовали переброску федаинов в Ливию…» Камера снимала его, но в кадр попали и стоящие справа Сурия и заложники, чьи плохо освещенные (скорее всего, намеренно) лица были неразличимы. Уверенный, громкий, пронзительный, хоть и не истеричный голос Сами снова прорезал ночную тишину: «Нет Бога, кроме Аллаха…»

Он умолк на полуслове. Словно что-то щелкнуло у него в голове, замутнив сознание. Микрофон ловил его учащенное дыхание. В этот момент на другой стороне двора вспыхнул, погас и снова вспыхнул прожектор, осветив небольшую группу людей. Сами тихо произнес что-то – вернее, не столько произнес, сколько издал некий звук, – и его лицо скривилось в гримасе. Он узнал в толпе своего отца, старика Бухадибу, за которым Брюно, Гарри и Гримо в сопровождении полицейского психолога специально съездили в Большой Пирог и не без труда убедили его поговорить с сыном.

Лучи прожекторов вырвали из тьмы худощавую фигуру бывшего рабочего из Торбея и его угловатое лицо. Яркий свет заострил его черты и подчеркнул белизну его бровей и бороды. Позже Гарри, который посвятит ему песню, скажет, что он стал похож на персонажа из романа Виктора Гюго. На нем были традиционные шаровары и синяя куртка строителя, на голове – праздничная каракулевая шапка. Рядом с ним стоял упитанный плешивый мужчина в костюме с галстуком. Его придерживали под руки два полицейских, потому что у него подгибались ноги. Это был бретонский аптекарь, отец Эммы Сен-Ком.

Шибани, опираясь на палку, сделал мучительный шаг вперед. Свет прожекторов слепил его, и он двигался наугад, неуверенной походкой. Еще не остановившись, он заговорил с сыном. К его куртке был прикреплен беспроводной микрофон. Его искаженный от волнения голос эхом отдавался от стен окружающих зданий:

– Сами, сынок! Умоляю тебя! Именем наших предков, именем нашей родины – Алжира, именем Аллаха Всемилостивого, именем Франции, которая приняла нас и вырастила тебя…

Сами окинул отца злобным взглядом. Сурия наклонилась к Сами и что-то шепнула ему на ухо.

– Прочь отсюда! Убирайся! – рявкнул тот, словно видел перед собой демона.

– Сами, – продолжал старик, – ты – мой лучший сын, ты – моя гордость…

Теперь он остался один. Круг света отсек его от толпы, оставшейся в двух-трех метрах позади. Лишенный поддержки, он с трудом передвигал ноги. Миллионы телезрителей слышали стук его палки по камням мостовой, усиленный микрофоном: «Тук, тук, тук-тук…» Он сделал шаг к сыну, затем еще один. Тем, кто сидел перед экранами телевизоров, казалось, что они смотрят фильм в замедленной съемке. Старик раскинул руки, выронив палку, приложил одну руку к груди – там, где билось сердце, – и пошатнулся. Вдобавок к вечерней сырости поднялся ветер, и старика охватила дрожь. Он сделал еще шаг. Его старческий безгубый рот сжался, но он сделал над собой усилие и снова заговорил надтреснутым, хрипловатым, с присвистом голосом. Он уже не говорил, а кричал:

– Сами! Вспомни, какие финики я привозил тебе из Сетифа!

– Замолчи! Ты – марионетка в руках палачей нашего народа!

– Тебе понравились эти финики, сынок. Ты сам говорил мне, что они тебе понравились, что ты никогда не ел таких вкусных фиников, ты говорил, что когда-нибудь мы с тобой вместе поедем на родину. Время пришло, сынок, нам пора…

Сами двинулся к отцу, словно притянутый его силой, неизвестно откуда взявшейся в хрупком теле. Он часто рассказывал Сурии об отце, о его жизни в Торбее-Пироге, о его мечтах о Сетифе, о его унижениях. О его убогом существовании. Сурия испугалась, что Сами может поддаться на увещевания шибани. Она подалась к нему, чтобы его подбодрить, а главное – в этот священный миг не утратить с ним контакта. Сами сделал еще шаг вперед, Сурия – за ним. Она отвлеклась от трех заложников, которые, воспользовавшись моментом, отступили в тень и растворились в ней. Они были спасены. Старик Бухадиба шел, приволакивая ноги; отец Эммы пребывал в прострации; Гарри крепко держал аптекаря за плечи… Старик протянул к сыну руки. По лицу у него текли слезы, но он ему улыбался. Ему захотелось сказать Сами что-то еще, хотя он уже понял, что все пропало. Он слишком давно смирился с неизбежностью собственной смерти, слишком давно махнул на все рукой, слишком давно позволил миру вытирать о себя ноги. Он дал себе еще пять минут надежды; он поверил, что все еще возможно, что Сами одумается, что он услышит музыку сфер и займет среди людей подобающее ему место; сейчас он опустит глаза и узрит Божий свет, а в следующую секунду упадет в отцовские объятия.

Сами Великолепный, финансовый директор…

Сурия потянула Сами за рукав. Они переглянулись. Сами устремил на отца взгляд своих черных глаз и привел в действие детонатор на своем поясе шахида. Грянул взрыв. Его волной смело камеры, микрофоны и пюпитр, с которого разлетелись бумажные листы. Сами и его отца разорвало в клочья. Люди в толпе кричали; многие бросились на землю. Эхо взрыва еще не стихло, когда вслед за ним прогрохотал второй. У тяжелораненой Сурии Эммы Сен-Ком хватило сил, чтобы подорвать себя.

Эпилог

Год спустя. Снова все то же…

Катания, Сицилия, Италия

Вчера утром я вернулся с Мальты. Переправлялся на пароме – очень удобно. В шесть вечера я покинул Валлетту, а два часа спустя уже выводил машину на набережную Катании. Еще пять минут – и я дома. С тех пор как я здесь поселился, работающие в порту филиппинцы узнают меня в лицо и называют Professore, немилосердно растягивая слоги. Я перебрался сюда в конце минувшей зимы. Благодаря содействию Лейлы – моей драгоценной коллеги из Тунисского археологического института – я как раз занимался вывозом своей библиотеки и мебели из Ла-Марсы, когда кто-то из знакомых заговорил со мной о Сицилии.

В то время я находился не в лучшем состоянии духа – из-за Рим. Я не винил никого, кроме себя. Я позволил провести себя как мальчишку. На протяжении месяцев я ничего от нее не ждал, довольствуясь тем, что мне каждый день дарила ее юность; я ничего не требовал, ничего не навязывал, на все соглашался, и в конце концов ей удалось подавить мой инстинкт самосохранения. Никаких скачков настроения, никаких внезапных исчезновений, всегда ровное настроение… За несколько недель я полностью утратил бдительность и строил радужные планы, хотя общая ситуация и рост террористической угрозы мало располагали к оптимизму.

Я понимал, что мне надо сменить обстановку, уехать из Парижа. Так почему не на Сицилию?

Я плохо знал этот остров и имел самое поверхностное представление о его истории, но странным образом помнил приветствие, которым его жители встречали на коронации нового короля: «Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat»[30]. Оно уходило корнями в язычество, в те времена, когда ранние христиане изображали Христа в виде бога Аполлона.

Я долетел до Палермо, взял напрокат машину и вдоль побережья доехал до Таормины, где и заночевал. На следующий день я сделал остановку в Катании. Погода стояла теплая. Этна поздоровалась со мной, выпустив несколько облачков дыма. Я пообедал в неказистой на вид траттории неподалеку от порта превосходной пастой с морскими ежами, прогулялся по припортовой зоне и случайно набрел на здание бывшей таможни, на фасаде которого красовалась табличка «СДАЮТСЯ АПАРТАМЕНТЫ». С тех пор я здесь. Вот ведь как бывает.

Вскоре после переезда меня навестил мой издатель. Его осенила очередная гениальная идея. Первый тираж моего небольшого «Александра» вышел три года назад, и за это время он продал права на перевод в десяток стран, где книга пользовалась не меньшим успехом. Он предложил мне написать по тому же рецепту еще одну биографию. Взять выдающуюся личность с необычной судьбой, блеснуть эрудицией, добавить щепотку назидательности и сдобрить текст подходящими цитатами. Должно получиться нечто солидное, но в версии light.

– Люди интересуются историей и хотят читать про великих людей. Их тошнит от нынешних политиков, они устали от самих себя и изголодались по чему-то, что превосходит их собственный уровень. В каком-то смысле им нужен сверхчеловек.

Я спросил, кто из великих людей, по его мнению, мог бы стать персонажем такой книги.

– Конечно, Фридрих Второй! Я сразу о нем подумал, как только узнал, что ты переехал сюда. Он в четыре года стал королем Сицилии, а в 1220 году – императором Священной Римской империи. Папа отлучил его от церкви, но он все равно короновался в Иерусалиме! Мало того, он был горячий поклонник твоего Александра. Потрясающий мужик! Занимался правом, вообще был блестяще образован, знал и Восток, и Запад – настоящий космополит! – и при этом обладал невероятной харизмой. Современники считали его чуть ли не божеством – во всяком случае, когда он умер, они не поверили в его смерть и утверждали, что он вместе со своим пятитысячным войском спустился в кратер Этны, чтобы в назначенный час снова явиться миру. Чего еще тебе надо?

Он уехал, а я принялся за изучение знаменитой биографии Фридриха Второго, написанной Канторовичем. Увлекательнейшая книга, хотя сам автор от нее частично отрекся, сочтя чересчур «ницшеанской». Я начал потихоньку собирать материал. Съездил в Палермо, осмотрел его саркофаг. Прочитал все, что смог найти о моем герое, быстро убедившись, что глубже, чем это сделал Канторович, мне не копнуть. Перечитал Вергилия. Одним словом, я попытался погрузиться в Сицилию Фридриха – полуафриканскую, полуевропейскую страну, на территории которой смешались народы, обычаи и религии и выросли синагоги, мечети, византийские соборы и нормандские церкви.

Я находился в самом начале своих поисков, когда мне позвонила Жаннет с предложением увидеться на Мальте. Она рьяно взялась за дело и убедила временного поверенного на острове устроить мне лекцию об Александре Македонском в Валлетте, в местном отделении «Альянс франсез». Жаннет действовала решительно и энергично, а мне страшно хотелось увидеть Рим – пусть мимоходом, пусть в объятиях другого. Вскоре мне позвонил временный поверенный и подтвердил приглашение прочитать лекцию. Я, со своей стороны, настоял, что лекция будет и об Александре, и о Фридрихе Втором, что позволило бы организаторам привлечь к ней интерес мальтийцев итальянского происхождения, а мне – обкатать на публике кое-какие идеи для будущей книги. Приняв это предложение, я испытал облегчение, вероятно предчувствуя – сознательно или неосознанно, – что эта поездка поможет мне перевернуть еще одну страницу своей жизни.

* * *

Мы договорились встретиться в том самом отеле, где они останавливались год назад. В половине четвертого ночи мы сели в минивэн Министерства туризма и покатили к храмам Мнайдры. Они столько раз рассказывали мне прошлогоднюю историю, что мне казалось, я сам был ее свидетелем. На месте, при виде огромных каменных глыб, уложенных в круг или образующих тянущиеся к морю галереи, меня, как и моих спутников, охватило волнение: я словно перенесся на тысячелетия назад, чтобы взглянуть на окружающие меня формы и краски иными глазами. Тайна этих храмов, их предназначение, их взаимное расположение с учетом эффекта солнцестояния – все это наполняло наши души трепетом, заставляя сжиматься горло. Ум наших предшественников, этих незнакомцев, сумевших переместить, обтесать эти камни, пробуравить в них отверстия и собрать их в нужном порядке, словно напрямую обращался к нам. Эти люди дали рождение новому миру. Они говорили с нами, и их язык, оставаясь для нас малопонятным, пробивался к нам через века. Собственно, я всю жизнь вел диалог с такими же тенями. В тот день я убедился, что мне еще далеко до пресыщения. Мой слух не утратил чуткости юного стажера, впервые поступившего на работу в Каирский музей; я с тем же вниманием выискивал тонкие нити, протянутые между эпохами, и размышлял о связи строителей этих храмов, пришедших с Востока, с финикийцами, с древними римлянами, с королями Сицилии, которых славили как Христа, и, разумеется, с моим новым другом, глубокоуважаемым Фридрихом.

Истекший год был всего лишь пылинкой в бесконечности дней, но встреча позволила нам понять, в какой мере он повлиял на наше микроскопическое существование. Мы жили среди одних и тех же ландшафтов, испытывали схожие эмоции, но при этом во всем отличались друг от друга. Возможно, нам всем было необходимо вернуться назад, чтобы осмыслить изменения, которые повседневность ловко маскирует на страницах нашего внутреннего календаря, и понять, до какой степени мы все являемся легкомысленными, если не безответственными марионетками в руках времени.

Все без исключения признались мне, что для них было шоком смотреться в зеркало камней, сознавая, что за плечами прибавился еще год.

Я и сам задавал себе вопрос: а что ты сделал за этот год? Мне хватило краткого обзора произошедших событий, чтобы заметить, что я изгнал Рим из своих воспоминаний. Изгнал, несмотря на то, что был привязан к ней нитями всепожирающего желания, едва не перевернувшего всю мою жизнь. Туда же, в самое дальнее и глухое отделение своей шкатулки воспоминаний, я заточил все трагические эпизоды, участниками которых нам с ней довелось стать. Я предпочел оставить на их месте пустоту. Память тоже способна нам лгать.

Самое удивительное, что мои друзья снова встретили того же профессора из Пало-Альто, что называется, на том же месте в тот же час, правда, с группой новых поклонниц. Подозреваю, его единственного не коснулись изменения. Судя по всему, его бизнес процветал. Он отшлифовал свои теории и выдвинул новую гипотезу – о том, что коммерциализация убивает на Западе секс. Он ратовал за возврат к пантеизму, первобытному влечению и групповому сексу на ступенях древних храмов, посреди природы. Очень скоро он нас утомил, и мы ушли в «наш» храм ждать восхода и ловить миг, когда стрела света проникнет внутрь сквозь узкое отверстие в камне.

Не хватало только Хабибы. Она отказалась от поездки в последний момент, объяснив, что должна сопровождать Гарри в Венецию, где у него была запланирована серия выступлений во дворце, принадлежащем крупной франко-итальянской страховой компании. Гарри стал звездой слэма и поп-культуры; он сочинял и исполнял песни, в которых рассказывал об их с Хабибой жизни. Группа Warner подписала с ним контракт на три альбома; европейский филиал компании Digitour организовал ему первое турне, прошедшее с большим успехом. Уважаемые газеты посвящали статьи, порой публикуемые даже на первых страницах, этим двум подросткам, которые прославились благодаря соцсетям – YouNow и musical.ly – и десяткам миллионов фанов. Хабиба вместе с ним работала над проектом музыкальной автобиографии, озаглавленной «Я – Хабиба, и я жива», и иногда участвовала в его шоу. Вместе они создали стартап под названием «Разговор с собой», служивший напоминанием о первой композиции Гарри. Жаннет удочерила Хабибу и на самом деле считала ее своей дочерью; Ламбертен оформил официальную опеку над Гарри. Они подписывали за них контракты и с большой осмотрительностью управляли их капиталами. Ламбертен и Жаннет говорили о Гарри и Хабибе как о родных детях. Это было удивительно, немного нелепо, но в общем трогательно.

После моей лекции мы поужинали в итальянском ресторане на набережной бывшей Галерной бухты. Жаннет в своем неизменно зеленом платье держала за руку Ламбертена и сияла от счастья; он, в свою очередь, вовсе не выглядел расстроенным, хотя ушел с работы. После последних терактов министр вручил ему знак командора ордена Почетного легиона и тут же выпроводил на пенсию. «Виллу» закрыли, на сей раз окончательно; Министерство внутренних дел выставило здание на продажу.

С лица Жаннет не сходило выражение глубочайшего довольства. Прежде все ее существование протекало под знаком вызова, напора и чуть ли не провокации, а теперь у нее впервые появилось чувство, что она способна построить из собственной жизни нечто прочное. Дух реванша, так часто руководивший ее поступками, выветрился, и она с каждым днем открывала для себя новое ощущение полноты бытия. От этого она постоянно пребывала в приподнятом настроении и выглядела моложе своих лет. Несмотря на возраст, в ней сохранялась женственность и легкость молоденькой студентки, встретившей мужчину своей мечты на университетской скамье. Что до Ламбертена, то он полностью покорился ее шарму и всего себя отдал этой женщине, которую, возможно, знал уже давно. Он не сводил с нее глаз, как будто видел ее в первый раз, – во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Может быть, она чем-то походила на его жену? Как бы то ни было, он тоже преодолел важный этап, предав забвению годы, проведенные на службе в полиции. От него исходила мощная волна дружелюбного спокойствия. Он перечеркнул свое прошлое. Еще недавно лучший полицейский Франции, он никогда не вспоминал былое и никак не комментировал трагические события, с которыми ему пришлось столкнуться, как и те, что время от времени продолжали погружать в скорбь планету.

В тот вечер Жаннет шепнула мне на ушко, что они только что купили «виллу»:

– Мы сложились. Цена была запредельная. На нее претендовал один катарский дипломат. Но на меня неожиданно свалилось наследство, и я смогла помочь Ламбертену осуществить эту безумную затею. Он ведь ничего не тратил, и у него на счете скопилась кругленькая сумма. Мы сделаем ремонт, а на первом этаже поселим детей. Он говорит, пусть это будет их дача…

Я слушал ее не без грусти. Пока она говорила, я вдруг сообразил, что мы с Ламбертеном практически ровесники – я даже старше на пару месяцев, – но, в отличие от него, смотрю в будущее с тоской, не находя в нем ни единой краски, способной расцветить его серость. Я ощутил привкус пустоты – той самой пустоты, в которую загнал память о Рим.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться этому отравляющему чувству. Я мысленно составил список причин, по которым мог быть довольным своим уделом. Я объездил весь земной шар и вел раскопки в разных его уголках; мне довелось созерцать обломки ушедших цивилизаций и размышлять над судьбами народов, исчезнувших с исторической сцены; я пользовался уважением коллег; у меня не было никаких финансовых проблем, мало того, я считался достаточно обеспеченным человеком, но главное, я был свободен, как компас без стрелки (я читал, что один из друзей Четуина, говоря о писателе, употребил именно это выражение: «компас без стрелки»). Я мог ехать куда хочу, например, перебраться в заштатный портовый городишко на Сицилии. Я мог встречаться с кем хочу, исключив из круга своего общения всяких дураков. И такой образ жизни я вел на протяжении почти сорока лет. Почему же она вдруг показалась мне такой безрадостной?

Для Рифата этот ужин служил сигналом к началу бесчисленных приемов и вечеринок, которые он устраивал перед тем, как покинуть остров. Он получил назначение на должность советника в ранге министра при после Франции в Косове. На Набережной вокруг этого назначения велись жаркие споры, но, как я узнал от Жаннет, в конце концов было решено, что его лучше держать поблизости, чтобы в случае чего успеть схватить за руку. Сам он воспринимал новую должность так, словно получил маршальский жезл, и сиял от счастья. Он отказался от годичной командировки в Вашингтон, хотя не собирался разрывать связи с американской администрацией. В конце концов, не зря многие дипломаты называли Косово 51-м американским штатом… До его отъезда с семьей в Тирану Дж. П., военный атташе США, обещал ему устроить farewell party[31]…

Не стану утверждать, что у меня не екнуло сердце, когда я увидел Рим под ручку с Брюно, но боль, которую я испытал, оказалась намного слабее, чем я мог ожидать, а главное, очень скоро прошла. Во время посещения храмового комплекса Брюно, вероятно не желая меня ранить слишком откровенной демонстрацией их связи, старался держаться от нее подальше. Что касается ее, то с ней дело обстояло еще проще – она даже не смутилась. Меня сразу заинтриговал серебряный крестик у нее на шее, но еще до того, как я задал ей вопрос, она мне ответила: «Я крестилась! Теперь я католичка! – И добавила со смешком: – Как Кристина Шведская! Между прочим, мое второе имя – Кристина, я сама его выбрала. Мы крестились вместе с дочками Брюно. Было очень здорово».

А я вдруг понял, что эта девушка ни капли не похожа на ту Рим, которую я знал. Ее черты утратили присущую им прежде живость. Исчезло все очарование молодой лианы. Но главное, в голосе больше не слышалось тех сумасшедших интонаций, из-за которых я терял голову. Маленькая карфагенская колибри разучилась петь. Моей Рим больше не существовало; если что-то о ней еще и напоминало, то это ее смех.

Я смотрел на нее и думал: «Кто эта мещаночка?» Она стала мне безразлична.

Я потерял ее и не жалел об этом.

Скоро я забуду ее имя.

Я расспросил Брюно о его работе. Он с явным облегчением поддержал разговор на «нейтральную» тему и пустился в долгий рассказ о докладе, посвященном проблеме «территорий, неподконтрольных правительству Республики», который подготовил по заказу премьер-министра:

– Я потратил на него четыре месяца. Встретился с руководством таких городков, как Торбей – Большой Пирог, в которых не действуют французские законы. М’Билял вернулся в департамент Сена и Марна и занялся прежним бизнесом. Действительность часто превосходит самые смелые наши фантазии, и мне пришлось даже слегка смягчить свои выводы, чтобы не слишком шокировать начальство. Но премьер-министр так и не выбрал время, чтобы ознакомиться с моим докладом – я уж не говорю о том, чтобы пригласить меня для его обсуждения.

– Если я правильно тебя понял, твой доклад попросту сунули под сукно?

– Именно.

– Что ты собираешься делать дальше?

– Мне предложили должность в министерстве, с повышением. Работа интересная, и я не жалуюсь. К тому же у нас с Рим большие планы…

Если он намеревался рассказать мне о том, что в ближайшее время они поедут в «Икею» покупать мебель для кухни, включая плиту из стеклокерамики и холодильник с генератором льда, то мне это было неинтересно. Время было позднее, и я, сославшись на возраст и необходимость завтра утром встать рано, чтобы успеть на шестичасовой паром, простился и ушел спать.

* * *

Привычка писать карточки сохранилась у меня со студенческих времен. Карточками, посвященными Фридриху, я заполнил уже несколько обувных коробок. Я расставляю их в хронологическом порядке, а затем переношу информацию в компьютер. Когда мне надоедает копаться в хронологии, я переключаюсь на смежные темы (Франциска Ассизского, Людовика Святого, испанских и провансальских ученых-евреев, Иерусалим, соколиную охоту, христианский цезаризм, Данте и Вергилия, восточные гаремы), а когда от чтения устают глаза, сажусь в машину и еду прокатиться. Однажды утром, проснувшись в особенно паршивом настроении, я купил себе полноприводной «фиат» цвета «серая металлика», с супермощным двигателем. Это был совершенно безрассудный поступок! Я заплатил владельцу автомастерской, Луиджи, кэшем. С тех пор мы с ним подружились. Он иногда заходит ко мне, приносит овощи со своего огорода, а вчера притащил курицу.

На своем «фиате» я успел объездить все окрестности, включая склоны Этны. Я наматываю километры посреди застывшей лавы и пепла, осевшего после извержений, а потом пастушьими тропами спускаюсь к морю. Я еду среди цветущих лугов, возделанных клочков земли, засаженных бобами и чесноком, виноградников, с которых получают вино черного цвета – цвета лавы, и дышу ароматами сицилийской весны. С возрастом на меня все сильнее действует красота этих пейзажей, в которых мне чудится тайна живших здесь людей, которые строили сначала храмы, а потом церкви и славили своих первых королей именем Христа.

Почти каждый вечер я хожу пропустить стаканчик в портовом баре. Это симпатичное местечко, куда заглядывают местные жители, ремесленники, строители и работающие в порту филиппинцы. Здесь всегда можно встретить нескольких иммигрантов. Они обычно садятся в уголке в глубине зала, который тут именуют «киберзоной». На улицах мне попадается все больше африканцев. Они прибывают на остров каждый день. Часто итальянцы вылавливают их в море и принимают у себя, не задавая лишних вопросов. Разумеется, есть и недовольные. Эти ворчат, что скоро тут будет Африка. Я воздерживаюсь от любых комментариев. Но всякий раз, встречая иммигранта, не могу не думать о Хабибе.

Здесь, в этом зале, чьи стены увешаны старинными фотографиями с изображением ловли тунца в сезон mattanza[32], когда косяки рыб, пересекшие Атлантику, поднимались вдоль побережья Сицилии и попадали в лабиринт-ловушку из сетей и вершей, а оттуда – в camera della morte[33], где рыбаки под предводительством вожака, именуемого раисом, забивали их гарпунами; жители стояли на берегу и подбадривали их одобрительными криками, а местный священник, благословляя, осенял крестом; итак, в этом зале, где стоял древний музыкальный автомат (настоящая музейная редкость!), игравший одну и ту же песню Адриано Челентано, а время словно остановилось, но где почти нормально ловил вай-фай, до меня и доходили слухи из остального мира.

Я слушал чужие разговоры, листал валяющуюся на барной стойке газету и курил маленькую тосканскую сигару, наслаждаясь удовольствием, недоступным парижанам. В крайнем случае я болтал с соседями или расспрашивал сомалийцев, сумевших добраться до Катании. На прошлой неделе я прочитал в Il Giornale короткую заметку, касающуюся теракта в Военной школе. Меня словно стукнули по голове. Сицилийское издание перепечатало сообщение агентства Франс Пресс: «После многомесячных переговоров с алжирскими властями прах отца и сына Бухадиба, как и прах мадам Сурии Сен-Ком, был без лишней шумихи захоронен на кладбище Сетифа». Прошлое тянуло меня за рукав.

Как-то ко мне постучался один из рыбаков, завсегдатаев бара. Он называл меня Professore и хотел со мной поговорить. Я пригласил его войти и предложил стаканчик неро д’авола. Он рассказал мне о своей последней mattanza, которая имела место в 2006 году. Его отец был раисом. Раисом! Уважаемым человеком! После окончания mattanza в церкви отслужили благодарственный молебен. Канторович прав, когда утверждает, что Сицилия – это Восток. В конце концов я понял, что мой гость дружит с Луиджи, владельцем автомастерской.

– Луиджи говорил, вам нужен кто-то для уборки. У меня есть дочка, она сейчас нигде не работает… Чем болтаться без дела, пусть вам поможет. Много она с вас не возьмет…

В каком-то смысле Луиджи сказал правду: мне нужен был кто-то, кто наводил бы в доме чистоту и готовил еду.

– А какое она делает ризотто! Пальчики оближешь!

Между тем меня, возможно, посетит лондонский аристократ – торговец древностями, бывший агент Левента. Не знаю, как он раздобыл мой адрес, но недавно я получил от него чрезвычайно любезное письмо. Я позвонил ему и сказал, что какое-либо сотрудничество с ним не входит в мои намерения. «О, я прекрасно вас понимаю! – ответил он. – Впрочем, я переключился на другой бизнес. Теперь я продаю китайцам бордоские вина гран крю и современную живопись, причем по схеме «два в одном», такова концепция. Президент и генеральный директор одной крупной компании, которая входит в список САС 40, – она называется Cimenlta – профинансировал мой стартап из личных средств… Мне просто приятно было бы навестить вас на Сицилии. Вы странный человек, но вы мне очень симпатичны». Не знаю, почему я согласился. Из любопытства? От скуки? Может быть.

Он переключился на другие дела. Я тоже. Я не держал на него зла.

Наша жизнь складывается в странные циклы. Мы осознаем это только постфактум. Когда уже слишком поздно. Настоящее часто представляется нам непостижимым. То же самое относится к жизни сообществ. С тех пор как я поселился в Катании, мне на ум постоянно приходит стих Вергилия: «Снова великий веков возрождается ныне порядок». Вергилия вдохновляла культура этрусков, которые рассматривали жизнь человечества как смену повторяющихся циклов. Многие авторы (в частности, Данте, но также и Виктор Гюго) ошибочно, как полагают специалисты, думали, что Вергилий предсказал наступление христианской эпохи. Сегодня тех, кто озабочен судьбой заблудшей овцы, можно пересчитать по пальцам одной руки. Пастырей не осталось, как не осталось и пророков. Больше никто не проводит связь между Аполлоном и Христом. Неужели мы и правда утратили секрет жизни, как говорил Брюс у меня в кабинете Каирского музея? Мне все чаще приходится задумываться над одним и тем же вопросом: а что, если мы – на Западе и в других местах – и в самом деле присутствуем при завершении очередного цикла? При постепенном, но неостановимом угасании христианской цивилизации, существующей две тысячи лет? Может быть, мы все – компас без стрелки? Или стрелка без компаса? Паломники без Христа, бредущие случайной дорогой, забывшие о законах, потерявшие цель? Чтобы в результате неведомо почему оказаться в camera della morte, как те несчастные тунцы? Я человек неверующий, но от этих мыслей мне неуютно. К счастью, я знаю, что история богата на неожиданные сюрпризы. Как там говорил Полибий? Никогда нельзя недооценивать власть Фортуны…

После моего возвращения мне несколько раз звонила Жаннет, страшно возбужденная: они начали в доме ремонт: «И я – в роли генподрядчика!» Мне вдруг подумалось: наследство, о котором она говорила, уж не остаток ли это благ, полученных от щедрот Каддафи? С другой стороны, какая разница… Не мне ее судить. И потом, если этими благами воспользуется Хабиба… «Если ты не против, – сказала она мне по телефону, – мы с детьми хотели бы приехать тебя навестить». Я не удержался и расхохотался. Глупо. Жаннет спасла Хабибу, и что странного в том, что продолжает о ней заботиться? Но она не обиделась – ее слишком переполняло собственное благородство. Я, в свою очередь, постарался загладить свой дурацкий смех и перевел разговор на концерт Гарри и Хабибы. Я видел его по итальянскому телевидению, они выступали в Венеции.

– Честно говоря, на них приятно смотреть. Они по-своему перепели «Billie Jean» Майкла Джексона. Получилось отлично. И звучало позитивно. Такое впечатление, что эта парочка вернулась откуда-то издалека.

– Вот видишь, Гримо, не все всегда в жизни так плохо.

– Да услышат тебя небеса.

На этот раз расхохоталась она.

* * *

Она позвонила у решетчатых ворот утром, незадолго до 10 часов, как я и договаривался с ее отцом. Она пришла в шортах, майке и босоножках на небольшом каблуке. На затылке у нее красовалось тату в виде дельфина. Мы на миг соприкоснулись руками. Смогу ли я? Я смотрел на ее длинные загорелые ноги, костлявые плечи, и меня охватывала дрожь. Она зародилась где-то под кожей запястий и вскоре распространилась по всему телу. Сердце у меня забилось быстрее. Она улыбнулась мне. Мне хотелось расспросить ее о том, как она живет, выведать ее секреты, занять в ее жизни место. Мой внутренний мотор, работающий на радости, включился сам собой. Я уже слышал его тихий рокот. Я вернул ей улыбку и неожиданно для самого себя спросил:

– Вы не рассердитесь, если я буду называть вас Валентиной?

Порывом ветра захлопнуло окна второго этажа, которые я оставил открытыми. Послышался раскат грома. На кухне запахло дождем. Мы посмотрели друг на друга. Ее губы шевельнулись. Она прошептала:

– Как странно… В это время года… Мне кажется, начинается гроза.

Сноски

1

Все здесь правда (англ.).

2

Пер. Н. Соболевского.

3

Первоклассные воины (англ.).

4

Пер. К. Чуковского.

5

Террористическая организация, запрещенная на территории РФ. – Здесь и далее, если не указано иное, – прим. пер.

6

Еще и сегодня колонны из Лептиса можно видеть в часовне Девы Марии, расположенной за алтарем церкви Сен-Сюльпис в Париже. Хирург Деплен – герой «Заупокойной обедни атеиста» – посещает мессу в этой часовне. Прим. автора.

7

Имеется в виду набережная д’Орсэ, где располагается Министерство иностранных дел.

8

Ранний завтрак (англ.).

9

Зд.: вышла в тираж (англ.).

10

ОАС – Секретная вооруженная организация, крайне правая террористическая группировка, выступавшая против предоставления независимости Алжиру.

11

На площади Бово в Париже находится Министерство внутренних дел.

12

Прошу прощения, подождите секунду (англ.).

13

«Вы – легенда» (англ.).

14

Зд.: «И снова здравствуйте, месье Гримо!» (англ.).

15

Встреча (англ.).

16

Межевая линия, проведенная с запада на восток (лат.).

17

Зд.: Целую (ит.).

18

Черновик (англ.).

19

Навсегда (англ.).

20

Зд.: распорядитель (англ.).

21

Смерть (исп.).

22

Уничтожитель (англ.).

23

Безопасность превыше всего (англ.).

24

Сладкая жизнь (ит.).

25

Ранний утренний кофе (англ.).

26

Да здравствует Смерть! (исп.)

27

В парижском особняке «Матиньон» располагается резиденция премьер-министра Франции.

28

Коран, 14: 24.

29

Зд.: Мы никогда не расстанемся (англ.).

30

«Христос побеждает, Христос царствует, Христос повелевает» (лат.).

31

Прощальная вечеринка (англ.).

32

Забой тунца (ит.).

33

Камера смерти (ит.).

34

Межевая линия, проведенная с севера на юг (лат.).

Content

Даниэль Рондо
Механика хаоса

Пролог Я думаю, я мог бы поселиться среди животных

Часть первая Маленький мир

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть вторая Конец «дольче вита»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья Любовь, смерть, слова

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть четвертая Blues March

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог Год спустя. Снова все то же…

Сноски