Андрей Богданов

Чары Мареллы

© Богданов А., 2020

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2020

© «Центрполиграф», 2020

Каждое стеганое утро каждого дремучего понедельника начиналось не с рекламной чашки кофе, на которую никогда не было времени, а с мучительных размышлений о том, что он находится не на своем месте и занимается не тем, чем следовало бы. Его родители, в прошлом убежденные марксисты, назвали сына в соответствии со своими политическими убеждениями, махнув рукой на свою совсем не карл-марксовскую фамилию.

Так он стал Карлом Дубининым. К сожалению, к моменту получения им заветной корочки факультета журналистики диалектический материализм окончательно утратил актуальность, и теперь тридцатилетний сотрудник банальной желтой газетенки с завидной периодичностью задумывался о том, чтобы взять себе псевдоним. Что-нибудь типа Vassil Terk-in или Карлито Марксoff вполне устроило бы его. Правда, когда он однажды заикнулся об этом во время семейного ужина, родители его, мягко говоря, не поняли.

– Ты что, стыдишься своего имени? Зачем тебе псевдоним? – округлила глаза мать, а отец молча поднялся из-за стола и вышел в соседнюю комнату, откуда еще долго раздавалось его негодующее кряхтение и покашливание.

Так что, видно, ему на роду было написано оставаться Карлом Дубининым. Пусть так. Правда, с такими позывными не светило стать не то чтобы главным редактором – и отдел-то вряд ли доверят.

«О каком отделе ты говоришь, парень? – Карл мысленно дал себе превентивного пинка. – Ты пишешь о выживших из ума старухах, от которых, кроме «А вот в годы моей юности такой срамоты-то не было», ничего не услышишь. Хотя кому-то это интересно, конечно».

– Так, Дубинин. – Главред всегда читал с листа, не глядя на своих подчиненных. Его лысина сегодня блестела ярче обычного, и сотрудники редакции с трудом сдерживались, чтобы не отпустить по этому поводу какую-нибудь шуточку. – С тебя материал о Марии Степановне.

– Это та, которая звонила на днях? Каг’тавая? – не слишком похоже передразнил Карл недавнюю собеседницу.

– Она самая. И она не картавая, кстати, у нее просто потрясающее грассирование.

– А можно… э-э-э… Может быть, кто-то другой напишет о ней? – Несчастный журналист с надеждой взглянул на симпатичную коллегу, которая сидела справа от него и увлеченно жевала карандаш. – А я бы написал о забастовке нефтяников. Какая-то ротация ведь должна быть.

– У меня уже все готово, шесть тысяч знаков, могу выслать через полчаса вычитанный текст, – безапелляционным тоном заявила девица, не вынимая инструмента творчества изо рта.

– Вот видишь. В следующий раз. А сейчас – Мария Степановна.

– Да что там интересного? – У Карла не было сил спорить, но он все же решил попытаться оставить последнее слово за собой, чего, наверное, делать не следовало.

Главный редактор возмущенно посмотрел на него поверх очков и воскликнул, при этом яростно сверкнув лысиной:

– Ничего себе! Да она самого Гумилева знала, между прочим! Тебе что, мало этого? Тогда я вообще не понимаю тебя.

– Откуда такая информация? – вяло поинтересовался журналист, сдаваясь.

– Из надежного источника, – многозначительно заявил редактор, что, по сути, означало только то, что надежность этого источника предстояло определить самому Карлу.

С такими аргументами сложно было спорить, и Дубинин вяло кивнул, признавая поражение. На душе у него было паршиво оттого, что он, с одной стороны, чувствовал себя неудачником на фоне более успешных коллег, а с другой – ему действительно были интересны жизненные истории тех, кто в молодости имел возможность прикоснуться к небожителям. Куда делись все эти великие? Где они прячутся сегодня? Карл бы с удовольствием написал о тех людях, знакомством с которыми на старости лет хвалятся все эти бесконечные марии степановны и иваны федоровичи.

Пропустив мимо ушей рассуждения о редакционной политике, Карл закрыл блокнот, поднялся и одним из первых покинул кабинет, в котором проводилась еженедельная летучка.

– Ну ты и фрукт. – Любительница карандашей подошла к нему сзади и дружески хлопнула по плечу. – Ты, когда снова захочешь меня так подставить перед шефом, предупреждай заранее, я хоть подготовлюсь.

Карл пробормотал слова извинения, в мыслях послав собеседницу ко всем чертям. Его всегда раздражали слишком уверенные в себе люди, а эта была как раз такая: смазливая, общительная, всегда в хорошем настроении. Боже мой, подумал Дубинин, ей, наверное, даже перегар пойдет – и откуда такие берутся? Идеальные черты лица в обрамлении черных волос, великолепная фигура, огромные глаза – нет, такого цвета просто не бывает. Вставила линзы? Неужели свои? Из детства вспомнилось «ядра чистый изумруд» – как раз такими он их себе и представлял всегда.

– Ты вот что, – на прощание предложила девушка, которая, казалось, испытывала искреннюю симпатию к Карлу. – Если станет совсем невтерпеж, свисти – я подкину тебе пару-тройку тем. А главному скажу, что у меня завал. Лады?

– Лады.

А она совсем не такая дура, какой казалась, мысленно присвистнул Дубинин. Странно, почему они раньше не общались? Впрочем, пока все это лишь слова. Посмотрим, как она себя поведет, когда дело дойдет до реальной помощи. Теперь оставалось вспомнить, как ее зовут. Вера? Ирина?.. Да, вроде бы Ирина.

Карл нерешительно огляделся вокруг – если до собрания редакция напоминала муравейник, в котором каждый изо всех сил старался изобразить бурную деятельность, то теперь все превратились в ленивых осенних мух, жужжащих между собой на какие угодно темы, не касающиеся работы. С тоской взглянув на рабочий стол, заваленный распечатками архивных документов, Дубинин нерешительно почесал затылок – у него так и не получилось избавиться от этой глупой привычки, сохранившейся с юности и еще тогда вызывавшей насмешливые ухмылки одноклассников: ему одинаково не хотелось разгребать весь этот бардак и созваниваться с пресловутой Марией Степановной. Сказаться больным? А зачем, собственно? В редакции никто никого не контролировал, и сотрудники сидели за своими перегородками скорее по привычке, нежели из реальной необходимости. Нерешительно потоптавшись еще минуту на месте, Карл во всеуслышание заявил о том, что собирается уйти, и если у кого-то есть к нему вопросы, пусть задают сейчас. Естественно, ни у кого вопросов не было – и он со спокойной совестью отправился по своим делам. Оставалось только придумать эти дела – ведь и перспектива возвращаться домой не представлялась ему заманчивой.

Когда-то давно, еще в студенческие годы, Дубинин считался перспективным женихом, и девушки с удовольствием отвечали на его неуклюжие ухаживания. А у нее, той самой, что должна была стать единственной и на всю жизнь, были синие глаза и еще две внушительные причины для длительных отношений, которые закончились ровно через год после того, как начались…

– Дорогая, ты помнишь, какой сегодня день? Наш первый юбилей!

– Обалдеть, счастье-то какое! – И она ушла, устав радоваться мелочам, которые, как выяснилось, Карл ценил больше, чем семейный комфорт.

Честно говоря, он так и не понял, что именно ее не устроило в их совместной жизни. Наверное, все же постоянная нехватка денег. Хотя мама говорила, что ему просто не повезло. Так или иначе, но с тех пор Дубинин-младший утратил способность притягивать к себе внимание представительниц противоположного пола. Еще молодой, он тем не менее производил впечатление не самого удачливого мужчины далеко за сорок.

– Ну, что с тобой делать? – осуждающе разводил руками отец. – Вот когда я был в твоем возрасте, каждая вторая считала счастьем оказаться в поле моего зрения. Ну, и не только, если ты понимаешь, о чем я.

– Да, папа.

– И я имел возможность выбирать. И знаешь, почему мы до сих пор живем с твоей матерью, и при этом счастливы?

– Да, папа.

– Вот именно! Потому что она не была для меня последним шансом. А в твоем случае любая, кто согласится пойти с тобой на свидание, автоматически попадает в зону риска – невозможно, ухватившись за соломинку, построить плот. С ее помощью можно только до берега добраться! Да и то вряд ли.

Этот старый философ в майке-алкоголичке и трениках с вытянутыми коленками действительно кое-что соображал в жизни. Глядя на него, Карл был вынужден признать, что тот живет так, как хочет, и даже сомнительная манера одеваться соответствовала его представлению о внутреннем комфорте.

– А ты? Что мешает тебе оставаться самим собой?

– Да я вроде такой, как есть. – Дубинин провел рукой изящную линию вдоль собственного тела: мол, любуйся мной полностью. – Что тебя во мне не устраивает? Работой обеспечен, жилплощадью – тоже. Или ты забыл, как вы загнали свою квартиру и переехали ко мне? Как ты тогда сказал? Пока не подвернется что-нибудь подходящее, так вроде? Не напомнишь, сколько лет назад это было?

– Я вообще не понимаю, в кого ты такой. Не мужчина, а тряпка. Тьфу, – плюнул отец и с раздраженным видом вышел из комнаты, избежав, таким образом, неудобной для себя темы разговора.

Карл улыбнулся, смакуя эту маленькую победу, – прежде ему никогда не удавалось вывести старика из себя. Впрочем, несмотря на все это, он прекрасно понимал, что его неудачи на любовном фронте никак не связаны ни с родителями, ни с маленькой зарплатой. Все дело было в нем самом. Женщины чувствовали сильных мужчин и тянулись к ним. С ним все было иначе. Он просто никогда не умел быть гарантом чего бы то ни было – даже для себя.

– Извините. – Девушка-подросток, уткнувшись в электронный девайс, налетела на него сзади так неожиданно, что он едва не потерял равновесие и не угодил под колеса проезжающего мимо такси. – Вы в порядке?

– Хм… – Карл оглядел себя с ног до головы, словно желая убедиться в том, что все его части на месте, и улыбнулся. – Да, кажется, все в порядке. Пожалуйста, будьте осторожнее.

– Конечно, – весело кивнула та. – Всего хорошего!

Девушка уже давно скрылась из виду, а Дубинин все смотрел ей вслед. Странно, но столкновение с этим беспощадно жизнерадостным существом повлияло на него так, что вдруг и его жизнь стала казаться не такой уж бессмысленной и скучной. Прищурившись и прикрывая глаза ладонью, журналист посмотрел на небо, ожидая увидеть там то, что в детстве наполняло его счастьем, но нет – городской воздух успешно заменял голубой цвет серым, и солнце даже не пыталось это исправить.

Очередной приступ меланхолии, который уже готов был завладеть им полностью, прервал внезапно заверещавший мобильник. С недовольным видом достав из кармана телефон, Карл нахмурился: номер был ему совершенно не знаком. Тем не менее, вспомнив, что его рабочий день еще не закончился, он нажал на кнопку ответа:

– Слушаю.

– Месье де Бо? – В трубке раздался дребезжащий старушечий голос.

– Дубинин, – поправил он раздраженно, так как не любил, когда кто-либо коверкал его и без того не самую серьезную фамилию. – Карл Дубинин. Чем могу помочь вам?

– О, простите. – В голосе послышалось такое искреннее сожаление, что журналист почему-то почувствовал себя виноватым. – Мне ваш телефон дали в редакции и посоветовали связаться с вами лично, если вы не позвоните мне в течение двух часов. Я честно подождала сто двадцать минут, и вот – я вам звоню. Меня зовут Мария Степановна Мартынова. Наверное, вам говорили обо мне.

Говорить-то говорили, подумал Карл, но что с того? Мартынова – интересная фамилия, убийственно знаковая. Карл любил знаки и всегда следовал им. Старуха еще что-то рассказывала, но журналист уже мысленно согласился встретиться с ней, хотя раньше планировал ограничиться разговором по телефону.

– Да, да, конечно, я обязательно подъеду. – Карл быстро достал блокнот и маленький карандаш, который всегда держал под рукой, и записал адрес. – Прекрасно! Буду у вас через полчаса. До свидания.

Отключившись, он снова взглянул на небо, и оно показалось ему не таким уж и грязным. И если птицы, сидевшие на проводах, еще несколько минут назад не вызывали в нем ничего, кроме тоски и раздражения, то теперь они выглядели даже немного милыми.

«Если бы она еще и родственницей того самого Мартынова оказалась, то было бы совсем хорошо», – подумал Карл, но тут же усмехнулся и пожал плечами: надеяться на такое совпадение было глупо. Решив, что прогулка пойдет ему на пользу, он зашагал в сторону спальных районов, где, судя по адресу, обитала тема его будущей статьи.

Здание было обшарпанным снаружи и скрипучим внутри – Дубинин удивился тому, что еще где-то сохранились деревянные лестницы с резными перилами, покрытыми таким бессмысленным количеством слоев краски, что угадать под ними первоначальный узор не представлялось никакой возможности.

Дверной звонок присутствовал, судя по всему, только для вида – он был едва ли не ровесником самого здания. Вежливо постучав костяшками пальцев по деревянной поверхности двери три раза, Карл огляделся и заметил участок перил, свободный от краски, – вероятно, она отвалилась, не выдержав собственного веса. С интересом рассматривая чудесную резьбу, он услышал, как щелкнул замок, обернулся и увидел хозяйку квартиры, предполагаемую родственницу того самого… Ну, вы поняли. Поздоровавшись, журналист закашлялся, чтобы скрыть улыбку, – ему пришло в голову, что Мария Степановна вполне могла лицезреть Лермонтова вживую. Однако, несмотря на поразительно преклонный возраст, обладательница знаменитой фамилии имела гордую осанку и держала себя с достоинством и даже какой-то архаичной высокомерностью, которая, впрочем, шла ей.

– То, что вы сейчас рассматривали, когда-то являлось частью целого калейдоскопа герметической символики…

Карл уловил в надтреснутом голосе как сожаление, так и нотки гордости.

– Вы как-то причастны к его созданию? – еще раз определив возраст хозяйки как «старая, как бивень мамонта», журналист постарался говорить громче.

– Молодой человек, вам совсем не обязательно кричать. Я, может быть, и стара, но не глуха. – Женщина жестом пригласила гостя войти и, пока он разувался, ответила на его вопрос: – Нет, конечно, он появился задолго до того, как я сюда въехала. Возможно, его привезли откуда-то, поскольку мне сложно представить, чтобы кто-нибудь из местных мастеров обладал такими глубокими познаниями в этой науке. Даже я не успела расшифровать все символы, изображенные здесь, а ведь кое-какими знаниями я все же обладаю. Но это уже не имеет смысла. Вы сами видели, в каком плачевном состоянии здесь все находится.

– Как же коммунальные службы? – Дубинин спросил скорее автоматически, поскольку внешний вид квартиры Марии Степановны заинтересовал его гораздо больше каких бы то ни было псевдонаучных знаков.

– А кто это сделал, по-вашему? – хрипло рассмеялась старуха. – Это же вредители чистейшей воды. Правда, на них и обижаться-то бессмысленно, хотя бы потому, что они на самом деле стараются. Вот уж правду говорят: заставь дурака Богу молиться… Прости, Господи.

Кивая и периодически вставляя какие-то сочувствующие реплики, Карл тем временем рассматривал место, в которое попал. Все помещение было заставлено старинными вещами – то, что это именно антиквариат, а не барахло, было понятно с первого взгляда: Дубинин, имевший определенное представление об этом замкнутом мирке коллекционеров, мысленно присвистнул от удивления, увидев на стене мастерски выполненный профиль пожилого мужчины.

– Я вижу, вы увлекаетесь живописью? – Старуха встала рядом с журналистом и принялась рассматривать портрет. – Можете предположить, чьей кисти эта работа?

– Ну, увлекаюсь – это очень сильно сказано. – Карл не любил выставлять напоказ свои познания и теперь чувствовал, что начинает нервничать, однако Мария Степановна ждала его ответа, и отступать было некуда. – Я никогда не был знатоком офортов, поэтому не могу утверждать наверняка. Рембрандт, может быть?

– Ну, что вы…

У Дубинина возникло стойкое ощущение, что он снова вернулся в школу и теперь сдавал экзамены преподавателю, который снисходительно качал головой, выслушивая очередную чушь от нерадивого ученика.

– Хотя понять вашу ошибку можно. Это Ван Дейк.

– Ну, почти угадал. А чья копия? – Карл любил выстраивать в голове план материала перед тем, как приступать к его написанию, и теперь раздумывал над тем, куда бы втиснуть информацию о понравившемся ему портрете.

– Почему же сразу копия?

– Так это что, оригинал? Не может быть!

Вот так просто зайти к забытой всеми старухе и обнаружить у нее Ван Дейка, висящего на стене, – журналист, как хищник, почуявший запах крови, принялся рассматривать остальные предметы в поисках следующего артефакта. Проследив за его жадным взглядом, хозяйка не выдержала и рассмеялась:

– Не переживайте, месье, я обо всем расскажу вам в свое время, мы обязательно вернемся к моей коллекции. А сейчас давайте-ка присядем и поговорим о том, зачем я вас, собственно, позвала.

Карл нехотя оторвался от изучения очередного предмета старины и проследовал за Марией Степановной в довольно просторную столовую, в самом центре которой был накрыт изящный столик. Осторожно опустившись на стул, который, как и все в этой странной квартире, мог оказаться чем-то гораздо большим, нежели просто мебелью, журналист с любопытством огляделся, однако был разочарован увиденным – судя по всему, ценные вещи хозяйка хранила в центральной комнате. Во всяком случае, столовая не представляла особого интереса.

– Не переживайте, это обычный стул, – разливая чай, заметила старуха. – Ленинградский мебельный комбинат. Не люблю ощущать историю пятой точкой опоры, это может ее оскорбить. Историю, конечно, не точку. Однажды я решила выпить утренний кофе, сидя на стуле времен Наполеона Третьего – наверное, вы успели его заметить, когда рассматривали мою небольшую коллекцию. Нет? Тем лучше, значит, мне будет, что показать вам. Так вот, села я на него, и тут же подо мной треснула обшивка. Mon dieu! Вы только представьте себе: до меня на этом стуле сидело неисчислимое количество людей – возможно, и сам император пару раз пристраивался. А тут я – и все. С тех пор я зареклась заигрывать с такой непредсказуемой стихией, как время.

Слушая Марию Степановну, Карл поймал себя на мысли о том, что сам бы ни за что не упустил возможности хоть на пару секунд приобщиться к истории – пусть даже таким пошлым способом. Его всегда привлекали пожившие вещи – именно поэтому его часто можно было встретить на блошиных рынках и распродажах. Еще в детстве отец ругал сына за то, что его комната была завалена каким-то хламом, назначения которого он и сам не всегда мог объяснить. Впрочем, со временем родители привыкли к этой странности Карла и оставили его в покое. Правда, при каждом удобном случае мать под предлогом уборки проводила всеобщую ревизию, в результате которой больше всего страдала, как правило, комната Карла. В конце концов, поняв, что бороться с мамашиными приступами чистоты бесполезно, он упаковал все свои сокровища в коробки и отправил их на чердак, а когда переезжал в собственную квартиру, автоматически захватил их с собой, чтобы так же отправить в подсобное помещение. Скорее всего, они до сих пор там пылятся. Дубинин почувствовал легкое головокружение от предвкушения вечера – он совершенно забыл о том, с каким наслаждением когда-то рассматривал каждую вещицу, пытаясь по едва заметным признакам определить, кому она принадлежала раньше. У него зачесались руки от желания снова прикоснуться к ним.

– Я вижу, что не ошиблась, когда пригласила именно вас.

Карл вздрогнул от неожиданности и обнаружил, что старуха все это время внимательно за ним наблюдала. Поспешно спрятав улыбку, которую вызвали детские воспоминания, он откашлялся, чтобы прийти в себя, и обратился к хозяйке квартиры:

– Конечно, не ошиблись, я специализируюсь на биографиях и мемуарах. Кстати, может быть, начнем?

– Пожалуй, – подумав несколько секунд, старуха кивнула и вопросительно посмотрела на молодого человека. – А где ваш диктофон? Я ведь не ошибаюсь – сейчас все журналисты ходят с диктофонами?

– Я старомоден, предпочитаю работать с блокнотом и ручкой. – Карл устал объяснять каждому, что не пользуется техникой не потому, что не имеет возможности ее приобрести, а потому, что она отдаляет собеседников друг от друга. Впрочем, Марию Степановну объяснение, похоже, полностью устроило, так как она одобрительно улыбнулась и, продемонстрировав прекрасно сохранившиеся зубы, сказала:

– Тогда записывайте. Хотя должна сразу предупредить вас: память меня иногда подводит, поэтому я могу путаться в датах и цифрах. Так что вы уж подправьте потом все, что необходимо. Но я обещаю, что постараюсь соблюдать последовательность, насколько это возможно.

Карл открыл блокнот и начал привычными движениями профессионального стенографа переносить на бумагу все, что рассказывала ему Мария Степановна Мартынова.

– Я родилась в Гродненской губернии на северо-западе Российской империи в семье обедневших дворян. Я помню, как…

– Простите. – Дубинин не любил оставлять на потом моменты, которые требовали уточнения. – Вы сказали «Российской империи»? Простите меня за такой вопрос, но все же я должен его задать: сколько вам лет?

– Много, дорогой мой, много. – Рассказчица с сожалением провела рукой по седым волосам. – Я родилась в 1902 году.

– То есть вам…

– Сто семнадцать лет. Если не верите, могу показать паспорт.

– В этом нет никакой необходимости. – Карл был потрясен колоссальностью услышанного числа, но постарался не показать этого. – Продолжайте, пожалуйста, я постараюсь не перебивать вас больше.

– Благодарю. Я помню, как отец пахал землю и работал в кузнице. И в то же время он постоянно напоминал нам о том, что мы принадлежим к уважаемому древнему роду Мартыновых. У меня было два брата и три сестры – и каждый из нас ежедневно учил французский, латынь и греческий. Возможно, папа не хотел признаваться себе в том, что прошлая жизнь, которую он помнил, навсегда потеряна. Или просто желал видеть нас образованными людьми. Так или иначе, но к тому моменту, когда к власти пришел пролетариат, мы уже подрабатывали уроками в более состоятельных домах. Не знаю, чем бы все обернулось, если бы не революция. В то время мы не думали о том, что будет дальше, – нам просто было интересно наблюдать за всем со стороны. Когда же до нас дошло, что мир, к жизни в котором мы готовились, скоро изменится до неузнаваемости, был созван срочный семейный совет. Отец решил, что лучшим решением для всех нас станет эмиграция во Францию.

– Так почему же вы не уехали? – спросил Карл, забывший об обещании не перебивать.

– Разве я сказала, что мы остались? – Мария Степановна удивленно подняла брови. – Как раз наоборот. Мы собрали все наши пожитки, и все – прощай, родной дом.

– Но вы вернулись?

– Да, однако это случилось много позже. Не могу сказать, что жизнь в Европе была легкой – нас там не ждали. Конечно, те, кто привез с собой достаточно средств, могли обеспечить себе вполне достойное существование, но, поскольку мы приехали с пустыми карманами, первое время было очень сложно. Тем не менее у нас были определенные знания, и через пару лет мы уже имели постоянный доход. Конечно, шиковать не получалось, но мы не голодали, это главное. Кроме того, Париж обеспечил меня тем, чего я никогда бы не нашла дома, – культурой.

– Вы хотите сказать, что в послевоенной России царило бескультурье? – Карл в силу воспитания всегда довольно болезненно относился к моментам, связанным с историей родины.

– Что вы, и в мыслях не было. Но мое положение не позволило бы мне дотянуться до звезд, если вы понимаете, о чем я. А в эмиграции все гораздо проще – тут тебе и Бунин, и Кандинский, правда, намного позже. Там я познакомилась с Пикассо и его женой Ольгой. Прекрасная была пара, скажу я вам. Очень красивая. Он даже рисовал меня, но я не знаю, сохранился ли этот рисунок. Однако вы не должны воспринимать меня как часть той богемной жизни – я была далека от нее. Скорее, мне выпала роль стороннего наблюдателя. Не могу сказать, что меня это расстраивает, но иногда, когда я думаю о том периоде своей жизни, то жалею об упущенных возможностях. Впрочем, тогда я воспринимала все как само собой разумеющееся. Это сейчас они стали легендами, а в первой половине двадцатого века все эти персонажи были обычными живыми людьми, которые могли напиться в кабаке и затеять драку, чтобы уже через полчаса снова обниматься и клясться друг другу в вечной любви. Да, это было странное время.

– Извините, я никак не могу сдержаться… – Дубинин отложил в сторону карандаш и вопросительно взглянул на женщину, мечтательно глядящую в окно. – Мне для материла понадобятся хоть какие-то иллюстрации. У вас, случайно, не сохранились фотографии того времени?

– Как же, как же… Секундочку.

Мария Степановна засуетилась и, попросив журналиста подождать, вышла в соседнюю комнату, в которой Карл еще не был. Спустя пару минут она вернулась и положила перед оторопевшим Дубининым, который не ожидал, что его просьба будет выполнена, толстый фотоальбом. Было видно, что он очень старый, – молодой человек обратил внимание на обложку с гербом Российской империи и тихо выпал в осадок.

– Да, этот альбом мне достался еще от родителей. Видите, ему почти столько же лет, сколько и мне – когда-то он был красивого изумрудного цвета. Ну да ладно, посмотрим, что тут у нас. Я уже и забыла, когда в последний раз открывала его.

Карлу вдруг пришло в голову, что черно-белые изображения мало чем отличаются от динозавров – их так же откапывают, чтобы затем, нацепив на нос очки, стараться что-то на них рассмотреть. Конечно, случаются и приятные исключения. Вот, например, в камеру улыбается молодая красивая женщина. Наверное, она пользовалась успехом у мужчин. И вполне вероятно, что на такого, как Дубинин, эта сердцеедка не обратила бы никакого внимания. Интересно, какого цвета были ее глаза? Конечно, определить это сейчас было сложно – время обесцветило прежнюю красоту, и теперь глаза Марии Степановны были просто неопределенно мутными, как паста из авокадо, размазанная по тарелке и оставленная на пару суток. Судя по всему, фото постановочное – чернила дорогие, бумага качественная, сохранилась очень хорошо. Лица, лица, лица. Журналист про себя отметил, что тогда умели одеваться и преподносить себя гораздо лучше, чем теперь. Каждого второго можно было бы хоть сию минуту вести на киностудию. Снова какие-то люди. Мама дорогая… Да вы шутите!

– Да, это мы с Олечкой и Павлушей. Она его так называла нежно, пока не появилась девица, из-за которой они расстались, даже неприятно оттого, что мы тезки. Хотя, наверное, это все равно случилось бы рано или поздно. Знаете, в то время и в том обществе мало кто был способен удержаться от соблазнов. Более того, это было даже как-то немодно – хранить верность. Нынешнее поколение вряд ли поймет такую тотальную инфантильность, граничащую с безумием. Как странно смотреть на всех этих людей… Никого ведь из них давно нет в живых. Представляете, каково это: понимать, что все – все! – кого ты знала, перестали дышать несколько десятилетий назад. А я до сих пор все помню так четко, будто это было вчера.

Мария Степановна мечтательно оперлась подбородком о кулак, отчего ее аристократичная внешность отошла на задний план, уступив место обычной пожившей женщине, сожалеющей о навсегда утраченной юности.

– Хм, да, наверное. – Карлу совершенно не хотелось представлять себя на ее месте, и поэтому он с увлечением принялся рассматривать оставшиеся фотографии. Однако больше ничего интересного ему найти не удалось, и он разочарованно отодвинул от себя альбом, не забыв предварительно вынуть из него ценное изображение с Пикассо. – Это на самом деле потрясающе! Можно я возьму с собой это фото? С возвратом, конечно.

– Забирайте, конечно.

– Благодарю вас! Я и представить себе не мог, что рядом со мной, практически на соседней улице, живет такой удивительный человек, как вы.

– Доживает, вы хотели сказать? – Странно, но даже невеселая усмешка старухи не оставляла впечатления безнадеги и обреченности, каких можно было бы от нее ожидать. Несмотря на то что она, судя по всему, была одинока, Дубинин не заметил и капли той навязчивости, которая свойственна пожилым людям, лишенным общества. Поразительная женщина. Карл невольно подумал о том, что многое бы отдал за возможность познакомиться с ее молодой версией.

– Еще раз прошу меня простить, – вспомнив о цели визита, журналист снова взял в руки блокнот. – Я перебил вас. Вы остановились на образе жизни эмигрантов в Париже. Это очень интересный момент, но мой редактор сказал, что вы были знакомы с Гумилевым. Если я не ошибаюсь, Николай Степанович в последний раз был во Франции в восемнадцатом году. Вам, соответственно, тогда было всего шестнадцать. Что общего могло быть у русского офицера и столь юной особы? Неужели вы тогда увлекались поэзией?

– Нет.

Как же Карл не любил это хитрое выражение на лицах пожилых людей – ему так и не удалось научиться определять, когда его надувают, а когда говорят правду.

– Я познакомилась с ним не тогда, а несколько позже. В двадцать втором.

– Но разве за год до этого его не… – Дубинин вопросительно взглянул на собеседницу, словно спрашивая, не о разных ли Гумилевых они говорят.

– Скажите мне, молодой человек. – Мария Степановна как-то вдруг преобразилась и словно помолодела, хотя на вид ей все так же было далеко за тот возраст, когда разница в десять – пятнадцать лет считается уже несущественной. – А что вы скажете, если я предложу вам абсолютно эксклюзивную информацию, касающуюся не только давно ушедших людей, но и вас лично? Нет, не переживайте – я не торгую тайнами. Тем более что я знаю, что у вас денег нет.

Карлу стало неприятно оттого, что старуха была вынуждена произнести подобную ремарку. Неужели его плачевное финансовое положение настолько бросалось в глаза?

– Так что вы скажете? – переспросила хозяйка.

– Простите, но я, кажется, не совсем понимаю, о чем вы говорите. – Дубинин немного отстранился, восстанавливая комфортное расстояние между собой и собеседницей. – Каким образом то, что известно вам, может иметь значение для меня?

– Может. – Старуха уверенно и даже как-то лихо тряхнула головой и, выдержав торжественную паузу, заявила: – И значение немалое. Однако я вижу, что вы не готовы сегодня к этому разговору. Что ж, возможно, это даже к лучшему. Идите домой. Отдохните, выспитесь, наконец. У вас будет целый вечер, чтобы поразмыслить о том, что вы сегодня услышали, и решить, хотите ли продолжить общение. Если вам интересно мое предложение, жду вас завтра в это же время.

– Но я думал… – Журналист был немного сбит с толку происходящим. – Я не уверен, что завтра смогу. У меня ведь и другая работа есть. К тому же время…

– Время – это миф, – неожиданно заявила Мария Степановна. – Жизнь длинна и коротка одновременно. Она может вместить целую вселенную, а может оборваться, едва начавшись. Я не говорю о ранней смерти. Скорее, речь идет о нереализованных возможностях. Свернул человек не туда – и его существо воспротивилось этому. Бог ведь для каждого из нас уготовил широкую освещенную дорогу, а дьявол испещрил ее невероятным количеством тропинок, ведущих в никуда. Никто не знает, почему мы часто предпочитаем сбиться с жизненного пути и уткнуться носом в стену, вместо того чтобы продолжать двигаться вперед. Вот вы, Карл, знаете, куда идете? Какова ваша конечная цель? Я не утверждаю этого, но, возможно, имеет смысл остановиться и задуматься о том, где и когда вы ошиблись с выбором направления? Поразмыслите об этом сегодня вечером. Вернетесь вы завтра или нет – выбор за вами. Я могу лишь сказать, что буду рада видеть вас.

Не найдясь, что ответить, Карл поднялся, сложил в портфель письменные принадлежности и попрощался с хозяйкой квартиры. Спускаясь по лестнице и стараясь при этом не прикасаться к перилам, которые из обычного подъездного атрибута теперь превратились в некий артефакт, он удивлялся тому, как удачно у госпожи Мартыновой получилось выставить его за дверь и при этом не ответить на последний вопрос о Гумилеве. Наверное, у нее богатый опыт такого рода манипуляций. Журналист никак не мог определиться с тем, как относиться к Марии Степановне – то ли как к сумасшедшей, то ли как к восстановленной части HDD, в которой вдруг обнаружилась информация, которая давным-давно считалась потерянной. Фотография, вложенная в блокнот, говорила в пользу второго варианта, но Карл не любил делать скоропалительных выводов и поэтому, решив, что утро вечера мудренее, выбросил на время из головы странную квартиру и отправился домой.

* * *

– Милый, почему мы постоянно ходим в это отвратительное место? Я ведь говорила тебе, что эти уродцы раздражают меня. Что за фетиш, Пабло?

Молодой мужчина самой обычной наружности, развалившийся на стуле и лениво покачивающий из стороны в сторону правой ногой, закинутой на колено левой, молча улыбнулся в ответ и потянулся за бокалом с густой темной жидкостью. Было видно, что он привык к таким разговорам и поэтому не обращал на них внимания. Однако его очаровательная спутница, пребывавшая не в самом хорошем расположении духа, настаивала:

– Почему мы перестали ходить в De Flore? Чем тебя не устроило это милое местечко?

– Там стало слишком людно, – нехотя проговорил мужчина сквозь зубы, ставя бокал на место и раскуривая трубку.

– Там собирается весь интеллектуальный цвет общества! – с апломбом заявила женщина и капризно выпятила нижнюю губу. – А здесь нет никого, кроме этих твоих японцев и противного Бретона.

– Во-первых, это фигурки не японцев, а китайцев, – возразил Пикассо. – Во-вторых, здесь подают прекрасный ликер. Ну и, в-третьих, в De Flore собирается не весь цвет общества. Мы-то здесь. И чем тебе не угодил Бретон?

Делая вид, что слушает гневную тираду жены, Пабло периодически покачивал головой и удивлялся тому, что совсем недавно эта женщина была единственным смыслом его жизни. Да, вот что материнство делает с богинями – оно их приземляет, всучивая новые ценности и меняя мировоззрение. Помнится, когда он впервые привел ее сюда, она была в восторге от того, что здесь когда-то бывал Артюр Рембо. Подумать только – сам Рембо! Куда все исчезло?

– А его «Труп» ты читал? Это же чистейшей воды профанация! В одном мизинце Анатоля было больше таланта, чем во всем вашем хваленом Бретоне. Кроме эпатажа и толпы безумных юнцов, у него ничего нет и быть не может…

Прежний Пабло обязательно возразил бы – и они бы, скорее всего, поссорились. Но сейчас у него не было ни сил, ни желания вступать в дискуссию, даже несмотря на то, что сам он считал сюрреалистов интересными ребятами и даже причислял себя к ним в каких-то творческих моментах. Вдыхая густой ароматный дым, Пикассо взглянул в окно – парижская осень двадцать шестого выдалась дождливой, но ему всегда нравилась такая погода, чего нельзя сказать о его супруге. Может быть, поэтому она и нервничает?

– Скажи мне, милая. – Он перебил женщину, которая, запутавшись в собственной обвинительной речи, уже успела перекинуться с Бретона на покойного Аполлинера. – Как ты смотришь на то, чтобы плюнуть на все и махнуть куда-нибудь к морю?

– А Поль? Или ты забыл о том, что у нас теперь есть сын? – Ольга прищурилась, подозревая подвох, но лицо мужа было таким безмятежным, что она, поддавшись его очарованию, улыбнулась. – Ты прав, милый. Всегда можно договориться, чтобы за ним приглядели. Мы с тобой действительно очень давно не отдыхали вместе. Куда ты хочешь поехать?

Пабло уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в кафе вошла привлекательная молодая особа и, заметив супружескую пару, направилась прямиком к их столику. Несмотря на то что ее русые волосы, вопреки моде, были собраны в косу, это нисколько не мешало ей идеально вписываться в окружающую действительность, дополняя ее и внося определенную долю свежести. Не дожидаясь приглашения, она изящно опустилась на свободный стул и только после этого приветливо помахала сначала Ольге, потом – Пабло.

– Салют!

– О, Мари, как хорошо, что ты зашла. – Мужчина выпустил в воздух такой яростный клуб дыма, что на мгновение пропал из вида, однако тут же вынырнул из него и насмешливо скосил глаза, давая понять, что общество супруги его утомило. К счастью, Ольга не заметила этого.

Было видно, что все трое находятся в прекрасных отношениях, – спустя несколько секунд они уже увлеченно делились новостями, причем отстраненность, которая только что была между мужем и женой, вдруг куда-то исчезла, словно ее и не было вовсе.

– Робида умер, слышали? – Мари грустно вздохнула и подняла глаза к потолку.

– Кто это? – Пабло привык считать себя весьма эрудированным человеком и не любил, когда в его обществе упоминали тех, о ком он ничего не знал. Ольга, напротив, сразу поняла, о ком идет речь, потому что тут же отмахнулась:

– Невелика потеря.

– Как ты можешь так говорить? – возмутилась Мари. – Он был великим человеком, и то, что о нем забыли, нисколько не умаляет его достоинств и, скорее, говорит о нашей непредусмотрительности и склонности закрывать глаза на то, что нас не устраивает по тем или иным причинам.

– Не знаю. Может быть, ты и права, но меня он, честно говоря, пугает. Вернее, уже – пугал.

– Да кто он такой, в конце концов?! – Пикассо становился неприятным, когда выпадал из разговора. Несмотря на многочисленные замечания супруги, он так и не смог избавиться от этой черты характера, которая была свойственна многим талантливым людям, избалованным вниманием публики.

– Многие называли его антиутопистом, – примирительным тоном заговорила Мари. – Но я считаю его провидцем, который обладал великим даром видеть будущее, как никто другой. Его трагедия была в том, что он не умел вовремя остановиться.

– То есть?

– Ну, пока он просто писал, его считали забавным. Но когда все, что он перенес на бумагу, начало сбываться, люди, испугавшись, отвернулись от него.

– Но это же глупо! – Пабло искренне возмутился и мысленно пообещал себе познакомиться с творчеством писателя поближе при первом удобном случае.

– Глупо, – согласилась девушка. – Я знала его лично и могу сказать, что нам предстоит еще не раз удивиться тому, как четко он видел этот мир. Мне иногда кажется, что он был практикующим хирургом, но разрезал не человеческие тела, а препарировал саму жизнь со всеми ее опухолями и жировыми отложениями.

– Мари, фу! – Ольга брезгливо сморщилась. – Давай обойдемся без физиологии, ты ведь знаешь, что я не терплю этого.

– Нет, нет, продолжай, – заинтересовался Пикассо. – Вскрытие жизни – это интересный образ.

Ольга решительно поднялась со своего места и взяла в руки изящный зонт, расписанный вручную самим художником:

– Или вы прекращаете говорить всякие гадости, или я ухожу сейчас же!

– А мы с Ольгой решили податься в теплые края. – Пабло умел так быстро менять тему разговора, что у его собеседников просто не оставалось времени обижаться на него. Вот и сейчас он принялся перечислять места предполагаемого отдыха, будто только это его и интересовало. Ольге не оставалось ничего, кроме как сесть и, сердито сверкая глазами, ждать момента, который позволил бы ей доиграть до конца роль оскорбленной невинности. Однако Пикассо не был намерен предоставлять ей такую возможность, и спустя уже пару минут Ольга, забыв про недавнюю обиду, включилась в обсуждение плюсов и минусов курортов, которые ей предлагал муж.

– Океания? Чтобы ты там бегал за молодыми таитянками, как Гоген? А мне что прикажешь делать, пока ты будешь развлекаться? Нет, меня это не устраивает. К тому же я не хочу уезжать слишком далеко от дома. Няньки няньками, но Полю всего пять лет, ему необходимо материнское внимание. Может быть, просто поедем на юг Франции? Там сейчас, наверное, очень красиво – и морской воздух пойдет тебе на пользу. Я ведь говорила, что ты слишком много куришь.

– Разве это путешествие? – Пикассо недовольно скривился, представив себе прогулки по побережью в промозглую погоду. Он, конечно, любил дождь, но предпочитал наблюдать за ним, сидя в уютном теплом помещении и потягивая ликер или коньяк. – К тому же сейчас там слишком холодно для купания, а покидать камешки в воду я и здесь могу. Это вообще не вариант. С гораздо большим успехом мы могли бы сейчас отправиться в твой любимый De Flore – впечатлений будет больше, а времени, потраченного на дорогу, меньше.

– Так я тебе об этом уже битый час говорю! – победно воскликнула Ольга, поймав супруга на слове. – Не нужно мне никакого моря, если ты прямо сейчас согласишься пойти со мной туда.

– Нет, вы слышите эту женщину? – простонал Пабло, обращаясь то ли к потолку, то ли к статуэткам китайцев, насмешливо наблюдавшим за ними сверху. – Вот всегда она так. Месяцами донимает меня разговорами о том, как хотела бы поплескаться в теплой воде и поваляться на песке, а как только я соглашаюсь, тут же разворачивается на сто восемьдесят градусов. Хорошо, я согласен, если Мари пойдет с нами. Мне нужен хоть кто-то, с кем было бы приятно пообщаться.

– Извини, но сейчас я никак не могу, мне нужно завершить одно дело. – Мари мысленно улыбнулась, вспомнив о том, сколько ей понадобилось времени, чтобы научиться отказывать Пабло, однако, заметив, как помрачнел художник, поспешила добавить: – Но я обязательно присоединюсь к вам чуть позже. Обещаю.

– Ну, если только так. – Пикассо все еще хмурился, но уже готов был уступить супруге. Тем не менее ему хотелось, чтобы последнее слово осталось за ним, поэтому он многозначительно предупредил Ольгу: – Но я иду при одном условии: если там не будет никого, кроме этих сумасшедших подражателей, которых ты называешь художниками, то я оттуда сразу уйду, так и знай.

– Я слышала, что туда Дали периодически заглядывает, – напомнила Мари.

– Кто? – не понял Пабло.

– Ну, Павлуша, неужели ты не помнишь Сальвадора? Он такой вежливый и в то же время абсолютно самодостаточный – подобное сочетание сегодня встречается все реже и реже. В нем сразу видна порода. – Ольга не без оснований считала себя специалистом по отделению «нужных» от «ненужных» – часто ее выводы, сделанные уже после пары минут общения с человеком, на сто процентов соответствовали действительности, поэтому Пабло всегда прислушивался к мнению супруги по поводу своего окружения.

– А, так ты о том молодом человеке, с которым мы познакомились на днях? Да, он интересный персонаж. Ты его хорошо знаешь, Мари?

– Не то чтобы очень, но кое-что слышала. Многие считают, что его ждет большое будущее.

– Может быть, так и будет.

Обняв на прощание Мари и еще раз взяв с нее обещание обязательно присоединиться к ним в ближайшие же полчаса, супружеская чета Пикассо двинулась в сторону кафе De Flore. Девушка дождалась, пока они скроются из виду, и только тогда устало вздохнула. Они были милыми людьми, и ей хотелось запомнить их такими – молодыми и счастливыми. Впрочем, с судьбой не поспоришь. Мари проверила, что ничего не оставила на столе, и, собравшись, прошла в дамскую комнату. Когда официант, обеспокоенный ее долгим отсутствием, наконец решился постучать в дверь, ему никто не ответил. Тогда он попросил одну из постоянных посетительниц Les Deux Magots проверить дамскую комнату. Заглянув внутрь, та заявила, что внутри никого нет. Это открытие заставило официанта задуматься о том, что он слишком много работает, и пора бы уже начать беречь себя. Однако у него не было ни времени, ни желания разбираться в этой странности – трое постоянных клиентов заплатили по счету и оставили весьма щедрые чаевые, а на их место уже претендовала еще одна парочка зажиточных буржуа. Вздохнув и бросив тоскливый взгляд на статуэтки китайцев, работник общепита перекинул через руку белоснежное полотенце и нацепил на лицо дежурную улыбку.

Вероятно, официант был бы еще больше сбит с толку, если бы ему сказали, что девушка, таинственным образом испарившаяся из дамской комнаты, уже находится за несколько тысяч километров от его кафе. Тем не менее это было так. Мари наблюдала за статным мужчиной, который, казалось, безо всякой цели прогуливался по каменной дороге. Можно было предположить, что перед ней был праздно шатающийся представитель высшего света – хороший костюм идеально сидел на его атлетической фигуре, а трость, которую он держал в руке, была скорее внешним атрибутом, нежели необходимостью. Его военная выправка выдавала в нем офицера, однако это было достаточно распространенным явлением, особенно после недавних событий, заливших полмира кровью. Короткая стрижка, которая плохо соответствовала моде, говорила только в его пользу – мало кто из неуверенных в себе людей согласится выглядеть естественно, если есть возможность подчеркнуть свою индивидуальность, смешавшись с толпой таких же индивидуальностей, похожих друг на друга как две капли воды.

– Николай Степанович! – подумав о том, что такое пристальное внимание с ее стороны может быть истолковано неверно, девушка, наконец, окликнула мужчину, который тут же развел руки в стороны и с дружелюбной улыбкой пошел к ней навстречу:

– Мария Степановна, как я рад вас видеть! А я уже было подумал, что вы забыли обо мне. Признаюсь, меня бы это очень расстроило. Как оказалось, Великая Китайская стена живописна только на фотографиях – на самом деле уже после пары часов, проведенных здесь, можно сдохнуть от скуки.

Дубинин не привык видеть сны. Вечером мужчина закрывал глаза, а утром открывал их – его ритуал был до тошноты прост и однообразен. Нельзя сказать, чтобы его это расстраивало, напротив, со временем Карл убедил себя в том, что это даже хорошо. Мозг должен ночью отдыхать, а не заниматься всякими глупостями – так он говорил коллегам, которые по утрам часто делились друг с другом своими фантазиями на тему того, что тот или иной образ мог бы означать. И вот – сегодня журналист с удивлением и даже раздражением понял, что спит. Произошло это совершенно неожиданно. Он прогуливался по аллее, когда его окликнул знакомый старушечий голос. Правда, ему сразу показалось, что Мария Степановна двигается слишком быстро и свободно для своего возраста, но Карл приписал это благотворному влиянию свежего воздуха. Кроме того, он ведь наблюдал ее только один раз – да и то в квартире. Кто знает – возможно, физически она еще вполне ничего.

– Доброе утро! – Он подчеркнуто вежливо улыбнулся и выдал пару дежурных фраз: – Решили прогуляться? Прекрасная погода сегодня стоит, не правда ли?

Как же мы любим произносить лишние слова, подумал Карл, поморщившись. Привет, как дела, что нового, да что ты говоришь, поверить не могу… Или еще лучше: чума, жесть, обалдеть. Насколько проще стала бы жизнь, если бы мы не были обязаны поддерживать никчемные диалоги. Просто взглянул собеседнику в глаза – и все. Да, конечно, общение делает нас людьми. Социальные нормы, воспитание. Но когда слово перестало иметь ценность? Почему его материалы оцениваются не по важности содержания, а по количеству знаков? И не потому ли мы стараемся все свободное время заполнить какими-то звуками, забыв о ценности тишины?

– Да, погода действительно радует, – отозвалась госпожа Мартынова, зачем-то щурясь и как-то странно посмеиваясь. – Только какое же это утро? Скорее вечер. Вы, наверное, опять допоздна работали, месье Дубинин? Нельзя так, вы совсем не жалеете себя.

Карл оглянулся вокруг и обнаружил, что было как минимум пять часов осеннего вечера. С недоумением посмотрев на наручные часы, он постучал указательным пальцем по циферблату и поднес руку к уху: механизм не работал.

– Наверное, забыл завести, – произнес он растерянно, словно это оправдание могло что-то объяснить.

Прежде журналист никогда не сталкивался с подобным и теперь не на шутку обеспокоился. В голове тут же всплыли рассказы знакомых о том, как диагностировать инсульт на начальной стадии, воспоминания о соседке, которой он бесчисленное количество раз помогал найти дорогу к дому, потому что та с завидной постоянностью раз в неделю забывала о том, кто она и зачем. Может быть, и он начинает потихоньку сходить с ума? Нет, нет, это совсем не вовремя.

– А это всегда происходит не вовремя. – Видимо, Карл, задумавшись, произнес вслух последние мысли, и Мария Степановна озвучила собственные соображения по этому поводу. – Но вам волноваться, действительно, еще рано. У вас ведь все впереди, а разум начинает выкидывать странные шутки только тогда, когда мы находимся на стадии завершения жизненного пути.

Понимая, что старуха несет полную чушь, Дубинин все же не стал ее разубеждать и только снова вежливо улыбнулся. Журналист надеялся на то, что их общение на этом и закончится и он сможет продолжить прогулку, однако Мария Степановна неожиданно взяла его под руку и потянула за собой. Карлу не оставалось ничего, кроме как подчиниться, и он, мысленно ругая себя за мягкотелость и неумение отказывать, приготовился к долгим и нудным рассуждениям о том, как нынешний мир отличается от прежнего. Тем неожиданней для него стало то, что он услышал.

– Вы переживаете по поводу потерянного со мной времени? – Вопрос был произнесен самым дружелюбным тоном, но был при этом настолько провокационным, что молодой человек смутился и не нашелся, что ответить. Прождав несколько секунд, старуха продолжила: – Но ведь вы никуда не спешите и даже не знаете, что здесь делаете.

Дубинин насмешливо фыркнул: он редко когда позволял себе слоняться без дела и всегда знал, зачем и куда идет. Тем не менее, подумав, пришел к выводу, что в этот раз и правда не имел ни малейшего представления не только о том, куда направлялся, но и как вообще здесь очутился.

– Наш мозг – весьма оригинальная штука. – Мария Степановна, увидев пустую скамейку, направилась к ней. Смахнув с деревянной поверхности сухие листья, она, опираясь на руку журналиста, медленно опустилась и пригласила Карла сесть рядом. – Нам кажется, будто мы его контролируем, но зачастую получается как раз наоборот. Нами управляет подсознание, но мы сами не понимаем этого.

– На то оно и подсознание, – буркнул Карл, который никогда не любил разговоры, претендующие на какую-то псевдоглубину.

– Я вижу, что вам наскучила моя болтовня, – понимающе кивнула старуха. – Что ж, я не обижаюсь на вас – иногда я и самой себе кажусь ужасно занудной, но мне с этим приходится мириться, и, конечно, требовать от вас того же я не вправе.

Дубинину стало стыдно за свое поведение, поэтому он поспешил извиниться и заявил о готовности разговаривать на какие угодно темы хоть до следующего утра. Тем более, отметил про себя журналист, память к нему так и не вернулась, поэтому можно было, по меньшей мере, проявить уважение к пожилому человеку.

– Вы подумали о моем предложении? Простите мою настойчивость, но у меня, к сожалению, остается не так много времени.

– О предложении? – Дубинин не сразу понял, о чем говорит собеседница, но затем кивнул. – Да, конечно, мне было бы очень интересно выслушать вас. Вот только блокнот достану.

– Он вам не понадобится.

– И тем не менее. Я, знаете, не привык обходиться без него – конспектирование помогает мне запомнить все подробности разговора.

Открыв блокнот, журналист решил, по обыкновению, проставить дату и с удивлением обнаружил, что карандаш по какой-то причине не оставляет за собой следов. Графит бегал по чистому листу бумаги, но она оставалась чистой. Карл вопросительно взглянул на госпожу Мартынову, будто спрашивая, видит ли она то же, что и он, но, натолкнувшись на ее насмешливый взгляд, просто вздохнул и спрятал блокнот.

– Что ж, приступим. Я весь внимание.

– Прекрасно! – Мария Степановна радостно заулыбалась. – Прежде всего, скажите, вы не будете возражать, если я вас буду звать иначе?

– То есть? – Молодому человеку показалось, что он ослышался. – Иначе – это как?

– Ну, во-первых, фамилия Дубинин вам совершенно не подходит. Я не имею ничего против нее конкретно, но в вашем случае это скорее историческая ошибка, произошедшая или случайно, или намеренно по причинам, которые мне не совсем ясны.

– Я совершенно не понимаю, о чем вы сейчас говорите, – признался журналист, чувствуя себя крайне неловко под пристальным взглядом старухи. Ему вообще начинало казаться, будто все это происходит не с ним.

– Я объясню. Представьте себе, что некий человек покидает свой дом и переезжает в другую страну на постоянное место жительства. Естественно, что его имя и фамилия претерпевают определенные изменения – подобных примеров я могу привести множество. Вспомним тех же Фонвизина и Лермонтова – конечно, это не совсем наш случай, но все же. Так вот, приезжает некий господин, фамилия которого звучит как де Бо, а зовут его, допустим, Бертраном.

– Француз?

Дубинин воспринимал рассказ старухи как сказку и поэтому не видел ничего предосудительного в насмешливом тоне, которым задал этот вопрос. Чем-то вся эта стройная и причесанная болтовня, которая тем не менее была обычной профанацией, напоминала ему лекции по международному праву, курс которых он прослушал, будучи студентом университета, – его преподаватель был мастером слова и любил сбивать аудиторию с толку, выдавая собственные выдумки за исторические факты. При этом каждый его подобный рассказ получался таким захватывающим и интересным, что будущие журналисты, зная уже о склонности лектора к сочинительству, с таким удовольствием съедали каждую его очередную байку, что периодически даже просили добавки. Карлу понадобилось несколько лет, чтобы понять смысл этих историй – в каждой из них под слоем фантастики была спрятана та информация, ради которой все и затевалось. Затею преподаватель реализовывал с таким мастерством, что большую часть его рассказов молодой человек помнил до сих пор наизусть.

– Именно так, – кивнула Мария Степановна, прерывая цепочку приятных воспоминаний, нахлынувших на собеседника. – Итак, он приезжает и покупает дом где-нибудь в сельской местности. В том, зачем ему это понадобилось, мы разбираться не будем. И вот – он живет среди простого народа, постепенно ассимилируясь и стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Но де Бо – это не совсем местная фамилия, и со временем она трансформируется, приобретая самые причудливые формы. Вы ведь журналист и, наверное, имеете определенное представление о семантике, верно? Значит, вам не будет сложно проследить путь от де Бо до Дубинина.

– Да, конечно. – Карл рассмеялся, представив себя в роли этого таинственного французского дворянина. – Простите, не смог удержаться. Хорошо, я не против – можете называть меня как вам угодно. Так о чем вы хотели со мной поговорить? Вряд ли речь шла только о моей фамилии, не так ли?

Прежде чем ответить, рассказчица некоторое время рассматривала молодого человека, словно оценивая его, а потом, порывшись в сумочке, которую держала в руках, вытащила оттуда пачку старых фотографий, перевязанных старой, выцветшей от времени лентой.

– В последний раз я показывала их кому-то больше полувека назад и потом долго еще сожалела о своем поступке. Если принять мои слова за чистую монету, они могут свести с ума. Однажды такое уже произошло, и я поклялась никогда больше не открывать этот ящик Пандоры. Но время всегда вносит свои коррективы в наши планы, я поняла это не так давно. Как бы мы ни старались контролировать жизнь, рано или поздно приходится признавать тот факт, что некоторые вещи происходят вопреки нашим желаниям.

– Например?

– Например, старость и неизбежность смерти. Я знаю, что вы сейчас скажете, будто я неплохо выгляжу для своих лет и, вероятно, протяну еще немного. Не стоит – я и сама это прекрасно знаю. Однако любой мастер, чувствуя приближение конца, начинает искать преемников. Так бывает всегда и со всеми. Сапожник старается передать свои навыки детям, мастерство ювелира также передается по наследству, как и знания ученых – следующим поколениям. И я не хочу, чтобы все, чем я безраздельно владела, ушло вместе со мной.

– И чем же вы владели? – Карл с любопытством поглядывал на фотографии, которые, судя по истрепавшимся краям, относились к тому же периоду, что и изображение Пикассо в обществе его теперешней собеседницы.

– В моем распоряжении были знания, к обладанию которыми издревле стремились лучшие умы всех времен и народов, – торжественно произнесла Мария Степановна, потянув за ленту, и в тот же момент бумажные хранители истории, будто почувствовав долгожданную свободу, рассыпались на ее коленях. – Помните, я только что говорила о том, что все это может свести с ума?

– Угу. – Приняв это заявление за очередную попытку придать своей биографии более солидный статус, Карл добродушно улыбнулся: он был не против подыграть пожилой женщине.

– Так вот. – Госпожа Мартынова, судя по всему, предпочла не обращать внимания на снисходительный тон собеседника. – На этот раз я подготовилась лучше. Вам ничего не грозит, поскольку вы всегда сможете списать нашу встречу на игру воображения, каким бы ни был ее итог.

– О чем вы? – Дубинин удивленно поднял брови, оторвав жадный взгляд от артефактов, которые все еще были ему недоступны. В следующий момент он икнул от неожиданности и протер глаза – рядом с ним на скамейке сидела та самая молодая женщина, которой он еще вчера любовался, рассматривая постановочный портрет в квартире Марии Степановны.

– Вы спите, Карл. – Красавица лучезарно улыбнулась обалдевшему журналисту. – Сон – лучшая ваша защита.

Когда Айлин, юный сын каменщика из Карлеона, впервые вошел в невидимую и, пожалуй, несуществующую дверь, то страшно испугался, посчитав, что своими действиями навлечет беду на родное селение. Но когда он вернулся, то увидел, что ничего не изменилось. Птицы продолжали щебетать, а кошки все с тем же охотничьим азартом пытались до них добраться. Мальчик побежал к отцу и рассказал об увиденном, за что был тут же нещадно бит. Скорый на расправу трудяга строго-настрого запретил ему даже заикаться о таких вещах, иначе, как он заявил, всю их семью в лучшем случае изгонят. В худшем… Впрочем, отец не уточнял, но Айлин быстро уяснил, что лучше держать язык за зубами и больше не провоцировать родителя. Однако удержаться от того, чтобы еще раз заглянуть в новый и неизведанный мир, он, конечно, не мог.

Пространство, которое его окружало, не было похоже ни на что из того, к чему привык мальчик. Здесь не было неба, не светило солнце – здесь вообще ничего не было, но все же пустоты он не ощущал. Как и усталости – Айлин мог часами гулять по черной мягкой поверхности и при этом оставаться бодрым и полным сил. Еще он заметил, что время в мире, который он мысленно обозначил как тайное убежище, течет совершенно иначе. Впервые проведя здесь целый день, он вернулся домой, ожидая взбучки от отца, но тот ничего не заметил. В этом не было ничего удивительного – сына не было всего несколько минут.

Оценив открывшиеся возможности, мальчик со временем соорудил в новом доме – а он воспринимал его именно так – что-то вроде времянки, в которой можно было не только играть, но и, если захочется, даже жить. Наконец, когда ему удалось возвести четыре кривые стены, кое-как соединенные друг с другом, и водрузить на них крышу из досок, он оглядел результаты труда и остался доволен. Войдя внутрь, он подумал, что было бы неплохо со временем построить такой же просторный дом, какой был у отца – с каменными стенами и камином. Зажмурившись, он на мгновение почувствовал запах горящих дров и с удовольствием втянул ароматный воздух. Ему показалось, или на самом деле стало теплее? Открыв глаза, мальчик в первый момент жутко перепугался и с трудом сдержался, чтобы не закричать. Ветхие стены исчезли, их место заняла аккуратная кладка. Тут же стоял знакомый стол, за которым он столько раз сидел во время семейных застолий. Подойдя к нему, Айлин осторожно поковырял пальцем столешницу и, присмотревшись, заметил шестиугольный знак, который сам когда-то нацарапал ножом, – отец тогда жутко рассердился и отвесил проказнику такую затрещину, что тот пролетел через всю комнату и врезался бы в стену, если бы на его пути не оказалась бабка, которая смягчила падение.

Может быть, ему все привиделось, и он на самом деле у себя дома? Айлин осторожно выглянул в окно. Нет, снаружи была все та же пустота. Тогда – как?.. Осененный внезапной догадкой, он вышел за дверь и снова зажмурился, представляя дорогу. Открыв глаза, разочарованно нахмурился: то ли дом появился здесь случайно, то ли он что-то делал не так – во всяком случае, ничего не изменилось. Но мальчик, прикоснувшись к волшебству, не готов был так быстро отказаться от возможности построить собственный мир. Поэтому он пробовал снова и снова, пока ему в голову не пришла идея. Вернувшись к отцу, он поздоровался с ним и попросил несколько отбракованных камней, которые тот все равно собирался выкидывать.

– Зачем тебе? – поинтересовался каменщик, удивившись: сын никогда прежде не проявлял интереса к его ремеслу. Как он ни старался привить ему любовь к работе, мальчишка постоянно отлынивал от своих обязанностей и упорно не желал учиться.

– Я хочу построить кое-что, – уклончиво ответил Айлин.

– Конечно, забирай, сколько нужно. – От мысли о том, что сын, возможно, все же пойдет по его стопам, мужчина растрогался и нагрузил для него целую тележку камней. – Если не хватит, дам еще.

– Спасибо! – Мальчик обнял отца и, пыхтя от натуги, покатил свое сокровище куда-то.

Мужчина посмотрел ему вслед и поднял глаза к небу: наконец-то! Больше он никогда не видел сына. Несмотря на долгие поиски, следов Айлина так и не удалось обнаружить, и в конце концов все посчитали, что он, скорее всего, утонул. Но каменщик не был согласен с таким выводом и до конца своих дней верил в то, что его Айлин жив…

Он был прав. Мальчик жил, но теперь уже в собственном мире – он так и не повзрослел и не завел семью. В тот день, вывалив камни на землю, он принялся выкладывать из них некое подобие дорожки – она получилась кривой и короткой, но все же отдаленно напоминала каменную улицу, которую он видел однажды, когда вместе с отцом был в городе. Отступив на шаг, Айлин, сжав кулаки, снова закрыл глаза, представляя себе, как идет по широкой дороге, вокруг которой стоят большие красивые здания. Спустя несколько мгновений он уже, оглашая воздух победными криками, несся по широкой каменной мостовой, заглядывая в дома, стоявшие от нее по обе стороны. Наконец, насладившись своим творением сполна, он остановился и задумался над тем, что делать дальше. Возвращаться домой ему больше не хотелось – там его ждала тяжелая работа, вечно недовольный отец и мать, у которой, кроме него, было еще три дочери, занимавшие ее гораздо больше, чем сын. Но перспектива остаться в одиночестве в этом – пусть и прекрасном – месте пугала мальчика. Рассудив, что человек не так уж и сильно отличается от дороги или дома, он представил себе своего соседа, Гульвена, – мальчишку, с которым они часто играли вместе. Однако сколько ни пытался, у него ничего не вышло. Он было решил, что проблема в самом Гульвене, и попытался представить себе кого-то другого, но результат был тем же. Расстроившись, он взмолился: ну хоть кого-нибудь!

В тот же момент рядом с ним кто-то ахнул – подскочив на месте и резко обернувшись, Айлин увидел прекрасную женщину, каких никогда прежде не встречал. Ее волнистые волосы обрамляли привлекательное лицо, на котором выделялись умные добрые глаза. На ней были странные одежды, которые сильно отличались от того, как одевались жительницы его родного селения.

– Куда я попала? – Голос звучал очаровательно, и Айлин почувствовал, как его ноги становятся мягкими. Стараясь не ударить в грязь лицом перед незнакомкой, мальчик приосанился и с важным видом объявил, что он – властитель этого мира и что это он призвал ее.

– Сомневаюсь, – улыбнулась гостья. Приблизившись к внезапно оробевшему подростку, она заглянула ему в глаза и, помолчав несколько мгновений, наконец проговорила: – Ты на самом деле особенный, потому что первый.

– Значит, ты останешься? – с надеждой в голосе спросил Айлин.

– У меня нет выбора, – откликнулась женщина, качая головой. – Думаю, назад мне уже не вернуться. Мне кажется, что ты и сам пока многого не знаешь о том мире, в котором оказался и который, как ты считаешь, создал.

– Разве это не так? – Лицо мальчика вытянулось от разочарования.

– Конечно нет. Но это не делает тебя менее значимым, ведь ты сумел открыть двери, а этого никто до тебя не делал. Вселенная любит преподносить сюрпризы.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – признался Айлин.

– Ничего страшного, со временем поймешь. – Женщина подошла к мальчику и, приобняв его за плечи, повела по дороге. – Меня зовут Гипатией. Я расскажу тебе о месте, которое ты нашел, и людях, которые его скоро заселят…

Пара молодых людей неспешно прогуливалась по каменному полотну Великой Китайской стены. Казалось, что эта дорога не имела ни начала, ни конца – ее предполагаемые границы терялись где-то далеко впереди, переваливаясь через линию горизонта. Было раннее утро, и немногочисленные прохожие, которых они встречали, с любопытством поглядывали на них, но никто не решался подойти и заговорить.

– Вы ведь много путешествовали, если мне не изменяет память. Кроме того, вы человек тонкого ума и обладаете богатым воображением. Скажите, как случилось, что вам так и не удалось найти выход? Я бы все поняла, если бы его не было вовсе, но ведь это не так.

– Посмотрите, Машенька, какая красота. – Николай Гумилев остановился и задумчиво посмотрел вдаль. – У меня такое ощущение, будто я сейчас нахожусь на каком-то шраме, оставшемся после хирургического разреза. По одну сторону находится то, что было, по другую – что будет. А под нами – то, что есть здесь и сейчас.

– Возможно, так и есть. – Девушка выжидающе на него посмотрела.

– Я нашел способ обмануть смерть, – наконец ответил мужчина, устало улыбнувшись. Китайская стена, которую они меряли шагами, имела такую мощную энергетику, что было сложно сосредоточиться на личном, и Николаю пришлось сделать над собой усилие, чтобы переключиться с философского созерцательного настроя на практичный. – Однако он был не таким, как многие предполагали. Я знаю, что Миша пытался меня вытащить, но ему не позволили. И дело не столько в политической ситуации, сколько в моей убежденности в том, что все идет по плану.

– По какому плану?

– Жизненному. Вы считаете, что я не смог найти выхода из клетки, хотя мы сейчас разговариваем друг с другом. Разве это не парадокс?

Прежде чем ответить, Мария Мартынова несколько секунд молчала. Она видела то, что Гумилев называл выходом, точнее, его результат. Тело поэта было свалено вместе с телами таких же несчастных, и весь его талант, этот божий дар, сконцентрировался в широко распахнутых глазах, в которых отражался Игнатий Спиридонов – в прошлом полковой писарь, а ныне оперуполномоченный Петроградской Губчека, – с сожалением глядящий на то, как поэт постепенно скрывается под слоем жирной земли. Когда могила была полностью засыпана, Игнатий с раздражением вынул изо рта погасшую папиросу и, сердито вытерев глаза, пошел прочь. На следующий день он отчитается в том, что приговор, вынесенный Николаю Степановичу Гумилеву, признанному виновным в участии в Таганцевском заговоре, приведен в исполнение. Он намеренно укажет ошибочное место захоронения, чтобы в будущем его коллеги не имели возможности тревожить поэта. Всего через полгода оперуполномоченный Спиридонов будет убит в уличной перестрелке, и его тайна умрет вместе с ним. Прекрасный план, ничего не скажешь.

– Нет, это скорее провидение. – Прогнав неприятные воспоминания, девушка подняла взгляд на Николая. – Идеи Сведенборга несостоятельны, к сожалению. Умирая, вы не возвращаетесь в собственную жизнь, которую очистили от грязи и сделали ярче и приятнее. Это казуистика, хоть и красивая.

– Тогда почему мы с вами здесь?

– Только потому, что я так хочу.

– А если бы вы этого не хотели?

– Вас бы здесь не было.

– Но я был бы в другом месте?

– Без сомнения.

Мари, конечно, была не вполне откровенна, но как объяснить человеку то, что она и сама до конца не понимала? Все сложно и в то же время проще простого. Мимо них прошла пожилая китаянка с ребенком за спиной – малыш увлеченно жевал что-то и с любопытством разглядывал европейскую парочку, которая не вписывалась в его представление об окружающем мире. Девушка отвернулась, чтобы не видеть, как он пойдет в школу и, закончив несколько классов, отправится работать на фабрику, где будет выполнять одни и те же обязанности всю свою недолгую жизнь, пока пожар, произошедший по вине нерадивого хозяина, не оборвет ее. Пожилая женщина, которая к тому времени превратится в глубокую старуху, через двадцать лет опять пройдет этой же дорогой, и на ее спине будет опять сидеть ребенок – теперь уже сын того, кто сейчас оглядывается, пытаясь перехватить взгляд Мари.

– Вы чем-то расстроены? – Девушка заметила, что Николай наблюдает за ней, и улыбнулась – незачем было посвящать его в переживания, которые не имели к нему никакого отношения. Сочувствие крадет силы, которых у поэта и так осталось не много, поэтому она ответила просто:

– Да, но это личное.

– Я только что понял, что практически ничего не знаю о вас. – Воспитание не позволило молодому человеку продолжать расспросы, и он переключился на другую тему. – То ли вы ангел, то ли демон. Мне, конечно, хочется верить в первое, но и второй вариант интересен. Скажите, Машенька, чем я заслужил встречу с такой, как вы?

– А какая я? – Представив себя в роли посланницы небес, в белых одеяниях и с крыльями за спиной, Мари рассмеялась.

– По меньшей мере, не такая, как все, – серьезно заметил Гумилев. – Признаюсь, я смущен и до сих пор пребываю в некоторой прострации. Допуская, что вы мне снитесь, я должен допустить и тот факт, что вся эта история с арестом также не более чем дурной сон. Если же считать все происходящее со мной реальностью, то вся система мироздания, к которой я привык, рушится. Не могу сказать, что я расстроен, – у меня было много претензий к жизни. Однако все же хотелось бы определиться: кто вы и что вы? И в какой реальности я нахожусь сейчас? И в реальности ли?

– Вы ведь разговариваете со мной. Значит, как минимум существуете. Не это ли главное?

– Пьяница в кабаке тоже существует, но я бы не хотел оказаться на его месте, – возразил поэт.

– Хорошо, я объясню, насколько это возможно, – кивнула девушка, подумав несколько секунд. – Существуют различные гипотезы о многомерности нашего мира. Конечно, большая их часть не выдерживает никакой критики, но некоторые идеи содержат крупицы истины, соединив которые можно получить более или менее верное представление о вселенной. Смысл не только в том, что ничего не исчезает бесследно. Это и так понятно. Но дело в том, что размер – это величина, придуманная человеком для простоты восприятия действительности. Так же, как насыщенность, твердость и так далее. В действительности же невидимое может стать видимым – и наоборот. Природа оставила нам повсюду намеки и подсказки, но мы не желаем замечать их, воспринимая как данность. На самом деле научный прогресс сыграл с нами злую шутку – теперь мы можем объяснить все с помощью формул и теорем, истинность которых никто из обывателей не оспаривает.

– Вы противница научного подхода? – удивился поэт.

– Не совсем. Я противница навязывания мнения, будто наука есть последняя инстанция. Впрочем, это совершенно не важно, я отвлеклась. Вам повезло – вы не только не утратили связи с духовным миром, который существует рядом с нами, но и сами стали частью этого мира. Ведь стены, которые мы возводим, на самом деле являются дверьми, как бы это странно ни звучало. И самая главная стена, по которой мы сейчас с вами гуляем, и есть основное сосредоточение той энергии, о которой мы с вами говорим. Хотя я, наверное, выразилась не совсем верно, прошу прощения. Не энергия – скорее центр. Это как если бы вы вдруг запланировали в доме ремонт, разобрали перегородку между комнатами – и обнаружили бы в ней колонию муравьев. То есть целая цивилизация, о которой вы и представления не имели.

– Но муравьев сложно не заметить. – Николай улыбнулся, вспомнив, как они с женой пытались вывести этих вездесущих насекомых из загородного дома. Им тогда, кстати, так и не удалось этого сделать – муравьи появлялись в самых неожиданных местах, но при этом вели себя пристойно, и в конце концов Анна сдалась.

– Это просто пример, – пожала плечами Мари и продолжила: – Итак, вы живете рядом с этими муравьями многие годы. Вы занимаетесь своими делами, они – своими. И вам все равно, что происходит в этой параллельной реальности, пока вы не догадываетесь о ее существовании. Но если бы вы с самого начала знали о ней? Неужели ваша жизнь осталась бы прежней? А теперь представьте себе, что это не муравьи, а гораздо более развитые существа, многие из которых ничем не отличаются от нас с вами. Вы можете не верить в них – от этого ничего не изменится. Ведь если вы вдруг перестанете верить в горы, они останутся на своем месте, верно? Даже, может быть, увеличатся в размерах, потому что, отрицая их существование, вы перестанете их взрывать и использовать как строительный материал.

– Я не совсем понимаю, к чему вы ведете. – Гумилев развел руками и с виноватым видом остановился, чтобы собраться с мыслями. Все, о чем рассуждала его спутница, казалось ему красивой абракадаброй, не имеющей никакого отношения к действительности. – Дайте мне хоть одну соломинку, за которую можно зацепиться, а то, боюсь, я совсем запутаюсь.

– Терпение, мой друг. Я как раз подошла к самой сути, еще минута, и вы обо всем узнаете. Впрочем, я могу показать вам все прямо сейчас. Только не пугайтесь – это весьма неожиданно с точки зрения человеческого восприятия. Просто знайте: место, которое вы сейчас увидите, станет для вас домом, каким в свое время оно стало для меня. Это не иллюзия, не галлюцинация – напротив, этот мир более реален, чем тот, в котором вы жили прежде.

В следующее мгновение пожилая пара состоятельных китайцев, степенно прогуливавшаяся по национальной достопримечательности, с открытыми ртами наблюдала за тем, как молодые люди, взявшись за руки и глядя себе под ноги, прошли вниз прямо сквозь каменную кладку, словно спускались по невидимой лестнице. Переглянувшись, китайцы поспешили к тому месту, где только что находились таинственные европейцы, и с удивлением уставились на часть дороги, ничем не выделяющуюся на фоне остальных. Для пущей уверенности женщина, забыв о своем статусе, даже несколько раз подпрыгнула, чтобы удостовериться в отсутствии скрытого прохода. Наконец, убедившись в цельности полотна, она вопросительно взглянула на супруга, но тот, похоже, был настроен на философский лад и лишь пожал плечами. Еще раз осмотревшись, женщина с сомнением покачала головой, взяла мужа под руку, и они продолжили прогулку, словно ничего не произошло…

Тем временем Николай с Мари действительно спускались по лестнице – поэт, в первое мгновение растерявшийся, теперь с любопытством смотрел по сторонам.

– Это что, город в городе? Такое возможно?

– Не совсем, – уточнила девушка, стараясь ступать осторожно – ступени были слишком узкими даже для ее изящных ножек. – Это непрекращающийся город, который не имеет ни начала, ни конца и постоянно расширяется. Он находится внутри каждой перегородки, которую мы воздвигаем на протяжении всей жизни. И ему не важно, разрушаем ли мы ее после, – однажды появившись, она остается навечно. Для вас толщина стен вашего дома измеряется в английских дюймах, однако, как видите, такой подход ошибочен. Если же вы полагаете, будто то, что вы наблюдаете сейчас, возможно лишь здесь, то мы можем выйти и снова зайти, но уже через любую другую стену. Поверьте, нет никакой разницы в том, каким проходом мы воспользуемся, будь то Казанский собор в Петрограде или фанерная перегородка в кукольном домике – в любом случае вы попадете сюда…

Когда спустя два часа пожилая пара возвращалась тем же путем с прогулки, китаянка округлила глаза и толкнула супруга локтем под ребра: недалеко от них, как ни в чем не бывало, оживленно болтали друг с другом те самые молодые люди, которые совсем недавно были замечены за нарушением основных законов физики. Но мужчина пробормотал ей что-то сквозь зубы, и они, не останавливаясь, степенно и важно прошествовали мимо.

– Но зачем вам я, если вы располагаете таким источником информации? Это ведь настоящее сплетение миров! – Николай задыхался от переполняющих его чувств и ничуть не думал о том, что его могут услышать. Впрочем, и Мари это мало беспокоило – здесь вряд ли можно было встретить тех, кого стоило опасаться.

– То, что происходит внутри, не может повлиять на этот мир. Попав туда, вы не только теряете связь с прежней жизнью, но со временем начинаете мыслить иначе. Рождение, взросление, смерть – все начинает казаться сном. Ваши воспоминания еще свежи, а мне именно это и необходимо.

– В таком случае я к вашим услугам.

Карл монотонно кивал, слушая разглагольствования Ирины по поводу того, какой должна быть реакция пишущей братии на избиение коллеги, и периодически поглядывал на часы. Каждый раз, когда секундная стрелка завершала очередной круг, он вздрагивал, словно от несильного удара током. Приближалось время его встречи с Марией Степановной, на которую он решил не идти. И черт с ним, с редактором, – старуха просто пугала его. Думая о ней, он весь покрывался испариной, в животе ухало, будто он шел на первое в жизни свидание с девчонкой, которая ему нравилась еще с детского сада.

– Торопишься куда-то? – поинтересовалась более успешная коллега.

Карл никак не мог определить причину, по которой та вдруг стала набиваться ему в приятели, – прежде они не только не дружили, но и не разговаривали толком. Впрочем, в этом был виноват сам Дубинин, которого редко можно было видеть и на корпоративных вечеринках, и на обычных попойках. Представив, что все это время девушка тайком сохла по нему, молодой человек с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться, – такой вариант представлялся ему совершенно нереальным.

– Что? Да, то есть нет, не совсем. – Карлу было неудобно признаться, что он испугался встречи с пожилой женщиной. Чушь какая-то. Журналист наклонился к коллеге и вполголоса объяснил: – Думаю, я не сдам в этот номер материал.

– Чего так? – Видно было, что Ирина задала этот вопрос исключительно из вежливости, но Карл все равно был благодарен ей за это. Возможно, подумал он, решение удастся найти, озвучив проблему, вместо того чтобы муссировать ее в голове, в которой и так уже была каша из обрывков образов и ощущений.

– Напомни, пожалуйста, твою фамилию, – неожиданно поинтересовался Карл, чтобы собраться с мыслями и адекватно обрисовать ситуацию – главным образом, для самого себя.

– А? – Девушка поперхнулась мутной бурдой, которую в их офисе было принято называть кофе. – Ты что, собственную газету не читаешь? Верди. Ирэн Верди.

– Нет, не псевдоним. Настоящая фамилия.

– Кузнецова. Ирина Кузнецова. Мне повезло не так, как тебе, – вот и приходится заниматься украшательством себя, любимой.

– О чем ты? – Карлу прежде не приходилось слышать такое о своей фамилии, и он был совершенно искренне и приятно удивлен.

– Ну как же. Карл Дубинин – звучит потрясающе. Я бы, даже если постаралась, ни за что такое сочетание не придумала бы. Твои родители – креативные ребята, ничего не скажешь.

– Да, наверное. – Он прищурился и с подозрением посмотрел на собеседницу, чтобы удостовериться в том, что не издевается, но она была совершенно серьезна. – В общем, спасибо. От тебя мне это особенно лестно слышать.

– Не за что. Так что там с материалом?

Прежде чем ответить, Карл дал себе несколько секунд на принятие решения, затем вздохнул и, порывшись в сумке, вытащил блокнот. Внутри оказалась фотография, которую он и протянул коллеге:

– Вот эта девушка слева – та самая Мартынова, с которой я встречался.

– Хорошенькая, – одобрила Ирина, поцокав языком. – А эти двое кто?

– Не узнаешь? – Дубинин, увлекавшийся историей, всегда искренне удивлялся, когда остальные не разделяли этой его страсти, поэтому и сейчас подумал было, что его коллега валяет дурака, но та, еще раз приглядевшись, совершенно серьезно покачала головой:

– Нет, никаких вариантов.

– Это Пикассо с Хохловой. Старуха была с ними знакома, представляешь?

– Ну, была и была, что такого? Молодец, значит. Так в чем проблема-то? Это вроде бы хорошо, разве нет?

– Как раз с этим проблем нет. Но она говорит очень странные вещи – и обо мне в том числе. У нее вообще в квартире много старинных вещей. Такое ощущение, что я в музей попал. Обычная такая халупа, но чувствуется, что там не все чисто. А еще… – Карл замялся на мгновение, не зная, стоит ли продолжать, но, подумав, решился: – А еще она мне снится.

– Ха! Да ты ходок! – захохотала девушка так громко, что на нее зашикали со всех сторон. – А что, ничего такого я в этом не вижу. Судя по фотографии, она очень даже ничего.

– Ты издеваешься? Этому фото сто лет в обед.

– Так уж и сто? – засомневалась Ирина, оценивающе присматриваясь к черно-белому изображению.

– Это двадцать шестой.

– О! – Она округлила глаза и, впечатленная почтенным возрастом реликвии, осторожно вернула ее Карлу. – Ну, приснилась она тебе – и что?

– Ты сейчас просто послушай, хорошо? – Дубинин, не дожидаясь ответа, начал загибать пальцы, глядя прямо перед собой. – Во-первых, старуха явно не в себе – она говорит о том, что было почти век назад, так, словно это происходило вчера. Это ненормально. Во-вторых, у нее в квартире оригиналы мировых шедевров, продав которые она могла бы жить во дворце, но она этого не делает. Это тоже говорит о том, что у нее не все в порядке с головой. В-третьих…

– Подожди, подожди. – Роль безмолвного слушателя явно не пришлась девушке по вкусу, и она поспешила озвучить свои соображения. – Ты сейчас глупости говоришь. Пожилые люди часто впадают в детство. Моя покойная бабушка, бывало, пересказывала слово в слово их разговор с дедом, когда они впервые встретились, но при этом не могла вспомнить, что ела на обед. Это естественный ход вещей, друг. Ну, а по поводу «продает – не продает», это ты вообще загнул. Во-первых, это не твое дело, уж извини меня за резкость. А во-вторых… У моего знакомого, например, дома хранится орден Святого Георгия, который был пожалован его прапра… не помню, сколько прадеду. Если бы он захотел его загнать, оторвали бы с руками. Знаешь, он стоит хороших денег. Но ни мой приятель, ни его родители, ни дед с бабкой никогда даже не задумывались о том, чтобы его продать. Даже во время голода тридцатых не было таких мыслей. А ты говоришь: могла бы жить во дворце. Не все оценивается в валюте.

Не ожидавший такой проповеди от коллеги, которую он до этого считал легкомысленной, Карл в первый момент смутился. Пробормотав какое-то невнятное оправдание, он тем не менее продолжил:

– Хорошо, пусть так. Но это еще не все. Мария Степановна сказала, что у нее есть информация, которая может касаться меня лично, а потом заявила, будто я не готов к беседе – предложила подумать, отдохнуть. А потом я вообще не помню, как на улице очутился. То ли она обладает какими-то скрытыми способностями…

– То ли ты опять до утра сидел за компьютером, – закончила за него Ирина.

– Я постоянно так делаю! – возразил Дубинин. – Это мой нормальный режим.

– Это не режим, а дурная привычка, от которой нужно срочно избавляться. Тебе сколько лет?

– Да вроде вчера еще было тридцать.

– Не много, конечно, но и не мало. Ты уже не восемнадцатилетний мальчик, который может сутками не спать, и ничего ему не будет. Если ты изо дня в день будешь, проходя мимо памятника Петру Первому, щелкать его по носу – ну, если дотянешься, конечно, – то рано или поздно он отвалится. Я это говорю к тому, что наши возможности не безграничны, и нужно отдавать себе в этом отчет. Ты никогда не бываешь на наших вечеринках – иначе ты бы заметил, что я уже давно не пью ничего, кроме вина или шипучки, да и то совсем чуть-чуть. По утрам начала бегать, отказалась от жирной пищи. А ведь мы с тобой ровесники.

– Ты так и будешь на каждый мой довод выдавать по возражению? – улыбнулся Карл, которому понравились рассуждения коллеги. Слушая ее, он успокоился, – старуха уже не пугала его. Кто знает, подумал он, возможно, действительно все объясняется его усталостью.

– А почему бы и нет? – Ирина пожала плечами и, закинув ногу на ногу, жестом показала, что готова слушать дальше.

– Я уже и не знаю, стоит ли продолжать. В общем, этой ночью мне приснился сон. Понимаешь, я вообще никогда не запоминаю сновидений, а тут картинка была такой живой и реальной, что я до сих пор не верю в то, что этого не было на самом деле.

– И что такого было в твоем сне?

– Ничего особенного. Я иду по парку, встречаю эту Мартынову…

– Откуда вы берете все эти фамилии?! – возмутилась девушка. – Прямо как на подбор. Извини, продолжай.

– Встречаю ее, мы разговариваем. Она рассказывает, что Дубинин – не настоящая моя фамилия и что меня должны звать иначе.

– Час от часу не легче, – проворчала Ирина.

– Да, она сказала, что моя настоящая родовая фамилия – де Бо и что мой предок был выходцем из Франции. – Карл поспешил продолжить, увидев, как еще больше помрачнела его собеседница, услышав очередной потенциальный псевдоним. – А потом, когда я на нее посмотрел, она превратилась в ту самую молодую женщину, какой ты только что видела ее на фотографии. Еще она говорила о какой-то информации, которая может свести меня с ума. Но она, мол, подстраховалась – и сможет мне раскрыть что-то очень важное во сне. Вроде как это совершенно безопасно. А потом я проснулся совершенно разбитый и до сих пор не могу в себя прийти. У нас на сегодня была назначена встреча, но я почему-то не могу заставить себя пойти на нее. Это странно, но у меня и сейчас звучит в голове ее голос.

– И что он говорит, этот голос? – Ирина совершенно не скрывала, что рассказ ее заинтересовал. Она даже в чем-то завидовала рассказчику – сама девушка давно не испытывала ничего подобного. Даже если это чистейшей воды вымысел или игра воображения, она многое бы отдала, чтобы хоть на короткое время погрузиться в эту пусть временами пугающую, но сказку.

– Он говорит, что мне нужно заснуть, – мрачно подытожил Карл. – И что только тогда я все узнаю.

– И в чем проблема? – подняла брови журналистка. – Иди домой и ложись спать.

– О чем ты говоришь? А работа? И вообще – если тебя послушать, то создается впечатление, будто ты веришь во всю эту глупость.

– Дело не в том, верю ли я в нее или нет. – Ирина подумала о том, как бы поступила она сама, если бы находилась на месте Карла. Наверное, на самом деле отправилась бы домой и завалилась спать. – Главное – насколько тебя это беспокоит. Помнишь эту хохму про основное отличие мужской логики от женской?

– Не помню, – мрачно отозвался Карл.

– У мужчины спрашивают: какова вероятность того, что, выйдя из дома, ты встретишь живого динозавра? Он начинает что-то там высчитывать в уме и наконец говорит: один к миллиону. Тот же вопрос задают женщине, которая заявляет: пятьдесят на пятьдесят. Ее спрашивают: как это? Ну, а она закатывает глаза: мол, или встречу, или не встречу. Так вот, в твоем случае женский подход – идеальный вариант. Если старуха – или твое подсознание, что в принципе не имеет значения, – на самом деле имеет, что сказать тебе, то ты что-нибудь да узнаешь. Если же ты все это придумал, то хоть выспишься.

Дубинин рассмеялся шутке и, подумав, решил, что в этом предложении есть смысл.

– Но как же работа? Главред ждет от меня материал к вечеру.

– Ты же сам сказал, что материала не будет, – напомнила Ирина. – От того, что ты сидишь здесь и занимаешься самоедством, он не появится. У тебя ведь отложено что-нибудь из того, что когда-то не пошло в печать? Смело отправляй – благо твои материалы не устаревают, в отличие от моих горячих пирожков. Если будет возмущаться, скажи, что старушечьи мемуары в процессе, что будет бомба и так далее. Заинтригуй его, он такое любит.

– А если потом эта бомба так и не появится? – с сомнением в голосе возразил Карл, который не любил подобных авантюр.

– Скажешь, что фитиль отсырел. Да не переживай – в крайнем случае напишешь о прапра моего знакомого, он был крутым дядькой. Орден сфотографируешь, у него разные документы с тех времен сохранились, любовная переписка, всякие «авекплезиры» и прочее. В общем, как-нибудь выкрутимся.

Дубинин подумал, взвешивая все за и против, и согласился. Действительно, какой смысл сидеть в офисе и сомневаться в собственной адекватности, если есть простой способ расставить все по своим местам? Сердечно поблагодарив Ирину, которая только отмахнулась в ответ, театральным жестом указав ему на дверь, он вышел из здания и поймал такси. К счастью, родителей, которым пришлось бы объяснять столь неожиданный визит, дома не оказалось – и Карл, не раздеваясь, упал на кровать. Сначала он решил, что процесс засыпания займет у него пару часов, и даже подумывал о том, чтобы принять снотворное. Однако этого не понадобилось – стоило ему представить себе лицо Марии Степановны, как он тут же провалился в сон. Это произошло так неожиданно, что он не сразу понял, что спит. И только увидев перед собой знакомый офорт, мысленно присвистнул от удивления и, стараясь двигаться осторожно, прошел в столовую, из которой раздавалось позвякивание, как если бы кто-то размешивал сахар в чашке чая.

За столом сидела госпожа Мартынова, скинувшая как минимум лет восемьдесят, и с любопытством рассматривала растрепанного гостя, который не знал, как себя вести с ней – то ли как с реальным человеком, то ли как с плодом его воображения. Наконец, устав от затянувшегося молчания, девушка пригласила молодого человека присесть и улыбнулась:

– Вы все же решились. Я рада, это очень смелый шаг, какими бы ни были его причины. Что ж, приступим, месье де Бо.

Вглядевшись в молодое лицо, Карл ответил на вопрос, который в прошлый раз задал себе: изумрудные. Глаза Мари были потрясающего темно-зеленого цвета.

– Господа, господа, успокойтесь! Ваша якобы непримиримая вражда и шум, который она производит, честно говоря, уже начинают меня раздражать. – Высокий элегантный брюнет, небрежно державший в руках тонкую сигару с мундштуком, брезгливо поморщился, глядя на то, как двое мужчин размахивают руками друг перед другом. Причем если один из них, громогласный детина с резкими чертами лица, отличался гигантским ростом, отчего ему приходилось смотреть на своего визави сверху вниз, то второй роста был совершенно обычного. Светлые волнистые волосы и голубые глаза вкупе с нежным, почти девичьим овалом лица никак не сочетались с той яростью, с которой он накидывался на соперника, ежесекундно выкрикивая ругательства. Впрочем, они, казалось, ничуть не смущали его оппонента – пользуясь превосходством в росте, он периодически смотрел поверх яростно жестикулирующего молодого человека куда-то вдаль, словно того и не было вовсе, чем приводил его в еще большее бешенство. Наконец, устав от активных действий, блондин повернулся к мужчине и запоздало ответил на его замечание, при этом его тон вдруг кардинально изменился, став едва ли не елейным:

– Вы, Оскар, конечно, гениальный поэт, но вам никогда не понять русской души. Нам или все, или ничего.

– Так что же ты тогда кипятишься, Сереженька? – добродушно прогудел его оппонент. – Я тебе и предлагаю – ничего. Бери. А мне все оставь.

– Ах, ты… – начал было тот, но потом передумал и продолжил: – Я когда еще маленьким был совсем, зачитывался вашими произведениями, но сейчас понимаю, что тот же Дориан, живи он в России-матушке, никогда не кончил бы так, как в вашем произведении. Скорее всего, он и по сей день кутил бы где-нибудь у Давыдова да девок зажимал по углам.

– А душа? – выпустив облако дыма, поинтересовался Оскар.

– А что душа? Для ваших героев копание в себе – это путь к саморазрушению, а у нас все наоборот. В России это образ жизни. Мы к этому стремимся, для нас день, прожитый без душевных метаний, – пустой день, прошедший зря. Вот спросите у господина Маяковского, каким образом он сюда попал. Да, конечно, модно и красиво предполагать, будто он пустил себе пулю в сердце из-за несчастной любви. Мол, запутался – и таким романтичным образом разрубил гордиев узел. А по мне, так человеку просто не хватало сильных ощущений, вот он и решил в русскую рулетку сыграть. Вы ведь и раньше баловались этим, Володя, не так ли?

Гигант проворчал что-то в ответ и отвернулся.

– Вот видите, – улыбнулся молодой человек. – Стыдно признаться, что стрелялся по глупости. Всем ведь хочется считать себя Пушкиными да Лермонтовыми, но, пардон, далеко не каждому это дано.

– А вы, господин Есенин, как сюда попали? – поинтересовался внимательно слушавший его рассказ мужчина. – Ведь, если мне не изменяет память, у вас тоже не все однозначно.

– Эх, я бы и сам хотел это знать. – На красивое лицо набежали тучи, глаза погрустнели. – Но вот хоть убейте – ничего не помню.

– Пить надо было меньше, – мстительно процедил сквозь зубы Маяковский, все еще стоя спиной к своему извечному сопернику.

– Так я трезвый был! – Казалось, что это ехидное замечание ничуть не задело Есенина, и он лишь сокрушенно покачал головой. – Если б было так, хоть не было бы обидно. Мне уже рассказывали всевозможные версии моей смерти, но я не знаю, чему верить. Вот я в гостиничном номере, а потом бах – и я уже здесь. Может быть, у меня случился инфаркт? Или инсульт?

– А на трубу вас потом уже подвесили? – спросил неугомонный Маяковский.

– Кто знает, Володя, кто знает, – пробормотал поэт. – Мне иногда кажется, что мы сюда попадаем не после нашей смерти, а непосредственно перед ней. Будто кто-то подменяет наши тела там, на земле, манекенами. Какое-то божественное провидение.

– Ну, уж кому-кому, а вам должно быть известно о том, что Бог здесь совершенно ни при чем. – Маяковский наконец повернулся к приятелю лицом. – К чему вы его приплетаете каждый раз?

– Привычка, – примирительно развел руками Есенин. – Впрочем, ты прав.

Оскар Уайльд с улыбкой наблюдал за тем, как поэты, которые только что готовы были накинуться друг на друга, теперь оживленно обсуждали какую-то окололитературную небылицу, хохоча во все горло. Несмотря на то что ему с ними на самом деле не о чем было говорить – все-таки разница в мировоззрении ощущалась, – он получал определенное удовольствие от общения с этой парочкой. Интересно, как бы они повели себя, если бы получили шанс выбраться отсюда наружу? Неужели принялись бы за старое и повторили бы свои ошибки? Задумавшись о прежней жизни, Уайльд помрачнел – и он не избежал фатальных ошибок, главной из которых, конечно, была его любовь к Бози. Нет, нет, в ней не было ничего предосудительного, но некоторые люди, от которых зависела его судьба, посчитали иначе. Да, как он однажды уже говорил в зале суда, мир этого не понимает и ставит человека, обвиненного в любви, к позорному столбу.

– О чем вы задумались, милейший сэр? – поинтересовался Есенин, достаточно фамильярно и весьма ощутимо хлопнув его по плечу.

Не ожидавший этого Оскар покачнулся и упал бы, если бы великан не подхватил его.

– Ну, это уже слишком! – вскипел Уайльд, наступая на белокурого молодого человека, который, правда, ничуть не испугался.

Как ни в чем не бывало, он еще раз ткнул англичанина кулаком в плечо и заявил:

– Да ладно тебе, Ося! Свои же все здесь. Пойдем-ка лучше выпьем чего-нибудь прозрачного. Как тебе такое предложение?

Уайльд хотел было резко ответить этому голубоглазому наглецу, но вдруг понял, что совершенно не сердится на него – напротив, идея о походе в кабак показалась ему достаточно заманчивой. Настолько, что он, несмотря на то что всегда с осуждением относился к плебейской обстановке подобных заведений, тут же согласился составить ему компанию.

– Вот это другое дело! Наш человек! – Маяковский с Есениным радостно обняли слегка ошалевшего от такого напора поэта и, уже не выпуская его из рук, как цыгане, поймавшие в свои сети богатого простака, отправились реализовывать задуманное.

Когда троица скрылась из вида, из-за колонны, стоящей немного поодаль, вышел человек весьма примечательной наружности: его орлиный нос казался еще больше на исхудавшем аскетическом лице, а острые беспокойные глаза говорили то ли о внутреннем дискомфорте, то ли о пережитой личной трагедии. На вид ему было едва ли больше сорока лет, однако он горбился и носил платье наподобие власяницы, отчего выглядел намного старше своего возраста. Проводив поэтов долгим недобрым взглядом, будто они помешали ему заниматься каким-то важным делом, он развернулся и побрел в противоположную сторону, периодически останавливаясь и тревожно оглядываясь по сторонам.

Если бы кто-нибудь проследил за ним, то увидел бы, как этот странный человек, ежесекундно ныряя в тень, подошел к неприметной двери, которая практически сливалась со стеной, и, еще раз проверив, что рядом никого нет, торопливо вошел в здание. Внутри помещения, в котором он оказался, также не было ничего примечательного, если не считать огромного, во всю стену, портрета совсем юной девушки с большими грустными глазами. Подойдя к картине, мужчина благоговейно поцеловал золоченую раму и, отступив на два шага, обратился к ней:

– Ты видишь, ненаглядная моя Беатриче, я не оставляю надежды найти способ, чтобы и ты обрела вечную жизнь рядом со мной. И я не успокоюсь, пока мы не воссоединимся. Несправедливость! С ней нужно бороться, ее необходимо уничтожить. Тот, кто затеял все это, – человек обвел безумным взглядом комнату, – ошибся, не приняв тебя, мой ангел. Но он не учел того, что для настоящей любви не существует преград. Я обязательно отыщу ту самую единственную стену, за которой они прячут тебя от меня, не будь я Дуранте дельи Алигьери!

Отчитавшись таким образом, мужчина вышел, почтительно пятясь спиной, – последнее, что он увидел, прежде чем дверь закрылась, были наполненные печалью и болью глаза любимой, которая словно просила его: оставь свои попытки, перестань мучить себя и меня. Прислонившись лбом к холодной каменной кладке, Данте постоял так с минуту, чтобы успокоить своих внутренних демонов, и отправился на поиски стены, которая, как он верил, существовала где-то…

– Только посмотрите на этот экземпляр, Чарльз, – двое мужчин, одетых в костюмы второй половины девятнадцатого века, смотрели вслед безумному влюбленному. – Разве это не доказательство полной несостоятельности вашей теории? По-моему, в нем нет ничего животного – напротив, его сводит с ума любовь, а это чувство свойственно только возвышенным натурам. Вы так не считаете?

– Совершенно не согласен с вами, мой друг, – отозвался тот, к кому был обращен вопрос. – Любовь для него – это вожделенная, но несбыточная мечта. Пока она маячит перед ним, бедняга Алигьери будет бежать вперед, как тот осел за морковкой. Уберите цель – и он потеряет смысл жизни. Нет, что бы вы ни говорили, Карл, а люди все-таки живут по принципам животного сообщества. Да что я вам объясняю – вы лучше меня доказали это в своих трудах.

– Я? Разве? – удивился мужчина с густой окладистой бородой.

– Конечно! Разве вы в своем деятельном подходе не заявили целостность общества как единственный оптимальный способ существования человечества? А что может быть более целостным, нежели стадо?

– Интересная интерпретация, – рассмеялся бородач, которого развеселила точка зрения собеседника. – Я имел в виду другое, конечно, но и ваше видение имеет право на существование.

Так, непринужденно беседуя, мужчины продолжили прогулку, оставив в покое несчастного Алигьери с его, как выразился Чарльз Дарвин, морковкой…

Он убегал так долго, что теперь уже не помнил, что значит оставаться на одном месте дольше, чем одну ночь. За время затянувшегося путешествия странник узнал больше, чем за всю предыдущую жизнь, и если раньше он считал себя ученым человеком, то теперь понимал, что был самонадеянным болваном, только приоткрывшим дверь сокровищницы знаний и сквозь щелку наблюдавшим за тем, чего до конца не понимал. Приди он к этому выводу чуть раньше – и тогда ему не пришлось бы бросать в спешке лабораторию, обрекая ее на разграбление церковниками. Но враг был слишком могущественным для того, чтобы не считаться с ним. В стремлении познать сущее человек навлек на себя гнев сил, о существовании которых прежде даже не задумывался. Что ж, он получил то, чего заслуживал, но это не значит, что нужно сдаваться. Жизнь продолжается.

Место, куда он прибыл, выгодно отличалось от городов и крупных деревень, в которых ему приходилось бывать раньше. Оно находилось в такой глубинке, что путник бесчисленное количество раз рисковал замерзнуть, провалившись в полынью, – неудивительно, что проводники отказались идти с ним, теперь мужчина их прекрасно понимал.

Осмотревшись, он с удовлетворением отметил, что поселение было вполне пригодным для жизни: насчитав как минимум с десяток домов, путник безошибочно определил кабак, больше похожий на корчму, – снег вокруг деревянного здания был плотно утоптан, сквозь закрытые ставни пробивался свет, а изнутри слышался громкий смех. Вытащив из кармана небольшой предмет овальной формы, мужчина внимательно посмотрел на него, затем перевернул и поднес к глазам: то, что увидел, вероятно, полностью его устроило, потому что он удовлетворенно хмыкнул и вернул предмет на место. Оглядев себя с ног до головы, он остался доволен своим внешним видом, отряхнулся и, открыв дверь, шагнул внутрь. В тот же момент разговоры стихли – присутствующие внимательно рассматривали незнакомца, который, поприветствовав всех, прошел в самый дальний и темный угол комнаты и уселся за отдельно стоявший стол.

По всей видимости, гости забредали сюда достаточно редко, потому что в ближайший час основной темой для приглушенных разговоров был новоприбывший – народ перешептывался, многозначительно кивая в его сторону и строя различные предположения о том, кто он такой и зачем пожаловал. Наконец от общего стола отделился молодой человек и подошел к незнакомцу. Не дожидаясь приглашения, он уселся напротив и молча уставился на него.

– Что? – наконец не выдержал тот.

– Вот и я о том же, – затараторил парень. – Что? Ты, мил человек, не подумай, мы не дикари какие, но и нас понять можно. Поздний вечер, зимушка-зима за нос щиплет, волки воют вокруг – и тут ты такой красивый появляешься. Один, без сопровождения, без оружия. И вроде бы не охотник, судя по одежде. Ты ведь безоружный? А то у нас не любят тех, кто разбоем промышляет. На днях вот парочка в наших краях обнаружилась – по лесам принялась на путников нападать да всякие пакости учинять. Народ здесь мирный, но только до поры до времени. В общем, эти двое случайно в проруби оказались – можешь посмотреть. Там, за лесочком, речка есть у нас. Вот я и говорю, что мы рады тебя видеть, но ты бы рассказал о себе. Кто ты, зачем да почему. Новостями-то наша жизнь небогата – сам, небось, понял это, пока добирался до нас. Меня Ерохой зовут.

Внимательно слушая многословного молодого человека, гость периодически кивал, давая понять, что следит на его рассказом, и, когда тот кончил, поднялся, обращаясь ко всем собравшимся:

– Всем доброго здоровья! Я странник, прибыл издалека – путь мой был долгим и трудным, но, надеюсь, он подошел к концу. Мне полюбились ваши места, и я хотел бы остаться здесь надолго. Зовут меня Бертран де Бо, я один – ни жены, ни детей. Если найдется свободный дом, я с радостью его куплю – денег у меня не много, но на первое время хватит. Если дома нет, то я с божьей помощью его построю своими руками. Работы я не боюсь.

С удовольствием услышав, как мужики одобрительно зашумели, он продолжил:

– Я ничем не торгую и мало чего могу предложить вам, кроме своих знаний, – прежде мне приходилось заниматься врачеванием. Вроде бы все.

Когда он опустился на место, из другого конца комнаты раздался надтреснутый голос, который принадлежал такому древнему старцу, что было удивительно, как он еще не рассыпался.

– А что за имя такое? Как ты сказал – Батран? Или Баран? Знавал я одного Барана – из соседнего поселения мельник. Ты не родственник ему?

– Бертран – мое имя. Нет, я здесь никого не знаю – моя земля, Прованс, находится очень далеко.

– Прованс – это, если мне не изменяет память, во Франции? – Старик подался вперед и впился глазами в собеседника. – Говорят, там тоже можно жить. Не так привольно, как здесь, конечно, но можно. Что заставило тебя покинуть дом и отправиться в такое трудное и опасное путешествие? Уж точно не наша теплая зима.

Мужики, которым, видимо, понравилась шутка, так громко загоготали, что свет, который исходил от нескольких горящих свечей, задрожал, и по стенам заплясали причудливые тени.

– Мой дом перестал быть тем местом, в котором я бы хотел встретить старость, – осторожно ответил Бертран, не ожидавший такой осведомленности от старика.

– Отчего же?

– Люди там убивают друг друга за различия во взглядах. Церковники бьются за власть, а народ при этом страдает. Тому, кто стремится к спокойной жизни, там не место – вот я и решил отправиться искать новый дом. Надеюсь, что нашел.

Выслушав его, старик жестом подозвал к себе молодого Ероху, который торопливо подбежал к нему и помог подняться. С трудом переставляя ноги, старик добрался до стола, за которым сидел Бертран, и опустился на деревянный табурет. Странный жест, подумал француз, к чему было напрягаться? Ведь размеры комнаты позволяли общаться, даже не повышая голоса. Впрочем, когда старик оказался рядом, мужчина понял, зачем ему понадобилось приближаться, – под взглядом глубоких, черных, как смола, глаз он почувствовал себя кроликом. Вот тебе и дед, ахнул Бертран. С таким шутки плохи – дурака не поваляешь, мигом раскусит. Впрочем, возможно, это даже к лучшему. Политес здесь вряд ли оценят, а честность он и сам уважал. Пока он размышлял, старик устроился удобнее и продолжил расспросы:

– А что за приставка у тебя? Как, ты сказал, тебя зовут? Ероха!

– Бертран де Бо, – с готовностью отозвался молодой человек.

– Точно, де Бо, – кивнул старик. – Значит, из знатных? Вот загвоздка, у нас здесь все по-простому, без титулов. Как быть с этим?

Прежде чем заговорить, Бертран на секунду задумался, что не ускользнуло от его собеседника, который нахмурился. Увидев это, мужчина поспешил ответить:

– Как я уже сказал, я ищу дом, а не дворец. Землю, а не владения. Друзей, а не слуг.

– Правильно, потому что здесь ты их не найдешь.

– Поэтому я и не стал ничего говорить по поводу своего происхождения. Но имени я не скрываю, как видишь, так что не имею ничего против, если вы забудете о приставке «де» – она больше не имеет для меня никакого значения.

– Ну зачем же так? – ухмыльнулся старик. – Мы не имеем ничего против знати, если она относится к нам как к равным. Не станешь чудить – и жизнь в наших краях придется тебе по вкусу. Здесь нет ни царских опричников, ни его наместников. Да и Иван Васильевич нам не указ, мы сами себе хозяева, живем, ни у кого не спрашивая разрешения. Так было при наших дедах, так будет и впредь. Вот так-то, Бертран.

Поняв, что первый экзамен сдан, француз обрадованно улыбнулся и, не скрывая эмоций, обратился к собеседнику:

– Благодарю! Скажи, как обращаться к тебе.

– Разве я не представился? – Старик вопросительно взглянул на Ероху, который продолжал стоять рядом, и, увидев, как тот отрицательно покачал головой, ответил: – Зовут меня Велеславом, я местный старейшина и судья. Люди доверяют мне и несут и свои радости, и печали. Врачеванием тоже занимаюсь я. Но, как ты, наверное, заметил, моя молодость осталась так далеко позади, что ее уже и не видно. Поэтому я рад, что к нам пришел ты, знакомый с этим искусством. Пойдем, я покажу тебе твой дом. Заодно и проверим, такой ли ты хороший врачеватель – у меня, видишь ли, кости вторую неделю ломит, терпеть мочи нет.

Удивившись тому, с какой легкостью решилась проблема жилья, Бертран помог Велеславу подняться и, помахав на прощание мужикам, которые вернулись к своим разговорам, словно ничего и не было, вышел из теплого помещения на трескучий мороз. Старик, увидев небольшие сани, которые стояли неподалеку, спросил:

– А лошадь твоя где? Не пешком ведь ты добрался сюда?

– Можно сказать и так, – с досадой махнул рукой француз. – Лошадь моя за пару верст от вашего поселения провалилась под лед. Это я виноват, задремал.

– Тогда считай, что животина за тебя жизнь отдала, – многозначительно поднял кривой палец Велеслав. – Если заснешь зимой, считай, пропал. Проснуться вряд ли получится. И что, на себе тащил сани? Силен, силен. Что ж, вот мы и пришли. Не хоромы, конечно, но ты, помнится, мужик с руками, со временем приведешь дом в порядок.

Бертран критично осмотрел покосившуюся избу самой простой конструкции и остался доволен. Главное, что есть где переждать первое время – а там можно и что-нибудь получше подыскать. Или на самом деле эту развалюху отремонтировать?

– Только есть одно обстоятельство. – Старик остановился перед калиткой и шикнул на лохматую собачонку, которая, почуяв чужака, залилась оглушительным лаем. Узнав старейшину, та моментально успокоилась и послушно замолчала, лишь изредка бросая на незнакомца подозрительные взгляды.

– Какое обстоятельство? – удивился француз.

– Видишь ли, у нас не принято оставлять друг друга в беде, мы здесь все как одна большая семья. Иначе в этих краях не выжить. В этом доме раньше жил Корнилко, молодой охотник.

– Жил?

– Да. Горячий был, смелый. Три года назад в одиночку пошел на кабана и не вернулся. Мы нашли его только на третьи сутки – ему не хватило сил дойти до дома какую-то версту. Это был мой сын, моя надежда. Я не знаю, чем заслужил такое наказание, но не мне рассуждать о божественном провидении.

– Я сожалею.

– Я тоже. Но я все это тебе рассказал не для того, чтобы вызвать жалость. У Корнилко осталась вдова, Ирица. Я много раз хотел взять ее к себе, но она отказывается. Мы помогаем ей, насколько это возможно, но так продолжаться вечно не может. Девица она молодая, ей нужен муж. Я помню, ты говорил, что у тебя никого нет. Возьмешь?

Несмотря на то что Бертран считал себя человеком, свободным от каких-либо предрассудков, подобное предложение показалось ему несколько циничным. Ему никогда прежде не предлагали женщину, словно та была бесправным животным, поэтому он не сразу нашелся, что ответить. Заметив его колебания, Велеслав осуждающе покачал головой:

– Ты думаешь, что я тебе предлагаю ее как довесок к дому? Ошибаешься. Ирица не является чьей-либо собственностью, и, если она решит, что ты ей не подходишь, тебе придется искать другое жилище. А девица она своенравная – с тех пор, как прекратила оплакивать мужа, успела всех холостых ухажеров отвадить. Так что ты не обольщайся и не оскорбляй нас черными мыслями.

– Я и не думал… – начал было Бертран, но старик его перебил:

– Думал. Не спорь со мной – у тебя все на лице написано. Но я тебя не виню в этом – тебе еще только предстоит познакомиться с нашими порядками. А сейчас говори: согласен ли ты на мои условия?

Выслушав Велеслава, француз признал, что его позиция имеет под собой прочный фундамент из народной мудрости, и, подумав, кивнул:

– Согласен. Но только при условии, что и она мне понравится.

– Справедливо. – Старик пожал протянутую руку, и они в сопровождении Ерохи вошли во двор. Стряхнув снег с одежды, Велеслав без стука открыл дверь и жестом пригласил Бертрана следовать за ним. Когда дверь закрылась, француз несколько секунд оглядывался, оценивая тесное, скудно обставленное помещение, пока, наконец, не увидел женскую фигуру, неподвижно сидевшую у окна и, вероятно, заметившую приход гостей задолго до того, как они вошли.

– Что же ты не встанешь, Ирица, не поприветствуешь гостя? Или мы не вовремя? – Бертран привык к командному тону старика и теперь был удивлен тем, с какой нежностью и предупредительностью тот обратился к хозяйке. Можно было предположить, что это она была его родной дочерью. Впрочем, долго размышлять ему об этом не пришлось, потому что фигура зашевелилась и, медленно поднявшись, предстала перед ним в образе такой красивой девушки, что у него на мгновение перехватило дыхание.

– Ты привел ко мне очередного жениха? – Услышав ее певучий голос, Бертран почувствовал, как у него подкашиваются ноги, – да, стоило пройти полмира, чтобы найти ее. Теперь осталось только не упустить свое счастье, которое, как известно, изменчиво и капризно. – Я ведь говорила тебе о том, что меня это не интересует. Да к тому же не из местных. Что, надоела я тебе? Решил за первого встречного выдать?

– Зачем ты так? – с виноватым видом пробормотал Велеслав. – Знаешь ведь, что я тебе только добра желаю.

Увидев, что старику нужна помощь, Бертран решил, что пришло время брать ситуацию в свои руки, и поспешил вмешаться:

– Я чужой в этих местах, это правда. Но я намерен остаться здесь, и мне нужен ночлег. Если ты пустишь меня, то я устроюсь как-нибудь, чтобы не доставлять тебе хлопот, а завтра утром уйду. Я не намерен заменить тебе твоего мужа.

– Даже так? – удивилась девушка. – Что ж, оставайся, раз идти тебе некуда. Как звать-то тебя?

– Бертран де Бо, – отозвался он, обрадованный таким развитием событий.

– Француз?

– Провансалец, – уточнил он, в очередной раз удивившись осведомленности местных жителей. Путешествуя по миру, он был уверен, что в далекой Тартарии, как называли Сибирь у него на родине, живут совершенные дикари, имеющие весьма отдаленное представление о географии. Теперь же он понимал, что ошибался – народ здесь ничем не уступал его соотечественникам, а в некоторых вопросах вообще ушел далеко вперед.

– Странно. – Голос Ирицы завораживал его и заставлял краснеть, как мальчишку. – Ты говоришь по-нашему совершенно спокойно, будто родился здесь.

– Прежде чем добраться до вас, я долго путешествовал по вашим землям. – Это было совершенной правдой, к тому же Бертран всегда гордился своими способностями к изучению иностранных языков.

– Это хорошо. Надеюсь, что и обычаи наши ты тоже достаточно хорошо изучил и знаешь, что мы любим честность и открытость и всегда стараемся воздавать друг другу по заслугам.

– Что это значит?

– Это значит, что тот, кто принесет в наш дом бочку меда, уйдет отсюда с двумя бочками. То же самое касается и желчи.

– Понятно, – кивнул Бертран. Девушка ему определенно нравилась все больше и больше – ее красота вполне могла соперничать с ее умом. И откуда взялось это чудо в такой глуши? Француз, вопросительно взглянув на Велеслава и заручившись его разрешением, отправился за своими вещами, чтобы занести их в дом. Растерянно посмотрев на собаку, которая, словно признав в нем хозяина, поджала хвост и нырнула в конуру, Бертран спрашивал себя: может быть, это и есть конечная остановка и его странствия подошли к концу?

– А на что вы надеялись? – Мари испытующе посмотрела на Карла, и тот не сразу нашелся, что ответить, – от потрясения голова шла кругом, чего во сне по умолчанию не должно быть. Однако ему удалось взять себя в руки и собраться с мыслями.

– Хотите, чтобы я ответил честно? Хорошо. Я надеялся на то, что проснусь только утром и пойму, что наша встреча была лишь страшным сном.

– Почему страшным? – Девушка удивленно вскинула тонкие брови.

– Не знаю. Может быть, потому, что вы пугаете меня. Только, пожалуйста, не обижайтесь.

– И в мыслях не было. Напротив, вы меня заинтриговали – возможно, мы с вами уже встречались прежде. В прошлой жизни, например. Как вы относитесь к идее реинкарнации?

– Я в нее не верю. – Говоря так, Карл совершенно не кривил душой. Ему действительно с детства была чужда вера в загробную жизнь.

– Даже так? – Мари поправила волосы и придвинулась ближе к молодому человеку. – А как вы объясните нашу с вами встречу? Она ведь не вписывается в вашу атеистическую картину мира, не так ли?

– Не вписывалась бы, если бы вы претендовали на некую божественность. Но ведь вы этого не делаете, верно?

– О господи, нет, конечно, – отмахнулась девушка. – За кого вы меня принимаете? Я лишь посредница.

– Посредница между чем? Или кем?

– Между вами и миром, в который вы не верите и, соответственно, не желаете его замечать, несмотря на то что он находится буквально у вас перед самым носом.

– Так покажите мне его. – Дубинину показалось, что их беседа протекает слишком уж гладко, и он еще больше уверился в мысли, что все происходящее с ним – это лишь игра воображения. Сложно избавиться от галлюцинаций исключительно с помощью самовнушения. Да, он последовал совету Ирины и ради эксперимента заснул. И то, что перед ним тут же возникла та самая красотка с фотографии, вполне может говорить о том, что ему нужна срочная помощь. Он ведь никогда прежде не сходил с ума – может быть, именно так это и происходит.

Пока Карл так рассуждал про себя, Мари поднялась и, подойдя к противоположной стене, прикоснулась к ней. Или ему показалось, что она это сделала? Увидев, как ее изящная белая кисть прошла сквозь бетон, будто того и не было вовсе, Карл на мгновение остолбенел, но тут же одернул себя: видимо, болезнь прогрессировала. Ничего, утром он обратится к специалистам. Ему выпишут таблетки, и все станет как прежде.

– Хотите попробовать? – спокойно предложила Мари. – Я вижу, что вы все еще сомневаетесь в том, что сидите в моей квартире на моем стуле. Что ж, ваше право. Но, с другой стороны, если вы просто спите, то вам совершенно нечего опасаться, верно?

Глядя на улыбающуюся девушку, Карл вдруг подумал, что сейчас она, по сути, исполняет роль змея-искусителя. Убеждая его в том, что ничего страшного не может произойти, Мари будто завлекает его на путь, с которого потом невозможно будет свернуть. С другой стороны, напомнил себе журналист, змей амбивалентен – он символизирует как зло, так и добро. С чего он взял, что… Стоп, одернул себя Дубинин. Он начал рассуждать так, будто верит в реальность сна, а этого ни в коем случае нельзя допускать. Он не позволит безумию завладеть его разумом. Нужно проснуться! Зажмурившись, Карл засунул в рот пальцы и изо всех сил сжал зубы у основания большого.

Он так и не понял, что его разбудило – собственный крик, чудовищная боль или вкус крови во рту. С ужасом уставившись на ровный полумесяц, из которого вытекала красная густая жидкость, он помотал головой, чтобы избавиться от наваждения. Убедившись в том, что находится в своей кровати, соскочил на пол и пробежал в ванную комнату, где сунул покалеченную руку под струю холодной воды. Когда кисть начала неметь и боль немного утихла, он, наконец, поднял взгляд и, увидев в зеркале собственное отражение, вскрикнул – его лицо было окровавлено, словно он был персонажем из фильма про вампиров. В этом, конечно, не было ничего удивительного, учитывая то, что он сотворил с собственной рукой, однако зрелище все же было устрашающим.

Дождавшись, когда остановится кровотечение, Дубинин достал с полки аптечку и, закусив губу, обработал и перевязал рану. Странно, но эта процедура показалась ему настолько знакомой, что он, увлекшись, на секунду забыл о том, что произошло. Несмотря на пульсирующую боль, он был доволен собственной решимостью и тем, что все закончилось. Выглянув в окно, Карл с удивлением заметил, что начинало смеркаться. Выходит, он проспал почти весь день, хотя ему показалось, что прошло всего полчаса или минут сорок. Достав из кармана здоровой рукой мобильный телефон, журналист нашел в записной книжке нужный номер и нажал кнопку вызова. Через несколько секунд в трубке раздался знакомый голос:

– Если вы симпатичный молодой миллионер без определенных планов на жизнь, но готовый по непонятным причинам поделиться своими деньгами с умной и милой девушкой без вредных привычек, если не считать курения и употребления крепких алкогольных напитков, то нажмите «один», если вы мой бывший, то этот номер временно недоступен, если…

– Привет, это Карл.

– А если вы мужчина без перспектив, работающий в редакции жалкой газетенки и за нищенскую зарплату развлекающий сомнительную аудиторию, нажмите кнопку, которой нет на вашем телефоне, и никогда мне больше не звоните в нерабочее время. Можете говорить после гудка: пи-и-ип.

– Ира, прекрати валять дурака, я по делу звоню.

– Предупреждаю, что наш разговор записывается.

– Ира!

– Ладно, ладно, извини. Что случилось? Сделал так, как я посоветовала?

– Да, спасибо тебе.

– И?

– В общем, мне нужно найти хорошего специалиста по мозгам – с моими явно что-то нехорошее творится.

– Неужели бабка все-таки приснилась? – ахнула журналистка.

– Она. Только опять в образе молодой девушки – той, которая была на фотографии. Нежно так разговаривала со мной, а потом за собой начала звать. Мне, для того чтобы проснуться, пришлось себя до крови укусить. Так что, как видишь, все серьезно. То ли я схожу с ума, то ли меня кто-то пытается с него свести.

– Слушай, а может, ты того – вниманием женским обделен слишком давно, а?

– С этим у меня все в порядке, – торопливо проговорил Карл, не любивший ни с кем обсуждать личную жизнь, в которой, по правде говоря, на самом деле давно никого не было.

– Как скажешь. Я только предположила. По поводу мозгоправа – есть такой на примете. Я как-то ему помогла в одном вопросе, он мне должен. Сейчас же позвоню ему. Когда тебе удобно будет встретиться?

– В принципе, я свободен почти в любое время. – Карл увидел, что на повязке проступило красное пятно, постепенно увеличиваясь в размерах, и, не прекращая разговаривать, вернулся в ванную комнату за бинтами. Однако, едва переступив порог, он остановился как вкопанный и, выронив телефон, простонал: – Не может быть!

На краю ванны сидела Мари и с сочувствием глядела на повязку, на которой уже набухли крупные пятна крови. Поднявшись, она подошла к молодому человеку и с неизменной улыбкой протянула ему какую-то коробочку:

– Это снадобье, которое специально для меня готовит мой знакомый химик. Вы не сможете купить его в аптеке хотя бы потому, что оно лечит, не нанося при этом никакого вреда организму. Я бы и сама уже давным-давно кормила червей, если бы не волшебные порошки и мази моего доброго друга, Дмитрия Ивановича. Кстати, он и вас сможет починить – не только руку, но и голову.

Продолжая говорить, девушка взяла за руку потрясенного и потому потерявшего всякую способность сопротивляться журналиста и потянула его за собой.

– К сожалению, вы не оставляете мне выбора, мой дорогой. Ваше упрямство и нежелание признавать очевидные факты – не лучшие спутники работника пера.

Дубинин, находясь в полуобморочном состоянии, наблюдал за тем, как Мари вошла в стену, – перед тем как потерять сознание, он еще успел увидеть, что по кирпичной межкомнатной перегородке пошли волны, словно бы вместо нее была вода, в которую бросили камень…

– Так вы говорите, что сейчас вся молодежь такая малахольная? Куда мир катится? Я понимаю, что и в наше время не все делалось так, как должно, но чтобы доводить себя до такого состояния – увольте. Он на свежем воздухе хоть бывает? Эх, беда с этими любителями прогресса. А я ведь еще в седьмом году говорил, что из всех этих жидких кристаллов и игр с люминесценцией ничего хорошего не выйдет. Но меня, конечно, никто не слушал. Правильно, зачем обращать внимание на старого человека? Мы лучше построим такие грабли, чтобы если наступишь – так сразу мозг вышибало бы напрочь! Я боюсь даже предположить, что будет дальше.

Ощущение реальности возвращалось медленно, сначала проявившись мутным пятном, которое, правда, через некоторое время превратилось в румяного бородатого мужчину, который щелкал пальцами прямо перед Карлом. Когда тому удалось сфокусировать взгляд на докторе, – а в том, что это доктор, Дубинин не сомневался, – его лицо показалось журналисту знакомым. Где он его уже встречал?

– Очнулся наш пациент. – Мужчина с довольным видом повернулся к девушке, которая поднялась и подошла нему. – Вы впредь, Мария Степановна, с такими обращайтесь осторожнее, а то малой кровью можно и не отделаться.

Карл, стараясь унять головокружение, приподнялся на локтях и огляделся, однако, увидев Мари, снова упал на подушки. Кошмар и не думал прекращаться – если это был кошмар, конечно. Впрочем, мысль о том, что все это происходит на самом деле, также не радовала молодого человека, который уже почти смирился с тем, что остаток жизни ему придется провести в психушке.

– Обижаетесь на меня? – спросила Мари, разглядывая колбочки с разноцветной жидкостью, которыми был уставлен стол в кабинете. – Ничего, я подожду. Главное – то, что мы там, где должны быть.

– И где же мы? – Дубинин вытер пот со лба и только тогда заметил, что рука, которую он искусал, совершенно не болела. Свежая чистая повязка туго облегала кисть, не сдавливая ее. Чтобы проверить ощущения, Карл сжал кулак и удивился тому, как свободно у него получилось это сделать. Если не считать незначительного дискомфорта, рука была в порядке.

– Это сложно объяснить. Вы читали «Алису в Зазеркалье»?

– Конечно. Хотите сказать, что это потусторонний мир?

– Это зависит от того, что вы вкладываете в это название. Если для вас «потусторонний» значит то же, что и загробный, – то нет, вы живы и, хвала Всевышнему, здоровы. Но то, что мы «по ту сторону», – это факт.

– Тогда что это? – Карл еще раз внимательно огляделся вокруг и не заметил ничего необычного, кроме разве что немного устаревших инструментов и подчеркнутой стерильности, царящей в кабинете. Доктор, занимающийся своими делами и предпочитающий не вмешиваться в разговор, все еще беспокоил его. Где же он все-таки его видел? Пока журналист перебирал в голове всех своих знакомых, Мари подошла к нему и присела рядом.

– У этого места нет названия. В своем роде это почти живой организм, который накапливает знания, развиваясь и совершенствуясь за счет поступающего материала.

– Материала?

– Выдающихся людей. Да, все мы материал в той или иной мере. Кто-то годится только для того, чтобы удобрять почву, а кто-то удобряет информационное пространство.

– И как все это происходит? – Пока что рассказ девушки не только ничего не прояснил Дубинину, но, напротив, запутал его окончательно.

– Ну хорошо, зайдем с другой стороны, – вздохнула Мари. – Что происходит, когда человек умирает?

– Как это – что? Смерть происходит.

– Вот именно. А перед ней?

– Не знаю. Агония, судороги, слюни, автобус. Что за глупая постановка вопроса? – Карл терпеть не мог ситуаций, в которых чувствовал себя профаном, – во многом именно по этой причине ему так и не удалось переквалифицироваться в тематического аналитика. Каждый раз он слишком глубоко и старательно погружался в тему и, увлекаясь, срывал все сроки. Сейчас же он был на незнакомой территории, и его собеседница апеллировала к неизвестной ему и весьма спорной теории.

– И это, конечно, тоже. – Девушку, казалось, веселила раздражительность Дубинина. – Но я о другом. Вы никогда не замечали, месье де Бо, как изменяются люди непосредственно перед концом? Даже если они находятся в абсолютном сознании, в них появляется какая-то обреченность, а иногда и умиротворение. Да, я знаю, ученые это объясняют недостатком кислорода в крови и другими физиологическими процессами, но все обстоит немного иначе. Те из нас, кто может что-то дать миру, в котором мы сейчас находимся, попадают сюда навсегда, в то время как их земная оболочка вместе с остатками сознания постепенно угасает.

– Вы сказали «навсегда»? – спросил Карл, внимательно слушавший рассказчицу. – А я? Мне что, здесь теперь болтаться?

– Вы – другой случай. Во-первых, вы попали сюда в вашем, если можно так выразиться, оригинальном виде – там, в вашей квартире, сейчас никто не умирает. Вы здесь полностью.

– Это радует, а то, знаете ли, папа с мамой волноваться станут. Зайдут – а я там умиротворенный и умираю. Ужас. Значит, я могу вернуться в любой момент? – осторожно уточнил журналист, который решил, что раз уж вся эта история приобрела реальные очертания, то вести себя так, будто ничего не происходит, было бы глупо.

– Не совсем так. Как я уже говорила, попасть сюда может далеко не каждый, а выйти – вообще единицы. Я одна из них. И пока вы рядом со мной, у вас есть возможность путешествовать из одного мира в другой. Считайте, что это своего рода страховка для меня.

– Значит, я не первый, кого вы привели сюда?

– Совершенно верно, месье де Бо. Но могу вас уверить – вы один из очень немногих. Туристические экскурсии сюда я не организую, хотя могла бы.

– Прекратите называть меня этим идиотским именем! – возмутился Карл.

– Вы вроде бы разрешили мне обращаться так к вам, разве нет? – Мари удивленно отстранилась и с недоверчивой улыбкой посмотрела на молодого человека. – К тому же оно совершенно не идиотское, как вы изволили выразиться. Напротив, это благородная фамилия, принадлежавшая знатным особам.

– Пусть так. Но ко мне она точно не имеет никакого отношения, иначе я бы знал. Если бы я хотел называться как-то иначе, то давно взял бы себе псевдоним, как многие мои коллеги.

– Ах да, я совершенно забыла о нравах, царящих в вашем профессиональном круге. Однако я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы называться не тем именем, которое досталось вам от родителей, а тем, которое лучше характеризует вас как личность. Впрочем, это ваше право, я больше не стану так к вам обращаться.

– Благодарю. – Карл чувствовал раздражение от какой-то незавершенности, которая не давала ему покоя. Хорошо, допустим, он действительно попал в это царство благородных теней. Дальше что? Пока он не видел ничего особенного, кроме, конечно, способности его спутницы нырять в твердые вертикальные поверхности. Это впечатляло, но нисколько не объясняло причин, по которым он, собственно, здесь оказался.

– Как пациент чувствует себя? – Старик в белом халате подошел к журналисту и осмотрел повязку. Оставшись доволен результатами осмотра, он вопросительно взглянул на Дубинина.

– Спасибо вам, доктор, я в порядке, – с чувством поблагодарил его молодой человек. – Даже удивительно, вы настоящий чудотворец.

– Вот и хорошо, – ответил тот. – Но я не доктор. Точнее, не доктор медицины. Этого почетного звания в перечне моих достижений нет.

– Кто же вы? – Дубинин не имел ничего против того, чтобы его лечил человек без соответствующего образования, особенно если у него это отлично выходит, но посчитал нужным задать этот вопрос – может быть, ответ поможет ему наконец вспомнить обстоятельства, при которых они сталкивались прежде.

– Сложно сказать, – пожал плечами тот, кого Мари называла Дмитрием Ивановичем. – Немного геолог, где-то физик, чуточку химик, периодически экономист, временами физик и приборостроитель. Я так и не определился с тем, что мне интереснее, и решил заниматься всем понемногу. Мне всегда говорили, что я слишком увлекающийся человек.

Слушая перечисление областей, в которых преуспел этот поразительный человек, Карл почувствовал, как у него на голове зашевелились волосы, – он вспомнил, как с интересом рассматривал его портрет, который висел в школьном кабинете химии рядом с периодической таблицей химических элементов. Надпись под портретом гласила: «Дмитрий Иванович Менделеев, 1834–1907».

Когда Мари вошла в кафе «Де Флор», там было шумно – несмотря на то что Пабло противился походу туда, он все же любил находиться в центре внимания и не смог удержаться от спора о предназначении искусства. Собравшиеся, в том числе и Ольга, с живым интересом наблюдали то за тем, как Андре Жид обвинял художника в излишнем символизме, то за Пабло, который высмеивал склонность оппонента видеть в его творчестве то, чего там не было и быть не могло.

– Я головой отвечаю за каждый мазок, который когда-либо сделал, любая тень не случайна! – запальчиво кричал Пикассо. – А ты, Андре, сможешь сказать о себе то же? Сколько лишних слов в твоих произведениях, которые с легкостью можно стереть, – и никто не заметит разницы. Зачем ты их прописал в «Пасторальной симфонии»? О чем вообще эта книга? Зачем она?

– Ага! – победно вскинул голову Жид, моментально остывая. – Значит, ты все-таки прочитал ее? И как тебе?

– Ну, понравилась, конечно, – все еще сердитым тоном ответил художник. – Разве могло быть иначе? Единственное, что меня в ней немного покоробило, так это обилие описаний и уточнений. Огромное количество сложноподчиненных предложений. Почему ты не хочешь писать проще?

– А я люблю, когда сложно, – улыбнулся Андре, моментально превращаясь в приятного собеседника и веселого собутыльника. – Ладно, специально для тебя напишу что-нибудь попроще.

– Для меня – не нужно, – отмахнулся Пабло. – Ты это для себя должен сделать. Попробуй-ка написать предельно просто о чем-то серьезном. Вот это и будет вершиной твоего творчества.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Жид, но было видно, что слова запали ему в душу и заставили задуматься.

– А вот и луч света в этом царстве тьмы! – воскликнул Пикассо, заметив Мари. – Иди сюда, моя красавица, и скажи этим невеждам о том, кто здесь самый выдающийся художник современности.

– Ты, конечно. – Девушка подошла к столику Пабло, с улыбкой кивая многочисленным знакомым, приветствовавшим ее, и грациозно опустилась на предложенный стул. – Ну, может быть, кто-нибудь со временем составит тебе конкуренцию, но только самую малость.

– Кто посмеет? – оскорбленно воскликнул Пикассо, успевший уже выпить и немного захмелевший. – Покажи мне этого наглеца, и я тут же докажу, что он и мизинца моего не стоит!

– А вот как раз один к тебе идет. – Мари взглянула на красивого молодого человека, направляющегося к ним. – Ты ведь не против Сальвадора в качестве оппонента?

– Кого? – нахмурился художник, но, повернувшись, радостно поднялся навстречу новоприбывшему. – О, так это же Дали! Садись, дорогой мой. Ты знаком с моей женой? Ах да, помню, помню. Так вот, она мне все уши прожужжала о том, какой ты гениальный и перспективный. Разве что в постели тебя не вспоминала.

– Павлуша! – Ольга густо покраснела и сердито взглянула на мужа. – Не обращай на него внимания, милый. Он когда выпьет, совсем не следит за своим языком. Но это все не со зла.

– Я не имею ничего против того, чтобы обо мне разговаривали такие выдающиеся люди, как вы. – Сальвадор галантно поклонился девушкам и обратился к Пабло: – Я бы хотел показать вам некоторые свои картины. Мне кажется, что в них чего-то не хватает. Всем вокруг они нравятся, но я не могу сказать, что удовлетворен ими полностью. К сожалению, со мной это часто бывает.

– Это свойство гениев, дорогой мой. Конечно, я с удовольствием посмотрю твои работы. – Пикассо поднялся. – Извините, мои прекрасные дамы, но искусство требует моего присутствия. Надеюсь, вам не будет скучно без меня.

– Не переживай, вне ореола твоей славы тоже есть жизнь, мы найдем, чем заняться, – насмешливо ответила ему Ольга, а Мари просто улыбнулась.

Пабло постоял несколько секунд, обдумывая ответ жены, и, не найдя в нем ничего оскорбительного для себя, кивнул и шатающейся походкой направился вслед за Дали, который, казалось, был очень доволен обществом хмельного художника. Оставшись одни, девушки посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

– Нет, я все-таки люблю его, несмотря на все дурацкие выходки и раздутое до невероятных размеров самомнение, – призналась Ольга, провожая супруга взглядом. – Только мне кажется, что я его интересую все меньше и меньше. Вот и Полем он почти не занимается. Не знаю, что будет дальше.

Мари, глядя на эту молодую и красивую женщину, старалась не показать жалость, которую испытывала к ней. Прекрасная в прошлом балерина, она давно не выступала, совмещая материнство с той богемной жизнью, к которой привык ее муж. Ее представление о счастье было вполне понятным, однако оно не соответствовало запросам самого Пикассо. Именно это приведет их к скорому разрыву. Павлуша переживет его и найдет в себе силы идти дальше, а она до конца своих дней будет помнить его как единственную настоящую любовь в ее жизни. Могла ли Мари винить в этом Пикассо? Наверное, нет.

– Каждому свое, – вздохнула девушка.

– Что? – не расслышала Ольга.

– Я говорю, что все будет так, как должно быть, – отозвалась Мари, наклонившись к собеседнице и пытаясь перекричать гомон, вызванный очередным спором на какую-то околокультурную тему.

– Наверное, такое отношение к жизни единственно верное и в то же время самое простое, – согласилась та. – Я давно хотела спросить у тебя кое-что, если ты не возражаешь.

– Конечно, слушаю тебя.

– Я знакома со многими русскими эмигрантами, но ты всегда стоишь особняком. Никто не знает ничего о тебе – только то, что ты сама хочешь рассказать.

– И что в этом странного? – удивилась девушка, хотя прекрасно понимала, почему Ольга задает этот вопрос: местное общество было весьма специфичным, и сплетни являлись своеобразной подпиткой для него. Различные истории – правдивые и совершенно безумные – ходили практически о каждом мало-мальски известном персонаже. Отсутствие домыслов или вычеркивало человека из богемы, или привлекало к нему еще более пристальное внимание.

– Ты всегда в самой гуще событий, но при этом, если я не ошибаюсь, ничем особо не занимаешься. Зачем ты здесь? Можешь рассказать мне – я никому ничего не скажу.

Ах, вот о чем речь, рассмеялась Мари про себя. Она считает ее агентом разведки! Интересно, какой именно? Вот это поворот! Впрочем, подумала девушка, в этом нет ничего странного – в другой ситуации она и сама бы заподозрила себя в чем-то подобном.

– Я ищу кое-кого, – доверительно проговорила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более естественно.

– Кого? – Ольга даже привстала от любопытства, но тут же вернулась на место. – Может быть, я смогу помочь тебе?

– Может быть, и сможешь. – Подумав, Мари пришла к выводу, что светская львица вполне может быть ей полезной. – Но я не знаю ни его имени, ни фамилии.

– Значит, это мужчина, – кивнула Ольга. – А что тебе о нем известно?

– Очень мало. Например, он может носить с собой амулет с изображением двух пересекающихся треугольников.

– Звезда Давида?

– Да, разницы почти никакой. Только стороны треугольников образуют руки двух старцев, будто противостоящих друг другу. День и ночь, понимаешь? Инь и ян.

– Тарабарщина какая-то, – пробормотала Ольга. – Это тебе в «Два Маго» – все китайцы, которых я знаю, находятся там. Что-то еще?

– С ним путешествует женщина. Темноволосая, зеленоглазая, очень красивая. Ее могут звать Ирэн или как-то похоже. Никого не напоминает?

– Ну и задачку ты мне загадала. – Ольга подняла брови и напряженно задумалась, перебирая в уме всех своих знакомых. Наконец она с сожалением покачала головой. – Нет, извини. Под твое описание не попадает никто из тех, кого я знаю. А кто эти люди? Зачем они тебе?

– Очень давно они взяли кое-что у меня и не вернули, – уклончиво ответила Мари. – Мне бы очень хотелось получить эту вещь назад.

– Воры? – воскликнула Ольга, которой показалось, что она наконец уловила основную мысль собеседницы. – Какой ужас! Надеюсь, то, что они украли, не было слишком ценным. Сегодня столько возможностей вывезти ценности за границу, что только диву даешься. Не спохватишься вовремя – пиши пропало.

– Нет, я уверена, что эта вещь еще у них, – возразила Мари. – Они с ней ни за что добровольно не расстанутся.

– В полицию обращалась? – спросила Ольга, считавшая себя знатоком в разрешении подобных конфликтных ситуаций.

– Это очень личное дело, которое мне не хотелось бы предавать огласке. К тому же мне сложно будет доказать свои права на эту собственность.

– Тогда я вообще не понимаю, как ты намерена вернуть имущество, – развела руками Ольга.

– Об этом можешь не беспокоиться – она ко мне вернется, как только я встречу его.

Балерина даже отшатнулась от собеседницы – настолько резко изменилось выражение ее лица: такая ярость исказила приятные черты, что она будто превратилась в другого человека, совершенно непримиримого в своей злобе. Однако это длилось всего долю секунды, и уже в следующее мгновение Мари устало рассмеялась:

– Ладно, забудь об этом. Я никуда не тороплюсь. Любое произведенное действие оставляет след. Рано или поздно я получу то, что принадлежит мне.

Сначала испугавшись не на шутку, Ольга тем не менее быстро успокоилась, представив себя на месте девушки. Как бы она сама себя чувствовала, если бы кто-то украл у нее то, что ей безумно дорого? Наверное, так же. Поэтому она с сочувствием посмотрела на собеседницу и, наклонившись ближе, прошептала ей в самое ухо:

– Если тебе что-то понадобится, только попроси – мы с Павлушей никогда не откажем тебе.

– И я люблю вас за это. – Мари полностью взяла себя в руки и уже искала повод попрощаться, как вдруг Ольга хлопнула себя по лбу:

– Совершенно вылетело из головы! В день, когда я познакомилась с Сальвадором, он обедал в обществе семейной пары. Мужчина особо мне не запомнился – так, совершенно заурядная внешность. Правда, костюм дорогой – это сразу видно. А вот жена его как раз подходит под твое описание – красивая брюнетка лет двадцати пяти с огромными зелеными глазами. Помню, я еще тогда подумала: вот кого природа любит! Правда, я не спросила, как ее зовут.

– Где это было? – Мари впилась глазами в собеседницу…

Бертрану всегда нравились сильные женщины. Было в них что-то такое, от чего его сердце билось чаще, а ноги становились мягкими и непослушными. Вот и сейчас, сгибаясь под тяжестью связки дров, он осторожно ступал по рыхлому снегу и размышлял о том, что ему делать дальше. Ирице он вроде бы понравился, хотя даже не надеялся на это, учитывая трагедию, которую она пережила. От него теперь требовалось только не испортить все, а это было самым сложным. Потратив годы на науку и добившись многого в профессиональном плане, он так и не научился общаться с женщинами – в самый ответственный момент становился робким и неуклюжим. Поэтому в свои тридцать лет Бертран оставался холостяком без определенных планов на жизнь, тем более семейную.

Проходя мимо толпы мужиков, которые что-то обсуждали, он поймал на себе их любопытные взгляды и помахал им рукой. В разговоре с Велеславом он нисколько не кривил душой – молодой ученый действительно нисколько не кичился своим происхождением и предпочитал общество простых людей напыщенным вельможам. Возможно, дело было в том, что он и сам вырос в сельской местности и все детство провел среди простолюдинов – именно они научили его наблюдать за природой вместо того, чтобы принимать все ее проявления как данность, и, таким образом, посеяли в нем семена любознательности.

Когда отец отправил его учиться в город, для него это было настоящей трагедией – там он сразу стал изгоем за отсутствие манер и склонность к свободолюбию. Ему не удалось ни обзавестись друзьями среди однокашников, ни снискать расположение преподавателей, многие из которых были людьми весьма ограниченными и в своих суждениях опирались на устаревшие теории. Попытавшись однажды вступить в дискуссию с мэтром Бюжо, старым и сварливым учителем риторики, который иногда для общего развития своих учеников преподавал им основы естественных наук, он был жестоко наказан – Бертран был близок к тому, чтобы отправиться домой раньше срока. И отправился бы, если бы не случай, навсегда изменивший его жизнь.

Бесцельно шатаясь по грязным городским улицам, он вдруг заметил учителя – того самого, – который, осторожно ступая по скользкой мостовой, пытался перепрыгнуть через лужи таким образом, чтобы не запачкать платье. В какой-то момент он неловко наступил на расшатавшийся булыжник и, взмахнув руками, всем своим весом грохнулся прямо в ту лужу, которую пытался миновать. Моментально забыв все обиды, Бертран кинулся на помощь ученому мужу и помог тому принять более подобающее положение – молодой человек с беспокойством увидел, что преподаватель кусает губу, чтобы не закричать от боли, и держится за плечо.

– Можете пошевелить рукой? – поинтересовался он.

Учитель отрицательно покачал головой и скривился: вывих, безошибочно определил для себя мальчик. Он уже наблюдал такие травмы и даже помогал вправлять конечности. Главное – не упустить момент, иначе плечо может опухнуть, и тогда справиться с ним будет сложнее.

– Дайте мне, я помогу, – предложил он и попытался схватить кисть учителя, но тот сердито прикрикнул на него:

– Не трогай! Лучше помоги мне дойти до цирюльника Дюпона. Он подготовит для меня специальный состав, и все пройдет.

– Какой состав? У вас вывих, плечо нужно вправить! – возмутился Бертран, который был наслышан о «передовых» методах Дюпона, заключавшихся в обертывании больных простыней, пропитанной благовониями. По его мнению, которое всячески поддерживали священнослужители, в первую очередь лечить нужно было душу и только после – тело. При этом никого будто бы и не беспокоил тот факт, что большинство его пациентов через некоторое время умирали, даже если у них были совершенно неопасные заболевания. Были люди, которые даже подозревали цирюльника в том, что он намеренно убивал тех, кто обращался к нему, чтобы присвоить себе чужое имущество. Но дальше перешептывания и испуганных взглядов дело не пошло, так что официально Дюпон продолжал считаться уважаемым членом общества.

– Молчи, мальчишка! – сквозь зубы процедил Бюжо, стараясь держаться с достоинством, – видимо, плечо болело все сильнее. – Я не намерен слушать твои…

Устав от бессмысленного упрямства старика и рассудив, что хуже уж все равно не будет, Бертран приблизился к нему и, оттолкнув здоровую руку мэтра, которой тот пытался заслониться от настырного ученика, решительно взялся за покалеченную конечность.

– Досчитайте до трех, – приказал он.

– Что? – переспросил одновременно возмущенный и напуганный Бюжо, но в этот момент Бертран резко потянул его руку вниз. Закричав от боли, старик схватился за плечо, но уже в следующий момент обнаружил, что ему стало легче. Осторожно пошевелив рукой, он сначала поморщился от неприятных ощущений, но затем с удивлением посмотрел на наглого мальчишку, посмевшего ослушаться преподавателя.

– Дома пусть вам сделают холодный компресс, и опухоль должна скоро пройти, – как ни в чем не бывало произнес Бертран, помогая учителю подняться. – Все, можете меня отчислять. Я в своей деревне научусь большему, чем в вашей паршивой гимназии.

– Это тот самый момент, когда тебе нужно остановиться, – перебил его мэтр. – Я вижу, что был не прав. Кое-что ты знаешь. Возможно, даже больше, чем некоторые наши преподаватели. Помоги мне дойти до дома, а то у меня кружится голова.

– Так вы не выгоните меня? – удивился мальчик.

– Пока – нет, – проворчал старик. – Думаю, из тебя может что-то получиться. Если ты научишься держать язык за зубами и не станешь лениться…

Бертран проводил мэтра, и тот в благодарность пригласил его войти. С интересом разглядывая колбы и сосуды причудливой формы, по которым были разлиты какие-то жидкости, ученик невольно почувствовал уважение к Бюжо – по всей видимости, тот занимался научными изысканиями, что сложно было ожидать от человека его возраста и положения. Мальчик привык воспринимать своих наставников как зашоренных тупиц, которые ничем, кроме зазубренных текстов из старых манускриптов, не могли с ним поделиться. Здесь же он видел нечто совершенно для него новое. Заметив, что мэтр наблюдает за ним, Бертран не стал делать вид, будто рассматривает его работу из праздного любопытства, как поступил бы любой другой ученик из его гимназии, и довольно бесцеремонно ткнул пальцем в колбу с ярко-фиолетовой жидкостью:

– Это что?

– Слышал о Парацельсе? – задал встречный вопрос старик.

– Нет, кто это? – Казалось, что самоуверенный мальчишка нисколько не стеснялся невежества, но Бюжо с удивлением отметил для себя, что ему это даже нравится. Поразмыслив, он решил, что в нем есть что-то, чего ему самому не хватало в юности – смелости в суждениях и определенной дерзости вкупе с известной долей наглости.

– Его называют алхимиком, но я считаю его величайшим ученым всех времен, – ответил мэтр.

– И в чем разница?

– Разница в подходе, – многозначительно поднял палец старик. – Алхимики, пытаясь постичь таинства этого мира, обращались к герметическим традициям. Парацельс же пошел дальше и первым стал практиковать совершенно иной подход. В этом его заслуга. Можно считать, что он стал прародителем современной науки. Ну или ее значительной части.

– Интересно, – кивнул Бертран и с уважением посмотрел на многочисленные книги и рукописи, стоявшие на полках. – Вы это все прочитали?

– Конечно, а некоторые из них даже сам написал.

– Да ну?

Глядя на то, как недоверчиво смотрит на него ученик, Бюжо вдруг почувствовал что-то похожее не гордость, хотя ему казалось, что он давно прошел тот этап, когда мнение юнцов было для него важным. Сейчас же старец с удивлением обнаружил, что ему приятна реакция ученика, и задумался: возможно, он сам сможет кое-чему научиться у своего протеже. Было в нем что-то такое, что сам ученый не мог себе объяснить. Возможно, все дело в глазах мальчика, в которых вместо смеси почтения и страха, свойственных большинству его учеников, было живое любопытство. А из него может выйти что-то путное, подумал мэтр. Посвятив жизнь науке, он так и не обзавелся семьей, а многочисленные ученики, которым он пытался привить любовь к изысканиям, разочаровали его – так что в конце жизненного пути он так и не нашел никого, кому бы смог передать знания. Может быть, этот мальчик и есть тот, кого он ждал все эти годы?

– Пойдешь ко мне в ученики? – спросил он, удивляясь собственной прямоте.

– В ученики? – с удивлением переспросил Бертран, которому показалось, что он ослышался. – А как же гимназия? Меня же хотели отчислить.

– По поводу этого можешь не переживать. Я поговорю с остальными преподавателями – ты будешь числиться там, но заниматься будешь со мной. Когда подойдет время, ты получишь все полагающиеся бумаги и сможешь вернуться домой. Или остаться со мной и продолжить обучение…

Так Бертран стал учеником уважаемого мэтра. Первые годы он накапливал знания, ассистируя учителю в многочисленных опытах, а затем превратился в его помощника. Со временем он настолько продвинулся, что Бюжо выбил ему ученую степень – и теперь молодой человек мог на равных вести дискуссии с любым эскулапом, причем зачастую выходил из споров о методах лечения больных победителем. Популярность его росла, но вместе с ней увеличивалось и количество недругов среди приверженцев старой школы, которых не устраивали прогрессивные взгляды Бертрана. К тому моменту Бюжо был уже слишком стар для того, чтобы защитить его или помочь мудрым советом, – впав в детство, он большую часть времени проводил в лаборатории, но уже не занимался наукой, а только перечитывал старые записи, внося в них исправления, зачастую нелепые и бессмысленные. А потом он заболел. Обычная простуда дала осложнение – изношенное тело не смогло бороться с инфекцией, и старик слег, чтобы больше уже не подняться.

Когда после смерти мэтра Бюжо вскрыли его завещание, то в нем единственным наследником был назван именно Бертран, что никого не удивило, но и друзей не прибавило. Его несдержанность в конце концов навлекла на него беду. Когда заболела дочь одного из высокородных дворян, Бертрана среди прочих срочно вызвали для диагностики. Только взглянув на изможденное лицо девушки, он сразу узнал признаки холеры и заявил, что нужно вливать в нее столько жидкости, сколько возможно, и предложил использовать специальный раствор, который в сочетании с порошками его собственного изготовления должен был помочь. Однако остальные признанные специалисты, среди которых многие считали юного доктора выскочкой и мошенником, настаивали на кровопускании. В конце концов родные больной склонились на сторону большинства и предпочли их услуги. Конечно, несмотря на все старания врачей и священнослужителей, которые в течение нескольких дней окуривали помещение благовониями, тем самым усугубляя ситуацию, несчастная умерла. Чтобы отвести от себя подозрения в невежестве, лекари в один голос заявили, что во всем виноват Бертран – мол, если бы не его вмешательство, время, потраченные на глупые и бессмысленные споры, не было бы упущено, и больную можно было бы спасти. Над ученым стали сгущаться тучи – безутешный отец предпочел поверить умудренным опытом проходимцам и поклялся уничтожить Бертрана. Но, к счастью, у того нашлись друзья, которые предупредили его о предстоящем визите непрошеных гостей, и молодому человеку удалось скрыться. Собрав самые дорогие ему вещи и деньги, доставшиеся в наследство от мэтра Бюжо, сумевшего скопить к старости кругленькую сумму, он бежал сначала из Парижа, а затем и из Франции.

Европа приняла его враждебно – не найдя поддержки ни в Испании, ни в Германии, он решил, что незачем ограничивать себя, и двинулся в таинственную Тартарию, где, как рассказывал ему когда-то Бюжо, круглый год лежит снег, а люди больше похожи на диких зверей. Впрочем, в нелепости описания народа, населявшего эти земли, Бертран убедился в первый же год своих странствий. Более того, изучив язык и традиции, он обнаружил, что местные шаманы и знахари во многом опередили своих напыщенных европейских коллег, обвешанных дипломами и грамотами. У них действительно можно было многому научиться – прежде всего тому, как использовать природные ресурсы для лечения даже самых серьезных заболеваний. Путешествие заняло у него шесть лет, пока он наконец не нашел того места, которое его полностью устраивало…

– Принес? – Ирица весело взглянула на запыхавшегося провансальца и жестом пригласила его к столу, на котором уже стоял дымящийся горшочек, распространявший такой аромат, что у Бертрана засосало под ложечкой.

Стараясь есть аккуратно, чтобы произвести на хозяйку хорошее впечатление, он представил, как выглядит со стороны, и невесело усмехнулся про себя – у него отросла такая борода, что его вполне можно было без всяких оговорок принять за потомственного лесного жителя. Дорожная одежда, которую он еще не успел сменить, имела весьма жалкий вид. Удивительно, что Ирица не настояла на том, чтобы он выполнил обещание и убрался на рассвете. Впрочем, возможно, угощение и являлось своеобразным прощальным подарком – местное население отличалось гостеприимством, которым он не раз пользовался за эти несколько лет, и молодой человек был почти уверен в том, что, накормив его, девушка поспешит избавиться от незваного гостя. Что ж, ничего страшного, он не пропадет. Тем более что староста дал ему добро на строительство жилища в их селении. А рассчитывать на то, что эта красавица заинтересуется таким, как он, конечно, было глупо и самонадеянно.

Занятый своими грустными рассуждениями, Бертран едва не поперхнулся, когда Ирица сказала:

– Ты можешь остаться. Если хочешь, конечно.

Хотел ли он? Еще как! Интересно, подумал Бертран, а если он сейчас загадает, чтобы с потолка на табурет рядом с ним упал Парацельс, его желание сбудется? После того как меньше чем за сутки решились все его проблемы, – вообще все! – он уже не был уверен в том, что бодрствует…

Мари держала Карла за руку, будто опасалась, что он вырвется и убежит. И у нее были причины думать так – как только они покинули кабинет Дмитрия Ивановича, на них со всех сторон одновременно навалилась такая дикая смесь звуков, запахов и цветов, что сложно было устоять на ногах. Они словно оказались в самом центре восточного базара – ежесекундно к Дубинину подходили какие-то люди и, безошибочно определяя в нем новичка, похлопывали по плечу, предлагали что-то, просто здоровались или мрачно обещали, что он уже через пару недель завоет от тоски. Мари пришлось сжать руку, которую молодой человек покалечил, с такой силой, что он вздрогнул от боли – и опомнился. Удивленно взглянув на спутницу, Карл поднял брови:

– Я в порядке, отпустите меня, пожалуйста.

– Как знаешь. – Мари послушно выпустила его руку, но продолжала напряженно следить за каждым его движением.

Внимание Дубинина привлекла женщина в белых одеждах, которая, стоя перед толпой мужчин, судя по всему, проповедовала. Аудитория разделилась на два лагеря – первый открыто выражал несогласие с тем, что она говорила, свистел и улюлюкал, второй же с хмурым видом внимательно ловил каждое ее слово, не обращая никакого внимания на шумящих соседей.

– Ты повторяешься, Гипатия! Твоя лживая ересь не интересна нам! – Неряшливого вида мужчина, возмущавшийся громче всех, схватил валяющийся у его ног камень и запустил его в женщину.

Карл, поддавшийся внезапному порыву, хотел было броситься на ее защиту, но Мари удержала его. Проследив за взглядом девушки, он с удивлением обнаружил, что камень не только не причинил никакого вреда выступающей – он даже не долетел до импровизированной трибуны, исчезнув, будто его и не было.

– Я вижу, Петр, ты все тот же. – Женщина посмотрела на крикуна с таким презрением, что Карл подумал: если бы кто-нибудь на него так взглянул, ему легче было бы провалиться сквозь землю, чем продолжать разговор. Однако на того это не произвело никакого впечатления – с упрямством фанатика он продолжал изрыгать поток ругательств и оскорблений, пока к нему не подошел огромного роста мужчина. Схватив смутьяна одной рукой за штаны, которые жалобно затрещали, а другой – за шиворот куртки, он с легкостью поднял его и унес куда-то. Напрасно тот, кого называли Петром, дергался и призывал своих сторонников помочь ему – никто и не подумал сдвинуться с места.

Женщина взглянула на аудиторию, которая вдруг притихла – даже самые активные предпочли молчать в отсутствие предводителя, – и, вздохнув, сказала:

– Вот видите, ничего не изменилось. Вы по-прежнему готовы на все – лишь бы не использовать мозг, который ваш Господь дал вам.

– Но ведь мы-то здесь, – заметил кто-то ехидным голосом. – Значит, не все так ужасно, как ты пытаешься это изобразить.

– Точно! Молодец! – В толпе опять наметились волнения, которые быстро стихли, стоило только Гипатии поднять руку.

– Этот мир питается всем выдающимся, выходящим за рамки. То, что вы попали сюда, еще не повод гордиться собой, поскольку экстраординарная глупость – это особо ценный деликатес.

– Браво! – не сдержался Карл.

Женщина услышала его голос и, повернувшись к молодому человеку, улыбнулась широко и открыто, но тут же, заметив его спутницу, нахмурилась.

– Все, нам пора, – вдруг засуетилась Мари и потянула его куда-то за собой. – Здесь слишком людно, и мы привлекаем к себе лишнее внимание. Сначала нужно показать тебе все и объяснить местные нравы, а потом уже выпускать в люди.

– Скажите, а эта женщина на самом деле та, о ком я подумал? – Дубинин вопросительно взглянул на Мари.

– Гипатия? Она самая и есть. Ученица Плутарха, также известная как Екатерина Александрийская. Сначала ее убили, а потом канонизировали, причем, что самое забавное, сделала это одна и та же организация. Это в порядке вещей, не бери в голову.

– А тот сумасшедший?

– Петр Читатель. Или Чтец – здесь сложности перевода, извини. Как раз он и убил ее. Не без помощи добрых людей, конечно.

– Почему «Читатель»?

– Не знаю. Возможно, это обычный перевертыш, как если бы лысого называли лохматым. Я Петра знаю лично – он редкостный дурак. Но идейный.

– У него много сторонников.

– На всякого дурака с харизмой найдется другой дурак, находящийся в поиске наставника и привыкший подчиняться, – рассеянно ответила на это замечание Мари и огляделась, словно пыталась вспомнить что-то. – Да где же она? Ага, нашла!

Девушка подошла к двери, которая находилась за колонной, и поэтому случайному прохожему было бы практически невозможно ее заметить. Дверь была явно старинной – древесина рассохлась, и местами между когда-то плотно подогнанными друг к другу досками зияли щели, в некоторые из них можно было бы с легкостью просунуть палец. Карл обратил внимание на печать, которую все еще можно было рассмотреть в правом верхнем углу:

– Что означает этот знак?

– Он кажется вам знакомым? – Мари пристально посмотрела на него.

– Не уверен. Возможно, я его где-то встречал, или он просто похож на другой знакомый мне символ. Структура-то простенькая – та же звезда Давида, только с небольшими дополнениями. По исполнению на карты Таро похоже. Но вы так и не ответили, что он означает.

– Я и сама этого не знаю, – пожала плечами девушка. – Надеялась, что вы мне объясните.

– Я? – Карл не на шутку удивился. Журналист и представить себе не мог, что именно могло натолкнуть Мари на мысль о том, что он является знатоком в этой области.

– Впрочем, это совершенно не важно сейчас. – Мари отступила в сторону, пропуская Дубинина.

Тот толкнул дверь, которая оказалась незапертой, и шагнул внутрь крохотного помещения – даже не комнаты, а скорее кладовки, снизу доверху заваленной всяким хламом, который был покрыт сантиметровым слоем пыли. Являясь любителем старины, Карл принялся с любопытством рассматривать первое, что попалось ему под руку, – охотничий нож с деревянной ручкой, украшенной тонкой резьбой. Подбросив его несколько раз и поймав с удивившей его самого ловкостью, молодой человек испытал ощущение причастности, как если бы он уже держал его в руках. Какое странное дежа сенти, подумал Карл, обрадовавшись тому, что может, наконец, к месту употребить малоизвестный термин – хотя бы про себя.

– Вы разве не пригласите меня войти?

Дубинин удивленно обернулся и уставился на Мари, которая продолжала стоять за дверью. Такая бессмысленная чопорность была ему совершенно непонятна, особенно после того, как она бесцеремонно затащила его в это царство межкомнатных перегородок, и он уже был готов съязвить по этому поводу, когда снаружи раздался старческий голос:

– Кто здесь? Мальчик мой, ты ли это? Вернулся наконец? – Карл увидел, как к двери подошел сгорбленный старик, подслеповато щурясь. Глянув на его одежды, журналист удивленно присвистнул – на старике был костюм эпохи Ренессанса из темного бархата и черная фетровая шляпа. Короткая стрижка и борода с усами дополняли образ престарелого Дон Кихота, зачем-то призванного ко двору.

Журналист хотел было ответить, но Мари вдруг замахала на него руками, делая знаки, чтобы он не возражал старику. Удивившись, он предположил, что это или ее старый знакомый, или местная достопримечательность, которой требуется внимание. Тем временем пожилой человек вошел в комнату и, приблизившись к молодому человеку вплотную, протянул к нему руки. Не зная, что делать, Карл замер на месте. Старик осторожно провел ладонями по его лицу, и Дубинин понял, что тот совершенно слеп – ему отчего-то стало безумно жалко этого человека. Поддавшись внезапному порыву, он осторожно обнял его и прижал к себе.

– Я знал, что ты не оставишь меня, Бертран! – Старик поднял морщинистое лицо, по которому текли слезы. – Мне говорили, что ты никогда не придешь, но я не верил. Слава Всевышнему, ты здесь!

Карл уже жалел о том, что подыграл ему, и ругал себя за глупую мягкотелость. Выдавать себя за другого, пусть и с благими намерениями, подло – поэтому он, мягко отстранившись, взял старика под руку и вместе с ним вышел из помещения. Дубинин уже был готов признаться в непредумышленном обмане, но в этот момент Мари подошла к ним и положила руки на голову старика – и уже в следующую секунду выражение его лица изменилось, став отрешенным.

– Это хорошо, что ты здесь. Нам еще нужно закончить кое-какие опыты. Но это потом, а сейчас мне нужно отдохнуть. Помоги мне дойти до дома, малыш.

Вопросительно взглянув на девушку, которая лишь кивнула, молитвенно закатив глаза, Дубинин, стараясь идти медленно, проводил нового знакомого до его жилища, которое оказалось всего в нескольких шагах от каморки, у которой они только что стояли. Сравнив просторное светлое помещение, служившее домом старику, с той комнатушкой, в которой он только что был, Карл подумал, что квартирный вопрос в этом месте еще предстоит решить. Усадив хозяина в мягкое кресло и укрыв ему ноги пледом, молодой человек уже приготовился уйти, как вдруг старик ухватил его за руку и прошептал:

– Ты заблудился, мой мальчик. Но ничего, я вижу конец твоего пути. Ты выбрал не того проводника, будь осторожен, помни о своем предназначении, не сходи с пути.

Сказав это, старик закрыл глаза и задышал ровно. Приглядевшись к нему, Карл понял, что тот спит. Стараясь ступать как можно тише, он вышел и прикрыл за собой дверь. Снаружи его ждала Мари, которая стояла, прислонившись спиной к стене дома.

– Все в порядке?

– Да, он заснул. – Карл не был уверен в том, что в последних словах старика был смысл, однако предпочел не упоминать о них. Он вспомнил, как Мари сама охарактеризовала себя как посредника между мирами. Возможно, когда старик говорил о проводнике, он имел в виду именно ее? Впрочем, его слова с большой долей вероятности могли оказаться и абсолютным бредом.

Девушка кивнула и сделала ему знак следовать за собой:

– Старик отвлек нас от дела, но мы вернемся к нему позже. Я заметила, что вы приняли его слепоту очень близко к сердцу. Он вам напомнил кого-то? Я спрашиваю потому, что прежде не замечала в вас излишней сентиментальности.

– Сложно сказать, – помолчав, ответил Дубинин. – Может быть, и так, но я не уверен. Скорее всего, дело в его немощности.

– А комната? Она не показалась вам знакомой? Или что-то из вещей?

– Нет, конечно. К чему все эти вопросы? – Молодой человек удивленно взглянул на собеседницу. – Почему-то у меня создается впечатление, будто вы чего-то недоговариваете. Может быть, пора рассказать мне о том, зачем я здесь?

– Всему свое время, друг мой. – Мари весело округлила глаза и приложила палец к губам. – О вашей миссии мы поговорим после того, как вы здесь освоитесь.

– Освоюсь? Выходит, я попал сюда надолго без права на досрочное освобождение? – Карла совсем не радовала перспектива остаться здесь, и он инстинктивно поежился, словно от холода.

– Напротив, вы можете вернуться в вашу квартиру, когда вам будет угодно. Но я уверена: скоро вы и сами не захотите покидать это место.

– Почему?

– Оно затягивает. Как только вы поддаетесь ему, все меняется – белое временами кажется черным, а черное – белым.

– То есть нужно играть, соблюдая определенные правила? – уточнил журналист.

– Вы были бы правы, если бы не один нюанс: дело в том, что здесь нет правил и это не игра. Все, что вы видите вокруг, происходит не просто так. Возможно, сейчас вы этого не понимаете, но в будущем все встанет на свои места.

– Вы хотите сказать, что в моем присутствии здесь есть смысл?

– Конечно! – рассмеялась Мари. – Иначе вы бы никогда здесь не оказались, особенно учитывая тот факт, что пока ничего выдающегося вы не совершили.

– А вы?

– Что – я? – не поняла девушка.

– Что совершили вы, чтобы заслужить право быть здесь?

– О, я – совсем другое дело. – Мари остановилась и сделала широкий жест руками, словно пытаясь охватить все вокруг. – Могу приходить и уходить, когда мне вздумается, в отличие от остальных. Можно сказать, что мне просто повезло встретить нужного человека, и я получила свои привилегии по блату.

– Да, я помню о том, что все эти выдающиеся граждане заперты в своем новом государстве. Еще вопрос. Когда этот… Читатель бросил камнем в Гипатию, мне показалось, что он летел прямо в нее, но потом будто исчез. Что на самом деле произошло?

– Все очень просто. Если бы этот камень был пущен где-нибудь в древней Александрии, то обязательно попал бы в голову женщине – и убил бы ее. А здесь такой исход в принципе невозможен. В этом мире нет смерти, иначе все потеряло бы смысл.

– То есть если бы камень был пущен менее метко и должен был попасть, скажем, ей в руку, то…

– У Гипатии был бы синяк.

– А что по поводу вечной жизни и прочих вкусностей? Разве они не подозревают бонусов в виде возвращенной молодости, воссоединения с умершими членами семьи, например? Меня, честно говоря, несколько удивил вид дряхлого старика, который и передвигается-то с трудом. Какая же это радость?

– Разве я упоминала радость? Молодой человек, вы путаете это место с христианским раем – поверьте, оно не имеет с ним ничего общего. И главное отличие состоит в том, что в мой мир попадают как праведники, так и грешники. Главным критерием является след, оставленный человеком в истории. Именно поэтому здесь есть и Гипатия, внесшая огромный вклад в развитие философской мысли, и этот жалкий Петр Читатель, уничтоживший ее. Не сделай он этого, кто знает, каких высот она бы достигла. То есть фанатик, убивший мыслителя, лишил человечество его гения – это ли не след? Хотя я бы, конечно, не допустила его присутствия здесь, однако от меня это не зависит.

Мари продолжала что-то говорить, но Карл уже не слушал ее. Все произошло слишком стремительно – и в то же время до ужаса банально. Если бы кто-то рассказал ему это, он бы, конечно, не поверил ни единому слову, но все это случилось с ним. Молодой человек никогда не задумывался о том, что находится за гранью жизни и смерти. Теперь ему стало казаться, что этой грани просто не существует. В ней больше не было смысла. Хотел ли он заслужить чем-то право войти в число избранных? Карл не был в этом уверен. Зачем? Он не видел здесь ничего светлого, кроме, возможно, вечной жизни, которую сложно было воспринимать как бонус в этом мире, где не было ни солнца, ни неба – только общество выдающихся на фоне прочих. Но, как известно, если все особенные, то никто не особенный. Только Мари… Кто вы, госпожа Мартынова? Если это ваша настоящая фамилия, конечно. И почему, говоря об этом мире, вы говорите «мой»?

Дубинин как бы невзначай засунул руку в карман и ощупал нож, который случайно прихватил с собой, но понял это уже во время прогулки с Мари. Он никогда не был любителем холодного оружия, но этот простой охотничий инструмент почему-то грел ему душу, успокаивая и добавляя уверенности. Нет, он не собирался пускать его в ход – даже если бы на него напали, то в последнюю очередь воспользовался бы им. Но было в нем что-то такое, что заставило молодого человека дать себе обещание: когда он выберется из этой переделки, то клинок обязательно останется с ним.

– Поэтому старик и принял тебя за кого-то другого, – закончила девушка. – Вот, собственно, и все. Вопросы есть?

Вынув руку из кармана, Карл отрицательно покачал головой:

– Нет, все предельно ясно.

Наблюдая за спящей Ирицей, Бертран периодически зажмуривался на несколько секунд, словно никак не мог поверить в реальность происходящего. Вот он откроет глаза – и она исчезнет, а сам врач проснется на каком-нибудь постоялом дворе, измученный нескончаемой дорогой и совершенно одинокий. Еще недавно, работая в лаборатории, молодой ученый даже не задумывался о том, каким тяжким испытанием для человека может стать одиночество. Впервые он это почувствовал, оказавшись за пределами Франции. Впрочем, тогда ему даже в голову не приходила мысль о том, что путешествие может настолько затянуться.

Ну, повидаю новые страны, думал Бертран, не все же со склянками возиться. Жизнь ученого, если тот увлечен своим делом, не подразумевает обилия развлечений, поэтому, несмотря на молодость и привлекательную внешность, он не мог похвастаться обилием не только любовных похождений, но и хоть сколько-нибудь занимательных приключений, о которых можно было бы рассказать за кружкой эля другу. Да что там, у него и друзей-то настоящих не было – сплошные завистники и недоброжелатели.

Первое время дорога действительно казалась ему чем-то увлекательным – смена климата и обстановки в общем пошли эскулапу на пользу. Нехватки денег он не ощущал благодаря заботе учителя, великолепные пейзажи заставили его впервые пожалеть о том, что он в свое время так мало уделял внимания живописи. Да, все определенно складывалось более чем удачно.

Первый тревожный звонок прозвучал в Бамберге, где местные церковники, обеспокоенные распространяющимся лютеранством, учинили ему настоящий допрос: кто, откуда, зачем прибыл – и так далее. Услышав о том, что в Германию прибыл ученый, они заинтересовались им еще больше, что было неудивительно: Коперник, с его гелиоцентрической системой мира, сильно пошатнул позиции католицизма, так что Бертрану едва не пришлось испытать на себе все прелести инквизиции. И возможно, его путь завершился бы еще тогда, если бы не удачное стечение обстоятельств.

Врач ужинал в трактире и, чувствуя затылком взгляды соглядатаев, мысленно прощался с этим миром. Даже если ему удастся избежать обвинений в богохульстве, церковникам не составит большого труда выяснить все обстоятельства его поспешного отъезда из Франции. Да, это займет некоторое время, но ему вряд ли позволят оставаться на свободе. Бертран был наслышан о способах, к которым прибегали братья инквизиторы, – в результате «общения с Богом» даже совершенно невинные оговаривали себя, не в силах терпеть ужасающие пытки.

Не дождетесь, усмехнулся про себя ученый и, сделав вид, что рассматривает что-то на столе, незаметно кинул в кружку с пивом небольшое количество порошка, который всегда носил с собой на всякий случай. Смерть не страшила молодого человека – за время врачебной практики он столько раз наблюдал за тем, как душа покидает тело, что стал относиться к этому процессу как к естественной части существования. Да, лишение себя жизни было противно ему, как и любому верующему человеку, однако ему всегда казалось, что Бог был славным малым и смог бы понять человека, которому не оставили выбора. Но как же все-таки не хотелось умирать, черт возьми…

– Мэтр?

Бертран почувствовал, что на его плечо легла чья-то рука, и, вздохнув, приготовился осушить кружку до дна.

– Мэтр, нам срочно нужна ваша помощь.

Путник, который уже поднес кружку к губам, с удивлением оглянулся и увидел бледное лицо совсем еще молодого монаха, который совершенно не походил на того, кто пришел с дурными намерениями.

– Что случилось? – спросил ученый, и его голос прозвучал неестественно громко во внезапно наступившей тишине.

– Это неподходящее место для разговора, – торопливо ответил священнослужитель и, ухватив врача за рукав, потянул его за собой.

Поколебавшись несколько мгновений, Бертран поставил на стол пиво и направился было за собеседником, но, сделав несколько шагов, вдруг опомнился: вернувшись к своему столу, он опрокинул кружку – так, что содержимое полностью вылилось, и только после этого кивнул:

– Ну что ж, пойдемте.

Ученый был прекрасно осведомлен о методах и полномочиях инквизиции, и то, что его не схватили, а «попросили пройти», давало ему надежду на счастливый исход. Или хотя бы на отсрочку.

Действительно, снаружи его никто не ждал – сопровождающий его монах был, судя по всему, сильно чем-то обеспокоен и постоянно оглядывался, чтобы убедиться, что Бертран идет за ним. Мелькнувшее у врача подозрение быстро нашло подтверждение: они направились прямиком к кафедральному собору, где, как было известно, собиралась вся верхушка церковной знати. Ученому еще никогда не приходилось бывать внутри сооружений такого уровня, и он непроизвольно проникся величием этого места. Когда же хмурые охранники, стоявшие у входа, без лишних вопросов расступились в стороны, стало ясно, что их ждали с нетерпением.

Как только они зашли внутрь помещения, молодой монах пробормотал что-то и скрылся за едва заметной ширмой, оставив Бертрана в стоять одиночестве. Однако тому не пришлось долго недоумевать – уже спустя несколько мгновений перед ним появился высокий пожилой мужчина в скромной, но добротной сутане. Смерив пришедшего оценивающим взглядом, он презрительно скривил губы и, не говоря ни слова, направился к одному из коридоров, сделав ученому знак следовать за ним. Уже понимая, зачем он здесь понадобился, Бертран решил не обращать внимания на такое неуважительное отношение и подчинился.

Им не пришлось идти долго – вскоре священник остановился возле небольшой двери и, осторожно приоткрыв ее, отступил в сторону. В первый момент Бертран никого не заметил, поскольку в комнате царил полумрак, но, как только его глаза привыкли к тусклому свету, исходившему от нескольких свечей, он смог рассмотреть кровать, на которой лежал человек. Подойдя ближе, ученый почувствовал на своей груди острие клинка и с удивлением остановился: у него создалось впечатление, будто человек, наставивший на него оружие, появился из ниоткуда.

– Оставь его, Джузеппе, – раздался слабый голос. – Этот человек пришел помочь.

Телохранитель тут же отступил в тень и снова растворился в темноте. Бертран, мысленно послав того ко всем чертям, приблизился к кровати и несколько секунд внимательно рассматривал мужчину средних лет, лежавшего перед ним. Впалые щеки, лихорадочно блестящие глаза, вздымающаяся грудь, из которой то и дело вырывался свист вперемешку с хрипами… Ученый обратил внимание на странный запах, который исходил от больного, – создавалось впечатление, что он давно не мылся, что сложно было ожидать от представителя духовенства такого высокого ранга. А в том, что перед ним был кто-то весьма важный, врач нисколько не сомневался. Наконец, оценив общее состояние пациента, он сел рядом с кроватью на табурет и взял в руки исхудавшую кисть. Нащупав пульс, Бертран несколько секунд молчал, а потом недовольно покачал головой: сердце колотилось так часто и с такой силой, что, казалось, стремилось вырваться наружу.

– Давно это у вас? – обратился он к лежащему.

– Со вчерашнего дня, – с трудом проговорил тот, и ученый недоверчиво поднял брови – ему еще не приходилось сталкиваться с таким быстрым развитием болезни. В первую очередь он подумал о чуме, но кожа больного была совершенно чистой, если не считать липкого пота, которым он был весь покрыт.

Пот… Бертран попытался вспомнить, где и когда он уже слышал нечто подобное. Некоторое время ученый безуспешно бродил по закоулкам своей памяти, пока наконец не наткнулся на нужное воспоминание.

– Голова кружится?

– Постоянно, – слабым голосом отозвался больной.

– Кости ломит?

– Руки и ноги будто сам дьявол выворачивает…

Много лет назад, когда Бертран только начинал познавать искусство врачевания, мэтр Бюжо рассказывал ему о таинственной болезни, с которой ему пришлось столкнуться во время пребывания в Гамбурге. В народе эта напасть получила название «английский пот» из-за того, что впервые появилась на берегах Британии, и ее симптомы полностью совпадали с теми, что сейчас видел перед собой ученый, вплоть до дурно пахнущих выделений. Проблема была в том, что средство от этой болезни так и не было найдено.

– Спасите его, мэтр. – Бертран вздрогнул, когда телохранитель больного подошел к нему сзади и тронул за плечо. – Это важный человек, у церкви на него большие планы.

– Кого же мне предстоит лечить? – поинтересовался ученый.

– Кардинала Карафу, – прозвучал спокойный ответ, который тем не менее заставил врача содрогнуться.

Джанпьетро Карафа был известной фигурой – великий инквизитор Священной канцелярии и приближенный самого его святейшества снискал славу непримиримого борца с любыми проявлениями ереси. Можно сказать, что он олицетворял собой институт инквизиции. В какой-то момент у Бертрана появилась мысль о том, что, возможно, ему не стоит даже пытаться спасти этого человека. Правда, тогда и у самого ученого не оставалось никаких шансов остаться в живых. Готов ли он принести себя в жертву? Подумав, молодой врач решил, что пока не готов умирать, и, вздохнув, кивнул Джузеппе, который продолжал нависать над ним:

– Все в руках Божьих. Но я сделаю все возможное.

Следующие несколько дней Бертран провел возле постели больного, наблюдая за тем, как смерть то протягивала к кардиналу свои костлявые руки, то отступала, недовольно бормоча проклятия себе под нос. Впервые за время его профессиональной деятельности эта страшная стихия обрела реальное лицо, и в какой-то момент спасение пациента стало для него делом принципа.

Однако, помимо самой болезни, ученому приходилось сражаться с приближенными Карафы, которые то и дело пытались проявить участие на тот случай, если великий инквизитор выживет. Бертран потерял счет лекарям, которых подсылали к постели умирающего эти горе-советчики. Окуривание благовониями, пускание крови, пиявки… В конце концов Джузеппе, у которого, судя по всему, были особые полномочия, приставил кинжал к горлу очередного доброжелателя и с пугающим спокойствием пообещал выпустить кишки любому, кто попытается проникнуть в комнату. После этого поток советчиков сразу иссяк, и Бертран смог наконец полностью посвятить себя пациенту.

Следующие полторы недели прошли как в бреду – чаши весов склонялись то в одну, то в другую сторону. Были моменты, когда Бертран мысленно прощался с этим миром, почти физически ощущая, как кинжал – тот самый, который недавно был приставлен к горлу визитера, – входит в его тело. Тем не менее он не сдавался и раз за разом вытаскивал больного с того света. Наконец силы оставили его, и доктор задремал сидя, уронив голову себе не грудь.

– Мэтр!

Бертран подскочил, почувствовав чью-то руку у себя на плече. Но, вопреки ожиданиям, рядом с ним стоял не привычный страж, а сам Карафа – исхудавший и бледный, но живой!

– Зачем вы встали? – Ученый испугался, что неожиданная активность была агонией, предвестницей смерти. – Вам ни в коем случае…

– Успокойтесь, мэтр, – спокойно ответил кардинал. – Я в здравом уме. Конечно, у меня нет такого опыта, как у вас, но я все же обладаю кое-какими познаниями в медицине и могу с уверенностью сказать, что болезнь отступила.

– И все же вам стоит некоторое время оставаться в постели.

– Да, именно это я намерен сделать. Но это потом. А сейчас вам нужно уходить.

– Я не понимаю…

Карафа присел на кровать и несколько секунд внимательно рассматривал молодого человека, стоявшего напротив с растерянным видом.

– Вы, наверное, заметили, что Джузеппе нет в комнате? – Он кивнул в сторону угла, где обычно сидел телохранитель. – Я отослал его на время, иначе вас уже не было бы в живых. Возможно, вы не в курсе, но мне прекрасно известно о том, кто вы и откуда. И в чем вас обвиняют, я тоже знаю. И, несмотря на то, что вы, судя по всему, невиновны, это не спасет вас. Слишком многие хотели бы видеть вас мертвым. Но меня среди них нет!

Кардинал добавил это, заметив, как изменилось лицо собеседника.

– Итак, мой дорогой, у вас есть ровно два часа, чтобы покинуть Бамберг. Считайте это моей благодарностью. Жизнь за жизнь. Прощайте, друг мой. Надеюсь, что мы больше никогда не встретимся.

Николай сидел на самом краю Китайской стены и смотрел куда-то вдаль, думая о том, сколько секунд длилось бы его падение, если бы он решился на прыжок. Несмотря на достаточную эрудированность, он никогда не увлекался математическими дисциплинами и теперь впервые в жизни пожалел об этом: собственный вес был ему известен, высота стены – тоже, но он никак не мог вспомнить нужную формулу. Интересно, повлияет ли незнание на результат? Один его знакомый однажды поставил занятный эксперимент – вручил испытуемому, находящемуся под гипнозом, раскаленную монету, внушив перед этим, что она была комнатной температуры. Человек, находясь в трансе, взял ее в руки и затем, в соответствии с полученными инструкциями, приложил к обнаженной груди – ожогов нигде не было. Значит, можно с помощью внушения добиться изменения человеческого тела и – полететь?

Наконец, устав копаться в закоулках памяти и перетряхивать пыльные мешки школьных воспоминаний, он поднялся и встретился глазами с Мари, которая, вероятно, уже давно наблюдала за ним. С момента их последней встречи, как ему показалось, прошло несколько недель. Впрочем, он мог и ошибаться – дни здесь тянулись настолько медленно, что порой ему хотелось выть от тоски.

– В прошлый раз вы обещали помочь мне выбраться отсюда, – холодно проговорил он вместо приветствия. – А я все еще нахожусь на этой чертовой границе между небом и землей!

– Здравствуйте, Николай Степанович! – подчеркнуто вежливо отозвалась девушка. Несмотря на то, что она себе в этом не признавалась, поэт ей определенно нравился. Кроме того, его советы помогли Мари разобраться со многими вопросами, которые долго не давали ей покоя. Глядя на хмурого Гумилева, она мысленно извинялась перед ним – превращение жизнелюбивого гордого поэта в раздражительного типа, недовольного всем вокруг и уставшего от жизни, произошло на удивление быстро – весь процесс не занял и трех месяцев. Что ж, подумала Мари, одиночество и томительное ожидание способны изменить даже самых сильных из нас.

– Итак, что вам нужно от меня на этот раз? – Николай старался держать себя в руках, но это у него плохо получалось. – Только учтите: я не буду больше играть в ваши игры. И на вопросы тоже отвечать не стану.

– Я совершенно не понимаю вашей агрессии в мой адрес, – удрученно вздохнула девушка. – Впрочем, я, конечно, привыкла к неблагодарности, но от вас подобного не ожидала.

– Не нужно этих театральных жестов! – рассерженно вскричал поэт. – Я раскусил вас, но, к сожалению, слишком поздно. Вы – сам Сатана, только в человеческом обличье.

– Кто-кто?! – захохотала Мари, но тут же сузила глаза и подошла к Гумилеву почти вплотную. – И что же вас заставляет так думать, мой милый и безумный человек? Не то ли, что я вытащила вас из вашей оболочки за секунду до того, как ее прошили пули ваших мучителей? Или эту мысль вам внушил тот факт, что вашу поэзию знают и помнят спустя многие десятилетия после вашей мнимой смерти? Уточните, пожалуйста.

– Вы, госпожа Мартынова, если вас на самом деле так зовут, заманили меня в ловушку. Притворившись доброй феей, втерлись ко мне в доверие и долгое время пользовались мной как справочником – один Бог знает, какое применение вы нашли той информации, что вытянули из меня.

– Не говорите глупостей, – фыркнула Мари.

– Тогда объясните мне, зачем вам понадобились подробности моего путешествия в Париж? Воспользовавшись тем, что я много путешествовал, вы говорили со мной о местных традициях, обычаях и верованиях, моих знакомых. Адреса, привычки… О боже, боже! – Гумилев схватился за голову. – Я боюсь предположить, скольких погубила моя наивность. Ваше коварство, Мария Степановна, не знает границ. Оно ужасающе потому, что банально в своих мотивах. Если бы у меня была возможность вернуться, я бы лучше умер, чем сейчас испытывал все это.

– Прекратите уже этот цирк, – с раздражением бросила девушка, которой надоело выслушивать стенания поэта. – Скажите лучше, готовы ли вы к дальнейшему сотрудничеству? Вы ведь знаете, что я не нарушу обещания и отправлю вас туда, куда вы так стремитесь попасть.

– Лучше умереть, чем… – начал Николай, но Мари, не дослушав его, развернулась и пошла прочь.

Когда она обернулась, то увидела, как к месту их беседы сбегаются прохожие, которые передавали друг другу последнюю новость: богатый, судя по одежде, иностранец гулял по краю стены и сорвался вниз. А может, и не сорвался вовсе, а спрыгнул. А не спрыгнул – так точно столкнули.

Мария стояла неподалеку и с сожалением наблюдала за тем, как подоспевшие люди пытались оказать Николаю первую помощь, размахивая руками и крича что-то друг другу. Она ни в чем не винила поэта. Он просто слишком долго пробыл в этом мире, и та, от которой она так тщательно скрывала Гумилева, наконец отыскала его. Девушка поняла это сразу, как только заметила резкие изменения, произошедшие в сдержанном и воспитанном мужчине. Но все закончилось, напомнила она себе. Поэт получил то, что заслужил – покой среди равных ему. Мари мысленно пожелала ему счастья…

В то самое время, когда китайские стражи правопорядка поднимали еще не успевшее остыть тело, на другом конце света темноволосый стройный мужчина невысокого роста лет сорока – сорока пяти с высоты птичьего полета с недоверием рассматривал город, расположившийся внизу. Его нервно подергивающееся лицо еще сохранило следы прежней красоты, но на него уже наложили отпечаток душевные переживания и борьба с внутренними демонами. Не переставая держаться за поручень, словно боясь упасть, он взглянул на девушку, которая стояла возле него и спокойно наблюдала за точками, копошащимися у подножия статуи Свободы.

– То есть вы, мисс, хотите сказать, что это чудовище и впредь будет уродовать Нью-Йорк? – Мужчина с сомнением покачал головой и пригладил свои усы. – Мне никогда не нравился гигантизм, но это… Это, мне кажется, начало конца. Мне одному эта статуя напоминает Гекату, богиню преисподней?

– Ну зачем же вы так, дорогой мой? – Девушка мило улыбнулась и положила горячую ладонь на руку спутника, заставив того смутиться, отчего на его лице проступил болезненный румянец. – Пройдут многие десятилетия, а это творение Бартольди будет стоять. Скажу больше, это чудовище, как вы изволили выразиться, станет символом Соединенных Штатов Америки. Про Гекату никто и не вспомнит. И называйте меня, пожалуйста, Мэри – я терпеть не могу всех этих официальных обращений: мисс, мадемуазель, госпожа – все это меня раздражает. А я вас буду называть просто Эдгаром, хорошо? Хотя могу и мистером По – как вам будет угодно.

– Да, да, конечно, – пробормотал мужчина, неловко поклонившись. – Эдгара вполне достаточно.

– Вот и прекрасно. – Мэри подарила ему еще одну очаровательную улыбку и продолжила: – Вам, я вижу, неуютно здесь. Мы можем переместиться туда, где вы будете чувствовать себя более комфортно.

– Я могу выбрать любое место? – неуверенно спросил Эдгар.

– Конечно. – Девушка сделала широкий жест руками, словно пыталась охватить весь мир. – Не стесняйтесь.

– Тогда я бы хотел оказаться в местечке у Джина Лафита, – судорожно сглотнув слюну, извиняющимся голосом произнес мужчина и поспешил добавить: – Я был бы не против немного выпить – сейчас мне это необходимо, как никогда.

– Прекрасный выбор, – одобрила Мэри.

В следующую секунду они уже сидели за столиком в одном из самых известных пабов Нового Орлеана. Находясь в самом углу помещения, они могли наблюдать за посетителями, которые не обращали на них никакого внимания, как если бы их и не было вовсе. Увидев перед собой бокал с бурбоном, писатель моментально опрокинул его в себя и, выдохнув, на мгновение закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. После этого его взгляд стал более спокойным – криво усмехнувшись, он с сожалением посмотрел на пустой бокал и пробормотал:

– «Сазерак» сейчас пришелся бы весьма кстати, но и виски – тоже неплохо. Благодарю!

– Ну что вы, это самое малое, что я могла сделать для вас, – отмахнулась Мэри. – Знаете, у меня есть полное собрание ваших сочинений.

– Так уж и собрание. – По смущался каждый раз, когда заходил разговор о его литературном таланте.

– Вы очень известны и популярны, – кивнула девушка. – К сожалению, это традиция – многие по той или иной причине не могут позволить себе признать гением человека, который живет по соседству. Такова наша сущность. Но стоит вам умереть – и пожалуйста, место на Аллее Славы готово.

– На какой аллее? – не понял писатель.

– Не обращайте внимания. – Мэри налила Эдгару еще одну порцию, и тот удивился, что сам не заметил бутылку, стоявшую на столике. Он мог поклясться, что прежде ее там не было. Впрочем, за пару часов он стал свидетелем такого, что это показалось ему безделицей, о которой и думать не стоило.

– Значит, я мертв? – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес По, делая небольшой глоток.

– Как вы можете так говорить, если мы с вами сейчас общаемся? – улыбнулась девушка. – Я не ожидала от Эдгара Аллана По такого – ведь вы, как-никак, мистик в определенном смысле.

– Возможно, я не совсем верно выразился, – поднял руку писатель, – но мне кажется, что вы меня прекрасно поняли.

– Ну, если говорить в общих чертах, то – да, ваше сердце перестало биться 7 октября 1849 года в госпитале, куда вас привез в критичном состоянии ваш друг Снодграсс.

– Странно, я не помню этого, – пробормотал писатель. – Впрочем, вся жизнь моя после смерти Вирджинии – череда угольных рисунков и сомнительных дагерротипов. Они прекрасно отражают ту серость, которая окружала меня. Но не будем об этом. Я понимаю, что оказался здесь не случайно – наверное, своими разговорами я мешаю вам перейти к более важным вопросам.

– Вы правы, мне нужно от вас одолжение. – Мэри задумчиво разглядывала Эдгара, этого сломленного чередой несчастий человека, которому от жизни требовалось всего лишь немного больше везения. Сколько их было в истории – гениев, которых не успели или не захотели возвести на пьедестал? История, конечно, справедлива, она со временем расставляет все по своим местам, но насколько важно человеку знать о том, что его будут помнить после того, как он уйдет? Почему нельзя восхищаться великим талантом, пока он ходит по земле, а не лежит в ней?

– Я весь к вашим услугам. – Писатель отодвинул от себя бокал с недопитым виски и откинулся на спинку кресла.

– Это будет долгий разговор, который не ограничится одной встречей. Но я надеюсь, что вам не скоро наскучит мое общество. Мне потребуется ваш талант – фантазия, граничащая с предзнанием. Да, многое, о чем вы писали, сбудется в будущем, но я расскажу об этом позже. А сейчас мне просто необходимо, чтобы вы ответили на вопрос, который мучает меня многие годы: кто такой Рейнольдс?

Бертран едва ли не впервые в жизни мог назвать себя счастливым человеком. Ему не нужно было ни от кого убегать, рядом была любимая женщина, которая души в нем не чаяла, соседи его уважали. В свободное время он мог спокойно заниматься научными изысканиями, которые ни у кого не вызывали подозрений, – напротив, Велеслав в сопровождении неизменно говорливого Ерохи, однажды зайдя в его лабораторию, которую он организовал в собственном сарае, долго наблюдал за тем, как он смешивает различные жидкости, и, наконец, кивнул:

– Ты ученый человек, Бертран, нам не хватало таких. С тех пор как старая Годна умерла, я сам занимался всеми местными болячками да недугами, но у меня нет таких знаний, какими обладала она. Теперь я спокоен: случись что – ты сможешь помочь. И за наших не беспокойся – им просто интересно, чем ты здесь занимаешься. Если не будешь скрытничать, они вскоре отстанут.

Старик говорил о недавнем случае, когда среди местных жителей прошел слух о том, что иноземец якобы втайне от всех занимается колдовством. Возможно, мужики и не обратили бы на это никакого внимания, но бабы, накрутив друг друга страшными историями, потребовали от мужей выяснить, что происходит за закрытыми дверями таинственного сарая, в котором целыми днями пропадал француз. Выпив для храбрости, некоторые из них заявились толпой во двор Ирицы и в довольно агрессивной форме потребовали от нового хозяина объяснений. Не разобравшись спросонья в ситуации, Бертран принял визит непрошеных гостей за нападение и двинул одному из них в зубы с такой силой, что тот едва не вылетел из собственных валенок. Остальные зашумели и полезли в драку, и, вероятно, в тот вечер земной путь Бертрана де Бо завершился бы в русской глубинке, если бы Велеслав не подоспел вовремя. Увидев старейшину, наиболее активные из нападавших сразу остыли и с виноватым видом отступили.

– Это что такое? – обведя всех взглядом, грозно прокричал он хриплым голосом. – Кто вас надоумил нападать на нашего брата, словно вы разбойничья шайка? Он ведь один из нас, как вам не стыдно!

– Он первый начал! – размазывая по лицу кровь и хлюпая расквашенным носом, проговорил мужик, которого ударил Бертран. – Мы только поговорить пришли.

– А ты, Грязнуша, постеснялся бы, – обратился к нему старик. – Небось опять твоя Ляля всех науськала – без нее ни одно происшествие не обходится. Когда научишься бабой управлять? А если в следующий раз она подговорит тебя со мной разборки устраивать?

– Что ты, – испугался тот, кого называли Грязнушей. – Ты – другое дело. Я бы никогда не решился на такое.

– То-то же, – проворчал Велеслав. – А Бертран чем хуже? Что он вам сделал? Заявились посреди ночи, да еще и все на одного полезли. Позор на ваши головы!

Мужики стояли, понуро разглядывая снег под ногами. Винные пары давно выветрились – и теперь драчуны были готовы провалиться сквозь землю от стыда. Один только Грязнуша осмелился еще раз возразить:

– А чего он там делает? Почему никому не показывает? Ляля считает, что он что-то худое замыслил.

– Твою Лялю нужно пару раз головой в прорубь макнуть, чтобы мысли в порядок привести, – спокойно проговорила Ирица, которая вышла на крыльцо и теперь насмешливо наблюдала за всем происходящим.

– Ты того… – неуверенно прикрикнул на нее Грязнуша, оглядываясь на мужиков в поисках поддержки, но те старались не смотреть на него. – Смотри мне!

– Я-то смотрю… – начала было Ирица, но вдруг закашлялась и торопливо зашла в дом.

Бертран с тревогой проводил ее взглядом – последние несколько дней его молодая жена чувствовала себя больной, и с каждым днем кашель становился все сильнее, несмотря на все его старания ее вылечить.

– Вот что, – решительно заявил Велеслав, когда дверь закрылась, – все, чем занимается Бертран, не вашего ума дело. Что-то я не помню, Иван, чтобы ты сильно возражал, когда он вылечил твоего сына. А ведь тот хромал уже почти год. А ты, Гуня, забыл о том, как твоя ненаглядная зубной болью мучилась? Как она, кстати?

– Все хорошо, спасибо, – отозвался бородатый мужик плотного телосложения.

– Вот видите, – укоризненно произнес старик. – А теперь идите по домам и донесите до своих жен мои слова, как сумеете.

– Нет, постойте, – неожиданно выступил вперед Бертран, обращаясь к Велеславу. – В чем-то они правы. Я действительно должен был объяснить, чем занимаюсь в лаборатории.

– Где? – не понял старик.

– В сарае, – поправился француз. – У меня нет от вас секретов. Пойдемте, я все покажу.

Мужики, толкаясь и перешептываясь, поспешили за Бертраном, который направился к небольшому строению в глубине двора. Откинув засов, он вошел внутрь и зажег сразу несколько свечей. Жестом пригласив всех войти, ученый обвел руками массивный деревянный стол, занимавший большую часть помещения, и полки, уставленные колбами и стеклянными сосудами, которые он привез с собой.

– Этим я и занимаюсь здесь. Спрашивайте – я с удовольствием расскажу обо всем, что вам хочется знать.

– Зачем это? – Грязнуша взял в руки первую попавшуюся колбу и понюхал содержимое, но тут же с отвращением отстранился и зажал нос ладонью. – Фу, воняет, как весеннее медвежье дерьмо!

– Почти угадал, – засмеялся француз. – Во всяком случае, направление ты выбрал верное. Это снадобье на основе асафетиды и василистника, я его использую при кишечных расстройствах.

– А это? – Велеслав ткнул кривым пальцем в мешок, висящий в углу.

– Сушеная голубика, прекрасное средство для восстановления после тяжелой болезни.

– Ты погляди, – удивленно присвистнул один из мужиков. – Здесь почти как у Годны, только змеиного яда не хватает.

– Змеиный яд у меня здесь. – Бертран кивнул в сторону маленьких стеклянных бутылочек, стоящих отдельно.

– Ну что, убедились в том, что колдовством здесь никто не занимается? – обратился старик к собравшимся.

– Теперь-то да, – заговорили те все разом. – Вот сейчас все понятно, а то что же – пришел новый человек, а мы вроде как ни при чем. А теперь – да, все по-людски.

– Как ты? Болит? – спросил Бертран у Грязнуши, глядя на его нос, который распух и приобрел лиловый оттенок. – Могу приложить компресс – к утру все пройдет.

– Зачем? – засмеялся тот. – И так заживет. Небось не смертельная рана.

Остальные дружно загоготали и, похлопывая врача по спине, вышли из сарая. Спустя несколько минут никого из них уже не было видно, и Велеслав, пожелав Бертрану спокойной ночи, также удалился, поддерживаемый Ерохой, который на прощание задорно подмигнул французу. Однако тому было не до веселья – его все больше беспокоило состояние Ирицы. Войдя в дом, он услышал, как та заходится кашлем, и нахмурился:

– Случались ли у тебя прежде такие приступы? – спросил он, присаживаясь на кровать рядом с женой.

– Бывало, простужалась, но чтобы так – ни разу, – стараясь бороться с приступами кашля, ответила та. – Не жалеешь, что остался? Ох, чувствую, намаешься ты со мной. Подумай – еще не поздно найти себе другую. Здоровую и послушную. Тебя никто не осудит, да и я пойму.

– Замолчи! – Бертран, сам того не желая, сорвался на крик, но Ирица только улыбнулась – за то короткое время, что они были вместе, женщина успела хорошо изучить нового супруга и знала, что он может повысить голос только тогда, когда сильно волнуется. – Если бы я сомневался в своих чувствах, то никогда не стал бы предлагать тебе стать моей женой. Ты моя – раз и навсегда. Другой мне не нужно.

– Милый… – Ирица захотела обнять любимого, но очередной приступ кашля заставил ее согнуться пополам. Когда все прошло, она упала на подушки и устало улыбнулась. – Наверное, мне просто нужен отдых. Сон – лучшее лекарство, так мне говорила мама.

У нее начался жар. Бертран пытался его сбить, но у него не было под рукой нужных препаратов. На рассвете ему это удалось сделать с помощью мокрых простыней, но он прекрасно понимал, что это не решение проблемы, а скорее отсрочка. Перебрав в голове все возможные способы лечения и не найдя выхода, он вдруг вспомнил о том, что один из мужиков, посетивших его лабораторию, упоминал о жилище Годны. Значит, есть вероятность, что там сохранились какие-то лекарства. Возможно, что-то из них поможет.

Бертран помчался к Велеславу, чтобы выяснить, где находится дом целительницы. Тот поинтересовался, в чем дело, и, узнав, два раза громко свистнул – уже через минуту прибежал Ероха, будто все это время находился в соседней комнате.

– Пойдешь с ним, – начал он, но затем передумал. – Нет, я пойду. Ты останешься и приглядишь за Ирицей. Думаю, Бертран объяснит тебе, что делать, если ей станет хуже.

– Но ты слаб! – возразил Ероха. – А идти-то не за соседний бугорок.

– Ничего, небось доберемся как-нибудь. – Старик решительно тряхнул седой головой и кивнул Бертрану, чтобы тот ввел Ероху в курс дела, пока сам он будет собираться в дорогу. Француз не заставил себя просить дважды – схватив парня за руку, он почти силой приволок его к своему дому.

– Обертывания в мокрую простыню, – скороговоркой проговорил он. – Побольше питья. Сейчас она спит, но это от измождения.

– Да понял я, понял. Простыня, питье… Ой! – Молодой человек попятился, увидев перед собой обнаженную Ирицу, лежащую на кровати. Ее грудь часто и прерывисто вздымалась, а темные волосы разметались по подушке, отчего бледная от природы кожа казалась еще белее. Ероха закрыл глаза ладонями, но доктору было не до правил приличия.

– Прекрати! – прикрикнул на него Бертран, чтобы привести в чувство. Ему, конечно, было неприятно оттого, что его жена предстала перед чужим человеком в таком виде, но он старался не думать об этом. – Все, надеюсь на тебя.

И выбежал за дверь. Парень постоял с минуту, стараясь не глядеть на Ирицу, потом вздохнул, взял в руки кусок влажной ткани и, смочив его в тазу с водой, положил больной на лоб.

Бертран же добежал до Велеслава, который к тому времени успел собраться, и уже через несколько минут вместе они вышли за пределы поселения, направившись куда-то вглубь леса.

– Годна предпочитала жить вдали от всех. – Старик практически всем весом налег на француза, и тому пришлось нелегко, но он не жаловался – стиснув зубы, Бертран передвигался так быстро, насколько позволяли силы. – Говорила, что природа ей силы добавляет, а люди, напротив, отнимают. Что ж, может быть, в чем-то она была права – ведь прожила она, как говорят, сто пятьдесят лет. И до сих пор бы землю топтала, если бы не случайность, которая ее и подкосила.

– Что за… случайность?.. – задыхаясь, спросил Бертран, который, несмотря на дополнительный груз, мешающий идти, все же внимательно слушал старика.

– У одного из наших расстройство кишечное вышло – ни есть, ни пить не мог, все тут же возвращалось. Вот Годна и полезла за горным мхом. Она его часто использовала и поэтому много запасала, а в тот раз он, как назло, закончился. Было это осенью, как раз дожди шли чуть ли не каждый день. Наверное, поскользнулась наша целительница да скатилась кубарем с горки. Мы ее двое суток искали – еле нашли. Она, конечно, выжила, но с тех пор сдала – начала забывать имена, путать лекарства. Однажды мне вместо порошка от зубной боли дала средство от запора. Нет, конечно, боль как рукой сняло, но я надолго запомнил тот день. Потом она слегла и больше не поднялась. А еще через пару месяцев ты появился. Вот и говори после этого, что судьбы не существует. Была бы Годна жива, навряд ли бы ты здесь ко двору пришелся. Сам ведь знаешь, наверное: двум знахарям под одной крышей не ужиться. А вот мы и пришли, кстати. Тпру, стой уже. Ишь ты, как разогнался. Эх, крыша-то прохудилась за зиму без хозяйского присмотра.

– Как она жила здесь? – невольно воскликнул Бертран, разглядывая старую избу с покосившимися стенами из бревен, между которыми зияли такие широкие щели, что в некоторые можно было легко просунуть ладонь.

– А вот представь себе, – отозвался Велеслав. – Я ей сам сколько раз предлагал дом подлатать – не соглашалась ни за что. Один раз я даже мужиков подговорил – мы без ее ведома с инструментами заявились: мол, делай что хочешь, старая, а мы твою конуру в порядок приведем. Так она вылетела, как ведьма, и с такой бешеной силой на нас накинулась, что мы еле ноги унесли. К слову, тогда она здорово на меня рассердилась – почти год в селе не объявлялась, пока у одной из баб роды не начались. Прискакала, как миленькая.

Пока старик рассказывал о Годне, Бертран успел открыть дверь, которая с трудом поддалась, и вошел. Внутри дом был таким же убогим, как и снаружи – из мебели были только стол со стулом. Судя по всему, спала старуха на полу – в углу была свалена куча отсыревшей соломы. Но молодого доктора сейчас не интересовали житейские склонности его предшественницы – увидев натянутые веревки, на которых были подвешены мешочки разных размеров, он кинулся к ним и, поочередно развязывая каждый из них, проверял содержимое. Однако по мере того, как количество снадобий уменьшалось, таяла и его надежда на чудо. Старуха оставила после себя множество лекарственных смесей, но среди них не было ничего, что можно было использовать при чахотке. Внимательно исследуя каждый новый состав, ученый ругал себя последними словами за то, что не позаботился об этом заранее. Но откуда ему было знать, что эта зараза доберется и до такой глубинки, где народ по умолчанию должен быть тверже камня? Когда наконец последний мешочек был проверен, Бертран со стоном опустился на грязный пол и обреченно закрыл глаза:

– Все, это конец.

– Как? – не поверил старик. – Неужели ничего нет? Здесь же куча всего!

– Да, но все это либо у меня уже есть, либо от других хворей. А многое вообще заплесневело и испортилось…

– А это что? – Велеслав вдруг указал рукой куда-то мимо молодого человека.

– Где? – встрепенулся тот, но, проследив за взглядом старика, разочарованно махнул рукой. – Это всего лишь тряпье. Наверное, Годна его подкладывала под голову вместо подушки.

– А ты не предполагай, – проворчал Велеслав. – Пойди да проверь.

Понимая, что нужно собираться в обратный путь, Бертран тем не менее послушался старика – подошел к слежавшемуся сену и, подняв то, что казалось куском старой тряпки, обнаружил, что в нее что-то было завернуто. Размотав материал, он с удивлением обнаружил внутри берестяной свиток. Наверное, целительница дорожила им, подумал француз, раз всегда держала рядом с собой. Осторожно развернув хрупкую березовую кору, ученый вышел наружу, чтобы лучше рассмотреть ее содержание.

– Что там? – Хриплый голос старика заставил его оторваться от чтения.

– Кажется, здесь заклинание, – неуверенно произнес Бертран, возвращаясь в дом. – По-вашему написано. Странно. Здесь описан ритуал вызова демона, но имени не разобрать. Разве ваша Годна баловалась магией? Я думал, она была только знахаркой. А это что? – Молодой человек подобрал небольшой кожаный мешочек. Открыв его, он понюхал содержимое и с отвращением зажал нос. – Фу! Воняет так, будто жженые волосы смешали с каким-то рвотным средством.

– Никогда не слышал о том, чтобы она общалась с духами, – уверенно ответил Велеслав, появляясь в дверном проеме. – Но старуха была себе на уме, мало кто из нас знал ее достаточно близко, чтобы она доверила ему все свои тайны.

– Понятно, – кивнул молодой человек. – Здесь нам больше делать нечего. Пора возвращаться.

Сунув свиток под шубу, он взвалил на себя старика и зашагал в сторону селения. Бертран чувствовал себя полностью опустошенным – не столько из-за стремительного и сложного перехода по зимней тайге, сколько от сознания собственного бессилия перед болезнью жены. Обливаясь потом, который стекал по его лицу крупными каплями, он видел перед собой зеленые глаза Ирицы и слышал ее звонкий смех. Как сможет он жить без нее? Да и захочет ли? В этом он не был уверен.

Париж, залечивший раны после Первой мировой войны, представлял собой не один, а целых два города. В первом жили обычные люди, которые каждый день ходили на работу, покупали продукты в магазинах и по вечерам выходили на прогулку. Второй же полностью принадлежал приезжим – они заполонили центральные улицы культурной столицы мира, набились в местные кафе и рестораны, где каждую ночь устраивали шумные вечеринки, на которых никто не обсуждал политическую ситуацию в мире, но каждый считал своим долгом обозначить собственную позицию в отношении литературы, изобразительного искусства и музыки. В большинстве своем те, кто принимал участие в этих дискуссиях, имели такое же отношение к культуре, как и любой обыватель – к портняжному ремеслу, то есть потребительское. Однако время и общество диктовали свои условия – жить здесь и не участвовать в общем увлечении прекрасным могли позволить себе только коренные жители и очень богатые люди. Остальные же или старательно изображали из себя богему, или всеми силами пытались проникнуть в этот круг, который, впрочем, с радостью впускал всех желающих.

Мари сидела за столиком на втором этаже холла великолепного отеля «Бристоль» и напряженно всматривалась в лица посетителей. Пока что среди них не было тех, кто ее интересовал, и она размышляла о странностях мира, которые заставляли людей делать то, что они делали. Недалеко от нее сидела компания молодых людей, которые вполголоса обсуждали экспансию иностранной псевдоинтеллигенции, которая заполонила город.

– Я вчера познакомилась с одной особой, – рассказывала совсем юная девушка, закатывая глаза. – Сначала я подумала, что она француженка – идеальное произношение, понимаете? Оказалось, что она из России. И такая статная, одета хорошо. Но когда она начала обсуждать свержение Николая Второго, я сразу поняла: что-то здесь не так. И действительно, оказалось, что она только несколько дней как приехала.

– Неужели тоже пыталась что-то продать? – презрительно спросил молодой человек с жидкими усиками, старательно подкрученными по краям.

– А вот представьте себе, нет, – пожала плечиками девушка. – Судя по всему, денег у нее куры не клюют.

– Наверное, из аристократов, – предположил юноша. – Что ж, ей повезло – вовремя сообразила вывезти капитал из страны. Теперь будет тратить свои деньги здесь, что тоже, согласитесь, не плохо.

– Сомневаюсь. Мы разговорились, и она сказала, что через несколько дней они с мужем уезжают в Берлин.

– Я рад за них, там в любом случае лучше, чем здесь, – сквозь зубы бросил сидевший рядом мужчина с нервно дергающимся лицом. Его можно было бы назвать красивым, если бы не оскал, который скорее был следствием травмы или ранения, чем врожденной чертой.

– Вы, Анри, слишком резки в своих суждениях, – обратился к нему его юный собеседник. – Мы должны держать себя в руках, особенно на фоне этих варваров.

– Я никому ничего не должен, – резко заявил мужчина. – Особенно нашему хваленому правительству, которое отправило лучших сынов нашей земли в эту мясорубку.

– Вы все никак не можете забыть войну? – Девушка с сочувствием посмотрела на него. – Бедненький. Но вы живы, и это главное.

– Как можно забыть это? – Лицо Анри исказила гримаса страдания. – Мы потеряли почти миллион убитыми и втрое больше ранеными. Сколько семей лишились кормильцев! А сколько еще обречено ухаживать за калеками до конца своих дней? Зачем это было нужно? Кому? Не мне – точно. И в том, что я до сих пор жив, нет заслуги моего отечества. Меня спас русский врач, когда свои забыли обо мне и оставили умирать на поле боя.

– Какой кошмар! – театрально вскинула руки девица. – Вы никогда не рассказывали мне о том, что тогда произошло.

– Вам не нужно знать обо всех ужасах, что творились на этой проклятой войне. – Мужчина смотрел прямо перед собой, его лицо вдруг приобрело отстраненное выражение, словно он был мыслями где-то в другом месте.

– Напротив, мне очень интересно, – настаивала девушка. – Правда ведь, Жан, нам хотелось бы услышать рассказ о ранении и чудесном спасении Анри?

– Да, конечно, – лениво кивнул молодой человек. – Просим.

Однако ветерану не требовалось разрешения – он и так уже видел перед собой воронки от разорвавшихся снарядов и людей, пытающихся укрыться в них от града пуль.

– Кругом мертвые, – проговорил он тихим голосом. – Смотрят на меня, смотрят. Рядом со мной бежал мой товарищ. Помните Гуго, сына мадам Дювари? Он отчаянно трусил и каждый вечер писал матери прощальные письма на тот случай, если следующий день станет для него последним. Следующим вечером сжигал очередную записку и писал новую. Наверное, ему это было нужно, чтобы не сойти с ума. Многие тогда делали то же самое. И вот он бежит и что-то кричит, обращаясь ко мне. Я оборачиваюсь и вижу, что бежит одно тело, без головы. Через несколько шагов он упал, а я стою и пытаюсь понять, как такое вообще возможно. Потом увидел его голову – она лежала неподалеку, ее срезало, как бритвой. И глаза – глаза живые, смотрят на меня, рот открытый.

– Какой кошмар! – Девица зажала уши.

– Уважаемый, вы совсем уж какие-то ужасы рассказываете, – осуждающе произнес молодой человек. – Вам не кажется, что сейчас не совсем место и время для таких историй, особенно в обществе Аннет?

– Нет, нет, пусть продолжает, мне совсем не страшно, – возразила юная слушательница и улыбнулась, показывая, что с ней все в порядке.

– Потом все вокруг закрутилось и стало черным. – Анри словно и не слышал их ремарок, заново переживая события того дня. – Мне показалось, что я заснул. Не было ни боли, ни страданий. Я увидел дом, мать, сестру. Мы все вместе сидели за столом и разговаривали на какие-то совершенно глупые темы. Когда я очнулся, то обнаружил, что лежу на спине и не могу двигаться. Шел сильный дождь, еще немного – и я просто утонул бы. Возможно, это было бы лучшим итогом для меня. Но рядом оказался русский офицер. То есть мне показалось, что офицер. Он вытащил меня из-под тел, которыми я был завален и которые, как я позже понял, мешали мне двигаться. Взвалил меня себе на плечи и отнес в развалины какого-то здания. Наверное, раньше это был деревенский дом, но теперь от него остались только стены, да и то полуразрушенные. Правда, крыша частично сохранилась, так что под ней можно было укрыться от дождя. Я, сколько ни старался, не мог произнести ни слова – только какое-то мычание. Врач меня осмотрел, промыл рану и нанес на голову дурно пахнущую мазь, дал выпить микстуру. После этого я почти сразу потерял сознание, а когда очнулся, было уже утро – светило солнце, и казалось, что весь предыдущий день был дурным сном.

– А русский? Ушел? – спросил Жан, которого захватила история Анри.

– Врач? Нет, он был рядом. Я сначала подумал, что ошибся и что он из наших, потому что он обратился ко мне на чистом французском и сказал, что я буду жить, несмотря на тяжелую контузию и два сквозных ранения. Если бы его не было рядом, то я, скорее всего, или утонул бы, или умер от потери крови. Но мне повезло, хотя я временами в этом сомневаюсь.

– Как вы можете так говорить? – Аннет покачала головой. – А как же ваша матушка? Я помню, как она приходила к нам и плакала, когда долго не получала от вас писем. Нет, это счастье, что вы вернулись живым.

– Наверное, – кивнул Анри. – Но тогда мне так не казалось. Боевые действия велись уже в другом месте, и было относительно тихо и спокойно. Лишь однажды в дом заглянули мародеры, но доктор спугнул их. Помню, когда я, спустя трое суток, начал говорить, то в первую очередь спросил у него, почему он возится со мной вместо того, чтобы помогать своим. Понимаете, я думал, что он ради меня нарушает присягу. Однако оказалось, что он не только не являлся военным врачом, но и вообще не участвовал в сражениях. Я не верю в совпадения, но до сих пор не могу понять, каким образом он оказался рядом.

– А как он сам это объяснил? – спросил Жан.

– Никак. Сказал только, что мне рано умирать и что мне еще предстоит многое сделать и написать.

– Ну, он ведь оказался прав, разве нет? – Девушка улыбнулась и положила ладонь на руку Анри. – Ваш «Огонь» потрясает. И, несмотря на то что я не всегда разделяю ваших взглядов, тем не менее мир потерял бы гения в вашем лице, не окажись рядом того врача. Вы не поддерживаете с ним связь? Я слышала, что отношения, начавшиеся во время потрясений, как правило, самые крепкие и долгие.

– Нет, больше я его никогда не видел, хотя пытался найти. Судя по всему, его предки перебрались в Россию из Франции несколько веков назад.

– Неужели и такое возможно? – рассмеялся Жан. – Я думал, что бывает только наоборот, особенно учитывая события последних лет.

– Представьте себе, – вымученно улыбнулся Анри. – Я собираюсь в Россию в следующем году, чтобы еще раз попробовать его отыскать, но, думаю, это бессмысленная затея. Хотя я не понимаю, как человек, которого зовут Бертран де Бо, может оставаться незамеченным в стране Ивановых и Кузнецовых.

– Ого, ничего себе, – удивился Жан, поглядывая на женщину за соседним столиком, которая вдруг закашлялась, поперхнувшись круассаном. – У вас все в порядке?

– Да, спасибо, – ответила та, восстановив дыхание и улыбнувшись ему. – Извините.

– Ничего страшного, будьте здоровы, – улыбнулся в ответ молодой человек и снова повернулся к собеседнику. – Скажите, друг мой, а это не ваш русский спаситель внушил вам идеи, которые вы проповедуете в ваших произведениях?

– Нет, – помотал головой Анри. – Мы с ним вообще не говорили о политике. Он рассказал мне о своей жене и о том, как он хотел бы найти такое место, где не было бы ни войн, ни интриг. Мне тогда сложно было говорить, и я по большей части слушал. Мне он показался очень образованным и разносторонним человеком. Знаете, есть ученые люди, которые не интересуются ничем, что находится за пределами их профессиональных интересов. Этот был совершенно другим. Временами у меня появлялось чувство, что я не общаюсь со своим современником, а читаю некую книгу жизни, написанную многими людьми, жившими в разные эпохи.

– Почему? Что заставило вас так думать? – Как только тема разговора поменялась, Жан тут же потерял интерес к беседе и теперь задал вопрос исключительно из вежливости.

– Не знаю, – задумчиво пробормотал Анри, не замечая того, как заскучавшие молодые люди обмениваются многозначительными взглядами, пытаясь найти повод для того, чтобы уйти. – Пока я был слишком слаб для того, чтобы передвигаться, он все время рассказывал мне истории из далекого прошлого так, словно сам был им свидетелем. И если бы я не знал, что это в принципе невозможно, я бы, наверное, так и подумал. Например, он описывал первое переливание крови, которое произвел Дени еще в семнадцатом веке, таким образом, словно сам присутствовал при этом. Трудно передать словами…

– Простите, друг мой, – перебил его Жан, решительно поднимаясь, – но я вдруг вспомнил о том, что нас с Аннет уже более часа ждут в другом месте. Ваш рассказ настолько увлекателен, что мы совершенно забыли об этом. Было бы очень некрасиво с нашей стороны и дальше заставлять ждать себя. Вы не обидитесь, если мы покинем вас?

– Да, да, конечно. – Анри поднялся и с растерянным видом поклонился девушке и молодому человеку. – Не смею вас задерживать. И простите мою навязчивость – мне никак не удается избавиться от своих воспоминаний, и я каждый раз отпугиваю своих собеседников страшными историями.

– Что вы, – сконфуженно пробормотала Аннет. – Нам на самом деле было очень интересно слушать вас.

– Конечно, – с пониманием улыбнулся мужчина. – Надеюсь на скорую встречу.

– Обязательно.

Анри грустно посмотрел вслед молодой паре, которая торопливо направлялась к выходу, и сел на место. Голова снова начала болеть, и он раздумывал над тем, что предпочесть – таблетки, от которых у него болел желудок, или коньяк, который давно уже не помогал снять боль, но позволял на время забыться. В этот момент к его столику подошла женщина, в которой он узнал ту самую поперхнувшуюся гостью «Бристоля». Очаровательно улыбнувшись, она обратилась к нему:

– Вы позволите?

– Конечно, мадемуазель. – Анри вскочил и отодвинул стул, освобождая место напротив себя. – Чем я могу быть вам полезен?

– Прежде всего, месье Барбюс, я бы хотела попросить у вас прощения за то, что стала невольной слушательницей вашего рассказа, – проговорила она. – Поверьте, это произошло совершенно случайно. Так уж получилось, что я сидела рядом.

– Конечно, – смутился мужчина. – Это вы должны меня извинить – мои истории плохо сочетаются с приемом пищи. Но разве мы знакомы?

– Вы можете меня звать просто Мари. Нет, мы не знакомы, однако я читала ваши произведения, – уточнила женщина. – И должна признаться, многое из прочитанного меня поразило. Вы невероятно талантливый писатель и публицист. Но я обратилась к вам не поэтому. Дело в том, что мы с вами, судя по всему, ищем одного и того же человека.

– Вы имеете в виду доктора, о котором я только что рассказывал? – поразился Анри.

– Совершенно верно. Кроме того, мне известно, что он в данный момент находится в Париже. Возможно, даже в этой самой гостинице.

– Как?! – вскочил на ноги Анри, но тут же, извинившись, вернулся на место. – Но это совершенно потрясающая новость! Когда я могу его увидеть?

– Дело в том, – старательно подбирая слова, сказала Мари, – что я не видела его много лет и сомневаюсь, что смогу его узнать. Сидя здесь, я как раз думала о том, как быть, и в этот момент появились вы. Думаю, это провидение. Ведь вы сможете узнать его, если увидите?

– Безусловно, – уверенно ответил Анри.

– Для того чтобы облегчить вам задачу, могу добавить, что он путешествует с женой, молодой зеленоглазой брюнеткой редкой красоты.

– Но если вы знали, что он здесь, то почему просто не сделали запрос по его имени и фамилии? – удивился Анри. – Если он зарегистрировался под своим именем, то найти его не составит никакого труда.

– Загвоздка в том, что он путешествует инкогнито, – понизив голос, призналась Мари. – Он, знаете ли, очень скромный человек. Многие хотели бы поблагодарить его за те добрые дела, которые он успел совершить. Иногда найти благодетеля сложнее, чем врага. Думаю, вы меня понимаете.

– Да, прекрасно вас понимаю, – кивнул Анри…

* * *

– Но как же быть с раем и адом? – Дубинин с Мари прогуливались по пустынному бульвару, на котором, в отличие от предыдущего места, вообще никого не было, и молодой человек, наслаждаясь тишиной, одновременно засыпал девушку вопросами.

– А что с ними не так? – удивилась та.

– Ну, как же. Я, конечно, никогда не мог назвать себя верующим человеком, однако в свете последних событий вынужден признать, что во многом заблуждался. И тем не менее мне всегда казалось, что после смерти система ценностей несколько меняется. То есть умные грешники с той же долей вероятности попадают в ад, как и праведные идиоты – в рай. Извините за резкость. Но выходит, что все совсем не так. Кто-то наверху решает, кого оставить здесь, а кого – отправить путешествовать по конвейеру дальше. Я не прав?

– Если только очень приблизительно и примитивно, – спокойно ответила Мари.

– Так объясните мне.

– Конвейера, как вы изволили выразиться, не существует. И тот, кто «наверху», совершенно ни при чем.

– Что же тогда?

– Это система, и ничего больше. Ее никто не разрабатывал, никто за ней не следит. Открыта она была совершенно случайно и совсем не кем-то выдающимся, как, собственно, и происходят многие великие открытия. Представьте себе, что вселенная – это единый живой организм, который занимается саморегулированием.

– Представил.

– Так вот, этот организм коллекционирует крайности. Они как прививка от оспы, если вы понимаете, о чем я.

– Но ведь здесь тысячи, миллионы людей! – воскликнул Карл, пораженный масштабами той картины, которую нарисовало его воображение.

– Так и крайностей может быть бесчисленное количество, – улыбнулась Мари.

– Хорошо, допустим. Что дальше?

– А дальше – ничего. Это как стрельба по мишеням в тире на какой-нибудь ярмарке. Выбил необходимое количество очков – получи барашка. Выбил еще – получи следующий презент. И так до бесконечности.

– То есть это никогда не закончится?

– Нет.

Вот так просто. И все же Дубинин чувствовал, что Мари чего-то недоговаривает. Во-первых, он так и не понял, какова его роль во всем этом представлении, – девушка упорно молчала, а кроме нее, об этом ему некому было рассказать. Во-вторых, его абсолютно не устраивала зависимость от спутницы – во всяком случае, она уверяла его, что без ее помощи он не сможет выйти отсюда. Второй пункт его особенно беспокоил. И наконец, в-третьих, он привык относиться к выдающимся личностям как прошлого, так и современности как к богам – здесь же они выглядели и вели себя как самые обычные люди, причем не всегда адекватные. Карл не мог сказать, что это не льстило его самолюбию, – чувствовать, что тот, кем ты восхищался, на самом деле едва ли лучше тебя самого, конечно, приятно. Однако если у тебя не остается кумиров, которым ты хотел бы подражать, то рано или поздно наступает кризис, связанный с переоценкой себя и всего, что происходит вокруг. Размышляя таким образом, журналист не заметил, как они миновали несколько зданий и оказались перед огромным белым строением, похожим на архитектурные памятники времен царской России.

– Что это? – спросил он у Мари, любуясь великолепной лепниной.

– Ничего особенного, – безразлично ответила она. – Здесь кто-то живет.

– Наверное, он сделал нечто великое, раз у него такой дом, – предположил Карл. – Мне бы очень хотелось познакомиться с этим человеком. Можно это организовать?

– Конечно. – Девушка сделала ему знак следовать за ней и распахнула дверь, которая оказалась незапертой.

– Разве нам не следовало бы постучать, прежде чем входить? – с опаской оглядываясь, поинтересовался молодой человек. – Все же неприлично вот так, без приглашения, заявляться.

– Это лишнее, поверьте мне, – отмахнулась Мари. – А вот и хозяин дома. Приветствую вас, Жорж!

Навстречу гостям вышел высокий благообразный старик, весь внешний вид которого говорил о том, что в молодости он был редким красавцем. Держался он с достоинством: поздоровавшись сначала с Мари, затем – с Карлом, предложил им войти. Интерьер дома оказался таким же вызывающе шикарным, и Карл невольно с восхищением присвистнул.

– Я безумно рад встрече с вами, Мария Степановна, – проговорил пожилой мужчина. – Помнится, в прошлый раз вы обещали организовать мне встречу с Александром, чтобы я мог попросить у него прощения. Я до сих пор жду.

– Все случится ровно тогда, когда он будет готов простить вас. К сожалению, пока это совершенно невозможно.

– Очень жаль. – Лицо хозяина дома омрачилось. – Не проходит и дня, чтобы я не корил себя за то фатальное себялюбие, которое привело к трагедии.

– Если бы все дело ограничилось тем нелепым убийством, думаю, все давно было бы забыто, – покачала головой Мари. – Но ведь вы, насколько мне известно, за всю жизнь так ни разу и не извинились ни перед женой, которую лишили мужа, ни перед детьми, у которых отняли отца, ни, наконец, перед страной, которая потеряла величайшего из своих сынов. Кроме того, если мне не изменяет память, вы пытались взыскать с родственников вашей покойной жены какую-то часть наследства.

– Но это были мои деньги, и я имел на них полное право! Как смеете вы ставить мне в упрек то, что принадлежало мне по закону? – Старик на самом деле был возмущен таким несправедливым, по его мнению, обвинением и, резко поднявшись, покинул комнату, в которой принимал гостей.

– Вот видите, Карл. – Мари вдруг рассмеялась и беззаботно махнула вслед ушедшему. – Сколько красивых слов – театральные завсегдатаи наверняка высоко оценили бы игру. Но по факту время, проведенное здесь, его нисколько не изменило. Он все так же себялюбив, как обезьяна, и упрям, как осел.

– Простите меня. – Дубинин, устав строить догадки, наконец сдался. – Но я совершенно не понимаю, что здесь только что произошло. Кто это был?

– Ох, милый мой, – всплеснула руками девушка. – Так вы его не узнали? Вам должно быть стыдно. Хотя должна признать, что старость его сильно изменила. С вами за одним столом только что сидел Жорж Шарль Дантес.

– Как?! Неужели тот самый?.. – Пораженный Дубинин поднялся, схватившись за голову.

– Именно. Куда это вы собрались? – спросила Мари, заметив, что молодой человек направился вслед за стариком.

– Я должен плюнуть в лицо этому гаду! – яростно прошептал Карл.

– Не будьте таким предсказуемым, не разочаровывайте меня. – Девушка произнесла эти слова так искренне, что журналист остановился и с удивлением на нее взглянул: – Почему вы так говорите?

– Это дело давно прошедших дней. Дантес сделал то, что сделал, – и этого уже не изменить. Я вообще считаю, что ему крупно не повезло, потому что он вошел в историю именно таким неприглядным способом. Не он – так кто-то другой сделал бы это. Александру Сергеевичу не суждено было умереть в своей постели от старости, таким уж человеком он был. К тому же вы далеко не первый, кто хочет выказать Жоржу возмущение. Скорее миллионный. И поверьте, удовлетворения после этого вы не почувствуете, я это точно знаю.

– Но почему у него такой дом? Чем он заслужил его? – Карл вспомнил жалкую лачугу, в которой ютился старик, спутавший его со своим сыном.

– Ничем, – покачала головой Мари. – Вы не поняли главного, господин Дубинин. Дело не в том, что он заслужил, а в том, чего он хочет. Его главная беда в том, что он до сих пор не разучился любить деньги. Поэтому он никогда не будет прощен.

– Кем?

– Прежде всего самим собой. Ну и людьми, конечно.

– Это важно?

– Очень.

– То есть вы хотите сказать, что люди имеют здесь не ту жизнь, которую заслуживают, а ту, которую хотят? – Дубинин был так поражен этой мыслью, что на мгновение забыл и о Дантесе, и о Пушкине. – Но почему? Что заставляет их отказываться от того, что они могли бы иметь?

– Стыд, – просто ответила девушка.

– Перед кем?

– Как я уже говорила, перед самими собой. И перед людьми. И это тоже очень важно.

Дубинин не хотел признаваться в том, что запутался – в собственных мыслях, в странных суждениях Мари, в том, что происходило вокруг. Девушка внимательно следила за ним и заметила сомнения, одолевавшие журналиста.

– Я понимаю, что, сидя на горе, сложно разглядеть то, что творится у ее подножия. В вашем случае гора – это жизнь и принципы, по которым существует общество. Здесь законы, к которым вы привыкли, не действуют. Представьте себе, что вы на протяжении многих десятков, сотен, тысяч лет предоставлены сами себе. Ресурсы ваши не ограничены. Желания исполняются, словно по мановению волшебной палочки. Вместо стола – скатерть-самобранка. Ешь, пей не хочу. Но как долго вы сможете жить без цели, без преград, которые нужно преодолевать? Пять лет? Максимум десять. Потом наступает похмелье. Вам не хочется больше жить, но вы даже убить себя не можете – здесь такой выход невозможен. Что вам остается? Правильно – вновь стать человеком. Только лучше. У кого-то на это уходит пятьдесят лет, у кого-то – пятьсот. Тот же Дантес слишком привязан к своим земным слабостям. Да, у него дом, который может вместить сотню людей, но он живет в нем один потому, что никому не нужен, несмотря на кажущийся лоск. Но это пройдет, я в этом нисколько не сомневаюсь. В душе он, в общем, неплохой человек. И тогда Александр Сергеевич его обязательно простит. А вот Алигьери, которого вы, возможно, еще встретите – однако я бы вам не советовала этого делать, – вряд ли сможет оправиться самостоятельно. Его трагедия в том, что он однолюб и не может смириться с тем, что никогда больше не встретится с Беатриче. До самой смерти он надеялся воссоединиться с ней на небесах, ведь он был очень религиозным человеком, как вы, наверное, успели заметить. Но в рай он не попал, застряв здесь, и то, что многие воспринимают как благодать, превратилось для него в проклятье. Но это пройдет рано или поздно. Всегда проходит.

Дубинин слушал Мари и рассеянно кивал. Мысль была ему, в общем, понятна – очищение через пресыщение. Спорный метод, конечно, но если он работает – бог с ним. Молодого человека беспокоило другое. Теперь, зная, что роль в истории, гарантирующая место в этой параллельной действительности, может оказаться совершенно случайной, он подумал, что больше не сможет не только работать в журналистике, но и писать вообще. Слова могут иметь как созидательную, так и разрушительную силу. Кто знает, как и на что он может повлиять своими материалами? Карлу стало страшно попадать сюда – он то ни в коем случае этого не хотел, то жаждал…

– Давайте сразу определимся с условиями нашего сотрудничества, – предложил Эдгар. – Я устал от неопределенности в жизни. Не хочу и после смерти витать в облаках, извините за каламбур.

– Какими условиями? – удивилась Мэри, не ожидавшая такого поворота.

Прежде чем ответить, писатель с минуту молчал, и только потом заговорил, глядя себя под ноги:

– Я не знаю, смогу ли помочь вам в поисках того человека, о котором вы говорили. Я даже не уверен в том, что должен это делать. Но, судя по всему, у меня нет выбора. Думаю, я имею право знать о том, что меня ждет после того, как у вас пропадет интерес ко мне.

– Разумно, – согласилась девушка. – Не стану откладывать дело в долгий ящик, тем более что недавний опыт подсказывает мне, что это ни к чему хорошему не приведет.

– О чем вы?

– О вашем предшественнике.

– Он плохо кончил?

– Нет, плохо кончило наше сотрудничество. С ним все в порядке – он там, где и должен быть, но мы были близки к катастрофе. Однако я отвлеклась, о нем вы узнаете в свое время. Сейчас же могу вам обещать жизнь после смерти – как в прямом, так и в переносном смысле. Ваши произведения переживут вас на многие годы. Можете считать себя классиком. Что же касается вашего сознания, то оно сохранится. Более того, у вас появится возможность выстроить мир так, как вам угодно, избежав прежних ошибок. Считайте это вторым шансом.

– Правда? А каким образом… Хотя нет, не говорите ничего. Я хочу все увидеть сам.

– Безусловно. – Мэри понимающе улыбнулась. – Что-то еще?

– Да. Когда все закончится, я должен увидеть Вирджинию. Думаю, это вам по силам.

– Почему вы так считаете? – Девушка задумчиво посмотрела куда-то мимо него.

– Разве я ошибаюсь?

– Нет, вы проницательны. К сожалению, не все зависит от меня, есть еще закон вселенной, который я нарушить не могу. Но сделаем вот что. Я просмотрю свои записи – и если она там есть, а это возможно, то вы не только увидитесь, но и будете вместе. Навсегда. Такой вариант вас устраивает?

– Вполне, – обрадовался Эдгар. – Теперь я полностью в вашем распоряжении. Вы спрашивали меня о Рейнольдсе. Позвольте узнать: откуда вам известно это имя и почему оно так важно для вас?

– Это имя вы несколько раз повторяли перед смертью. Считайте это обычным любопытством с моей стороны.

– Странно, я совершенно не помню этого. Впрочем, я вообще мало что помню из того времени. В этом нет никакой тайны. Рейнольдс – персонаж из моей последней повести, которую я не успел дописать. Она называлась «Утонувшая рыба».

– Интересно. И кем был этот Рейнольдс в вашем произведении?

– Меня удивляет, что это не дает вам покоя. Рейнольдс – это фамилия девушки, главной героини. Ее зовут Люси. Но вы, если мне не изменяет память, ищете мужчину, так что моя «Рыба» вряд ли имеет отношение к вам.

– И все же мне было бы интересно послушать, о чем именно вы рассказывали в ней.

– Что ж, извольте. – Писатель пожал плечами и предложил Мэри присесть на скамейку – они как раз прогуливались по Сентрал-парку. По с сожалением оглянулся вокруг и пожаловался: – Как жаль, что при моей жизни этой красоты здесь не было. Возможно, такое место стало бы моим рабочим кабинетом под открытым небом.

Мэри улыбнулась и ничего не ответила, усевшись удобнее и приготовившись слушать.

– Хм, хорошо. – Эдгар нахмурился, собираясь с мыслями, и, подумав несколько секунд, начал: – Сюжет, в принципе, не выдающийся, на мой взгляд. В город приплывает корабль, на борту которого произошло несчастье: один из пассажиров кончает жизнь самоубийством. Полиция опрашивает свидетелей, но никто ничего не видел. Наконец, когда формальности соблюдены, все спускаются на берег – среди них и Люси Рейнольдс, девушка двадцати лет, которая ищет любимого, – он несколько месяцев назад так же уплыл в этот город на заработки, но так и не вернулся. В первую очередь она идет в полицию, но там никто не слышал о ее женихе. Не зная, что делать, она обращается к частному детективу, который берется за ее дело с неохотой, потому что оно не обещает быть ни прибыльным, ни сколько-нибудь интересным. По мере расследования он выясняет, что ситуация сложнее, чем он предполагал. Молодой человек, которого он ищет, оставил повсюду следы своего пребывания – его многие помнят, ни никто не может сказать ничего определенного.

Да, был такой, но, когда и куда он делся, неизвестно. У детектива создается впечатление, что он ищет призрака – регистрационные книги, в которых он расписывался, пропадают, работодатели не могут найти ни одного документа, касающегося исчезнувшего, хотя точно помнят, что нанимали его. В общем, полная неразбериха.

Люси нервничает, детектив ничего не может сделать, но он привык доводить все дела до конца и поэтому предпринимает еще одну попытку. Он решает проследить путь молодого человека с самого корабля, надеясь обнаружить что-то новое. На этот раз удача ему улыбается, однако новости оказываются трагичными. Капитан, только увидев его, бледнеет и запирается в рубке. Понимая, что все это неспроста, детектив настаивает на разговоре с ним. Наконец капитан впускает его и рассказывает следующую историю.

Он знал пропавшего лично потому, что сам сбрасывал его тело за борт. Парень возвращался домой к невесте, заработав какую-то сумму в городе N. Но, на его беду, на борту оказался любитель покера. Неизвестно, был ли он шулером или ему просто дьявольски везло, но только он обчистил беднягу. Молодой человек проиграл все, что заработал. Придя в отчаяние, он вешается в каюте на собственном ремне. Желая избежать расследования, капитан, который занимался контрабандой алкоголя, сбрасывает тело за борт. У него до сих пор хранится дагеротип, сделанный за день до трагедии, – на корабле путешествовал фотограф-любитель, который запечатлел некоторых пассажиров, в том числе и этого несчастного. И должно же было так случиться, чтобы через какое-то время в той же самой каюте, где повесился молодой человек, точно таким же способом решила свести счеты с жизнью совсем юная девушка. Капитан пьет виски стакан за стаканом и в алкогольном угаре сообщает детективу, что во всем виноват, по его мнению, тот самый фотограф, потому что он и в этот раз использовал свою дьявольскую камеру.

Моряк роется в столе и достает оттуда портрет, на котором детектив с удивлением узнает Люси. Капитан совершенно пьянеет и падает без чувств, при этом из его рук выпадает второй дагеротип. Детектив поднимает его и кричит от ужаса, потому что видит себя. В этот момент он замечает Люси Рейнольдс, которая стоит с ним рядом. На ее шее след от удавки. Она нашла любимого. Та-да-а.

– Значит, конец счастливый? – тихо спросила Мэри, дослушав историю до конца.

– Это зависит от того, что вы подразумеваете под счастьем, – грустно усмехнулся Эдгар. – Но это уже не имеет никакого значения, потому что рукопись была со мной в тот день, когда я… В общем, ее больше нет. Значит, и вспоминать о ней не стоит.

– Не согласна с вами. – Мэри подарила писателю ослепительную улыбку. – Один персонаж из гениального произведения, которое будет написано через несколько десятилетий после вашей смерти, скажет, что рукописи не горят. Я всегда считала, что это правда.

– Красиво сказано. – Эдгар вдруг ощутил такую тягу к писательству, какой давно не испытывал. Как жаль, подумал По, что он ничего больше не сможет сказать человечеству. Впрочем, может быть, это даже к лучшему – ведь аудитория не приняла ни «Эврику», ни его лекции о происхождении Вселенной. Возможно, и «Утонувшую рыбу» ждал провал. Он получил свою долю славы, но она не принесла ему ни счастья, ни удовлетворения.

– Опишите мне Люси, – вдруг попросила Мэри.

– Описать? – переспросил По. – Зачем вам это?

– Чтобы подтвердить собственную догадку.

Девушка немного кривила душой – ее догадка скорее была уверенностью. Зная о невероятной способности Эдгара предсказывать будущее, что было заметно во многих его произведениях, она была готова услышать, что у Люси были черные волосы и зеленые глаза. Тем больше она была удивлена, услышав ответ писателя:

– Русые волосы, голубые глаза. Моя Люси привлекательна, но ее красота спокойна. Вы знаете, она похожа на вас.

Ирица таяла на глазах – и Бертран ничего не мог с этим поделать. В те редкие минуты, когда она приходила в себя, несчастный держал ее за руку и говорил о своей любви, надеясь на то, что его слова принесут больной облегчение. Убедившись в том, что имеющиеся у него средства бесполезны, он от отчаяния обратился было к устаревшим методам – таким как кровопускание, – но вскоре понял, что они делают только хуже. Когда однажды утром она открыла глаза и попросила пить, он почти поверил в чудо, так как не надеялся, что его любимая переживет ночь, но тут же был вынужден признать, что это лишь временное улучшение, которое обычно наступает перед самой агонией.

Их совместная жизнь с самого начала не была легкой и безоблачной. Ему пришлось не просто завоевывать ее любовь, а сражаться с призраком Корнилко, который, судя по рассказам местных, действительно был нежным мужем и надежным спутником, несмотря на молодость. Когда ему, наконец, удалось сделать это, выяснилось, что Ирица была бесплодной – болезнь, перенесенная в детстве, лишила ее возможности познать счастье материнства. Впрочем, Бертран сразу заявил рыдающей супруге, что дети – дело наживное, и если ей хочется о ком-то заботиться, то они возьмут на воспитание чужого ребенка. Поняв, что муж не воспринимает ее женскую неполноценность как нечто ужасное, Ирица успокоилась. Они наконец-то зажили душа в душу, и тут пришла новая напасть, причем, как это часто бывает, совершенно неожиданно и оттуда, откуда ее не ждали.

В селение приехали бродячие торговцы, один из которых постоянно кашлял, объясняя это тем, что простудился, попав под холодный осенний дождь. К сожалению, Бертрана, который мог распознать чахотку, в тот момент не было рядом – он уехал в

соседнее село принимать тяжелые роды. Когда же он вернулся, торговцы были уже далеко. Помимо разной утвари, Ирица купила у них подарок для мужа – амулет с оберегом, в гексаграмме которого Бертран с удивлением узнал древний оккультный символ. Откуда он мог взяться у торговцев? Никто этого не знал. А вскоре доктор с тревогой заметил, что жена начала кашлять, сильно похудела и постоянно чувствовала слабость. Он быстро понял, в чем дело, а когда жена рассказала ему о больном купце, у него отпали всякие сомнения: у нее была чахотка. И тогда Бертрану стало страшно – возможно, впервые за все время врачебной практики.

Когда Ирица заснула, он вышел на крыльцо, потому что уже не мог находиться в помещении и нуждался в глотке солнца. Зажмурившись от яркого света, он, горько усмехнувшись, подумал, что умирать таким прекрасным утром вдвойне обиднее. Погладив собачонку, которая давно признала его как хозяина и теперь, чувствуя неладное, тихо скулила, Бертран поднял глаза и увидел Грязнушу – того самого мужика, которому он незадолго до этого расквасил нос. Тот мялся возле калитки, не решаясь войти. Француз, помня о том, насколько важно для местных гостеприимство в любой ситуации, с улыбкой поприветствовал его.

– Я слышал о том, что твоей жене совсем плохо, – не поднимая глаз, медленно произнес Грязнуша. – Мне очень жаль. Мы никогда не были друзьями с Ирицей, но она… хорошая девушка.

Наверное, он хотел сказать «была», подумал Бертран, и ему на глаза навернулись слезы. Мужик, продолжая разглядывать снег под ногами, продолжил:

– Ты прости меня за то, что беспокою тебя в такой момент, но я вот зачем пришел. До меня дошли слухи о том, что вы с Велеславом были у Годны. Я ее знал. Не то чтобы хорошо – она близко вообще никого не подпускала, – но все же знал. Когда меня укусила гадюка, я, помнится, чуть не помер. Меня и до этого змеи кусали – и хоть бы что: повалялся денек – и как новенький. А в тот раз было действительно худо. Я думал, что не выживу. Старуха так и сказала моей жене: мол, в этом мире я его уже не вижу. Правда, я этого не слышал. Но моя супруга – она хоть и взбалмошная баба, но если что действительно серьезное произойдет, костьми ляжет, но добьется своего. Вот и в тот раз – не знаю, что уж она наговорила Годне, но только та пообещала сделать все возможное для того, чтобы меня с того света вытащить. И вытащила, как видишь. Я всегда считал, что она меня своими порошками да припарками на ноги поставила, но жена мне этой ночью правду открыла. Оказывается, Годна с духами общалась. Моя мне рассказала, что наша целительница ушла куда-то и, вернувшись, принесла с собой свиток с тайными письменами. Ну, может, и не тайными, но жена моя грамоте не обучена, для нее любой документ выглядит как абракадабра. Принесла она, значит, этот свиток и выгнала супругу за дверь, чтобы та не мешалась. А Ляля моя любопытная – она за стенкой притаилась да в щелку подглядывала все время, пока старуха колдовала. И увидела она, как та, стоя надо мной, прочитала заклинание – и в следующий момент перед ней возникла женская фигура. Они долго о чем-то спорили, а потом, видимо, договорились – и фигура исчезла. Я после этого быстро на поправку пошел, а Годна… В общем, все это случилось за три или четыре дня до того, как она с горы скатилась. Выходит, что она умерла, чтобы я жил. Не знаю, что из этого правда, а что выдумка, но жена клянется, что все так и было. И вот к чему я рассказываю все это. Ты, видимо, брат, этот самый свиток в доме Годны и нашел – нам его Велеслав описал. Я знаю: ты человек ученый, в наши сказки не веришь, но это твое дело. Но я не мог не рассказать тебе обо всем, что узнал.

Выслушав Грязнушу, Бертран рассеянно кивнул, пытаясь вспомнить, куда положил бересту, которую принес в тот день. Когда же тот попрощался и ушел, врач, действуя как во сне, отправился в сарай, где и нашел свиток. На самом деле Бертран не строил никаких иллюзий насчет якобы волшебной силы заклинания, которое было там записано, но ему нужно было чем-то занять мозг, иначе он просто боялся сойти с ума. Поэтому он развернул его и углубился в чтение. К его удивлению, документ был скорее историческим, нежели имел магическое предназначение – в нем шла речь о некой женщине по имени Марелла, которую разыскивали в связи с обвинениями в колдовстве, однако так и не нашли.

В самом низу была приписка, прочитав которую Бертран удивленно моргнул, – в ней самым обыденным языком был описан способ вызова ведьмы: для этого, как заявлял автор записи, достаточно было смешать высушенные и истолченные соцветия черного дракона со жжеными человеческими волосами и костяной золой и прочитать определенные слова, которые приводились тут же. Не веря собственным глазам, ученый начал читать, но тут же отбросил бересту в сторону и закрыл лицо руками. Что он делал? Зачем? Вместо того чтобы провести последние минуты с любимой, опытный врач занимался этой ерундой. Оставив бересту лежать на полу, Бертран шатающейся походкой направился к дому – его физические и душевные силы были на исходе.

Воздух внутри был густым и липким, хотя Бертран постоянно проветривал помещение – в комнате, где лежала больная, словно поселилась сама смерть и уже обустроила себе место. Взглянув на любимую, молодой человек вздрогнул – Ирица спокойно смотрела на него, словно смирилась с тем, что ее ждало.

– Все будет хорошо, – не зная, что еще сказать, прошептал ученый и сел рядом с женой.

– Нет, не будет, – с улыбкой ответила она и попыталась взять его за руку. Но Ирица была слишком слаба, и даже такое незначительное усилие далось ей с трудом. Закрыв глаза, она обреченно вздохнула и о чем-то задумалась. Бертран тоже молчал, с трудом сдерживая рыдания, – еще недавно пышущая здоровьем молодая женщина теперь превратилась в скелет, обтянутый кожей, и ее огромные глаза казались еще больше на фоне иссохшего лица. Когда очередной приступ сухого болезненного кашля прошел, Ирица обратилась к мужу: – Прости меня за все, милый мой. Не думала, что наша история так закончится, но я хочу, чтобы ты знал: каждый день, проведенный с тобой, был для меня настоящим чудом. На все есть свои причины… Будь счастлив!

Поняв, что Ирица прощается с ним, Бертран встал на колени перед супругой и принялся целовать ее ладони, но она потратила все оставшиеся силы на последние слова – и снова впала в забытье. Тогда ученый, проклиная свое искусство врачевания, которое оказалось бессильным перед лицом смерти, выбежал из дома – ничего не видя перед собой, он кинулся в сарай, схватил бересту и мешочек с порошком и бегом вернулся к постели умирающей. Там он, поколебавшись мгновение, смахнул со стола все уже бесполезные склянки с растворами и настойками и, развязав мешочек, высыпал его содержимое на деревянную поверхность. Комната тут же наполнилась таким зловонием, что Ирица застонала во сне. Стараясь ни о чем не думать, Бертран быстро прочитал заклинание.

В тот же момент мир вокруг него изменился, став черно-белым и каким-то отстраненным. Ничего не понимая, он взглянул на супругу и, увидев, что та не дышит, бросился к ней. Однако, когда он уже был готов схватить ее и заключить в объятия, она пропала. Обескураженный и сбитый с толку ученый огляделся вокруг себя и обнаружил, что все еще стоит около стола, а его жена – такая же бездыханная – лежит на кровати. Вскрикнув, он опять кинулся к ней – и снова оказался на прежнем месте.

– Ну, попробуй еще раз, порадуй меня. – Молодой человек подпрыгнул от неожиданности, когда прямо над его ухом раздался насмешливый женский голос. Обернувшись, он увидел рядом с собой полностью обнаженную девицу, которая стояла вплотную к нему – так, что он чувствовал ее обжигающее дыхание.

– Что? – Бертран отшатнулся и, оступившись, упал на пол. Бесстыдница звонко рассмеялась и, грациозно перешагнув через него, подошла к Ирице. – Да, все серьезно. Что ж ты так долго тянул? Еще бы несколько минут – и меня можно было бы уже не звать.

Бертран, хоть и пытался отвести взгляд, в конце концов понял, что не в силах сделать этого. Несмотря на то что он никогда не верил в мистику, сейчас ему было абсолютно ясно, что все это происходит с ним на самом деле. Ученый мысленно обругал себя последними словами за то, что столько лет обманывал себя и всех тех, кого пытался убедить в материальности этого мира. Тем не менее в нем еще очень силен был доктор – и он, заметив на правой ягодице ведьмы странное родимое пятно в виде двух пересекающихся треугольников, автоматически прикоснулся к нему.

– Ого! – весело воскликнула девица, обернувшись. – Да у нас здесь шалун! А я-то думала, что ты меня вызвал ради нее. Но это ничего, я не принципиальная. Мы всегда сможем договориться.

– Нет, нет, мне совсем не то нужно. – Мужчина покраснел до корней волос от одной лишь мысли о том, что его могли заподозрить в нечистых мыслях. – Я доктор!

– А, целитель! Это хорошо. – Девица уселась прямо на пол рядом с Бертраном, который все еще не решался подняться, и внимательно посмотрела на него. – Из новых, я вижу? Ох уж мне этот современный подход – прежде чем построить новое, всякий выскочка норовит разрушить старое, а потом лепит, как придется. А фундамента-то нет, одни стены. И холодно, и шатко.

– О чем вы? – ошалело проговорил ученый, который почувствовал, что его начинает мутить.

– Да все о том же, – хохотнула ведьма. – Но не будем ходить вокруг да около. Вижу, что ты еще зеленый совсем, да и к старой Годне не имеешь никакого отношения. Впрочем, она бы мне рассказала, если бы у нее появился ученик, и это было бы справедливо, ведь свою часть сделки я выполнила. Итак, слушаю тебя.

– Что я должен говорить? – Бертран совершенно растерялся и не знал, с чего начать.

– Я напомню, – деловито заявила девица и, легко поднявшись, принялась расхаживать по комнате, поочередно загибая пальцы. – Первое. Жена умирает. Второе. Ты этого не хочешь. Третье. Тебе нечего предложить мне, поэтому цену я буду назначать сама. Четвертое. Впрочем, хватит и трех. Ну?

В этот момент оцепенение, навалившееся на молодого человека, внезапно прошло, уступив место поразительной ясности – он будто со стороны увидел себя, ведьму и умирающую Ирицу.

– Я хочу, чтобы она жила, – не раздумывая больше, громко и отчетливо проговорил он.

– Прекрасное желание! – Девушка склонила голову набок и вопросительно взглянула на Бертрана, словно ожидая чего-то еще. Наконец, не вытерпев, она сказала: – Дальше.

– Это все.

– Как?! – Ведьма была удивлена и не пыталась скрыть этого. – И ты меня вызвал из-за такой безделицы? А как же счастливое будущее? Большой дом, дети, сундук, набитый золотом? Слуги, наконец. Ты что, не хочешь слуг?

– Не хочу. – Ученый покачал головой. – Только ее.

Ведьма закусила губу и прошлась по комнате, покачивая бедрами и периодически оценивающе поглядывая на молодого человека. Потом она приблизилась к Ирице и пристально смотрела на нее несколько секунд, после чего снова повернулась к Бертрану – при этом ее нагота как-то исчезла, вместо нее появилась черная накидка, которая скрыла от взгляда доктора девичьи прелести.

– Что ж, я вижу, ты действительно ее любишь, – проговорила она одобрительно. – Но подумай над тем, от чего ты отказываешься. Если уж ты меня и так вызвал, почему бы не заказать все и сразу? Платить ведь все равно придется.

– Нет, всего остального я добьюсь сам, – упрямо заявил Бертран. – Прошу тебя только о том, чего я не могу сделать своими силами – спасти мою жену.

– Ты смотри. – Марелле молодой человек явно нравился, чего с ней давно не случалось. Она даже начала испытывать что-то похожее на ревность к этой обожаемой супруге. Если бы ей… – Хорошо, ты убедил меня. – Девица вдруг решилась и, подойдя к ученому, влепила ему в губы сочный поцелуй. – Считай, что это печать. Кстати, и то пятно, которое ты якобы случайно потрогал, тоже печать. Могу для пущей верности ею скрепить наш договор. Не хочешь? Ну, как знаешь, мое дело – предложить. Итак, ты, думаю, знаком с условиями?

– Не совсем, – пробормотал он. – У меня не было опыта общения с…

– Ведьмами? – закончила его мысль девушка.

– Да.

– Думаю, что ты не пожалеешь о нашем знакомстве, – кокетливо улыбнулась чертовка, но тут же рассмеялась и махнула рукой. – Эх, откуда же вы все такие беретесь – зеленые да наивные? Душа, мне нужна твоя душа. Ничего подписывать не нужно – только твое согласие. Живешь себе долго и счастливо вместе с Ирицей, а после смерти попадаешь ко мне. Все ясно?

– А если я не верю в существование души? – Бертран почувствовал, что у него на затылке зашевелились волосы.

– Это совершенно не важно. – Девица закатила глаза к потолку. – Я могу не верить в свою руку, но она от этого никуда не исчезнет. Так что? Договорились?

– Договорились. – Как только молодой человек кивнул, Марелла исчезла, словно была наваждением.

Оглядевшись, ученый поднял с пола почерневшую и как-то съежившуюся бересту и отрешенно наблюдал за тем, как она рассыпалась у него в руках. Порошка, который он вытряхнул из мешочка Годны на стол, также не было. Бертран крепко зажмурился, чтобы стряхнуть наваждение, и в этот момент услышал, как его кто-то негромко окликнул. Замерев на месте, он медленно повернул голову в сторону Ирицы и увидел, что та смотрит на него. Взгляд ее был ясным – болотная затуманенность исчезла, уступив место прежнему изумрудному цвету.

– Не этот? – Мари жадно всматривалась в лица гостей «Бристоля» и, увидев статного черноволосого мужчину, пришедшего в ресторан в обществе вертлявой девицы, тронула Анри за плечо.

– Нет, это точно не он, – уверенно ответил тот. – Я его узнаю, как только увижу, будьте уверены. Но я удивлен, что вы приняли за него этого франта.

– Да где же он? – нетерпеливо нахмурилась девушка и обратилась к писателю: – Я же говорила вам, что не видела его много лет.

– Да, но так измениться он не мог бы даже за сто лет.

– Так почему бы вам тогда не описать его, чтобы я каждый раз не беспокоила вас?

– Как вам сказать… – Анри замялся на мгновение, но потом неопределенно взмахнул рукой и откинулся на спинку стула. – Да, я дал маху, простите. Мне на самом деле сложно выделить его приметы. Бертран обычный, понимаете? Таких, как он, миллионы. Среднего роста, ничем не примечательное лицо, серые глаза, волосы не светлые и не темные – русые. Тогда он носил усы, но носит ли он их сейчас – кто знает? Не хромает, не сутулится, не заикается. Так что, боюсь, он вообще не имеет никаких отличительных признаков.

– Но вы утверждаете, что сразу узнаете его, увидев?

– Безусловно.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Того, кто спас мне жизнь, я не забуду никогда.

– Да, я забыла, извините. – Мари поджала губы и погрузилась в собственные мысли. Посетителей в это время было мало, и во всем ресторане едва ли можно было насчитать больше десяти пар. Бертран явно скрывался – иначе чем можно было объяснить такие перемены, произошедшие в его внешности? Девушка помнила молодого ученого как статного черноволосого красавца. С такой внешностью, как у него, он мог завоевать любую женщину, если бы ему этого захотелось. Но он был предан супруге, этой зеленоглазой дьяволице, которая столько лет скрывала ученого не только от нее, но и от всего мира. Сколько раз она была рядом, сколько раз искренне верила в то, что все, наконец, закончено – и всегда они ускользали от нее в последний момент. Порой ей казалось, что это бесконечная игра, которая зациклена на самой себе и что в ней победить невозможно в принципе. Но все равно после очередного поражения она поднималась, собирая по осколкам разбитое самолюбие, и начинала все снова. Может быть, и в случае с Анри ее ждало разочарование. Рано, одернула себя Мари. Еще рано сдаваться.

– Вот же он, – вдруг, задрожав от радости, прошептал писатель.

Девушка замерла и проследила за взглядом Анри. В помещение вошла пара, которая была бы ничем не примечательной, если бы не женщина дивной красоты – ее черные блестящие волосы были уложены на греческий манер и украшены изящной диадемой, а большие зеленые глаза в обрамлении густых ресниц выглядели очень эффектно на матовой белой коже. Глядя на нее, любой мужчина поразился бы тому, что она нашла в спутнике. Он действительно при желании мог бы слиться с любой толпой – от зевак на центральной площади до бастующих работников какой-нибудь фабрики. Его поведение также не выделяло мужчину среди прочих. Он был спокоен и уверен в себе, как обеспеченный человек, который уже всего добился и теперь имеет возможность не думать ни о чем, сосредоточившись на сиюминутных потребностях. Единственным, что выдавало в нем незаурядную личность, были его глаза – внимательные и острые, они изучали собеседника, как если бы тот находился под микроскопом. Но Мари не могла этого видеть, находясь на достаточно большом расстоянии от него, – ресторан «Бристоля» позволял ей наблюдать за своей целью издалека, оставаясь незамеченной.

– Что же мы сидим? – воскликнул Анри, поднимаясь. – Я так долго ждал этого момента, что не могу больше сдерживать своих чувств.

– Подождите. – Мари удержала его, схватив за рукав пиджака.

– Вы что, не узнаете его? – удивился тот. – Это он, можете мне верить.

– Не в том дело. – Она сделала вид, будто не может справиться со своими чувствами. – Но я тоже очень долго ждала этой встречи – и сейчас чувствую, что мне требуется время, чтобы… произвести благоприятное впечатление. Если вы, конечно, понимаете меня.

– Вы просите меня пока не подходить к нему? Но это совершенно невозможно! – заявил Анри.

– Нет, что вы, у меня и в мыслях такого не было, – покачала головой Мари. – Но вы ведь не станете выдавать меня, если я попрошу вас пока не упоминать обо мне?

– Ах, вот вы о чем, – понимающе улыбнулся писатель. – Конечно, я сохраню ваш статус инкогнито. Вы сможете открыться ровно тогда, когда сочтете нужным. А теперь, если вы не возражаете…

Анри мягко снял руку Мари и, увидев, как она раскрыла перед собой папку с меню, чтобы скрыть лицо, сделал вид, будто не знаком с ней, и направился к только что усевшейся за столик паре. Тем временем Мари, затаив дыхание, наблюдала за тем, как пройдет встреча.

Вот писатель подходит к Бертрану и обращается к нему – неужели он ошибся? Но как же быть с женщиной – это точно она, в этом нет никаких сомнений. Но ведь прошло столько лет с их последней встречи! Вот сейчас он извинится и с разочарованным видом отойдет. Еще несколько секунд.

Но нет – Бертран с улыбкой поднялся навстречу Анри. Значит, это точно он! Мари почувствовала, что ее сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Нужно успокоиться, иначе все опять может закончиться ничем. Главное – чтобы Анри не выдал ее. Но разве ему до Мари сейчас? Она наблюдала за тем, как он, размахивая руками, рассказывал что-то Бертрану и его спутнице, которая, вежливо улыбаясь, периодически бросала настороженные взгляды на соседние столики, словно опасаясь чего-то.

– Боишься? – мстительно прошептала Мари. – Правильно. Бойся меня, я рядом.

В следующий момент красотка, словно ее услышав, взглянула в сторону Мари, которая выругалась про себя. По всей видимости, та заметила ее и, извинившись перед мужчинами, теперь направлялась к ней. Все еще надеясь на какое-то чудо, девушка подняла меню выше, но это было уже лишним – она услышала звук отодвигаемого стула и поняла, что раскрыта.

– Мы где-то уже встречались, если мне не изменяет память? – Голос был таким же прекрасным, как и внешность, – глубокий и в то же время нежный, он располагал к себе с первых секунд.

Мари, осознав всю комичность своего положения, положила меню на стол и улыбнулась, признавая поражение:

– Тебе еще не надоело?

Гостья томно повела плечами, вызвав одобрительную улыбку мужчины, сидевшего за соседним столиком. Его спутница, очаровательная молоденькая блондинка, которую немного портили капризно поджатые губы, заметила это и с раздражением поднялась из-за стола, направившись к выходу. Мужчина тут же кинулся за ней – и некоторое время внимание немногочисленных посетителей было приковано к достаточно пошлой сцене ревности.

– А ты нисколько не изменилась, – проговорила Мари, осуждающе покачав головой. – Сеешь раздор, настраиваешь людей друг против друга.

– То же я могу сказать и тебе, – парировала собеседница. – Лезешь не в свои дела, ищешь вокруг себя какие-то заговоры – и, как правило, находишь их. Как тебя теперь зовут, кстати? Мария Степановна? Как банально. Ну а я предпочитаю не экспериментировать, так что можешь и дальше звать меня Ирицей. Что-то ведь в этом мире должно оставаться неизменным.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу измениться. А если бы и могла, то не стала бы этого делать, – раздраженно бросила Мари и наклонилась вперед. – Отдай то, что отняла. Ты знаешь, что не имеешь права на него.

– Кто это сказал?

– Я сказала. Ты не выполнила условий сделки, значит, она недействительна.

– Ну, опять все одно да об одном. – Красавица закатила глаза. – Ты такая предсказуемая. Кстати, ты все так же прыгаешь из одного мира в другой?

Ирица задала этот вопрос, заметив, как Мари окинула взглядом холл ресторана.

– Твоя дислокация неидеальна, у тебя нет путей для отступления. – Зеленые глаза смотрели насмешливо и с вызовом.

– Я и не думала отступать, – возразила девушка. – Напротив, это тебе нужно подумать о безопасности.

Произнеся эту угрозу, Мари поднялась и, не глядя на Ирицу, которая сидела не двигаясь, направилась в сторону Бертрана. У нее кружилась голова от близости цели, к которой она шла столько лет, но, миновав половину пути, она с удивлением обнаружила, что не приблизилась ни на шаг к столику, за которым Бертран с Анри продолжали что-то оживленно обсуждать. Поняв, что дело не обошлось без вмешательства соперницы, девушка все же предприняла еще одну попытку: с ненавистью взглянув на Ирицу, она быстро вошла в ближайшую стену, рассчитывая появиться прямо перед мужчинами. Однако, проделав задуманное, сердито выругалась, причем оказалось, что ей известны слова, которые воспитанные девушки знать не должны, и вернулась на место, злобно уставившись на зеленоглазую диверсантку.

– Видишь, я тоже кое-чему научилась за эти годы, – улыбнулась та. – Твои фокусы могут произвести впечатление только на тех, кто видит тебя впервые.

– Ты на самом деле считаешь, что сможешь остановить меня этим? – Мари хищно оскалилась. – Тогда ты даже глупее, чем я предполагала.

– Конечно, не смогу, – пожала плечами Ирица. – Остановить – нет, а задержать – вполне. Ты ведь путешествуешь не только по пространству, насколько мне известно. Время ведь тоже тебе подвластно. Правда, используешь ты его как-то странно. Без изобретательности.

– К чему ты ведешь? – нахмурилась Мари.

– Ну, не мне тебе рассказывать, как далеко шагнули технологии. – Ирица рассмеялась, и Мари с удивлением заметила, как по ее телу прошла рябь, словно она была бесплотным существом. Не веря собственным глазам, она протянула руку по направлению к собеседнице и тут же отдернула ее – не встретив никакого сопротивления, пальцы прошли сквозь одежды Ирицы, которые, расступившись, тут же сомкнулись.

– Иллюзия! – ахнула Мари.

– Догадалась, умничка! Скажи, ты на самом деле думала, что я вот так просто расхаживаю по Парижу с тем, кто мне дороже собственной жизни, чтобы такие, как ты или этот Барбюс, имели возможность отнять его у меня? Забудь. Тебе пора жить дальше, оставь нас в покое.

– Никогда! – Мари поднялась и подбежала к столику, за которым Анри рассказывал что-то Бертрану, а тот, улыбаясь, кивал ему в ответ. На этот раз ей удалось это сделать безо всякого труда, хотя – она это прекрасно понимала – было уже поздно.

– О, Мари! Решились наконец? – Писатель радостно поднялся ей навстречу. – А я уже начал опасаться, что вы так и не подойдете. Что же вы не поздороваетесь с месье де Бо? Мне казалось, что вы ждали этой встречи даже больше, чем я.

– Это правда. – Мари грустно посмотрела на Бертрана, который с неизменной улыбкой переводил взгляд с нее на Анри. – Я ждала. Наверное, слишком долго на этот раз.

В следующий момент Анри Барбюс упал на стул и открыл рот от удивления – его новая знакомая наклонилась к доктору и поцеловала его в щеку, отчего его фигура заколыхалась и растаяла в воздухе, словно и сама была частью его.

– Как? Куда? – только и сумел выговорить потрясенный писатель. Девушка же еще мгновение смотрела на то место, где только что был Бертран, а затем развернулась и прошла за изящную перегородку, которая отделяла от основного зала помещения обслуживающего персонала. Анри тут же вскочил и бросился за ней, намереваясь потребовать объяснений, однако не обнаружил той, что могла бы ответить на его вопросы. Спустя несколько минут безуспешных поисков мужчина вернулся к своему столику и вытащил из кармана упаковку с таблетками, которые принимал от головной боли.

– Неужели все это мне привиделось? – Анри никогда прежде не страдал галлюцинациями, и теперь всерьез задумался о собственном душевном здоровье. Но уже в следующий момент заметил что-то возле себя и поднял руку, подзывая официанта. – Пожалуйста, арманьяк. Нет, принесите целую бутылку. И что-нибудь закусить на ваше усмотрение.

Выпив залпом первые две порции, писатель взял со стола забытый Мари амулет, и, поколебавшись секунду, сунул его во внутренний карман пиджака…

Гумилев выслеживал Мари с того самого дня, когда, очнувшись, обнаружил себя лежащим посреди пустой просторной комнаты с белыми стенами. В первый момент он ничего не понял – в голове не было ни одной более или менее полноценной версии произошедшего. Он помнил все, что происходило с ним на Великой стене, в том числе и их ссору. Помнил падение. Но как он оказался здесь?

Николай медленно поднялся и подошел к такой же идеально белой двери без ручки и замка – она оказалась незапертой – и выглянул наружу. То, что он увидел там, показалось ему настолько же удивительным, насколько и обыденным. Уже на следующий день в числе его знакомых были Макиавелли, Людовик Четырнадцатый, Джеймс Барри – создатель истории про Питера Пэна – и какой-то ученый, имени которого он не запомнил, но знал, что тот открыл средство, спасшее миллионы жизней. Еще через неделю ему казалось, что он оброс знаменитостями, как паучиха – новорожденными паучатами. Выяснилось, что комната, в которой он очнулся, принадлежала ему, – и вскоре это место стало привлекать всех любителей шумных вечеринок и разговоров о высоком, которые зачастую не заканчивались до утра. Многие, правда, считали, что минималистический дизайн интерьера не соответствует личности его хозяина, и советовали ему привести дом в божеский вид – каждый на свой манер, конечно. И если сначала Николаю было даже забавно выслушивать мнения по поводу того, как должен выглядеть «дом настоящего поэта», то со временем эти разговоры стали его раздражать, и он, чтобы раз и навсегда положить им конец, сам взялся за малярную кисть. Чем, конечно, многих развеселил. Однако поэт был упорен в своем намерении, и в конце концов его оставили в покое.

Гумилев решил начать с гостиной и выкрасил ее в сдержанный серо-голубой цвет с хулиганскими оранжевыми вкраплениями. Далеко за полночь он, вполне удовлетворенный результатами работы, отправился спать, а когда утром вышел, чтобы оценить новый облик комнаты при солнечном свете, то едва сдержался, чтобы не подарить этому миру весь свой запас бранных слов, который он значительно пополнил во время военной службы. Стены опять были идеально чистыми. Бросив взгляд на ведра с краской, которые все еще стояли рядом с дверью, поэт решил провести эксперимент – и выплеснул целое ведро на одну из стен, которая тут же окрасилась в неравномерный персиковый цвет. Полюбовавшись произведенный эффектом, Николай постоял с минуту, наблюдая за тем, как густой глянцевый кисель стекает на пол, а затем отправился по своим делам. Когда спустя каких-то полчаса он вернулся, стена опять была чистой.

Будучи умным человеком, Гумилев подумал, что разбираться в этой несуразице в одиночку не имеет никакого смысла, и решил обратиться за помощью к своим новым знакомым. Большинство из них успели уже ему наскучить, и он некоторое время размышлял о том, кого бы ему на самом деле хотелось бы видеть рядом с собой в качестве друга. В этом тайном внутреннем соревновании к финишу с большим отрывом первым пришел Барри, и Николай, недолго думая, отправился к нему за советом.

Прежде ему никогда не приходилось бывать в доме создателя истории о потерянных мальчиках, и ему было очень интересно увидеть его жилище – поэт, конечно, не ожидал встретить там «потерянных мальчиков», однако рассчитывал на что-то неординарное. Тем удивительнее ему показалось то, что он увидел. Джеймс сидел на веранде и пил кофе, склонившись над небольшим письменным столом, на котором уже лежала кипа бумаг, исписанных мелким убористым почерком. Сам дом, скорее, был похож на заброшенное здание, в котором мог поселиться разве что бродяга, ищущий ночлег. Услышав шаги, Барри поднял голову и, узнав Николая, улыбнулся:

– Рад приветствовать. Какими судьбами?

Поэт, привыкший быть откровенным и ценящий в людях это качество, обвел взглядом запустение, царящее вокруг, и сказал:

– Признаться, я ожидал другого. Что случилось с тобой, друг мой, если ты живешь в такой хибаре?

Джеймс сначала нахмурился, не понимая, о чем говорил Николай, но затем рассмеялся:

– Я совершенно забыл о том, что ты здесь недавно и не знаешь некоторых особенностей этого места.

– Каких особенностей? – заинтересовался поэт. – Впрочем, я как раз за этим к тебе и пришел. Видишь ли, у меня небольшая проблема с собственным домом. Если ты помнишь, там все как в больнице для психов – белые стены, полы, потолки. Мебель, лестницы – все белое. Естественно, что мне это надоело, и я решил поработать маляром – знаешь, как Том Сойер, только без аудитории. Я вообще люблю работать руками, это помогает мне расслабиться и собраться с мыслями. Если, конечно, физический труд не становится ежедневной обязанностью – тогда меня это начинает раздражать. Но я отвлекся. Я покрасил стены в одной комнате и лег спать, а когда проснулся…

– Они снова были белыми, – продолжил за него Барри. – Удивляться нечему.

– Да? А я вот, представь себе, удивился. Не объяснишь мне, что за чертовщина здесь творится?

– Тебя, помнится, поразила обстановка, в которой ты застал меня. – Джеймс закинул ногу на ногу и раскурил трубку.

– Немного.

– Это все временное явление. Я сейчас пишу роман, где главный герой, спасаясь от ужасов войны, находит пристанище в заброшенном доме, который находится в глуши посреди болот. Абсолютная развалина, но именно там он чувствует себя наконец свободным.

– Интересный сюжет, но, к сожалению, я не могу назвать его свежим.

– А я и не претендую на оригинальность, тем более что его никто и никогда не прочитает. Разве что наши с тобой коллеги по перу, но ты, наверное, сам знаешь, что писатель – худший из читателей. Не забывай, что все, что делается в этом мире, здесь же и остается. Но это не важно, я о другом. Мой дом – отражение моего состояния. Если бы я писал о нашем общем знакомом «короле-солнце», то ты бы застал меня утопающим в лепестках роз, а рядом бы пенился бассейн с шампанским. Ну, во всяком случае, именно так я себе это представляю.

– То есть мы сами рисуем реальность?

– Вот именно.

– И дом станет таким, как я захочу?

– Скорее, он будет соответствовать твоему настроению и мироощущению. Говорят, что жилище приобретает окончательный вид только тогда, когда ты достигнешь абсолютного равновесия и примиришься со своими внутренними демонами.

– Но я не чувствую пустоты внутри себя, – запротестовал Николай. – Почему же тогда стены остаются белыми?

– Этого я не знаю. – Джеймс, как никто другой, понимал раздражение Гумилева: белый цвет символизировал чистый лист – без мыслей и образов. – Возможно, ты чего-то не знаешь о себе, или, напротив, знаешь, но не желаешь признать. Подумай об этом. Возможно, все гораздо проще, чем тебе кажется…

После этого разговора Николай еще не раз заходил к Барри – и каждый раз по обстановке мог безошибочно определить настроение, в котором он находился в тот или иной момент. Заброшенный дом с покосившимся забором сменил деревенский домик, желтые стены которого были разрисованы детскими руками. На следующий день рисунки исчезли, их сменили дыры от снарядов и выбитые окна. Барри сидел, весь измазанный сажей, и с ожесточенным видом дописывал последние главы романа, который никто никогда не прочитает. Во время последнего визита Гумилев понял, что произведение дописано, и его автор опустошен работой над ним. Дом Барри теперь напоминал огромную серую коробку без окон – видно было, что писатель ни с кем не хотел общаться. Потоптавшись несколько минут на холодном бетонном крыльце, Николай решил, что зайдет в другой раз.

Прогуливаясь по кривым улочкам бесконечного города, который словно перетекал сам в себя, поэт думал о том, насколько не вовремя захандрил его друг – ему как раз очень нужен был совет. Стены его дома так и остались вызывающе белыми, но теперь он понимал, в чем причина их поведения. Во всяком случае, он так думал. Мария Степановна, как он уже успел понять, была здесь не последним человеком – отказавшись помогать ей, он ее обидел и теперь расплачивался за это. Невесть бог какое наказание, конечно, но кто знает, что будет дальше? Он давно ничего не писал, возможно, это тоже часть проклятия, которое на него наложила мстительная бестия.

Рассуждая так, поэт погрузился в собственные мысли и не глядел перед собой. В результате он налетел на Дубинина, который, впервые предоставленный самому себе, глазел по сторонам и поэтому не увидел задумавшегося мужчину, шедшего ему навстречу. Столкнувшись, молодые люди раскланялись друг перед другом, и Николай уже готов был продолжить путь, но молодой человек вдруг остановил его и с удивлением воскликнул:

– Не может быть! – Потом, извинившись за несдержанность, Карл объяснил реакцию: – Вы ведь Гумилев? Николай Гумилев?

– Он самый, – с улыбкой подтвердил поэт, которому почему-то стало приятно оттого, что этот незнакомый ему человек в странной одежде знает его.

– Поразительно. – Карл отступил на шаг и взглянул на него, словно находился в музее и увидел перед собой редкий экспонат.

Это Николаю уже не понравилось, однако, сдержавшись, он обратился к новому знакомому:

– Извините, но я не привык выступать в роли циркового уродца, и мне не по вкусу, когда на меня глазеют. Я был бы вам благодарен, если бы вы не делали этого.

– О, простите меня, пожалуйста, – опомнился молодой человек и виновато улыбнулся. – Просто я ваш поклонник и должен был как раз писать о вас статью, когда попал сюда. Невероятное совпадение, не находите?

– Возможно, – смягчился Николай. – И вы не обижайтесь на мою реакцию, у меня не самый удачный день. Так чем я могу вам помочь?

– Собственно, ничем, я только осматриваюсь. Но если бы вы согласились пообедать со мной, я был бы самым счастливым человеком на земле.

Первой мыслью Гумилева было отказаться, но, подумав, он решил, что торопиться ему некуда, к тому же Барри сегодня был не в настроении. Так почему бы и не поболтать с этим индивидом, тем более что он вроде был славным малым.

– Конечно, – кивнул поэт. – Идите за мной, здесь совсем недалеко есть милый ресторан с совершенно изумительной кухней. И заметьте, абсолютно бесплатный.

Поймав себя на том, что таким заявлением он напомнил себе уличного зазывалу, Николай смущенно замолчал и сделал знак Карлу следовать за ним. Когда они подошли к ресторану, Дубинин изумленно захлопал глазами и пробормотал:

– Разве это не «Савой»? Как такое возможно?

– Он самый. Правда, я помню его другим, но и так сойдет. Прошу.

Ожидая какого-нибудь подвоха, Дубинин с опаской последовал за поэтом, но, войдя внутрь, был поражен: ресторан выглядел именно так, каким он его помнил с того момента, когда посещал в первый и последний раз во время ужина, который какая-то состоятельная компания устроила для прессы.

– Вы знаете, что этот фонтан выполнен по эскизам самого Врубеля? – обратился он к Николаю, который с рассеянным видом искал подходящее для беседы место. Впрочем, в свободных столиках недостатка не наблюдалось – в огромном зале никого больше не было.

– Что? А-а… Да, конечно, – ответил он. – Извините, я в небольшом замешательстве – всегда считал, что слишком большой выбор хуже даже, чем его полное отсутствие. В такие моменты я сам себе напоминаю буриданова осла. Может быть, сядем здесь?

– Конечно, как вам угодно. – Карл с готовностью занял предложенное место и повернулся к собеседнику. – Я знаю, что со временем здесь происходят поразительные метаморфозы, поэтому спрошу: как давно вы здесь?

– Несколько недель всего, – ответил тот. – А вы?

– О, я вообще проездом, так сказать, – рассмеялся Карл. – Понимаете, я пока не сделал ничего выдающегося, как мне сказала Мария Степановна, и поэтому находиться рядом с вами не имею права. Так что сейчас я нарушаю правила, но нисколько об этом не жалею.

– Мария? – Поэт выпрямился. – Та самая? Откуда вы ее знаете?

– Это длинная история. – Дубинин знал о том, что его проводница знакома со многими из этого мира, и поэтому не удивился реакции Николая. – Но если вы никуда не торопитесь, я могу рассказать ее в двух словах.

– Прошу вас.

– Дело в том, что я журналист. Правда, не самый удачливый. Специализируюсь на мемуарах. Однажды мне дали задание встретиться со старухой, которая знала самого Гумилева, то есть вас. Отказаться от такой возможности я не мог, конечно. Если бы мне тогда сказали, что я буду вот так просто сидеть с вами за одним столиком… В общем, это поразительно!

– Какой старухой? – нахмурился Николай.

– Что? А, ну, с Марией Степановной Мартыновой.

– Простите, но в каком году вы родились? – Еще раз взглянув на странную, на его взгляд, одежду молодого человека, поэт уже был готов к тому, что его собеседник, мягко говоря, намного моложе его, поэтому он не удивился, услышав в ответ:

– В 1989-м. Вас это смущает?

– Нисколько, – пожал плечами Николай. – Пожалуйста, продолжайте.

– Мы встретились, она мне показала фотографии, на которой была сама Мария в молодости, Пабло Пикассо и Ольга Хохлова, жена художника.

– Да, это я их познакомил, – кивнул поэт. – То есть, не лично привел и представил друг другу, но подсказал ей, где и в какое время их можно найти. По всей видимости, Мари поддерживала с ними отношения на протяжении многих лет. Мне и самому было бы интересно узнать, что с ними сталось. Здесь я их пока не встречал.

– Да что вы говорите? – Карл вдруг пожалел о том, что у него нет с собой фотокамеры и диктофона. Из всего этого мог бы получиться отличный репортаж. Правда, одернул он себя, в результате Пулитцеровская премия ему не светила бы, скорее психушка. – Значит, вы знали его?

– Лично – почти нет. Так, встречал пару раз, однако я бывал в «Двух Маго» – кафе, где собирается весь цвет французской и мировой интеллигенции. То есть собирался. Извините, я все время забываю о том, что для вас все это далекое прошлое.

– Нисколько, – возразил Дубинин. – У меня вообще создается впечатление, что мое время – это какая-то странная иллюзия, в то время как ваше и является единственно реальным.

– На вашем месте я бы сильно переживал по этому поводу. Это чувство рано или поздно возникает у каждого мыслящего человека. Давно у вас это?

– С тех пор, как я попал сюда.

– Так, может быть, вы все же мертвы, только не знаете об этом? – предположил Николай, вспомнив свои собственные ощущения.

– Нет, я уверен в том, что жив, – покачал головой молодой человек. – Отрицание – это не про меня.

– Что ж, вам виднее. Так что было дальше?

– Дальше я, как совершенно нормальный человек, предположил, что старуха выжила из ума. Она и правда вела себя не совсем адекватно – то называла меня чужим именем, то намекала на какие-то тайны. В общем, бред. Потом она стала мне сниться, и я уже начал подозревать, что сам съехал с катушек. И в тот момент, когда я уже собрался обращаться к врачам, она буквально силой затащила меня сюда.

– Зачем?

– Я спрашивал ее об этом, но она говорит, что я пока не готов. Не знаю, к чему конкретно Мария Степановна готовит меня, но пока я шатаюсь здесь без дела и пугаю местных старожилов.

– Вы сказали, что она обращалась к вам иначе, то есть не так, как вас зовут на самом деле. Не помните, как именно?

– Как такое забудешь. Де Бо – она заявила, что это моя настоящая фамилия и что мне негоже носить другую.

– А вы?

– Простите, я не представился. Здесь сплошные знаменитости – и я почти привык к тому, что все друг друга знают. Карл Дубинин.

– Интересно, – с расстановкой произнес Николай.

– Что именно?

– Этимология, – схитрил поэт. – Я в свое время увлекался этой наукой и могу сказать, что при желании можно связать практически любые фамилии, тем более такие схожие, как ваши. Неудивительно, что Мари увидела связь. Однако ваша внешность совершенно соответствует славянскому типу – форма черепа, черты лица и прочие характеристики.

– То есть вы считаете, что она ошиблась?

– Я этого не говорил. Но исключать такую вероятность я бы не стал.

– Жаль, – неожиданно пробормотал Карл. – Приятно чувствовать причастность к чему-то важному.

Николай, наблюдая за молодым человеком, гадал, зачем же он все-таки понадобился Мари. Его внешность и манера общения были самыми обычными, а открытый взгляд говорил о том, что он действительно понятия не имеет о причинах, по которым оказался здесь. И тем не менее он был единственным живым человеком, которому удалось проникнуть в этот мир. Или не единственным? Поэту вдруг пришла в голову мысль, которая заставила его иначе взглянуть на происходящее. По какой-то причине он ни разу не задумывался о том, кем, собственно, является сама Мари. То, что он знал о ней, основывалось на ее же рассказах. Каким образом проводнику удавалось балансировать между двумя реальностями? Возможно, дело было в том, что она – одна из них? Тогда утверждение, будто из этого мира нет выхода, ошибочно. Пораженный открывшимися перспективами, Гумилев поспешил успокоиться, чтобы не обнаружить собственных чувств.

– Я бы с удовольствием остался, господин Дубинин, но, к сожалению, у меня есть несколько незаконченных дел. Вы не станете возражать, если мы отложим нашу беседу до следующей встречи?

– Конечно! – Карл обрадовался возможности встретиться снова. – Когда вам будет удобно?

– Что? – не понял Николай. – Ах, вы о встрече. Да в любое время.

– Значит, завтра? – просиял молодой человек. – Сразу после завтрака?

– Конечно, всегда рад вас видеть. Всего хорошего. И не спешите уходить отсюда – здесь подают чудесную утку с капустой, рекомендую.

И, оставив Карла исследовать местные кулинарные изыски, поэт поспешил домой, чтобы собраться с мыслями и продумать формат беседы с Мари, которая – теперь он в этом нисколько не сомневался – обязательно должна состояться…

Только переступив порог собственного дома, он тут же понял, что его планам не суждено было сбыться: строгий английский стиль интерьера теперь мало напоминал то белое полотно, которое его так раздражало, но к которому он уже успел привыкнуть. Подойдя к камину, в котором потрескивали дрова, Николай огляделся и увидел старуху, которая, накрывшись пледом, сидела в кресле-качалке и задумчиво наблюдала за ним.

– Здравствуйте, Николай, – произнесла она, не меняя позы.

– Мария Степановна, нужно полагать, – отозвался поэт. – Вы изменились.

– Вам больше нравится мой прежний образ?

– Не стану отрицать – тогда мне было легче беседовать с вами.

– Почему? – Старуха криво улыбнулась и потянулась за стаканом с водой, стоявшим на столике. – Неужели вы из тех, кто считает, будто к старым людям необходимо относиться как-то по-особенному только из-за их возраста?

– По-особенному – нет. С уважением – да.

– Чушь. Человек, который всю жизнь был подлецом, с годами превращается в подлеца со стажем, вот и все.

– Странно слышать это от вас. – Николай подвинул стул ближе к Мари и сел. – Вы ведь не о себе говорили?

– Об этом судить не мне, – пожала плечами старуха. – У меня есть цель, к которой я иду. А средства, которые использую для ее достижения, – что ж, за них я отвечу перед собственной совестью.

Не зная, что возразить на это заявление, Гумилев задумался. Он так долго искал встречи с этой женщиной, что, добившись наконец желаемого, растерялся. Однако он вспомнил беседу с Карлом и решил не откладывать разговор на потом, тем более что не знал, когда состоится – и состоится ли – следующая встреча.

– Я встретил вашего Дубинина, – заявил он без обиняков, наблюдая за реакцией старухи. Та, казалось, нисколько не удивилась.

– Да, знаю. За ним очень сложно уследить, особенно когда занята важными делами. Наверное, вы уже поняли, что он и есть тот человек, которого я искала?

– Конечно. Но я не могу понять, зачем он вам понадобился.

– Это история, которая тянется очень давно и касается только меня.

– Я никуда не тороплюсь.

– Дело не во времени, а в том, хочу ли я посвящать вас во все подробности этого дела.

– А вы не хотите?

– Нет.

– Что ж, тогда я, если вы позволите, озвучу мою версию.

– Почему бы и нет? С удовольствием послушаю.

Мари откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, как ребенок, которому обещали рассказать сказку перед сном.

– Я считаю, что вы боитесь смерти. – Поэт вопросительно посмотрел на женщину, но та ничего не ответила, и он продолжил: – Судя по всему, вы живете очень долго – много дольше любого из нас. Возможно, вы даже не являетесь проводником в этот мир, как утверждаете.

– Кем же я являюсь? – Старуха приоткрыла глаза и с интересом взглянула на Николая.

– Хозяйкой. Только этим я могу объяснить легкость, с которой вы меняете свой облик и проходите сквозь стены. Каждый попадающий сюда – своеобразная подпитка для вас. Нашей энергии достаточно для того, чтобы поддерживать вас здесь. Возможно, что в той, другой, реальности вам требуется нечто иное. Живой человек? Для этого вы привели его сюда? Чтобы иметь подстраховку на случай голодной годины?

– Очень интересное предположение, которое я ожидала бы услышать от Эдгара, но никак не от вас, дорогой мой Николай Степанович, – рассмеялась Мари. – Если мне не изменяет память, вы никогда не были склонны к безумным фантазиям. Почему вдруг решили начать? Неужели вам стало тесно в рамках вашего жанра?

– Можете иронизировать сколько вам угодно, – возразил поэт. – Хоть я и не знаю Эдгара, о котором вы говорите, но не вижу другой причины, по которой вам мог понадобиться Карл.

– Вы начитались фантастики и историй про вампиров, мой дорогой. А тот факт, что я искала его с вашей помощью почти за семьдесят лет до его предполагаемого рождения, вас, как я погляжу, не смущает?

– Я думал об этом, – отмахнулся Николай, – и пришел к выводу, что Дубинин был только поводом.

– Поводом для чего? – удивилась женщина.

– Для того чтобы втереться в доверие к тому же Пикассо. Я слышал, что спустя несколько лет после вашего знакомства они с Ольгой расстались.

– Ну вот, теперь я вообще не понимаю вас. То есть вы считаете, что в этом виновата я? – ахнула старуха. – Какое дикое обвинение! Вы меня выставляете каким-то монстром, право. На самом деле я любила Павлушу и Ольгу и искренне переживала их будущий разрыв.

– Будущий? То есть вы знали о том, что произойдет?

– Конечно.

– Тогда почему не помешали этому?

– Ну, вы же умный человек, неужели я должна объяснять вам прописные истины? – Мари страдальчески закатила глаза к потолку. – Наверное, сегодня просто день такой – что ни встреча, то какая-то несуразица.

– Да, да, извините, прошлое нельзя менять. – Николай понял, что сморозил глупость, и поспешил сменить тему разговора. – Однако зачем тогда вы искали этого де Бо в то время, когда его еще и в помине не было?

– А почему вы, собственно, считаете, что его тогда не было?

– То есть? Вы сами только что это сказали.

– Был, милый мой, был. И до рождения самого Пикассо – тоже. Мы с ним плывем по направлению друг к другу по океану жизни на протяжении пятисот лет, но никак не можем пересечься в нужной точке. То штиль, то ураган. Но сейчас мы ближе к развязке, чем когда-либо. Осталось только помочь ему вспомнить.

– Вспомнить что?

– То, кем и чем он был прежде.

– В прошлой жизни? Вы ведь говорите о реинкарнации?

– В жизни непрекращающейся, если говорить точнее. Слышали об Агасфере?

– Вечном жиде?

– Именно. Тот же случай.

– А какова ваша роль во всем этом?

– Вы любопытны, Николай. – Старуха покачала головой. – Но я пока не готова рассказать вам всю правду.

– Не готовы или не хотите?

– И то и другое. Да, и еще кое-что. Не обижайтесь на меня, но вам придется некоторое время посидеть взаперти – мне жаль, но это вынужденная мера. Так что ваша завтрашняя встреча с Карлом откладывается.

– Я не обижаюсь на вас, Мари, потому что не собираюсь выполнять вашу просьбу. – Поэт с улыбкой покачал головой и поднялся, чтобы показать, что считает разговор законченным.

– Это не просьба, к сожалению.

Гумилеву что-то не понравилось в выражении лица Мари, и он подошел к двери – удостовериться в том, что все в порядке. На первый взгляд все было как и прежде, однако когда он захотел переступить через порог, его нога уперлась во что-то твердое. Озадаченный, Николай протянул руку вперед – и не смог миновать невидимой границы, разделяющей пространство на две части: внутри и снаружи.

– Как это понимать? – обратился к старухе взбешенный поэт. – Мой дом – моя тюрьма?

– Выходит, что так. – Мари поднялась из кресла и подошла к мужчине. – Не хочу, чтобы вы считали, будто я имею что-то против вас конкретно – это не так. Вы мне даже очень симпатичны. Но Карл мне нужен с незамутненной головой, а общение с вами может сбить его с нужного пути.

– Вы хотите сказать: с пути, который нужен вам?

– Ну, боже мой, конечно, и мне в том числе. У меня создается такое впечатление, будто вы заранее признали мою скромную особу виновной во всех смертных грехах только потому, что не понимаете, чем и по какой причине я занимаюсь. Вы, уважаемый, по какой-то причине относитесь ко мне с предубеждением, лишая права на личную жизнь. Но я еще раз повторяю: это не то, что вы думаете. Я лишь хочу вернуть все на свои места.

Говоря это, старуха так естественно и незаметно подошла к двери, что, когда Николай опомнился и попытался удержать ее, было уже поздно: они находились по разные стороны границы.

– Я зайду к вам еще, друг мой, обещаю – и тогда, я надеюсь, вы будете относиться ко мне иначе. – Мари улыбнулась и приветливо помахала поэту рукой, но тот, раздосадованный тем, что так глупо попал впросак, холодно поклонился и захлопнул дверь.

Мари, уже в прежнем обличье юной девушки, несколько секунд смотрела перед собой, словно размышляла о том, правильно ли она поступает, а затем, послав воздушный поцелуй преобразившемуся дому, резко повернулась на каблуках и пошла прочь.

– Мне кажется, что мы с вами знакомы всю жизнь. – Эдгар сидел на скамейке в парке и наблюдал за тем, как Мэри кормила уток, плавающих в пруду. Была поздняя осень, но дни стояли на удивление солнечные и теплые.

Девушка обернулась на его голос и взглянула на писателя:

– Вы так пытаетесь ухаживать за мной?

– Что вы! Нет, конечно. – Мужчина густо покраснел, словно его заподозрили в чем-то преступном, и поспешил оправдаться: – У меня и в мыслях не было. Но простите, если я оскорбил вас.

– Это вы меня извините. Я, кажется, очень неудачно пошутила. – Мэри мысленно обругала себя последними словами. Меньше всего ей хотелось пробуждать в собеседнике болезненные воспоминания о его покойной супруге. Однако, судя по реакции Эдгара, она опоздала со своими извинениями. Теперь он сидел, нахмурившись и с темным лицом, погруженный в собственные мысли.

– Вы знаете, она очень долго и тяжело болела, – наконец проговорил он. – Моя Вирджиния. Мы все настолько устали, что в какой-то момент стали желать ей смерти. Не потому, что жалели ее, а потому, что больше не могли жить в такой обстановке. Представляете, каково это – желать смерти самого близкого человека?

– Вам нужно прекратить винить себя в ее смерти, – мягко сказала девушка. – Это судьба.

– Судьба здесь абсолютно ни при чем, – уверенным тоном возразил По. – Все дело во мне, я это давно признал и принял, нет смысла меня разубеждать. Если бы у нас были деньги, то, думаю, никто бы тогда не умер. Но я был слишком увлечен собой и собственными устремлениями, а нужно было плюнуть на все это и заняться чем-нибудь более прибыльным. Но слава, признание – это почти душевная болезнь, от которой, однажды заразившись, так просто уже не избавишься.

Писатель замолчал и некоторое время смотрел перед собой застывшим взглядом. Мэри понимала, что в этот момент он заново переживает события того времени и думает о том, что бы случилось, поступи он иначе в той или иной ситуации. Девушка прекрасно знала, что его вины в произошедшем не было – он из последних сил пытался ухаживать за супругой, но, несмотря на все его старания, болезнь оказалась сильнее. Чем-то эта грустная история напоминала ее собственную, и Мэри поспешила прогнать эти воспоминания.

– Она угасала на моих глазах, – продолжил Эдгар после непродолжительного молчания. – Я должен был умереть вместе с ней. Но я этого не сделал – более того, хотел даже жениться еще раз, но, к счастью, свадьба расстроилась.

– Почему «к счастью»?

– Потому что я ничего не мог дать Саре, кроме новых проблем. И я даже благодарен тем ее «друзьям», которые оболгали меня, обвинив в пьянстве. Моя жизнь уже тогда катилась под откос – и своими последними произведениями я только продлевал собственную агонию. Та лихорадка, которая охватила всю Америку, произошла вовремя. Она помогла мне уйти почти незаметно. Все были слишком увлечены золотом, чтобы обращать внимание на какого-то писателя.

– Но как же «Аннабель Ли»? – Девушка, возмущенная таким самоуничижением, подошла к По и села рядом.

– Это был мой прощальный подарок миру, – улыбнулся Эдгар. – Неплохо получилось, правда?

– Получилось великолепно. Но если послушать вас, то, кроме Вирджинии, в вашей жизни не было ни друзей, ни радостей, ни устремлений.

– О, это не так, конечно! Судьба свела меня с прекрасными людьми. Просто я не всегда мог вовремя и в полной мере оценить эти ее подарки, за что и поплатился в конце концов.

– Расскажите мне об этих людях, – попросила Мэри. – Я уверена, что это будет очень интересно.

– Я, право, не уверен в том, что должен это делать, – засомневался По. – Меня смущает то, что мы все время говорим обо мне, хотя я должен был, если мне не изменяет память, помочь вам в поисках какого-то человека. Вместо этого я уже несколько дней пересказываю вам свою биографию. Конечно, мне это приятно – разговаривая с вами, я вспоминаю многое из того, что успел забыть. Но зачем вам это?

– Вы, сами того не зная, помогаете мне. – Девушка улыбнулась и, положив руку на плечо писателю, заглянула ему в лицо. – Мое участие в вашей судьбе ни к чему не обязывает вас, но я очень надеюсь на вашу добрую волю, как если бы я была нуждающейся, а вы – меценатом, в руках которого находятся несметные богатства. Почему бы вам не поделиться с тем, кому это жизненно необходимо?

– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите. – Писатель с удивлением посмотрел на собеседницу. – Но если вам действительно интересно, я готов рассказать обо всех добрых людях, встретившихся мне в жизни.

Следующие полчаса Мэри внимательно слушала Эдгара, мысленно делая для себя пометки на полях памяти. Если бы По мог заглянуть в эти записи, то их внешний вид удивил бы его: девушка разделила их на две группы – первую назвала «нет», вторую «да». При этом группа «да» состояла всего из одного человека, в то время как другая насчитывала несколько имен. Все эти по-настоящему добрые люди, помогавшие писателю в сложные периоды его жизни, мало интересовали Мэри, которая, продолжая внимательно слушать, тем не менее сосредоточилась на одиноком имени, которое она противопоставила остальным.

– И Джон, и Фрэнсис – мне очень жаль, что я был слишком молод и заносчив и не смог показать им, насколько они мне дороги. В наших ссорах я виню только себя. – Эдгар тем временем подводил итоги рассказа, вспоминая о своих приемных родителях. – Да, меня оставили ни с чем, но разве я не получил нечто гораздо большее? Они окружили брошенного ребенка любовью, и я благодарен им за это. Потом была Вирджиния и ее мать, миссис Клемм. Боже, как мне их недостает!

Мэри обратила внимание на то, как изменилась речь Эдгара – теперь он произносил имя жены скорее мечтательно, нежели с сожалением. Вспомнив всю свою жизнь поэтапно, писатель теперь мог просмотреть ее как фильм, по кадрам, выделяя для себя самые светлые и радостные из них.

– К сожалению, моя репутация сыграла со мной дурную шутку в случае с Сарой.

– Вы имеете в виду Сару Хелен? – уточнила внимательная слушательница.

– Что? Конечно. Ах да, извините. Сары преследовали меня, впрочем, каждый раз неудачно. – По улыбнулся собственной шутке. – В первый раз я опоздал, во второй – не успел. Смешно, не находите?

Не дождавшись ответа от Мэри, он продолжил:

– Я сейчас будто заново взглянул на все, что происходило со мной. Да, были и неудачи, и откровенные провалы, и даже голод, но это сравнительно невысокая плата за все, что я получил взамен. Ведь меня печатали даже тогда, когда я никому не был известен. Вы ведь понимаете, насколько это важно для творческого человека. Правда?

– Конечно, понимаю, – кивнула девушка.

– И все же – где я вас видел? – Эдгар нахмурился, напрягая память, но Мэри хотела дослушать его рассказ до конца и поэтому достаточно бесцеремонно сменила тему:

– А ваши издатели?

– Что?

– Вы о них почему-то не сказали ни слова.

– О, это ведь отдельная тема. Я думал, что дело касается исключительно моей личной жизни. Впрочем, мне сложно кого-то выделить. Были среди них и друзья, как, например, Кэлвин Томас или Джон Кеннеди. Джорджу Грэму я многим обязан, хотя наша дружба закончилась не лучшим образом – и по моей вине, как обычно. Были и мерзавцы, например… Впрочем, мне не хотелось бы сейчас вспоминать дурных людей. Кроме того, ведь они могут быть дурными только для меня. Я ведь и сам не подарок.

– Тогда не будем говорить о них, – предложила Мэри, посчитав, что нечистые на руку дельцы и завистники вряд ли смогут ее заинтересовать. – Тем более что большинство из них канут в Лету или будут упоминаться исключительно потому, что когда-то они имели счастье работать с вами.

– Да? Что ж, я не против такого исхода. – Подумав, Эдгар с безразличным видом махнул рукой куда-то в сторону. – Наверное, это все. Я понимаю, что вряд ли смог помочь вам, – не могу представить, чтобы кто-то из моих знакомых мог оказаться тем, кого вы ищете.

– Возможно, – согласилась девушка. – Послушайте, я хотела бы попросить вас рассказать мне немного подробнее об одном человеке, сыгравшем определенную роль в вашей жизни, но о котором я до сих пор ничего не знаю.

– Неужели? – По с удивлением взглянул на собеседницу. – О ком вы говорите?

– О второй Саре.

– Эльмира? Разве я не рассказывал о ней?

– Вскользь.

– Если так, прошу извинить меня. Это одновременно и красивая, и грустная история. Мы познакомились с ней, когда мне было всего шестнадцать, а ей и того меньше. Я влюбился без памяти. Она отвечала мне взаимностью, и мы даже обручились втайне от всех. Вероятно, дело дошло бы до свадьбы, если бы не ее отец, которого не устраивал мой социальный статус. Я не берусь судить мистера Ройстера – возможно, на его месте я бы поступил точно так же. Так или иначе, но мы расстались на долгие двадцать два года. Магическая цифра для двух влюбленных. За это время она успела выйти замуж и овдоветь. Впрочем, как и я – стать вдовцом. Разница лишь в том, что она познала счастье материнства, а я не мог похвастаться статусом отца. В этот раз все должно было закончиться благополучно для нас обоих, но вмешалась судьба – если вы помните, я имел глупость умереть практически в тот момент, когда моя жизнь могла круто измениться в лучшую сторону.

– Да, я помню, – сочувственно кивнула Мэри.

– К моменту нашей второй встречи я уже и не думал, что кто-то может во мне пробудить чувства. – Он мечтательно поднял глаза к небу. – Когда я увидел ее спустя столько лет, она показалась мне еще прекраснее, чем прежде. Я сожалею, что у меня нет ее портрета, иначе вы бы согласились со мной.

– Опишите ее, у меня хорошее воображение, – предложила девушка.

– С возрастом ее природное изящество стало еще более явным. – Откинувшись на спинку и закрыв глаза, писатель погрузился в воспоминания. – Тонкие черты лица, темные, всегда идеально уложенные волосы, светлая кожа…

– И зеленые глаза? – вдруг спросила Мэри.

– Нет, глаза у нее всегда были темно-синего сапфирового цвета, – удивился Эдгар. – Хотя, признаться, во время нашей последней встречи мне показалось, что в них действительно появилась зелень. Откуда вы узнали об этом?

– Не важно, продолжайте, пожалуйста.

– Она умела быть и близкой, и недосягаемой одновременно. Конечно, в годы нашей юности она была совершенно иной – но и я ведь был моложе. Не думаю, что я полюбил бы ее снова, если бы она осталась прежней. Нет, она словно была создана для меня – именно ее я искал все последние годы.

– А как случилось, что вы встретились после столь долгой разлуки?

– Это самое удивительное! К тому моменту я оправился после смерти Вирджинии и разрыва помолвки с Сарой – первой Сарой, – улыбнувшись, уточнил Эдгар. – Я намеревался полностью посвятить себя творчеству и лекциям. Понимаете, я как раз начал исследовать совершенно новую для себя сферу, которая, на мой взгляд, могла перевернуть мировоззрение многих людей. И вот, представьте себе, когда я уже готов был с головой погрузиться в свой проект, мне во сне является Сара Эльмира. Она сказала, что ее чувства ко мне сильны, как никогда, и что она до сих пор ждет меня. Конечно, я понимаю, что на самом деле она этого не говорила, это все мое воображение. Но вы не сможете представить себе мое изумление, когда я приехал к ней – и увидел ее именно такой, как она явилась в моем сне. Сказать, что я был потрясен, значит ничего не сказать.

– Почему же, я прекрасно могу себе это представить, – серьезно заметила Мэри.

– Мы решили быть вместе, хотя в завещании ее покойного супруга были определенные пункты, касающиеся ее возможного повторного замужества. Однако мое тело начало сдавать в самый неподходящий момент – несмотря на душевный комфорт, физически я чувствовал себя все хуже и хуже. А потом случилось то, чего я совершенно не помню и не понимаю, – я умер. Говорят, будто я был пьян, когда меня нашли, но все это слухи, которые в течение последних лет моей жизни распространял Гризвольд, а позже их подхватил и доктор Снодграсс. Но если последний пытался таким образом популяризировать свое общество трезвости, то первый просто был подлецом и завистником. Я обещал Саре не притрагиваться к спиртному и обещание сдержал. К тому же состояние моего здоровья было таким, что я никогда бы не решился принимать что-либо крепче чая.

– Скажите, Эдгар, – обратилась к писателю Мэри. – Не заметили ли вы чего-либо странного в поведении госпожи Ройстер?

– Что вы имеете в виду?

– Все, что угодно. Любую несуразицу, которая вас смущала.

– Нет, – уверенно ответил По. – Все было так, как я и мечтал. Словно судьба решила выдать мне сразу все, чего я у нее просил.

«Это и есть самое странное, – подумала девушка. – Жизнь никогда не меняется кардинально и тем более в лучшую сторону без каких-то важных причин или воздействия извне. Причин я не вижу, значит, мы имеем дело с кем-то посторонним. И я почти уверена в том, что тебя убили, мой бедный. И скорее всего, даже знаю, кто именно это сделал. Хочешь ли ты знать всю правду? Нужна ли она тебе? Не думаю. Осталось выяснить, чем Эдгар угрожал ей настолько, что она решилась на крайние меры».

– Помнится, когда Вирджиния умирала, нам помогала миссис Шью, святая женщина, возвратившая мне веру в саму жизнь, – задумчиво проговорил По, пристально глядя на Мэри. – И я только что понял, кого вы мне напоминаете.

Ирица изменилась. Нет, она не разлюбила его – даже наоборот, стала уделять ему еще больше внимания, везде следовала за ним, как тень. Сначала он относился к такому вниманию с пониманием, ведь его жена долго балансировала между жизнью и смертью и теперь нуждалась в поддержке, но, когда это не прекратилось ни через месяц, ни через год, он решил, что пора что-то с этим делать. Ежедневные совместные прогулки из необходимости превратились в приятную традицию – молодые люди часто заходили в такую чащу, что возвращались домой глубокой ночью. Как раз в одну из таких затянувшихся прогулок, которая состоялась осенним вечером, Бертран решил поговорить с супругой о том, что ее на самом деле беспокоило.

– Милая, у тебя все в порядке?

– Конечно. – Ирица крепче прижалась к плечу мужа. – А почему ты спрашиваешь?

– Ты сильно изменилась после болезни. – Доктор решил не ходить вокруг да около, ведь у них прежде не было секретов друг от друга. – Я беспокоюсь. Раньше у тебя были свои интересы, пусть и не всегда понятные мне, но сейчас у меня создается впечатление, что ты живешь и дышишь только ради меня.

– Разве не так должно быть? – искренне удивилась Ирица, заглядывая в глаза Бертрана. – Скажи мне, что тебе не нравится, – и я исправлюсь.

– Вот это и не нравится – твоя готовность во всем соглашаться со мной. Ты ведь другая, я это точно знаю.

Прежде чем ответить, Ирица остановилась и, повернувшись к мужу лицом, несколько секунд рассматривала его, будто хотела убедиться в его искренности. Наконец, кивнув, она сказала:

– Если бы я знала, что ты воспримешь мое поведение так, наверное, я бы объяснила все раньше. Но ты молчал.

– Прости. Мне казалось, что тебе необходимо снова почувствовать землю под ногами, поэтому я ничего не говорил. Но все видят, что с тобой происходит что-то неладное. Вчера, например, ко мне подходил Велеслав. Он очень сильно беспокоится, жалуется, что не узнает тебя.

– Значит, на нас начинают косо смотреть? – вздохнула жена. – Мне очень жаль, честное слово. Но ты прав, милый, во всем и всегда прав. И я должна была тебя понять так глубоко, чтобы ни в чем не ошибиться, ничего не забыть, не перепутать. Я искала тебя так долго, что не могу позволить себе потерять ни единой твоей частички. Но теперь я спокойна – ты позволишь мне сохранить тебя полностью, без остатка.

Бертрану показалось, что он ослышался – настолько дикими и нелепыми были слова его любимой. Доктор обнял ее за плечи и привлек к себе.

– Что ты такое говоришь, – прошептал он. – Родная, наверное, это я во всем виноват – эти прогулки утомляют тебя, ты можешь опять заболеть. Давай вернемся домой, тебе нужен покой.

– Конечно, конечно, мы обязательно вернемся – и всегда будем вместе, где и когда бы мы ни оказались и что бы с нами не случилось. Ты – мой, и я никому тебя не отдам.

– Я и не думал… – начал было Бертран, но вдруг вскрикнул и, ловя ртом воздух, начал медленно оседать.

Ирица, не говоря ни слова, бережно уложила мужа на влажную траву и перевернула его на бок. Из спины мужчины торчал охотничий нож, вошедший в область сердца по самую рукоятку. Вытащив лезвие и отбросив орудие убийства в сторону, женщина некоторое время с любовью смотрела в глаза мертвеца, а затем поцеловала его в губы и положила голову ему на грудь, разговаривая с ним, как с капризным ребенком, который не хотел принимать горькую микстуру.

– Вот видишь, это совсем не больно. А когда ты проснешься, я снова буду рядом. Ты никогда не умрешь, никогда не состаришься – я не позволю тебе. И никто не сможет отнять тебя у меня, даже великая и ужасная Смерть. Мы обманем ее. Вместе.

Говоря так, Ирица поднялась и подошла к зарослям дерна. Она раздвинула ветки, и за ними оказалась целая поленница сухих дров, накрытых сеном. Напевая какую-то песню на странном, одной ей ведомом языке, Ирица принялась переносить дрова на небольшую полянку, складывая их особым образом. Спустя полчаса поленница была полностью опустошена, а вместо нее образовался высокий деревянный короб, похожий на ложе. Бросив на это него критический взгляд, женщина осталась довольна результатом своих трудов и подошла к телу мужа.

– Все готово, любимый. – Ирица наклонилась и легко подняла мужчину, словно тот ничего не весил. – Нам пора.

Уложив Бертрана в эту импровизированную кровать, девушка достала огниво и, обойдя вокруг сооружения, подожгла его с четырех сторон. Смола, которой были пропитаны некоторые из поленьев, сразу вспыхнула ярким пламенем, и через несколько минут его высота уже достигала вершин молодых сосен, растущих рядом. Ирица, закончив наконец заунывную песню, скинула с себя одежду и медленно, словно в холодную воду, взошла на костер, который тут же поглотил ее.

Напрасно мужики искали исчезнувшего доктора и его жену по всем окрестностям – в конце концов, убедившись в том, что это бесполезно и они пропали бесследно, Велеслав распорядился прекратить поиски. Собрав всех в своем доме, он устроил допрос каждого: когда Бертрана видели в последний раз, не заметил ли кто чего необычного в его поведении, не было ли ссор в последнее время. Но нет, все было как обычно – француз занимался лечением больных и принимал роды, если повитухи не справлялись, а к тому, что Ирица всюду следовала за ним, все уже привыкли и ничего странного в этом не видели.

– Может, волки их съели? – предположил Грязнуша, огорченно цокая языком.

– Их в наших краях давно не видели, – возразил кто-то из толпы, – мы почти всех извели. К тому же Бертран – мужик сильный и без оружия из дома никогда не выходил. Так что если бы какой волчара и забрел, он с ним как-нибудь справился бы. Сам видел, как он однажды одного на кинжал насадил. Нет, я в это не верю.

– Что тогда?

– Может, надоело ему в нашей глуши – вот и решил податься в города? – предположила Долина, полная женщина средних лет.

– И бросил все свои вещи? – отмахнулся Велеслав. – Глупости, такого просто не может быть.

– Я слышала, что в соседнем селе пару лет назад печник исчез, – подала голос Ляля. – Может быть, там разузнать?

– Не исчез, – перебил Грязнуша жену, – а сгинул. Знал я Михала, он как напивался, так его всегда на приключения тянуло. Сам лично его домой приводил пару раз, когда он засыпал в обнимку с елками да белками. Однажды пришлось его снегом отогревать – чуть не замерз тогда. Наверное, так и случилось – пошел навеселе гулять, да в полынью и провалился. Не тот это случай.

– Наверное, так и было, – неожиданно согласилась с мужем Ляля, которая обычно доводила любой спор до скандала.

Грязнуша удивленно моргнул, затем подошел ближе к жене и спросил ее шепотом, все ли с ней в порядке. Та устало улыбнулась и ответила, что чувствует слабость и головокружение. Женщина действительно выглядела неважно: по ее лицу струился пот, а лицо было нездорового цвета.

– Грязнуша, ты бы вывел жену-то на свежий воздух, видишь, нехорошо ей, – предложила сердобольная Долина.

Тот взглянул на Велеслава и, дождавшись разрешения, с нежностью взял жену под руку и повел домой. Однако ей не помогли ни свежий воздух, ни лекарство – общеоздоровительная настойка бертрановского изобретения, которую она держала в доме на всякий случай. Ночью у нее начался жар, а к утру все тело покрылось болезненными нарывами.

Когда Велеслав в сопровождении Ерохи, обеспокоенные состоянием Ляли, пришли ее проведать, она уже едва дышала – вся постель была мокрой от пота, грудь часто и неравномерно колыхалась, а глаза были закрыты.

– Она никого не узнает, даже меня, – с отчаянием в голосе воскликнул Грязнуша. – Что происходит? За что такая напасть?

Старик приблизился к больной, жестом остановив Ероху, который хотел было последовать за ним, и, склонившись над Лялей, несколько секунд внимательно рассматривал ее. Когда же выпрямился, то в его глазах был страх.

– Это черная смерть, – пробормотал он обреченно и опустился на табурет, стоявший рядом.

– Здесь? – Грязнуша пришел в ужас от этой новости и замотал головой. – Но этого не может быть! У нас? Откуда?!

– Не знаю. – Велеслав на несколько секунд закрыл глаза, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Он был свидетелем вспышки чумы в Пскове, когда вымерло почти все население прежде шумного торгового города, и знал, какими могут быть последствия, если не ограничить распространение этой заразы. Наконец старейшина принял решение и строго взглянул на мужика, который в отчаянии метался по комнате. – Прекрати! Помочь твоей жене не в наших силах – мы можем лишь попытаться облегчить ей страдания.

– Она умрет? – Грязнуша схватился за горло, чтобы сдержать рыдания, и опустился на колени рядом с Лялей.

Вместо ответа Велеслав с трудом поднялся и, подойдя к нему, крепко обнял. Поняв, что его супруга обречена, мужик, который ходил на медведя с одной рогатиной, вдруг обессилел и упал бы, если бы не вовремя подоспевший Ероха.

– Будь сильным, нам сейчас всем это нужно. – Велеслав говорил тихим голосом, но каждое его слово словно отдавалось эхом от стен. – Ероха, сейчас же зови самых сильных и опытных охотников в мой дом, будем совещаться. А ты, друг мой, – обратился он к притихшему Грязнуше, который сидел на полу, глядя перед собой, – оставайся здесь. У Ляли жар, и ей больно. Не знаю, придет ли она в себя, но если это случится, лучше, чтобы ты был рядом. Возможно, у тебя еще будет возможность… попрощаться с ней. Крепись!

Спустя час в доме старосты опять собрался народ – правда, на это раз здесь были только мужчины, закаленные бесконечными походами и схватками с хищниками. Десять охотников с хмурым видом молча слушали Велеслава, а когда он кончил рассказ, никто не проронил ни слова. Все и так было понятно.

– Никто не должен покинуть село, пока все не закончится, – подвел итог старик. – Черная смерть не должна распространиться. Ты, Данило, возьмешь с собой трех человек, и вы будете следить, чтобы никто не смог проникнуть к нам – каждый, кто войдет, не сможет выйти. Остальные будут отвечать за наших. Все мы здесь родные друг другу, но в такой ситуации люди меняются, возможны случаи помешательства. Будьте внимательны. И никому пока ни слова.

– А если кто-то еще не заразился? – воскликнул Ероха. – Разве мы не должны предупредить их?

– В тот вечер, когда Ляля почувствовала себя плохо, у меня собрались все, кроме разве что детей малых. Зараза повсюду. Но ты прав, я не имею права решать за всех. Поэтому поручаю тебе обойти каждый дом и запретить соседям общаться друг с другом. Пусть сидят по домам. Если начнут задавать вопросы, скажи, что это мой приказ. И сам постарайся ни у кого не задерживаться дольше, чем нужно.

Парень, кивнув, выбежал за дверь, вслед за ним, стараясь не глядеть друг на друга, вышли и мужики, все такие же хмурые и молчаливые. Оставшись один, старик, уже не сдерживаясь, схватился за голову и завыл в голос.

Вся женская часть медперсонала сельской провансальской больницы поголовно была влюблена в этого пациента – он был вежлив и образован, имел прекрасное чувство юмора и во всем походил на человека из высшего общества. Единственным его недостатком было то, что он ничего не помнил о своей прошлой жизни. Сколько ни пытались местные эскулапы пробудить в нем воспоминания с помощью всевозможных ассоциаций, ничего не вышло – вообще, создавалось впечатление, будто кто-то намеренно стер из его головы все, что было прежде. Однако это нисколько не повлияло ни на его способность изъясняться, ни на профессиональные навыки – уже на третий день пребывания таинственного пациента в клинике главврач с удивлением обнаружил, что общается с коллегой, причем гораздо более опытным и знающим, нежели он сам – его знания не ограничивались классической медициной, выходя далеко за ее рамки. Когда в госпиталь привезли женщину с тяжелым приступом удушья, который не снимался никакими препаратами, мужчина, который не знал ничего о том, кто он и откуда, вдруг заинтересовался происходящим и встал напротив процедурной. Наблюдая за тем, как врачи безуспешно пытались помочь несчастной, чье лицо покрылось испариной и которую начало рвать из-за постоянного кашля и недостатка кислорода, он вдруг вошел в кабинет и, приблизившись к окну, распахнул его – внутрь тут же ворвался поток свежего воздуха, и его наконец заметили. Кто-то из сотрудников больницы хотел было вывести деятельного пациента, но тот с неожиданной уверенностью в голосе заявил, что, судя по внешним признакам, приступ не имеет никакого отношения к здоровью пациентки, и знаками пригласил доктора следовать за ним. Заинтригованный, он поручил больную медсестрам, а сам вышел из комнаты вместе с незнакомцем. Как только они остались одни, мужчина кивнул в сторону бледного молодого человека, который нервно мерял шагами больничный коридор, периодически поглядывая на часы, и спросил:

– Сын?

– Нет, это супруг мадам Ришар, а что?

– Тогда на вашем месте я бы вызвал полицию, потому что очевидно отравление женщины рицином или каким-то близким по действию ядом. Судя по всему, она намного старше месье Ришара, поэтому я рискну предположить, что вы имеете дело с брачным аферистом, который устал ждать, пока его суженая решит добровольно отправиться на тот свет.

– Что заставило вас так думать? – спросил доктор, мысленно соглашаясь с мнением неожиданного собеседника.

– Удушье, кашель, тошнота, лихорадка и, как следствие, потливость – все эти симптомы легко спутать с обычной инфекцией дыхательных путей, однако мне кажется, что в данном случае вы столкнулись с отравителем, и, судя по нетерпению, с которым он глядит на часы, времени у вас осталось не так уж и много.

Доктор тихо чертыхнулся и быстрым шагом вернулся в палату. Женщину спасли, и, главным образом, благодаря диагнозу, поставленному тем, кто сам нуждался в лечении. А коварный супруг уже на следующий день под грузом неопровержимых улик сознался во всем.

Это происшествие заставило доктора предположить, что его пациент может являться сотрудником одной из местных клиник. В том, что перед ним француз, он не сомневался – у мужчины было идеальное произношение, и он прекрасно ориентировался в современной социальной и политической обстановке страны. Но все его запросы оказались безрезультатными – таинственный пациент не работал ни в одной из известных ему больниц. Также его внешность не подходила ни под одно описание пропавших без вести военных врачей. Отчаявшись выяснить о нем правду, доктор махнул на все рукой и решил, что, если он кому-то нужен, то рано или поздно за ним придут. Шли месяцы, а мужчина все еще значился как «inconnu», то есть неизвестный. И в тот момент, когда все уже смирились с тем, что неизвестный, по всей видимости, вынужден будет и дальше гадать, кто он и откуда, в кабинете главврача появилась хорошо одетая девушка, которая заявила о том, что является женой таинственного незнакомца.

Внимательно вглядываясь в семейное фото, с которого на него с улыбкой смотрел его пациент, доктор испытывал что-то похожее на ревность. Он настолько привык считать «неизвестного» частью своей профессиональной жизни, что теперь не хотел его отпускать. Однако у девушки были все требуемые документы, и врач был вынужден признать, что не было абсолютно никаких причин подозревать ее в чем-то. Тем не менее он задал вопрос, который не давал ему покоя:

– Почему вы так долго ждали? Неужели вас нисколько не беспокоило то, что ваш супруг отсутствовал почти год?

Посетительница так возмущенно стрельнула в его сторону своими зелеными глазами, что доктору вдруг стало не по себе. Он ожидал гневной тирады, но ее не последовало. Напротив, голос девушки прозвучал неожиданно мягко и ласково:

– Все это время я искала его, но не здесь. Дело в том, что мой супруг много путешествовал и год назад уехал в Америку по семейным делам. То есть я думала, что уехал, на самом деле, как теперь выяснилось, он был здесь. Но я не знала об этом и поэтому все свои усилия и средства направила на его поиски за океаном.

– Как случилось, что он потерял память? – спросил доктор.

– Боюсь, этого уже никто и никогда не узнает. – Красотка пожала плечами и собрала со стола документы. – Итак, я могу увидеть моего супруга?

– Да, конечно, – кивнул доктор, – но у меня есть еще один вопрос, если вы не возражаете. Он не имеет отношения к вам, но интересует меня лично.

– Конечно, спрашивайте.

– Видите ли, случай вашего мужа совершенно уникален – несмотря на частичную амнезию, он прекрасно социально адаптирован. То есть он не помнит своего имени, но при этом может дать исчерпывающий ответ на любой вопрос из общей истории или, например, медицины. И я пришел к выводу, что мы с ним коллеги. Скажите, так ли это?

– Определенно.

– Тогда почему о нем нет ни одного упоминания в наших больницах? Я разослал столько запросов, что сбился со счета.

– Все очень просто. – Девушку, похоже, развеселила подозрительность ее собеседника. – У моего мужа частная практика, но он не очень известен в ваших кругах, потому что его пациенты, как бы выразиться корректнее, из определенного класса, который не любит распространяться о своих недугах.

– Ах вот оно что, – поднял брови доктор. – Все встало на свои места.

– Я рада, что смогла удовлетворить ваше любопытство. А теперь я могу видеть Бертрана?

– Кого?

– Бертран де Бо – мой муж.

– Род де Бо достаточно знаменит у нас в Провансе. Он местный?

– Признаться, мне ничего об этом не известно. – Девушка поджала губы. – Муж не любит рассказывать о семье. Возможно, здесь какая-то личная трагедия.

– Да, я понимаю. – Доктор выставил вперед руки, показывая, что не собирается лезть не в свое дело, и поднялся. – Что ж, пройдемте, я отведу вас к нему. Но хочу сразу предупредить: он может не узнать вас, в этом случае – не расстраивайтесь. Восстановление может растянуться на долгие годы.

– О, не переживайте. – Мадам де Бо загадочно улыбнулась. – Меня он обязательно узнает.

Доктор с сомнением покачал головой, но не стал возражать. Когда они вошли в палату Бертрана, тот лежал в кровати и читал, однако стоило им переступить порог, как он поднял глаза и широко улыбнулся:

– Здравствуй, любимая! Ты прекрасно выглядишь.

– То есть вы узнаете эту женщину? – поразился доктор.

– Конечно, это моя жена, Ирэн.

– Невероятно, – только и смог выговорить главврач, совершенно сбитый с толку.

Тем временем его пациент быстро собрался и, пожав руку ошалевшему от такого развития событий коллеге, направился к выходу.

– Я ведь говорила вам, – улыбнулась на прощание девушка. – Любовь – лучшее лекарство от любой болезни.

Доктору ничего не оставалось, кроме как согласиться с этим утверждением, которое совершенно не сочеталось с его жизненным опытом. И тем не менее, подумал он, чудеса случаются, и только что одно из них покинуло палату. Однако долго рассуждать на эту тему ему не позволили – запыхавшаяся медсестра доложила, что в больницу прибыл целый эшелон раненых. Это были первые жертвы конфликта, который грозил превратиться в войну, какой еще не видело человечество…

В то время, когда провансальскую больницу оглашали стоны тяжелораненых, Ирэн, обнимая супруга и влюбленно заглядывая ему в глаза, словно пытаясь наверстать потерянные месяцы, рассказывала ему о том, что происходит:

– На самом деле убийство эрцгерцога просто совпало с назревшим кризисом. Ты ведь знаешь, как все эти так называемые лидеры любят прикрываться высокими лозунгами и национальными интересами. Впрочем, ты все увидишь своими глазами. Только обещай мне не вмешиваться, прошу тебя. Эта война не касается нас.

– Конечно, дорогая. – Бертран был абсолютно счастлив, ему не хотелось думать ни о боли, ни о, тем более, смерти – жена занимала все его мысли и чувства.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно выдохнула Ирэн.

– Но я ведь врач, – неожиданно сказал он, будто вспомнив о чем-то далеком и давно забытом. – Разве я не должен помогать людям?

Девушка остановилась и пристально посмотрела в глаза мужа, сжав его ладони в своих руках:

– Ты никому и ничего не должен. Единственная твоя обязанность – быть со мной рядом. Это главное, запомни.

– Да, ты права. – Взгляд мужчины опять стал беззаботным. – Пусть воюют.

Ирэн еще несколько мгновений напряженно вглядывалась в лицо супруга, прежде чем продолжить путь. Раздумывая над его словами, она не заметила, как Бертран вздрогнул, увидев на другой стороне улицы повозку с раненым солдатом. Проводив ее взглядом, он плотно сжал губы и нахмурился…

Простояв более десяти минут перед закрытыми дверями дома, в котором, как ему сказали, жил Гумилев, Карл наконец разочарованно вышел на улицу и теперь раздумывал над тем, куда идти дальше. В этом мире любое место могло считаться достопримечательностью, а каждый встречный был исторической личностью. Это утомляло. Во всем этом буйстве талантов не хватало чего-то особенного. Дубинин оказался в положении ребенка, который на протяжении нескольких недель нытьем изводил родителей, чтобы они сводили его в парк аттракционов, а когда наконец добился своего, то вдруг понял, что лучше бы остался дома и смотрел мультики.

Престарелый звездочет в нелепой остроконечной шляпе доказывал какую-то абсолютно бредовую идею лохматому мужчине в растянутом шерстяном свитере, а тот насмешливо кивал ему в ответ, периодически подсказывая термины, о которых тот, во всей видимости, не имел ни малейшего представления. Журналист пригляделся к парочке: боги мои, это что, Альберт Эйнштейн? Молодой человек привык к тому, что стеснению здесь не место, и поэтому довольно бесцеремонно вмешался в их разговор, чего в обычной жизни никогда бы себе не позволил.

– Здравствуйте! – обратился он к великому физику. – Мне безумно приятно встретиться с вами, но не могли бы вы подсказать мне, как зовут вашего собеседника?

– Что? – не сразу понял его Эйнштейн, но тут же улыбнулся и без всяких церемоний представил старика: – Это Мерлин.

– Как? Тот самый? – Дубинин с интересом посмотрел на старика, которому, судя по всему, не очень понравилось столь пристальное внимание к его персоне. – А я думал, что вы – миф.

– Все мы – мифы в той или иной степени, кто-то больше, кто-то меньше, – рассмеялся ученый, в то время как Мерлин раздраженно отвернулся. – А вы? С кем я имею честь разговаривать?

– Меня зовут Карл, – представился молодой человек.

– Великий? – оживился Мерлин.

– Нет, обычный, – поспешил добавить журналист.

– Жаль, – покачал головой старик и, сразу потеряв всякий интерес к нему, снова обратился к ученому: – И уверяю вас, дорогой мой, что модель мира, какой его видели в мое время, несмотря на ваш сарказм, единственно верная, потому что…

Однако Карл не стал слушать дальше и поспешил ретироваться. Нужно было поинтересоваться, кем был Артур на самом деле, и был ли он вообще. Почему бы и нет? Он явно больше подходил на роль реальной исторической личности, чем сам Мерлин. Подумать только! Мультяшный персонаж общается с кумиром миллионов – и все это происходит у него на глазах. Если бы в реальной жизни перед ним возникли беседующие о тонких материях Микки-Маус и Шекспир, он бы, наверное, не был так удивлен. Кстати, о Шекспире! Вот с кем бы с удовольствием встретился Дубинин. Собственно, что может ему помешать сделать это? Нужно лишь выяснить, где он живет. Не может быть, чтобы великому Барду не нашлось места здесь. Заодно он и поставит точку – во всяком случае, для себя – в вопросе о том, кем был гениальный драматург на самом деле.

Оглядевшись по сторонам и заметив веселую компанию, состоявшую из писателей и поэтов, относящихся не только к разным направлениям, но и эпохам, журналист собрался было уже обратиться к ним за помощью, но в этот момент кто-то подошел к нему сзади и мягко, но настойчиво взял его локоть. Дубинин обернулся, ожидая увидеть Мари, но вместо нее с удивлением узнал Гипатию, которая, держа его за руку, тревожно оглядывалась, словно опасаясь кого-то.

– Вы? – воскликнул Дубинин, но женщина приложила палец к губам, и он испуганно замолчал.

Гипатия тем временем поманила его за собой, и они вместе спрятались в тень, где могли, не рискуя быть замеченными, поговорить.

– Я вас напугала? – По-детски очаровательная улыбка, которую сложно было ожидать от мыслителя такого уровня, подействовала на журналиста обезоруживающе, и он сразу почувствовал расположение к собеседнице.

– Скорее заинтриговали, – спокойно ответил он. – Я даже представить не могу, чем мог привлечь ваше внимание.

– Вы скромны, это хорошо. Тем не менее в данной ситуации это лишнее. Вы, конечно, понимаете уникальность единственного по-настоящему живого человека среди нас, не так ли?

– Понимаю. – Дубинин не стал заниматься словоблудием, хотя язык у него так и чесался, и просто кивнул.

– Поэтому внимание кого бы то ни было не должно вас удивлять. Скажите мне, достаточно ли хорошо вы знаете ту особу, которая привела вас сюда?

– Марию Степановну? Почти не знаю. Я ее впервые встретил несколько дней назад и прежде не знал о ее существовании. А почему вы спрашиваете?

– Хочу узнать, насколько вы ей доверяете.

– Хм… – Карлу вдруг пришло в голову, что раз этот мир не допускает смерти, но с пониманием относится к безумию, в чем он уже неоднократно убедился, то, возможно, и Гипатия имеет все шансы быть не совсем адекватной. – Простите, а почему я должен доверять или не доверять ей? Или нет, лучше так: почему вас беспокоит то, как я к ней отношусь?

– Я понимаю вашу иронию, – кивнула женщина. – И признаю ее справедливость. Однако вам следует знать, что у каждого местного старожила есть определенный статус, позволяющий ему либо подниматься над остальными, либо чахнуть во мраке забвения.

– Возвыситься? – удивился молодой человек. – А мне казалось, что здесь…

– Всеобщее равенство? – Гипатия насмешливо хмыкнула. – Но ведь это чушь. Всегда кто-то будет глупее или сильнее другого. Пытаться уравнять их – значит ущемить права более сильного и умного, а значит, и более многообещающего. Идее забрать у одного, чтобы отдать другому, гораздо больше лет, чем вы думаете. Ее много раз пытались реализовать, но каждый раз эта затея с треском проваливалась.

– Вы меня неверно поняли, – поспешно уточнил Дубинин, испугавшись, что этот выдающийся мыслитель заведет его в такие дебри, откуда вовек не выбраться. – Я имел в виду отсутствие явных начальников и подчиненных.

– Вы, сами того не подозревая, интуитивно выбрали правильное ключевое слово и выделили его синтаксически – явных. Но здесь, как и в любом обществе, есть главные и второстепенные персонажи. Первые формируют основное направление, вторые – следуют ему. Вот я, например, из числа формирующих, как бы самонадеянно это ни звучало. Я своего рода контролер, следящий за тем, чтобы никто не прошел без билета, если вы меня понимаете.

– А я? – Карлу не понравилась форма, в которой эта информация была донесена до него, но все же он был вынужден признать, что согласен с общим посылом.

– А вам здесь не место, – неожиданно подытожила Гипатия. – И мне очень интересно было бы узнать, чем именно руководствовалась наша уважаемая Мария Степановна, когда привела вас сюда, никого не поставив в известность о своих планах.

– Обычно она советуется с вами?

– Обычно – да.

– А что вы сами думаете по этому поводу? Зачем, по-вашему, я здесь? – Карлу пришло в голову, что, раз Мари до сих пор не открыла ему всей правды, возможно, кто-то другой поможет ему разобраться.

Однако женщина с сожалением покачала головой:

– Этого я не могу сказать. Но зато я точно знаю, что вас здесь быть не должно. – Говоря это, Гипатия прикоснулась к голове молодого человека, и тот вдруг почувствовал непреодолимую слабость. Его ноги подкосились, и он был вынужден схватиться за плечо женщины, чтобы не рухнуть на пол. Чувствуя, что проваливается в черную пропасть, Дубинин отключился.

Убедившись в том, что он крепко спит, Гипатия осторожно опустила его на каменную мостовую и, выпрямившись, поправила хитон, сбившийся набок. Поколебавшись с минуту, она наконец приняла окончательное решение и, шагнув в стену, которая расступилась перед ней, втащила туда Карла.

Когда Мари, потеряв связь с молодым человеком, отправилась на поиски, то в конце концов обнаружила его мирно спящим в собственной постели. На будильнике было выставлено 6:00 – время, когда журналист привык вставать, чтобы успеть на работу. Из соседней комнаты раздавался храп, на кухне горел свет. Поддавшись внезапному порыву, девушка наклонилась и мягко поцеловала Карла в губы. Он заворочался и улыбнулся во сне. Мари еще смотрела на него несколько секунд, а потом отступила в тень и растворилась во тьме.

Когда она появилась перед Гипатией, та сидела за столом и пила мятный напиток с медом, который заменял ей чай. Увидев Мари, она спокойно ее поприветствовала и пригласила сесть рядом. Несколько минут они молчали, пока наконец Гипатия не обратилась к гостье:

– То есть ты думаешь, что сейчас тот самый момент?

– Да.

– Уверена?

– Вполне.

– Она сильна.

– Я тоже.

– Тогда я с тобой.

– Значит, это все время были вы. – Эдгар с чувством обнял Мэри и, отстранившись, сказал: – Я понимаю, почему вы не открылись в первый момент, но все это не важно. Я давно искал возможность выразить вам благодарность за все то добро, что вы сделали для меня и моей Вирджинии.

– Право, это лишнее. Я сделала то, что должна была сделать. Жаль, что не смогла спасти вашу супругу, но она была очень слаба.

Девушку всегда коробили такие ситуации, – если она и делала кому-то одолжения, то предпочитала совершать это инкогнито. То, что писатель узнал в ней Мэри Луизу Шью, совершенно не входило в ее планы.

– Ни слова больше, – запротестовал По. – Просто знайте, что ваши поступки заставили меня тогда вновь поверить в людей, а это дорогого стоит. Если бы не вы, возможно, я бы не выжил – и уж точно не писал бы больше.

Мэри кивнула и предложила писателю прогуляться – ей нужно было собраться с мыслями и выяснить последнюю деталь, которая не давала ей покоя и мешала увидеть картину целиком. Начинать этот разговор следовало осторожно, чтобы не слишком поразить воображение Эдгара. Однако сделать это было сложно, особенно учитывая то, что ее собеседник и так знал уже слишком много. Пока девушка раздумывала над этим, По сам облегчил ей задачу, задав совершенно обычный вопрос:

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? Я полагаю, что дело достаточно темное, иначе вы не стали бы так долго тянуть.

– Вообще-то это действительно так, – согласилась Мэри, рассматривая стайку мелких птиц, выискивающих что-то в густой траве. – И я на самом деле не знаю, с чего начать рассказ. Может быть, вы мне поможете?

– Если вы мне подскажете, чем я могу быть вам полезным, я это сделаю.

– Хорошо. Я знаю вас как автора замечательных фантастических и мистических рассказов. И мне известно, что вы стали пионером в этих жанрах, поэтому ни у кого никогда не было повода обвинять вас в заимствованиях.

– Это так, – подтвердил Эдгар.

– Но был один рассказ, автором которого вы являетесь лишь частично, верно? «Лигейя», если я не ошибаюсь.

– Хм… – Писатель остановился и пристально посмотрел на собеседницу. – И это правда. Но откуда вам это известно? Мы договорились, что никому и никогда не расскажем об этом, причем это было сделано не по моей инициативе.

– Я знаю об этом. Скажу больше: этот факт остался тайной – кроме меня, о нем никому не известно.

– Это прекрасная новость. Но я все равно не возьму в толк, откуда вам известно обо всем этом. В момент нашей встречи рядом никого не было. Впрочем, я забыл о том, кто вы, извините. Итак – да, история придумана не мной.

– Но вы ее изменили. Почему?

– Я сделал это не по своей воле, – нехотя признался Эдгар, которому было неприятно делить авторство с кем-либо, даже если тот оставался в статусе инкогнито. – Концовка должна была быть другой.

– Но ведь вы внесли изменения и в сюжетную линию, и в описание главных героев, не так ли?

– Я вижу, вам и так все известно, к чему тогда все эти вопросы? – Несмотря на искреннее расположение к Мэри, писатель все же почувствовал некоторое раздражение, потому что ему показалось, будто она пытается им манипулировать.

– Простите меня, дорогой Эдгар, – с виноватым видом проговорила девушка, – я ни в коем случае не хотела задеть ваше самолюбие – мне просто необходимо восстановить всю картину целиком, не упуская ни малейшей детали. Поэтому самым простым было бы, если бы вы рассказали мне обо всем лично. Могу ли я просить вас об этом?

– Да, конечно, я все понимаю. – По взял себя в руки. – Не обижайтесь на меня, я отвык от простого и открытого разговора, в литературных кругах это редкость. Попробую рассказать обо всем по порядку.

Следующие несколько минут Мэри напряженно слушала его рассказ, стараясь ничего не пропустить.

– В то время я жил в Филадельфии, – начал писатель. – Денег практически не было, недавно вышедшая «Повесть» продавалась из рук вон плохо. Приходилось браться за любую литературную работу. Например, я тогда сотрудничал с ежемесячником «Американский музей», где платили более чем скромно, но хотя бы стабильно. И вот, когда я раздумывал над очередным сюжетом, в дверь постучали. Слуг у нас никогда не было, так что я открыл сам. На пороге стоял мужчина самой заурядной внешности, но он был хорошо одет и держался уверенно. Незнакомец заявил, что у него ко мне дело, и попросил уделить ему несколько минут. Я, признаться, был немного не в настроении, однако его это, похоже, ничуть не смущало. Я до сих пор не понимаю, как у него получилось это сделать, но я впустил его – мы расположились в моем кабинете, где он заявил, будто является путешественником и прибыл из Франции. Не знаю, так ли это было на самом деле, – у него был идеальный английский, но, когда я заговорил с ним по-французски, он также с легкостью отвечал мне.

В общем, этот человек сказал мне, что у него есть для меня история, а когда я отказался под предлогом того, что у меня и своих мыслей достаточно, он предложил мне вознаграждение, если я соглашусь написать рассказ, основанный на его сюжете. При этом он не претендовал на упоминание его имени или вообще какие-то бонусы. Учитывая плачевную финансовую ситуацию, в которой оказалась моя семья, я посчитал своим долгом хотя бы выслушать его. К тому же сумма в двадцать долларов, которую он назвал, была более чем щедрой платой за работу такого рода. Итак, он начал рассказ – и по мере того, как я его слушал, эта история захватывала меня все больше. Сначала я заподозрил мистификацию – некоторые из моих недругов были способны на такую подлость, чтобы выставить меня в неприглядном виде перед общественностью. Но чем внимательнее я вглядывался в лицо рассказчика, тем больше мне хотелось ему верить. Кроме того, мне показалось, будто он рассказывает историю своей жизни – я понимаю, насколько дико это звучит для вас, особенно если вы читали само произведение.

– Я способна поверить во многое, – возразила Мэри.

– Ну да, я опять забыл, с кем разговариваю, – улыбнулся Эдгар. – Когда он закончил рассказ, я сразу честно заявил ему, что он не нуждается в моих услугах. Ведь ему было по силам написать все лично – у него был такой богатый и живой язык, которому могли бы позавидовать мэтры короткой прозы. На что он возразил, что, мол, связан неким обещанием или чем-то в этом роде. В общем, ему нужно было, чтобы эту историю написал кто-то другой. При этом он уточнил, что его история требует некоторых изменений, чтобы действующие лица, у которых, насколько я понял, были реальные прототипы, не узнали себя в ней. Например, глаза Лигейи – в рассказе они стали черными, но первоначально были ярко-зелеными. Также он попросил нивелировать ощущение цикличности и немного сгладить роль самого рассказчика, что я и сделал. Но общая идея одержимости женщины мужем осталась – она готова пойти на все, лишь бы быть рядом с ним. Собственно, леди Ровена и стала ее жертвой. Эта несчастная была полной противоположностью первой жены главного героя. Помните? Белокурая и синеглазая. Странно, Мэри, но сейчас, когда я представляю ее, то мне кажется, что она должна выглядеть как вы.

– А финал? – Девушка, затаив дыхание, задала вопрос, который ее мучил. – Его вы сознательно изменили?

– Нет, – удивился писатель. – Это его первоначальный вариант.

Мэри закрыла глаза, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Смерть леди Ровены была так же неотвратима, как и воскрешение самой Лигейи. И ничего нельзя сделать. Бертран оставил послание для нее, он предупреждал ее о бесполезности всех ее попыток вернуть его.

– Однако мне и самому показалось, что такая концовка несколько несправедлива, если можно так сказать. Конечно, в ней есть какая-то мрачная романтика, но все же чертовщины в ней больше, чем светлого чувства. Смешно слышать эти слова от такого мистика, как я, правда? – По горько усмехнулся. – Но я ничего не мог с собой поделать – сопереживая Лигейе, я все же не мог признать ее права на мужа. Особенно учитывая тот факт, что в оригинальной истории она проделывала этот фокус с воскрешением за счет чужой жизни несколько раз. Кроме того, у меня было ощущение, что мой гость немного лукавил, представляя рассказчика как наблюдателя, – он был виновен во всем произошедшем не меньше, чем сама Лигейя. Я так и заявил ему.

– И что же вам ответил Бертран? – автоматически спросила Мэри, думая о чем-то своем.

– Кто? – не понял Эдгар.

– Ну, ваш таинственный посетитель.

– Так, значит, его звали Бертраном, – кивнул писатель. – Что ж, пусть так, мне это имя ни о чем не говорит. Он сказал, что зло и добро так похожи друг на друга, что их зачастую путают. Они подобны близнецам – то, что может один, доступно и второму.

– Что он имел в виду? – оживилась девушка.

– Он не уточнил. Я могу лишь предположить, что главный герой вопреки желанию стал своеобразным камнем преткновения – и за право обладания им сражаются две противоположности. И сам рассказчик считал, что из этой схватки никто не выйдет победителем. Да, любовь – великая сила, но разве леди Ровена не любила супруга? И кто сказал, что ее чувства были слабее чувств Лигейи? И совсем не обязательно история на этом закончится. Что мешает проигравшей воспользоваться тем же оружием?

– Нет, это невозможно, – отрицательно покачала головой Мэри.

– Почему?

– Леди Ровена никогда не стала бы убийцей, даже если бы от этого зависело ее счастье.

– А ради любимого?

– Даже ради него.

– Значит, у нее нет никаких шансов, ведь он не в силах противостоять чарам первой жены.

– Почему вы так в этом уверены?

– Иначе он не пришел бы ко мне, – грустно подытожил Эдгар.

– Возможно, вы правы, – согласилась девушка. – И тем не менее попытаться стоит – слишком ценен главный приз.

– Скажите мне, Мэри. – Писатель нерешительно обратился к собеседнице. – Вы ведь не ради интереса задавали мне все эти вопросы. Выходит, Бертран – я правильно произношу его имя? – рассказывал мне реальную историю? Вашу историю?

– В общих чертах.

– А вы…

– Вам интересно, кто я в ней? Ровена. Я – леди Ровена.

Глядя на потрясенного Эдгара, девушка грустно улыбнулась и взяла его за руки:

– Лигейя безумна. Встреча с ней не проходит бесследно – она сеет смерть вокруг себя, когда чувствует, что ей и ее чувствам угрожает опасность. К сожалению, и вы, встретившись с Бертраном, попали в ее «черный список». Она не всегда способна контролировать любимого – и в те моменты, когда чары ослабевают, он старается оставить для меня хлебные крошки, по которым я иду уже очень давно. Их могут склевать птицы или разбросать ветер, но всегда остается что-то или кто-то. Как только вы решили воссоединиться с Сарой Ройстер, ваша судьба была предрешена. Помните, вы говорили мне о том, что ее глаза изменили цвет? Как только я услышала это, то сразу поняла, кем была ваша любимая. Понимаете, зелень в ее случае – это доминантный признак, как ямочка на подбородке. Как бы она ни старалась, ей не удастся избавиться от него. Мне действительно очень жаль, Эдгар.

– Моя Сара была Лигейей?

– Да, и она убила вас.

– Что ж, – задумчиво произнес писатель, – в этом даже что-то есть. Мне всегда хотелось стать частью своих произведений. Жаль только, что этот рассказ – не мой.

– Теперь он ваш.

Наблюдая за тем, как Эдгар мечтательно смотрит в небо, Мэри гадала: о чем он думает? Неужели встреча с ведьмой оставила в его душе что-то, кроме боли? Поразительное существо человек – он способен найти светлое даже в кромешной тьме.

– Я думаю, что вы готовы к новой жизни – там, где вам не нужно будет думать о деньгах и издателях и где вам всегда будут рады. – Мэри взяла удивленного Эдгара Аллана По за руку и повела к увитым плющом стенам замка Бельведер.

* * *

Надежда на то, что все обойдется, исчезла спустя сутки после организации заставы, когда заболели сразу несколько жителей охотничьего поселения. Велеслав ходил от одного дома к другому, убеждая людей оставаться дома. Здоровых – чтобы они не заразились, больных – чтобы не разносили заразу. Большинство стоически восприняли эту напасть, однако находились и те, кто решительно выступил против идеи оставаться в «этом проклятом месте». Напрасно Велеслав повторял, что в результате их действий могут погибнуть ни в чем не повинные люди – ночью группа из десяти человек попыталась прорваться сквозь редкий заслон, организованный теми, кто еще мог держаться на ногах. Атака была отбита, но она показала, что люди не собираются мириться с ролью жертв, причем мысль о том, что они погибнут, заразив кого-то еще, была для них приемлемей, чем смерть вдали от всех. Панику усилила первая жертва страшной болезни – Ляля не смогла дальше бороться с чумой и, промучившись несколько дней, умерла. Грязнуша был безутешен – несмотря на то, что признаков заболевания у него пока заметно не было, он тем не менее сильно похудел и теперь походил на ходячего мертвеца, неприкаянного и с пустым взглядом. Глядя на несчастного вдовца, старик гадал, каким образом ему удалось не заразиться, и сожалел о том, что Бертрана не было рядом. Тайна исчезновения доктора все еще беспокоила его, но на фоне происходящего вокруг отошла на задний план.

Староста подошел к телу Ляли, завернутому в плотную ткань так, что напоминало огромный кокон, и вдруг дернулся, как от удара, услышав, о чем шептались стоявшие неподалеку мужики:

– Точно, я тоже слышал, что француз этот наших покойников выкапывал и варил их в сарае. Говорят, он потом, когда мясо от костей отделялось, кости-то эти сушил, потом толок, а порошок нашим деткам скармливал.

– Мне кум рассказывал о том, что богатые люди из городов большие деньги платили ему за такие порошки. Зачем ему нам их спаивать было? Нет, нам он что-то другое давал, попроще. Помню, у меня зуб болел, я целую неделю его снадобья принимал, но легче не стало, пока мне в драке зуб-то не поправили. А так бы до сих пор и мучился.

– Так он и жену приручил, она ему, наверное, помогала. Недаром говорят: муж и жена – одна сатана.

– Вот они вместе и сбежали. А почему как раз сейчас? Наверное, они все это и замутили. Мы его приняли, а он видишь, как нам отплатил.

Первой мыслью было вмешаться и пристыдить сплетников, но он вовремя себя одернул: пусть уж лучше они во всем обвиняют Бертрана, чем грызутся между собой. Его все равно нет здесь, а если вдруг появится, то Велеслав сможет защитить их с женой. Сейчас главное – сохранить то, что еще осталось. Старик верил в то, что лекарь не имел никакого отношения к разразившейся эпидемии, но понимал, что его исчезновение выглядит особенно подозрительно на фоне происходящего. Поэтому он молча отвернулся и, хромая, пошел прочь. Он не хотел видеть, как будут сжигать тело Ляли.

Следующие несколько дней никто не умирал, и Велеслав уже начал надеяться на то, что все обойдется. Люди успокоились, и некоторые даже начали заниматься своими повседневными делами, однако оказалось, что судьба просто решила пошутить над несчастными, дав им насладиться относительным спокойствием перед неизбежным. Однажды утром село огласили скорбные крики сразу из нескольких домов – ночью скончались восемь тяжелобольных, причем трое из них были теми самыми охотниками, кого старейшина просил организовать заставу. Когда стало ясно, что смерть забирает не только слабых, но и мужчин, которые находились в самом расцвете сил, в селение пришла настоящая паника. Люди перестали доверять друг другу, все чаще случались ссоры на бытовой почве. Одному мужику показалось, что сосед подкинул ему во двор зараженные тряпки, оставшиеся после его супруги, и он, недолго думая, зарубил его топором. Правда, на следующий день его поймали и устроили быстрый суд, но это ничего не изменило. Еще через два дня бабы подрались из-за муки, запасы которой подходили к концу, да так, что к вечеру одна из них умерла от побоев. Конечно, в этот раз никто наказан не был, да в этом и не было никакого смысла – порядку, которым еще несколько недель назад гордился Велеслав, пришел конец. Теперь каждый был сам за себя, и только несколько самых стойких охотников все еще, с трудом держась на ногах, следили за тропами, ведущими из села.

Народ был так увлечен внутренними разборками, что никто не заметил, как и ссориться стало некому и не с кем. Когда Велеслав почувствовал себя плохо, он уже знал, что, кроме него, в живых осталось только трое: Грязнуша, который сошел с ума и бесцельно бродил по округе, периодически передразнивая обезумевших от тоски собак; Ероха, запершийся в доме и выходивший наружу только в случае крайней необходимости; и Дюжен, здоровенный верзила, из-за буйного нрава так и оставшийся бобылем. Собравшись с силами, старик вышел во двор и сел прямо на первый снег, выпавший накануне. Взглянув на закатное небо, он подумал, что прожил жизнь достойно – так, как и нужно. Странный финал уготовила ему судьба, но, видимо, и в этом был какой-то скрытый смысл, который ему еще предстоит узнать. Зачерпнув ладонью пригоршню снега, он с наслаждением попробовал его на вкус и, выдохнув, закрыл глаза.

Выглянув утром в окно, Ероха увидел Велеслава, который сидел на снегу, свесив голову на грудь, – его седая борода была покрыта инеем и поэтому казалась не белой, как обычно, а синеватой. Парень, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, отвернулся, чтобы не видеть старика, и закрыл глаза. Однако резкий звук заставил его снова выглянуть наружу – как раз вовремя, чтобы успеть заметить, как Дюжен, как-то странно переваливаясь с ноги на ногу, направился в сторону леса. За ним на снегу осталась лежать собачонка Ирицы, которая, скорее всего, имела несчастье зарычать на мужика. Вспомнив о предостережении Велеслава, Ероха быстро оделся и, схватив шапку, побежал догонять Дюжена.

– Ты куда? – закричал он, настигнув здоровяка уже за границами селения. – Забыл, что нам нельзя идти к людям?

– Теперь мы с тобой сами себе советчики, – прохрипел Дюжен и обернулся, в этот момент Ероха увидел, что тот очень болен. На его лице проступили пятна – точно такие же, какие парень недавно видел на теле Ляли.

– Это совершенно не важно! – воскликнул он, стараясь не подходить к мужику слишком близко. – Ты перезаражаешь всех, с кем столкнешься. Разве не понимаешь?

– Может, и перезаражаю, а может, меня вылечат, – быковато замотал лохматой башкой Дюжен и продолжил путь. – Вон все наши слушали этого старого дурака, и чем все закончилось? Все село перемерло. А я умнее, мне такой конец не подходит. А заражу кого – значит, так тому и быть.

Придя в ужас от таких слов, Ероха забыл о собственном здоровье и попытался остановить упрямца, но тот только махнул рукой, которая больше напоминала медвежью лапу, и парень упал на снег, схватившись руками за разбитое лицо.

– Раз не хочешь со мной – тогда не мешай, а то убью, – безразлично кинул ему верзила, не останавливаясь.

Тяжело дыша, Ероха полежал на спине несколько секунд, понимая, что жизнь не оставила ему выбора, а затем поднялся и, стараясь ступать тихо, последовал за Дюженом. Улучив момент, когда тот, орудуя длинной палкой, нащупывал подходящее место для того, чтобы переправиться через реку, он кинулся ему на спину – и они вместе упали в припорошенную снегом полынью, взбаламутив собравшуюся в ее нижней части шугу. Мужик вскрикнул и забился, пытаясь выбраться наружу, но Ероха, обхватив его сзади сразу руками и ногами, только крепче стиснул зубы и терпел, терпел, терпел… Когда Дюжен наконец перестал вырываться, у парня уже не осталось сил на собственное спасение. Ему вдруг стало так тепло и хорошо, что его замерзшее лицо преобразила счастливая улыбка.

Когда вода в полынье перестала бурлить, Грязнуша, стоявший над ней, заулюлюкал и, залихватски свистнув, начал скидывать с себя одежду, при этом бормоча себе под нос:

– Девица-красавица водицы нанесла, ох, что откроет добрым странникам весна. Угольки задобрят земли-матушки душу, рыбы доедят Грязнушу, – и, засмеявшись, нырнул вслед за Ерохой и Дюженом.

Глядя на изрытую землю и развалины когда-то великолепных сооружений, Бертран сожалел о том, что родился слишком поздно и не застал былого величия Ипра, бельгийского города, которому предстояло стать важным звеном в цепи трагических событий Первой мировой войны. Конечно, его восстановят, но теперь это будут здания, построенные на костях погибших. Сколько их будет? И сколько уже было? И ради чего? Доктор вздохнул и, выпустив руку только что умершего солдата германской армии, прикрыл его голубые глаза, в которых отражалось серое октябрьское небо. В этот день он стал свидетелем пиршества стихии, которую многие представляют как старуху с косой. Нет, подумал он, это не старуха. Это мальчик с кровавыми глазами и в перепачканных грязью башмаках. Он ходит от одной воронки к другой и собирает в качестве трофеев души солдат.

Раздавшийся неподалеку тихий и протяжный стон заставил его отвлечься от тяжелых дум. Прислушавшись, он пошел на звук и в небольшой канаве увидел молодого мужчину в немецкой форме офицера артиллерии, лежавшего на спине и прижимавшего руки к ране на груди. Земля вокруг него была жирной от крови, которая продолжала тонкой струйкой вытекать из умирающего. Лишь взглянув на него, доктор сразу определил, что он – не жилец. Бледное лицо так сильно контрастировало с землей вокруг него, что казалось абсолютно белым. Увидев перед собой незнакомца, офицер попытался что-то сказать, но из его груди донесся лишь хрип, перешедший в мучительный кашель.

Опустившись рядом с раненым на колени, Бертран достал из сумки флягу с водой и приложил ее к обескровленным губам. Ее живительная сила произвела волшебный эффект на офицера: взгляд стал осмысленным, а дыхание ровным. Осмотрев рану, доктор с сожалением покачал головой и обратился по-немецки к лежащему:

– Вы умираете. Простите, но я ничего не могу для вас сделать.

– Вы… немец? – с трудом выговорил мужчина, с надеждой взглянув на него.

– Нет, я француз. Но эта война противна мне так же, как и любому нормальному человеку, независимо от национальности.

– А я не знаю, кто я. – Умирающий вдруг заговорил по-французски без малейшего акцента. – Вся эта братоубийственная бойня – ужасная нелепость. Я получил то, что заслужил. Мне не нужно было приходить с оружием… Боже мой, как мне жаль.

Бертран с удивлением взглянул на офицера, который, казалось, сожалел не об уходящей жизни, а об этической стороне своих поступков. В другой ситуации он бы воспринял такие речи как бред умирающего, но мужчина говорил внятно, и в его взгляде было что-то такое, от чего у доктора на глаза навернулись слезы.

– Кто вы? – спросил он. – Могу ли я сделать для вас что-нибудь? К примеру, послать последние прости-прощай семье. Может быть, письмо любимой?

– Нет, не нужно, благодарю вас. – Голос офицера становился все тише, словно с каждой следующей каплей из него вытекали остатки жизни. – Они знают, как я люблю их. Любил. И мне нечего добавить к тому, что я уже успел им сказать.

– Тогда назовите свое имя, для того чтобы я мог помолиться за вас.

– Я скажу, но молиться за меня не нужно – я сам отчитаюсь перед Богом за все, что сделал, и то, чего сделать не успел. Мое имя – Эрнст Штадлер, я родился в Эльзасе. Да, понимаю ваше удивление. Это на самом деле показательно: немец, родившийся на исконно французской земле, погибает в Бельгии от рук французских же солдат. Наверное, этот кусочек земли не захотел меня отпускать далеко. В этом есть какой-то глубокий смысл, но я его так и не понял…

Челюсть офицера вдруг судорожно задергалась, глаза закатились, и он, дернувшись всем телом, испустил дух. Бертран, накрыв его разорванной в нескольких местах шинелью, тяжело поднялся и, стараясь ни о чем не думать, пошел прочь от главной сцены этого жуткого театра смерти. Не будучи ограниченным ни в передвижениях, ни во времени, он был начитанным и любознательным человеком и поэтому, услышав имя Штадлера, сразу вспомнил, где уже встречал его. Многообещающий поэт и писатель, импрессионист, который всем своим творчеством являл пример культурной близости немцев и французов, закончил жизнь так, словно хотел своей смертью показать всему миру бессмысленность этого конфликта. Конечно, он стал лишь одним из многих, подумал доктор, но каждый волен действовать в соответствии с собственной совестью. Эрнст выбрал этот путь…

– Я так и знала, что найду тебя здесь, любимый.

Бертран обернулся на знакомый голос и увидел рядом с собой Ирицу, которая выглядела так, словно только что вернулась со званого вечера. Ее идеально уложенные волосы и модное платье так резко контрастировали с окружающей действительностью, что казались почти нереальными. Тем не менее девушка была явно заинтересована происходящим – с любопытством рассматривая разбросанные повсюду тела, она осторожно переступала через них, периодически останавливаясь, чтобы внимательнее рассмотреть ту или иную деталь. Боже мой, подумал доктор, она словно в музее! Впрочем, возможно, для нее это и есть музей. Когда она успела настолько измениться? Бертран во всем винил себя – это он способствовал ее перерождению, когда обратился за помощью к темной ведьме. Теперь он не мог, не имел права говорить ей о добре и зле. Ему оставалось только надеяться на то, что его любовь исправит все – и Ирица снова станет самой собой.

– Я вижу, ты опять грустишь, – как ни в чем не бывало проворковала девушка, обнимая супруга и с улыбкой заглядывая ему в глаза. – Зачем тебе все это? Мы ведь можем отправиться куда угодно – и когда угодно. Я опять помогу тебе вспомнить все, словно это было только вчера. Обещаю, что на этот раз будет совсем не больно, я за последнее время узнала много нового о ядах. Может быть, отправимся к морю? Только представь себе: теплое солнце, песок. Можем подгадать так, чтобы подыскать тебе соответствующую компанию. Хочешь Гогена? Я знаю, он всегда тебе нравился, а я как раз ни разу не была на Таити. Нет? Только скажи – я все организую.

– Это прекрасный вариант. – Бертран отстранился и отвел глаза. – Мы обязательно отправимся туда, но позже. Ты ведь знаешь меня, я должен помогать людям, это моя работа.

– Но все это уже давно произошло, – возразила Ирица. – Ты никому не сможешь помочь, если этого не захочет Вселенная. Оставь все, как есть. Не вмешивайся в естественный ход истории.

– А почему ты считаешь, что изменения, которых я добьюсь, не являются частью этой истории? – Бертран взглянул на жену с такой яростью, что та на мгновение опешила. – Я не верю в то, что оказался здесь случайно. Ты сама постоянно говоришь, что все предрешено. Значит, и мое присутствие здесь имеет смысл.

– Когда я говорю о фатуме, то имею в виду всех, кроме нас с тобой. – Голос девушки стал низким и проникновенным, словно она пыталась убаюкать непослушного ребенка, но Бертран не был склонен на этот раз поддаваться ее чарам и с раздражением отошел на несколько шагов в сторону. Тогда Ирица заговорила другим тоном – резким и настойчивым: – Ты должен понимать, что возможности, которыми мы располагаем, – это дар. Его нужно ценить. Это величайшее сокровище из всех возможных. И я совершенно не понимаю, почему ты каждый раз с таким упорством пытаешься противопоставить себя ему. Посмотри на него! Он – прошлое, его нет!

Ирица подошла к солдату, лежащему в мутной луже, и с силой толкнула его ногой – тело перевернулось, и доктор увидел пожилого мужчину с густой рыжей бородой, торчащей во все стороны.

– Чем ты можешь помочь ему? – наступала на мужа девушка, размахивая руками. – Вот пришел бы ты к нему за день до вчерашнего сражения – и что? Посоветовал бы ему сказаться больным? А дальше что? Не было бы этого – на его месте оказался бы кто-то другой. Пойми: так заведено, и с этим ничего не поделаешь. Люди убивали друг друга во все времена, такова их природа.

– Его зовут Вилли, у него вчера родилась внучка, – произнес глухим голосом Бертран, вглядываясь в лицо мертвеца. – Он об этом так и не узнал.

– Что? – опешила Ирица. – Откуда тебе это известно?

– Не знаю. Я это вижу, как если бы сам был свидетелем всего.

– Милый, ты переутомился, – вдруг опять превратившись в нежную и заботливую жену, ласково проговорила Ирица. – Вот видишь, уже и галлюцинации начались. Тебе нужен отдых.

– Не нужен. – Доктор услышал еще один стон и, вырвав руку у супруги, направился к еще одному раненому, оставленному на поле боя.

Ирица не стала останавливать его – новость о том, что ее муж обрел способность видеть прошлое, беспокоила ее больше, чем она сама себе в этом признавалась. Стараясь держать себя в руках, она задумалась о том, чем ей это может грозить. Пока его видения – спонтанные и краткосрочные, но что, если он начнет их развивать? Что, если он увидит то, чего видеть не должен? Нет, этого нельзя допускать ни в коем случае. За свою жизнь девушка не боялась – Бертран был слишком слаб, чтобы навредить ей. Однако она не могла позволить себе потерять мужа. Появившись в ее жизни, он навсегда изменил все – Ирица научилась любить. Это незнакомое ей прежде чувство захватило девушку полностью, подчинив себе и заставив потерять голову. Только любовь сохраняла в ней остатки человечности – лишь с Бертраном она чувствовала себя женщиной. Нет, она слишком многим пожертвовала, чтобы завоевать его.

– Дорогой, я была не права, прости меня. – Ирица подошла к супругу, который в это время пытался остановить кровотечение у молодого человека, почти мальчика. – Позволь мне помочь тебе.

– Ты серьезно? – удивился Бертран, на секунду поднимая глаза.

– Конечно. Но ты должен обещать мне, что мы вернемся домой, как только здесь появятся военные медики. Или когда больше некого будет спасать.

– Согласен, – кивнул доктор. – Я люблю тебя.

– И я тебя люблю. – Девушка опустилась на влажную землю рядом с мужем, нисколько не беспокоясь о том, что ее дорогое платье оказалось перепачканным грязью, и взяла молодого человека за руку. В то же мгновение кровь перестала вытекать из раны, и солдат задышал ровно и спокойно.

С улыбкой выслушивая слова благодарности мужа, Ирица думала о том, как ей сохранить его для себя и в то же время изменить настолько, чтобы он никогда больше не вспоминал о своем проклятом призвании. Наконец ей показалось, что она нашла решение, – и в зеленых глазах заплясали дьявольские огоньки…

Когда в семье Кузнецовых родилась девочка, никто не сомневался в том, что она рано или поздно пойдет по стопам своих родителей и станет ученой. Ее мать была успешным биологом, а отец – физиком. Ирина нарушила все планы родственников, упорно игнорируя точные науки. Зато она проявляла себя как завидный мастер слова, и отец, который до конца надеялся на то, что дочь одумается, в итоге со вздохом дал добро на поступление в гуманитарный университет на факультет журналистики. Впрочем, нужно сказать, что в дальнейшем он ни разу не пожалел об этом решении – миловидная и сообразительная девушка сразу привлекла к себе внимание и стартовала более чем успешно. Еще будучи студенткой, она работала в нескольких изданиях внештатным корреспондентом – казалось, что новости сами находят ее, в то время как маститым профи оставалось лишь кусать локти.

И все бы хорошо, но если в профессиональном плане все складывалось лучшим образом, в личной жизни была тишь да гладь. Нельзя сказать, что у нее не было ухажеров, особенно учитывая ее яркую внешность, однако ее, казалось, никто не интересовал. Однажды между ней и матерью даже состоялся непростой разговор, в котором женщина пыталась выяснить у дочери, кого она больше любит – мальчиков или девочек. Ирина сначала не поняла, что та имеет в виду, а поняв, рассмеялась в голос и заявила, что она определенно сторонник обычных отношений – просто пока не встретила того, с кем ей было хотя бы интересно. Мать успокоилась, но все равно время от времени пыталась познакомить ее с сыновьями своих подружек, правда безуспешно.

Девушка и сама не понимала, что с ней не так, но продолжала ждать принца, возможно, не на белом коне, но она была уверена, что сразу узнает его, когда встретит. Годы шли, а его все не было. Журналистика давно наскучила Ирине, но она не представляла, чем хотела бы еще заниматься в жизни. Кроме того, работа была непыльной и не доставляла ей особых хлопот – девушка могла написать любой материал за пару часов, тогда как остальные ее коллеги потратили бы на него несколько дней. Так что свободного времени у нее было предостаточно, и она его тратила на себя – находила новые источники дохода, занималась самообразованием, много читала. Все это позволяло ей занять себя, но не приносило удовлетворения.

Однажды она от нечего делать бесцельно бродила по блошиному рынку, разглядывая различные побрякушки, большая часть которых не представляла никакого интереса – так, барахло, которое стало мусором еще много лет назад, но по какой-то причине было сохранено, чтобы спустя десятилетия ему приписывали какую-то ценность. Внимание Ирины привлекла пожилая женщина, которая держалась с таким достоинством, что сильно выделялась на фоне остальных торговцев. На небольшом столике перед ней лежали книги, многие в кожаных переплетах – было видно, что это на самом деле старые и дорогие издания. Девушка заметила, что немногочисленные интересующиеся, задав хозяйке несколько вопросов, быстро теряли интерес к ее товару – вероятно, цена, которую она называла, совершенно не соответствовала их ожиданиям. Больше из праздного любопытства она тоже подошла к ней и принялась разглядывать литературу, разложенную на импровизированном лотке. Да, здесь действительно было на что посмотреть – самое «молодое» издание было старше ее деда с бабкой, причем намного.

– И не жалко вам продавать такую древность? – спросила Ирина, осторожно листая раннее издание Лермонтова. – Им место в музее, а не здесь.

– В музее книги никому не нужны, – неожиданно молодым и ясным голосом ответила женщина. – Там их не читают. Литература должна приносить людям радость, вызывать в них эмоции.

– Логично, – кивнула девушка, закрывая очередной сборник поэзии, – ее внимание привлекла книга без каких-либо опознавательных знаков, но в плотной обложке из материала, который она никак не могла идентифицировать. Правда, приглядевшись, она поняла, что ошиблась. В верхнем правом углу был пропечатан какой-то знак. Краска, если и была, стерлась, однако на ощупь печать показалась ей смутно знакомой. Задумчиво проводя по ней пальцами, Ирина пыталась понять, где она уже встречала эти очертания.

– Это старинная книга. – Женщина взяла издание из рук девушки и с любовью посмотрела на него. – Не знаю, представляет ли она какую-то ценность для ценителей, но я ее знаю практически наизусть.

– О чем она? – Ирина почему-то была уверена в том, что именно эта книга ей необходима. Ей пришлось в буквальном смысле связать себя в узел, чтобы не выхватить издание из рук старухи, – она с трудом смогла успокоиться и максимально приветливо улыбнуться хозяйке.

– Это сборник славянских верований и сказаний, – ответила женщина, листая пожелтевшие страницы. – Гадание, магия, ритуалы. Я понимаю, что все это сказки, но, должна признаться, увлекательные. Когда я была еще совсем молодой, то с помощью этой книги пыталась приворожить будущего мужа. То есть приворожила, конечно, – впрочем, потом он мне говорил, что и сам готов был…

Ирина автоматически кивала, думала о своем. Ей было совершенно безразлично, каким способом старуха заполучила себе «самого видного парня во всем городе» – с помощью магии или собственного обаяния, но она точно знала, что должна обладать этой книгой. Никогда прежде она не встречала вещи, которая ее настолько подчинила бы себе одним фактом своего существования. Что ж, подумала она, все когда-нибудь случается впервые.

– Все наши родственники были против свадьбы, представляете? Как с ума посходили, честное слово! А ведь мы прожили душа в душу больше пятидесяти лет, в то время как почти все наши знакомые, которые не верили в наш союз, в конце концов развелись. Вот и выходит, что эта книга стала моим талисманом. А ведь я даже не знаю, кто составил этот сборник. Может быть, он и не пошел в производство – так, напечатали пробный экземпляр и забыли. Но разве это важно?

– Конечно, совершенно не важно, – поддакнула Ирина. – И сколько вы хотите за это издание? Я бы приобрела его для себя.

Женщина назвала цену, которая, вопреки ожиданиям, оказалась не такой уж и высокой. Впрочем, у журналистки, которая привыкла жить на широкую ногу и одеваться в дорогих бутиках, были свои представления о дороговизне, и спустя пару минут она стала счастливой обладательницей вожделенной книги. Пожелав довольной – теперь уже бывшей – хозяйке доброго здоровья, она отправилась домой, хотя не планировала возвращаться туда до вечера. Ей не терпелось ознакомиться с содержанием сокровища. Войдя в квартиру, она, не переодеваясь, что для нее было совсем уж необычно, удобно устроилась в кресле и принялась рассматривать приобретение. Было видно, что книга на самом деле очень старая, и Ирина поразилась тому, что до сих пор у частников можно найти такую древность.

Ей не давал покоя знак, который она никак не могла рассмотреть. Наконец, вспомнив школьную хитрость, она взяла лист бумаги и, приложив его к обложке, с помощью простого грифельного карандаша начала быстрыми движениями заштриховывать область оттиска. Через несколько секунд она с удивлением рассматривала изображение знака, напоминающего два совмещенных треугольника. Что ж, сказала она себе, пожав плечами, пока все логично. Автор, таким образом, обозначил основное предназначение своего труда – соединять то, что должно быть соединено. И в том, что знак показался ей знакомым, также нет ничего необычного – его сегодня можно встретить на каждом углу.

Взглянув на титульный лист, Ирина удивленно подняла брови: неизвестный художник изобразил на нем обнаженную девицу, причем сделал это мастерски – она была настолько естественной, что казалась живой. Рассматривая рисунок, девушка обратила внимание на определенное сходство между натурщицей и собой – чтобы проверить впечатление, она отложила книгу и поднялась, чтобы лучше рассмотреть себя в зеркале. Да, фигура у нее что надо, правда, до сих пор никому не удалось оценить ее в должной мере. Еще раз сравнив собственное отображение с рисунком, Ирина вернулась на место, удовлетворенно хмыкнув: ей польстило сходство с привлекательной натурщицей.

Знакомясь с содержанием книги, девушка, привыкшая мыслить как журналист, отметила про себя, что древнее искусство подчинения людей собственной воле во многом соответствует современному искусству манипуляции общественным мнением. Те же привороты и отвороты, только в больших масштабах. О, а вот это интересно! Если первые главы были посвящены простеньким рецептам обольщения мужчин и женщин, то дальше шли гораздо более серьезные темы. Это уже больше походило на магию, причем черную. Интересно, воспользовалась ли советами из книги ее бывшая хозяйка или ограничилась тем, что влюбила в себя ненаглядного? Если воспользовалась, то неудачно – иначе она не стояла бы сейчас на блошином рынке. Как достичь богатства, как сжить со света соперницу, как…

Увлекшись чтением, Ирина не заметила, как снаружи стемнело и комната погрузилась в полумрак. Опомнилась она только тогда, когда стало сложно различать отдельные буквы. Подняв голову, она испуганно вскрикнула – из зеркала на нее смотрела та самая девица, которую она видела на титульном листе книги. Ее зеленые глаза горели ярким огнем, а по лицу гуляла дьявольская улыбка. Ирина потрясла головой, чтобы прийти в себя, и видение исчезло. Удивленно оглядевшись, девушка поднялась, чтобы включить свет, однако в тот момент, когда она щелкнула выключателем, во всем районе отключили электричество.

Ирина мысленно ругнулась, пообещав при первом удобном случае устроить скандал местной администрации, и, нащупав в кармане зажигалку – она никогда не курила, но всегда носила ее с собой на всякий случай, – зажгла несколько ароматических свечей, которые стояли на тумбочке рядом с креслом. Комната тут же наполнилась запахом хвойного леса, и Ирина, решив, что в создавшихся условиях заняться все равно больше нечем, вернулась к книге. Правда, чем дальше она продвигалась в чтении, тем чаще ее кидало в дрожь от описываемых подробностей страшных ритуалов. Дочитав очередную главу, она закрыла книгу и подумала о том, насколько нужно хотеть чего-то, чтобы решиться на такое. Автор предупреждал своих читателей о том, что, воспользовавшись помощью демонов, имена которых были перечислены тут же, читатели рисковали потерять себя, утратить связь с реальностью и навсегда связать жизнь с темной стороной вселенной.

Тем не менее свойственное большинству журналистов любопытство словно шептало ей на ухо: не попробуешь – не узнаешь. Впрочем, Ирина, выросшая в семье убежденных агностиков, никогда не верила в сверхъестественное, будучи уверенной в том, что все в этом мире поддается логическому объяснению. Вот и сейчас она подумала, что вечер при свечах не будет достаточно томным без сеанса магии. Налив себе бокал красного вина, девушка потушила свечи, оставив гореть только одну, и открыла наугад первую попавшуюся страницу. Вытянув перед собой руку ладонью вниз так, чтобы не обжечься, она взглянула в книгу и медленно и отчетливо прочитала заклинание. В следующий момент Ирина, которая всегда гордилась своей способностью контролировать эмоции, оказавшись в абсолютной темноте, вскрикнула от страха, но тут же посмеялась над собой: она любила свежий воздух и поэтому всегда держала окна открытыми. Вероятно, сквозняк и стал причиной того, что свеча неожиданно погасла.

Поднявшись, чтобы еще раз достать зажигалку, она зажгла свечу, да так и осталась стоять с открытым ртом: из зеркала на нее снова смотрела та самая девица, только в этот раз она совершенно не была похожа на отражение – она была живой! Приложив палец к губам, видение безо всякого стыда провела рукой по груди, словно приглашая Ирину полюбоваться ее телом. Автоматически опустив взгляд, Ирина не поверила своим глазам – она сама стояла посреди комнаты обнаженной, хотя не помнила, чтобы раздевалась.

– Ты взяла то, что тебе не принадлежит, – прошептала девица, делая шаг по направлению к перепуганной Ирине. – Тебе придется вернуть мне это.

Девушка, не в силах двинуться, с ужасом наблюдала за тем, как демоница вышла из зеркала и, подойдя ближе, протянула к ней руки. В следующий момент Ирина перестала существовать, уступив место двойнику…

Карл проснулся от пронзительного звука будильника и резко сел на кровати. С недоумением оглядевшись вокруг, он вскочил на ноги и, спотыкаясь, побежал на кухню, где на стене висел отрывной календарь – пережиток прошлого, от которого его мать так и не смогла отказаться. Тупо уставившись на дату, он так сильно зажмурился, что стало больно глазам, – была среда, и ему нужно было собираться на работу. Выходит, все это был лишь сон! Дубинин взглянул на свою руку и со стоном ее опустил – на ней не было и следа той раны, которую он сам себе нанес. Чертовщина какая-то!

– Сынок, садись завтракать. – В комнату вошла мама и поцеловала его в щеку. – Ты хорошо себя чувствуешь? На тебе лица нет.

– Да, мам, все в порядке, просто не проснулся еще. – Карл старался говорить так, чтобы голос не выдал смятения, которое он испытывал.

– Вот и хорошо, – улыбнулась мама. – Садись за стол, все уже готово.

Журналист послушно опустился на стул и только тогда заметил, что сжимает в руке что-то. Следующие несколько секунд он, не веря своим глазам, рассматривал блестящую фибулу, лежащую на его ладони.

– Что это? – заинтересовалась мать. – Какая-то застежка? Красивая.

– Да… – рассеянно пробормотал он, пытаясь унять дрожь. – Это так, безделушка. Вчера нашел возле театра.

– Наверное, реквизит какой-нибудь, – предположила женщина, любуясь вещицей. – Надо бы вернуть.

– Да, конечно, сегодня же и заскочу. Скажи, ма, а ты давно видела мою коллекцию? Ну, помнишь – ту, которую я собирал, когда был ребенком?

– Ты о барахле, которое я столько раз пыталась выкинуть? Я давно его не видела. Посмотри на общем чердаке. Кажется, мы все ненужное туда составили.

Карл поблагодарил мать и, за минуту проглотив завтрак, побежал в свою комнату одеваться.

– Куда ты в такую рань? – удивился отец, выходя из комнаты. – Еще темно.

– У нас сегодня в редакции внеочередная планерка, будем нового зама выбирать всем коллективом, – на ходу соврал Дубинин.

– Хорошо было бы, если бы эта должность досталась тебе, – проворчал отец, но Карл уже не слышал его – схватив с вешалки куртку, он выбежал в подъезд и захлопнул за собой дверь.

– И в кого он такой? – с сожалением покачал головой Дубинин-старший, обращаясь к жене. – Ни капли самолюбия. Так и будет всю жизнь на побегушках. Утром – на работу, вечером – с работы.

Однако Карл отправился не в редакцию, а прямиком на чердак – там он, не обращая внимания на многолетнюю пыль, принялся отодвигать многочисленные коробки и тюки с вещами, которые жильцам многоквартирного дома было жалко выбрасывать, и поэтому они затолкали их сюда, где они не мозолили бы им глаза. Наконец в самом дальнем углу он обнаружил то, что искал, – две коробки неопределенного цвета, на которых Карл узнал собственный автограф, обозначавший его как единственного и бесспорного хозяина всего этого богатства.

Он достал из кармана складной нож и разрезал старую клейкую ленту. Прежде чем заглянуть внутрь, на некоторое время закрыл глаза, чтобы оживить в памяти полустертые воспоминания. Впрочем, это оказалось несложно – вещи, когда-то столь важные для него, с радостью проявились в его голове, словно только и ждали удобного случая, чтобы вновь обрести прежнюю власть над хозяином. Старые фотографии, письма, отправленные когда-то кем-то кому-то, разукрашенные вручную шахматные фигурки из старинных наборов – ему показалось, будто он снова держал их в руках. Дубинин открыл глаза: несмотря на то что он был готов встретиться со своими воспоминаниями лицом к лицу, уверенности в том, к чему это приведет, у него не было, но отступать было некуда. Да и незачем.

Оглядевшись в поисках куска материи, которой можно было бы застелить пыльный пол, и не найдя ничего подходящего, Карл снял куртку и кинул ее себе под ноги. Затем, стараясь ничего не пропустить, начал бережно раскладывать артефакты, поочередно разглядывая каждый из них. Большинство не представляло никакого интереса – так, вещи с историей, к которым он всегда испытывал определенную слабость, но кое-что привлекло его внимание. На старой, пожелтевшей от времени фотографии он увидел человека, который показался ему знакомым. Подойдя к небольшому чердачному окну, он более внимательно изучил снимок и изумленно моргнул. На первый взгляд на карточке не было ничего особенного – так, дом, из окна которого выглядывал мужчина и дружелюбно улыбался фотографу. Однако интересной была надпись на обороте: «BdB 1905 Paris». БдБ? Что там говорила старуха? Бертран де Бо? Как такое вообще возможно?

В следующий момент изображение будто ожило, и на Карла обрушилась волна образов и ощущений. Он ясно видел перед собой улыбающегося месье Фурнье, владельца пекарни, располагавшейся на первом этаже гостиницы, в которой он жил. Усатый мужчина с улыбкой протягивает ему фотокарточку:

– По-моему, месье де Бо, получилось на редкость удачно. Я, конечно, любитель, но это – один из лучших снимков, которые мне приходилось видеть. Во всяком случае, он будто живой.

Картинка, конечно, так себе, думает Бертран. Фокус наведен неидеально, да и сама композиция оставляет желать лучшего, но вслух произносит:

– Великолепная работа, мой дорогой Жак! Я и не подозревал, что рядом со мной живет настоящий художник.

– Ну, скажете тоже, – засмущался пекарь, но было видно, что похвала ему приятна.

Вывалившись из фотографии спиной назад, Карл покачнулся и едва не упал, но удержался на ногах и впился глазами в лицо, которое показалось ему знакомым. Нет, это был не он – совсем другие черты, никакого сходства. Отложив фотографию в сторону, он принялся лихорадочно сортировать все, что было в коробах, на то, что не вызывало у него никаких ассоциаций, и вещи, на которые реагировала его тактильная память.

Бутылек с какой-то мутной жидкостью. Карл открывает его и, не думая о собственной безопасности, нюхает. Фу, какая гадость! Воняет, как весеннее медвежье дерьмо! О, боже мой… Грязнуша, Велеслав, Ероха… Потрескавшийся свиток – это не бумага, нет. Береста? Дубинин осторожно разворачивает и пытается разобрать странные знаки, которые на первый взгляд лишены смысла, но по мере того, как вчитывается, становятся все понятнее, пока не складываются в единый текст, который он знает наизусть. Годна, старая целительница, избегавшая общения с соседями и пожертвовавшая собственной жизнью ради здоровья одного из них. Что за чушь? Разве это не тот самый нож, который он нашел в комнатушке, куда привела его Мартынова? Он смутно помнил, как купил нечто подобное у какого-то старого пьяницы, посчитав, что ему-то он точно не нужен. Выходит, ничто не происходит просто так. Медальон… Стоило Карлу нащупать его, как перед его глазами возник образ Ирицы. С любовью глядя на него, она протягивает подарок – купленный у бродячих торговцев оберег. Как он оказался у них и что, собственно, означает знак, изображенный на нем? Она не задумывается об этом. Ей просто хочется сделать ему приятно. Почувствовав, что по его лицу катятся слезы, молодой человек сердито вытер их и опустился на грязный пол. Открывать вторую коробку у него уже не было сил.

Выходит, вся его жизнь была большой ложью? Нет, это невозможно. Его мама, папа – они ведь настоящие. Он прекрасно помнил свои детство и юность. Школа, университет – все было по-настоящему. Дубинин нащупал шрам на голове, доставшийся ему на память о футбольном матче между журналистами и факультетом международных отношений. Тогда они проиграли с разгромным счетом, но его все равно провожали аплодисментами. Тогда как понимать все эти ощущения? Достав золотую фибулу, сорванную с хитона Гипатии, он еще раз взвесил ее на ладони и сунул обратно в карман. Ему нужно было во что бы то ни стало еще раз встретиться с Мари и выяснить, кто же он на самом деле.

– Ну, вот ты и вспомнил все, любимый.

Карл вскочил на ноги и огляделся. Полутемное помещение казалось пустым, но в следующий момент от одной из стен отделилась тень и спустя несколько секунд превратилась в Ирину, его коллегу.

– Привет, – неуверенно поздоровался с ней Дубинин. – Что ты здесь делаешь?

– Тебя ищу, глупый, – тихо рассмеялась девушка и, подойдя ближе, обняла его. – Я соскучилась.

Молодой человек, в первый момент приятно удивленный, затем все же мягко, но решительно снял со своих плеч ее руки и сказал:

– Извини, но я совершенно запутался. У меня выдалась не самая простая ночь, так что я буду благодарен тебе, если ты объяснишь, в чем дело.

– То есть ты не помнишь меня? – Ирина нахмурилась.

– Не помню? Кажется, все вокруг решили свести меня с ума. Ну, конечно, я знаю тебя – ты Ирина Кузнецова, сотрудница газеты, в которой я работаю, пишущая под псевдонимом Ирэн Верди. Молодая, красивая, успешная. Мы дружим, но мы не вместе. Я что-то забыл? Если так – извини.

Журналист почувствовал внезапный приступ злобы, и сколько ни пытался подавить в себе раздражение, у него это вышло плохо. Но девушка, казалось, не обратила внимания на явную издевку, прозвучавшую в его голосе. Напротив, было видно, что ей такой формат общения пришелся по вкусу. Игриво посмотрев на него, она еще раз попыталась обнять Карла, но тот отступил на шаг и скрестил на груди руки, ожидая объяснений. Тогда Ирина вздохнула и, протянув ему правую руку, представилась:

– Меня зовут Ирица, приятно познакомиться. На днях мне исполнилось пятьсот лет, но с юбилеем меня никто не поздравил. Ах да, еще я – твоя жена.

Прежде чем ответить, Карл, не обращая внимания на руку Ирины, которую та продолжала держать на весу, обошел вокруг нее, словно осматривал выставочный экспонат, и наконец сказал:

– Я помню Ирицу. То есть, мне кажется, что помню, – поправился он, – если можно рассуждать обо всем этом утвердительно и всерьез. О чем мы вообще говорим?

Подумав, журналист посчитал, что слишком спокойно воспринял такое нелепое заявление, и для пущей убедительности в показном отчаянии взъерошил волосы и пнул ни в чем не повинную коробку, которая от удара опрокинулась на бок. Вероятно, роль рассерженного Бертрана де Бо хорошо ему удалась, потому что девушка подошла к коробке и, наклонившись, подняла какую-то безделушку. Повертев ее в руках, она задумчиво обратилась к Карлу:

– Я не знаю, что ты сейчас чувствуешь. Наверное, тебе нелегко, но это плата за возможность быть вместе. Мне казалось, что ты хочешь этого. Разве я ошибалась?

– Как я могу ответить тебе, если не понимаю, о чем ты говоришь? – закричал Дубинин. – В моей голове перемешалось столько жизней, что я сейчас сойду с ума!

– Жизнь была только одна – твоя, – спокойно ответила Ирина. – Просто ты проживал ее снова и снова. Вот и сейчас ты делаешь то же самое. Разница лишь в том, что в этот раз меня не было рядом.

– Почему? – хмуро спросил Карл. – Почему тебя не было рядом? И почему ты выглядишь иначе?

– Я должна была лишить тебя памяти, чтобы уберечь от той, что преследовала нас все эти годы. Она чувствовала тебя, твои мысли, переживания. Личность, которой нет, сложнее выследить.

– Ты говоришь о Мари?

– Так ее тоже называют, – кивнула Ирина.

– Но она нашла меня. – Он задумчиво прошелся по чердаку, оставляя за собой следы на пыльном полу. – Где же была ты?

– Дело в том, что я чуть-чуть ошиблась в своих расчетах, – помолчав несколько секунд, нехотя призналась девушка. – Стараясь как можно глубже спрятать твои воспоминания, я и свои скрыла так тщательно, что в нужный момент не смогла их найти. Так что до недавнего времени мы с тобой находились в одинаковых условиях – я действительно все это время была Ириной Кузнецовой, молодой, красивой, успешной, как ты сам только что меня охарактеризовал. Ты только забыл добавить: одинокой. Но теперь с этим покончено. Я нашла тебя и больше не отпущу. Нам осталось только решить, каким образом избавиться от этой Мари, как ты ее называешь. Но у меня есть по этому поводу несколько мыслей.

– Но как же Гипатия, Гумилев, тот старик – как быть с ними? Я ведь встречался с каждым из них. Это целый мир!

– Нет никакого другого мира, – покачала головой Ирина. – Это все иллюзия, обман. Мастерски исполненный, но обман.

Осмысливая все услышанное, Карл сунул руку в карман и нащупал там фибулу. Возможно, Гипатия и была иллюзией, но артефакт, который он сжимал в кулаке, был вполне реальным. Однако он не стал возражать девушке, которая напряженно смотрела на него, ожидая ответа.

– Хорошо, – проговорил молодой человек. – Я слушаю.

Последнее, что она помнила перед тем, как ее окружила непроглядная тьма, было лицо Бертрана, который стоял перед ней – бледный, с огромными глазами, наполненными болью. Ирица пыталась сказать ему, что все должно быть так, как идет, но не успела. Будто чья-то когтистая лапа выдернула ее из тела и кинула в липкую вязкую лужу. Ирица забилась в ней, как мошка, попавшая в каплю меда, но все ее усилия были тщетными – силы оставили девушку, упругая субстанция полностью подчинила ее себе, и, наверное, все было бы кончено, если бы не воля случая, решившего, что ей рано уходить. Этот случай в лице Гипатии вытащил ее, почти задохнувшуюся, из топи – и она воскресла, но уже совершенно другой. Стала ли она лучше или хуже – Ирица не могла сказать, но чувствовала произошедшие в ней изменения. Сила, доселе неведомая, поселилась под ее кожей и вела за собой все эти годы. Иногда девушка даже не могла сказать, она ли принимала то или иное решение – события, происходящие вокруг, пугали ее, заставляли чувствовать себя маленькой и ничтожной, но каждый прожитый день делал ее сильнее.

Гипатия рассказала ей о том, что произошло. Ярость, которую она испытала, когда впервые услышала о том, что ведьма отняла у нее любимого, могла сравниться разве что с яростью львицы, потерявшей потомство. Она рвала и метала, и, наверное, женщина-философ в какой-то момент пожалела о том, что спасла ее, – если бы у нее была возможность, она, не задумываясь, уничтожила бы все миры на своем пути. Но судьба подготовила для нее иной путь. Шли годы, и она научилась контролировать эту силу, однако не забыла о том, кого потеряла. Напрасно Гипатия пыталась ее вразумить – Ирица твердо решила или вернуть Бертрана, или погибнуть. Она не представляла жизни без любимого.

Правда, ведьма была достаточно хитра для того, чтобы не вступать в открытое противостояние, – оставляя за собой многочисленные зацепки и намеки на недавнее присутствие, она не раз сбивала девушку со следа, вынуждая идти в ложном направлении. И каждый раз, плутая в дебрях истории, Ирица находила дорогу назад и отыскивала верный путь. И снова принималась распутывать клубок, состоявший из разноцветных нитей, многие из которых были пропитаны кровью тех, кто мешал счастью ведьмы. Много раз вожделенная цель мельтешила прямо перед ней – казалось, что достаточно протянуть руку, и можно будет схватить тень Бертрана, пришить к себе и никогда больше не отпускать. И, несмотря на то что этого сделать все не удавалось, постепенно она приближалась к сопернице все ближе, пока, наконец, не почувствовала на лице ее горячее дыхание…

– Ты затеяла очень рискованную игру, подруга.

Гипатия с беспокойством наблюдала за тем, как Мари, склонившись над рукописью, вносит в нее последние правки. Наконец, закончив писать, она с удовлетворенным видом откинулась на спинку стула и взглянула на собеседницу:

– А что мне еще остается делать? Знаешь, эта игра в кошки-мышки мне порядочно надоела. Да, она очень сильна, но и мы кое-что можем.

– Дело не только в том, кто из вас сильнее, – возразила Гипатия.

– В чем же тогда?

– Она верит в то, что борется за то, что принадлежит ей по праву. Да, я все помню, – женщина подняла руку, чтобы предупредить попытку Мари возразить, – но и ты не забывай о том, что твоя соперница безумна. Причем ее безумие – самое коварное. Нет никого опасней влюбленной женщины, ты должна это понимать. А она любит, это факт. Бертран стал для нее смыслом жизни. Отнимешь его – и она погибнет. Поэтому битва будет страшная, до последней капли крови.

– Я готова к этому. – Девушка решительно сдвинула брови. – Вся ее жизнь – бред, который она придумала и в который сама же поверила. И мне все равно, насколько сильны и искренни ее чувства.

– Ты можешь сколько угодно отрицать очевидное, но в конечном итоге выбор все же будет за Бертраном.

– Ты сомневаешься в том, что он предпочтет меня? – удивилась Мари.

– Тебя он почти не знает, милая. – Гипатия с сожалением покачала головой и задумчиво посмотрела на рукопись, которую девушка держала в руках. – Сколько вы были вместе – год, два? А с ней он уже несколько веков. И все это время его любовь подпитывалась чувством вины – ведь Бертран искренне считает, что все произошедшее с ней является следствием решения, которое он когда-то принял.

– Да, но он пытался спасти меня, понимаешь? Меня! И ему это удалось бы сделать, если бы проклятая ведьма не влюбилась в него. Ты можешь представить себе, каково это – жить вдали от человека, который пожертвовал всем ради тебя, но чья жертва оказалась напрасной? Это чудовищно!

– Почему же напрасной? – Гипатия подошла к расстроенной Мари и положила ей руку на плечо. – Я не люблю, когда говорят, будто все, что ни делается, делается к лучшему, но в вашем случае это так. Если бы все прошло гладко, что было бы дальше?

– Что?

– Девочка моя, он вообще-то ради твоего спасения продал душу. Ну, прожили бы вы отпущенные вам – сколько? – сорок – пятьдесят лет, а дальше что? Ты оказалась бы в одном мире, он – в другом. А так спасения нет, значит, и сделка недействительна. Ведьма вынуждена скрываться, потому что понимает, что нарушила правила. У нее нет сторонников ни с одной, ни с другой стороны. Мне даже немного ее жаль.

– Жаль?! – негодующе воскликнула девушка.

– Совсем чуть-чуть, – поспешила уточнить Гипатия. – И только гипотетически. На деле я ее осуждаю, конечно.

– Хорошо. – Мари на мгновение закрыла глаза, а когда открыла их, то рукопись, которую она только что держала в руках, превратилась в пыль и рассыпалась. – Что сделано, то сделано. Обратного пути нет, я приняла решение.

– Что ты имеешь в виду?

– Пока рано об этом говорить. – Если все получится так, как я задумала, то наша главная битва может закончиться, так и не начавшись. Как видишь, я никого не вовлекаю в войну против воли.

– Только Бертрана.

– У него будет выбор. К тому же он находится едва ли не в самой безопасной позиции. Ведь каждая из нас сделает все возможное для того, чтобы с ним ничего не произошло.

Гипатия, которая никогда не одобряла такой болезненной зависимости от мужчин, тем не менее искренне сочувствовала Мари. Когда та провела Карла сквозь стены, ей показалось, будто девушка обезумела от бесконечного ожидания и решила закончить свои страдания, просто поместив любимого рядом с собой. Но теперь она поняла, что ошибалась – ее подруга оказалась куда более тонким тактиком, чем она предполагала. И тем не менее она не видела положительного исхода этого затянувшегося противостояния двух влюбленных женщин.

Карл чувствовал смертельную усталость. Воспоминания обрушились на него всем своим весом, придавив к земле и не позволяя подняться. Все люди, с которыми он сталкивался прежде, давно мертвы, а те, с кем он был знаком в этой жизни, оказались всего лишь статистами на пути, который приготовила для него его жена. Любила ли она его – или того, кем он был когда-то? И каким он был? Дубинин сомневался в том, что воскресил себя прежнего – слишком много в нем было от нынешнего Карла, журналиста-неудачника без перспектив и планов на жизнь.

В первый момент он почувствовал невероятный прилив сил – то, о чем он втайне мечтал, сбылось, и его жизнь приобрела потрясающую значимость. Многие исторические личности показались ему мелкими по сравнению с собственной персоной. Но по мере того, как память прояснялась, становилось ясно, что нести такой груз невероятно трудно, особенно если сопереживать тем, у кого нет его дара – сгорать и возрождаться. Молодой человек горько усмехнулся про себя: а был ли дар? Или это проклятие? То, что сначала показалось ему великой благодатью, теперь воспринималось не иначе как испытание жизнью, которой не было видно конца.

– Милый, о чем ты думаешь? – Ирица прильнула к Бертрану и закрыла глаза, замурчав, как кошка.

– Так, обо всем и ни о чем, – неопределенно ответил Карл, рассматривая помещение, куда привела его та, которую он теперь называл женой. Он наконец понял, что ему напоминала комната, – примерно так выглядело жилище Марии Степановны, когда он впервые с ней встретился. На фоне современно обставленной квартиры то тут, то там яркими пятнами проступали артефакты, относящиеся к самым разным эпохам: здесь Рубенс соседствовал с Дали, а первое издание «Мцыри» было небрежно брошено на резной столик работы неизвестного автора. Дубинин знал все это, потому что помнил, как сам собирал крупицы своей жизни – они были крючками, которые позволяли ему не выпасть из реальности и остаться самим собой.

– Я сохранила все твои вещи. – Ирица увидела, что Карл рассматривает комнату, и улыбнулась. – Можешь проверить – ничего не пропало. Тебе нравится?

– Конечно, любимая, спасибо тебе, – ответил он, стараясь сделать так, чтобы его голос звучал как можно ровнее и приветливее. Однако у него это, по всей видимости, плохо получилось, потому что Ирица вдруг отстранилась и с тревогой на него посмотрела.

– Ты не похож на себя, – тихо проговорила она. – Не забывай, что я все чувствую. Расскажи мне о том, что у тебя на душе.

– На душе? А она у меня есть?

– Почему ты так говоришь? – Ирица сжала губы, отчего ее лицо приобрело жесткое и даже злобное выражение.

– Я всегда полагал, что душа – это что-то неощутимое, то, к чему человек не может прикоснуться. А у меня сейчас внутри есть то, что рвет меня на части. Это не может быть душой, скорее внутренний демон. Я говорю глупости, прости меня.

– Да, – кивнула девушка, глядя в сторону. – Я думала, что наш отдых пойдет тебе на пользу, но, похоже, ошиблась. Ты все так же болен, как и прежде. Тебе нужны эти переживания. Ты без них не представляешь жизни. Я ведь знаю, о чем ты думаешь сейчас. Но зачем? Что для тебя все эти люди, которые давно истлели в своих могилах? Ты ведь здесь, со мной!

– Я не уверен, что мое место здесь, в этом мире и в этом времени. – Карл покачал головой, с сожалением глядя на жену. Отчего-то он чувствовал себя виноватым перед ней. Может быть, оттого, что чувствовал ее искреннюю любовь, а может, оттого, что привык стараться нравиться людям – черта характера, которую он сам всегда считал слабостью и от которой ему так и не удалось избавиться. Сейчас, глядя в глаза Ирицы, он подумал, что, возможно, это даже хорошо – хотеть, чтобы все тебя любили.

– Я поняла, – кивнула девушка. – Ты до сих пор находишься под воздействием Мари и ее сказок. Забудь о том мире, его нет. Это все наваждение, с его помощью эта дьяволица заманивает простачков вроде тебя в свои сети. Подпустишь ее ближе, чем нужно, и даже я не смогу тебя спасти. Я и так слишком долго оставалась в стороне.

– А я ведь был женат в этой жизни, ты знала об этом? – неожиданно просил Карл, глядя куда-то в сторону.

Прежде чем ответить, ведьма несколько секунд молчала. Помнила ли она ту, которая посмела причинить боль ее любимому? Еще бы! Но она заплатила за все сполна… Обычно спокойная река в тот день будто взбесилась – подхватила молодую женщину, которая отдыхала с друзьями, и, протащив несколько сотен метров, выкинула, искалеченную и едва живую, на берег. Несчастная так и не оправилась от того происшествия и спустя несколько месяцев умерла. Правда, сам Карл об этом так и не узнал.

– Нет, не знала, конечно, – спокойно ответила она. – Но разве это так важно? Ты должен был пройти этот путь, чтобы очиститься. Сейчас ты готов жить дальше. Чего тебе не хватает? Только скажи – я готова дать тебе все, что захочешь. Не молчи.

– Я хочу, чтобы все закончилось, – подумав, решительно сказал Карл. – Не думаю, что смогу жить в постоянном страхе. Нам нужно еще раз встретиться с Мари лицом к лицу и решить все наши вопросы.

– Что?! – воскликнула Ирица так громко, что хрустальные бокалы, стоявшие на дубовом полу, зазвенели. – Это совершенно невозможно! Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Эта женщина – она страшная, безумная и жестокая. Я столько лет пыталась укрыться от ее мести, что не могу добровольно сдаться ей. Она не пощадит ни меня, ни тебя.

– А с чего ты взяла, что она сильнее нас с тобой?

– Поверь мне, это так. Кроме того, у нее есть сильные сторонники, а мы с тобой одиноки.

– А за что она мстит тебе? – Дубинин задал этот вопрос, пристально глядя на жену. – Что ты сделала такого, отчего она жаждет твоей смерти?

– А ты до сих пор не понял, с кем мы имеем дело? – Ирица удивилась так естественно, что у Карла не появилось и тени сомнения в ее искренности. – Любимый, она охотится вовсе не за мной. Ей нужен ты.

– Я? – поднял брови молодой человек. – Зачем?

– Ты уже забыл о том, что обещал ей взамен моей жизни? Чистые души, знаешь, на дороге не валяются – каждая оценивается на вес золота. А твоя душа, любимый, дороже тысячи других, ведь ты готов был ею пожертвовать ради любви. Как только ты окажешься в ее власти, обратного пути не будет.

– Но ведь я был рядом с ней столько времени, – возразил Карл. – Что помешало ей взыскать с меня плату за свои услуги?

– Здесь все сложно, – с расстановкой ответила девушка, старательно подбирая каждое слово. – Нельзя требовать у человека вернуть долг, о котором он не помнит. Так устроена вселенная. Пока ты был Карлом Дубининым, она ничего не могла с тобой сделать. Но сейчас, когда ты снова стал собой, она вправе потребовать то, что принадлежит ей. И твое желание или нежелание не будут иметь никакого значения.

– Поэтому ты лишила меня памяти? – догадался молодой человек.

– Да. И именно по этой причине мы не можем быть вместе дольше определенного времени. Как только она подбирается слишком близко, ты перерождаешься. И каждый раз она вынуждена начинать все сначала, а у нас с тобой появляется возможность любить друг друга.

– То есть ты все это время будто платишь мне за то, что я для тебя сделал? – Карлу вдруг стало дурно. – Но ты не должна приносить себя в жертву. Пойми, я сделал это из чувства эгоизма – мне нужна была ты, поэтому все случилось именно так.

– Тогда знай, что и я делаю то, что делаю, исключительно из эгоистических соображений. – Девушка наклонилась к Дубинину и поцеловала его в губы, при этом ее глаза осветились таким ярким пламенем, что на мгновение ослепили его. – Мне не нужен никто, кроме тебя. Если ты погибнешь, у меня больше не останется причин жить. А умирать я не хочу, так что никому тебя не отдам. Видишь, себя я люблю не меньше, чем тебя.

Все окружающее утратило всякую значимость для Карла – только она, все для нее. Предыдущие годы, прожитые в вечной борьбе с самим собой, показались ему сном. Родители, друзья, коллеги превратились в бумажных человечков, которых он вырезал в детстве. Ирица поднесла к ним спичку, и спустя мгновение легкий ветерок подхватил и унес прочь пепел – все, что осталось от них.

* * *

Николай был недоволен происходящим. Вернее, не происходящим. Все закончилось – больше не было встреч ни с Марией, ни с Дубининым-де Бо. Им никто больше не интересовался, не просил о помощи. Будто и не было ничего, будто его самого не было. Сначала он пытался занять себя литературой, но мысли постоянно возвращались к прошлому. Наконец, устав сидеть над первой строкой, которая даже в перспективе не представляла ни малейшей ценности, Гумилев с раздражением отбросил перо и поднялся из-за стола. Нужно что-то делать, решил он, иначе так недолго и с ума сойти, копаясь в себе и ожидая от вселенной знака, которого никогда может и не случиться. Несмотря на то что прибыл он, если смерть можно назвать прибытием, сравнительно недавно, поэт уже был в курсе, что со всеми непонятными вопросами и конфликтными ситуациями местные обычно идут к Гипатии, которая была кем-то вроде мирового судьи и консультанта по совместительству. Она могла и помочь советом, и, если нужно, усмирить наиболее агрессивно настроенных, которых, как известно, везде достаточно. Здесь они не доставляли особых хлопот, но и пользы от них было немного – разве что они вносили определенное разнообразие в размеренные будни, так что многие им были даже благодарны.

Такими активистами, к примеру, были Есенин с Маяковским – каждое утро в местных забегаловках начиналось не с чашки кофе, а с обсуждения того, что эта парочка успела выкинуть накануне. Конечно, их выходки были совершенно безобидными и носили скорее провокационный характер, но не избалованной событиями публике и этого было достаточно. Гумилев, рассудив, что начинать следует с явного, решил идти напрямую к ним. Он нашел приятелей там, где ожидал этого меньше всего – в храме, который являлся зеркальным отражением храма Казанской иконы Божьей Матери на родине Есенина. Сергей стоял напротив иконостаса и, задумчиво глядя на него, делился с Владимиром воспоминаниями из детства:

– Она была настолько естественной частью моей жизни, что я даже никогда не задумывался о ее принадлежности к Богу, представь себе. Нет, я, конечно, прекрасно знал, что люди туда ходят молиться, – я и сам там был бесчисленное множество раз. Но здесь такая штука, не знаю, как объяснить. Ты ведь у нас атеист? Да, знаю, опиум для народа и все такое, но я о другом. У меня ведь семья была очень религиозной, и я сначала научился креститься, и только потом – ходить. Но только здесь я это делал не потому, что так принято, а потому, что сам хотел, понимаешь?

Владимир кивнул и, как ни пытался сдержаться, зевнул – на него христианская святыня явно не произвела никакого впечатления. Есенин, заметив это, только махнул рукой:

– Ну вот, как обычно – взял и все опошлил.

– Извини, я не хотел. – Вид у Маяковского на самом деле был виноватым.

Как раз в этот момент в храм вошел Николай. Перекрестившись, он подошел к поэтам и поздоровался.

– Хе, а я все думал, когда же ты к нам присоединишься, – добродушно усмехнулся Есенин. – Что ж, добро пожаловать в дружную компанию. Надеюсь, все прежние обиды забыты? Да? Вот и прекрасно! Нас не много, но вместе мы – сила. Пойдемте, мои хорошие, я знаю неподалеку замечательную пивнушечку, там подают чудесную… Впрочем, там все чудесно.

Продолжая еще что-то говорить, он уже ухватил под руки обалдевших от такого напора поэтов и потащил их за собой. Однако у самой двери Гумилев уперся и решительно возразил:

– Постой, Сергей! К сожалению, я не могу пойти с вами. Только не сегодня. У меня есть одно неотложное дело. И мне было бы очень приятно, если бы вы мне помогли.

– Да что ты будешь делать с этими трезвенниками! – всплеснув руками, вскричал Есенин. – Ну да ладно. Говори, что за дело у тебя.

– Оно касается Мари.

– Кого? – переспросил Маяковский.

– Марии Степановны.

– Впервые слышу. А ты, Сережа, знаешь ее? – обратился Владимир к другу.

– Нет, – откликнулся тот. – Кто такая?

Николай, который почему-то был уверен в том, что Мари здесь известна каждому, был настолько ошарашен, что не сразу нашелся, что ответить. Наконец он пришел в себя и осторожно уточнил:

– А имя Бертран де Бо вам о чем-то говорит?

– Француз? – удивился Сергей. – Нет, я с ними не общаюсь. Какие-то они… другие, что ли. В общем, мне с нашими как-то проще и милее.

– Все понятно, – сокрушенно ответил Гумилев и хотел уже откланяться, как вдруг Маяковский остановил его, по своему обыкновению достаточно бесцеремонно схватив за руку:

– Слушай, я вспомнил, что ко мне недавно подходил Эдгар По. Знаешь его? Он тоже здесь. Так вот, он тоже задавал похожие вопросы – я, помнится, еще посмеялся: По ищет Бо. Забавно, не находите?

Николай, не дослушав до конца, стремительно вышел из храма и напрямик отправился к дому писателя – благо дороги в этом мире всегда приводили куда нужно. Всего несколько поворотов – и он едва не столкнулся с Эдгаром, который также куда-то торопился.

– Простите, я вас не видел, – пролепетал Николай, от неожиданности растерявший весь словарный запас.

– Ничего страшного, – улыбнулся Эдгар. – Мы с вами знакомы?

– Я Гумилев. Николай Гумилев, поэт.

– Извините, никогда не слышал.

– Ничего удивительного. Но это не имеет сейчас значения. У меня к вам есть важный разговор.

– Я бы с удовольствием уделил вам несколько минут, но меня ждут дела, которые не терпят отлагательства.

– Мне необходимо поговорить с вами о Мари.

Эдгар, который уже был готов уйти, остановился, услышав знакомое имя, и с удивлением взглянул на собеседника.

– Откуда вы ее знаете?

– Это долгая история. – Николаю не хотелось посвящать кого-либо во все подробности их взаимоотношений с девушкой. – Вы знаете, где она?

– Нет, к сожалению, – ответил Эдгар. – Но я слышал, что Гипатия может…

Гумилев, который выжидающе смотрел на По, с удивлением увидел, что тот продолжал шевелить губами и даже жестикулировал, но слышно ничего не было, а сам образ Эдгара поблек и стал походить на старую фотографию – через несколько секунд по всему его телу пошли трещины, и уже в следующий момент его не стало. Николай едва успел отскочить в сторону, когда пепел, в который превратился писатель, разлетелся во все стороны, образовав небольшое подобие тумана вокруг. Когда взвесь, поднявшаяся в воздух, осела, он сделал несколько шагов вперед, чтобы рассмотреть место, где только что стоял Эдгар. То есть ему показалось, что сделал. Николай споткнулся на ровном месте и по инерции нырнул вперед головой, выставив руки перед собой, однако удара о землю не почувствовал, и последнее, что он увидел перед тем, как рассыпаться в пыль, стали яростные глаза Мари, горящие зеленым огнем…

* * *

Если бы кто-то проводил перепись населения мира Гипатии, то, сверив списки, пришел бы к выводу, что в нем наметился демографический кризис – в один момент из него бесследно исчезли несколько сотен жителей, земная жизнь которых умещалась в определенный промежуток времени. Неизвестная напасть не щадила никого – ни молодых, ни старых, ни мужчин, ни женщин. Люди самых разных национальностей, которым не посчастливилось родиться позже пятнадцатого века, словно растворялись в воздухе – поэты, художники, ученые, мыслители, изобретатели, только что болтавшие друг с другом, вдруг замолкали на полуслове, их лица становились серыми и безжизненными, а потом они просто исчезали. Свидетелей таких случаев было множество, но никто из них не мог сказать, что же происходит, и, главное, никто не мог с уверенностью утверждать, грозит ли ему самому такая же участь. В начавшейся панике только Гипатия сохраняла спокойствие – она была единственной, кому было известно о том, кто стоит за всеми этими исчезновениями. Кроме того, она знала еще кое-что, о чем остальные забыли: ничего и никогда не пропадает бесследно. Но женщина молчала, и ее можно было понять. Мари готовилась к финальной схватке, и ей нужна была армия. Войско, состоявшее из тех, кто был принесен в жертву ведьмой.

– Не думаешь, что их нужно было хотя бы предупредить обо всем? – Гипатия, до этого молча наблюдавшая за Мари, которая сидела с закрытыми глазами за столом, наконец не выдержала.

– Зачем? – Девушка была совершенно спокойной.

– Хотя бы затем, чтобы у людей был выбор.

– Извини, но это слишком большая роскошь для меня сейчас. К тому же никто из них не пострадает, каким бы ни был исход.

– Да, но ты не предоставила им возможности отказаться.

– Конечно. – Мари посмотрела на Гипатию так, словно та была с другой планеты. – Я не совсем понимаю тебя. Ты бы хотела, чтобы я потратила еще кучу времени на уговоры и споры? Ты знаешь, я устала задавать вопросы там, где ведьма просто берет. Пока я не стану действовать так же, она всегда будет на несколько шагов впереди. Я устала от этой погони.

– Будешь равняться на нее – станешь такой же.

– Не сделаю этого – потеряю Бертрана. Теперь речь идет уже о моем праве на выбор. За свои действия я отвечу перед теми, кого втянула во все это. К тому же я ведь не планирую полномасштабных военных действий с пушками и стрельбой – нет, мне нужна их сила и только. Как только все закончится, все они вернутся на свои места. Считай, что я их просто одолжила.

Привыкшая смотреть на все с позиции однозначности добра и зла, Гипатия была вынуждена признать двоякость этой ситуации. Она понимала, что Мари поступает неэтично, но не знала, как сама повела бы себя в аналогичной ситуации. Возможно, тоже наплевала бы на этику – и кто бы посмел ее обвинить в этом?

Казалось, что сама природа не хотела ее. Во время родов в дом, где жила большая семья сельского кузнеца, ударила молния, убив мать. По всем законам мироздания она должна была погибнуть, однако девочка с неожиданной силой цеплялась за жизнь. Когда потрясенная повитуха протянула мужчине, оплакивающему жену, завернутый в его старую рубаху комочек, он не сразу понял, что это. А когда понял, отшатнулся от нее, как от прокаженной. Так Марелла вошла в этот мир – нелюбимая и нежеланная. Выжила она благодаря Урсанне, бабке по материнской линии, которая из жалости и тоски по дочери взялась выходить младенца.

Женщина была известной на всю округу знахаркой – ее боялись и уважали одновременно, поэтому девочка росла в относительном достатке и привычной к различного рода ухищрениям, к которым прибегала опытная Урсанна при лечении хворей. Когда Марелле исполнилось девять лет, приемная мать привела в дом рослого бородатого мужчину и показала ему на девочку:

– Стыдись, Кирг! Твоя дочь выросла без твоего участия.

Увидев, что девочка с любопытством рассматривает его, нисколько не стесняясь, мужчина дернулся, как от удара, и вышел. Урсанна плюнула ему вслед и повернулась к девочке:

– Только что ты познакомилась со своим отцом. Запомни его – никогда и ничего не принимай от этого человека, он потерял право на твою любовь.

Марелла кивнула и обняла женщину, которая заменила ей мать, – между ними никогда не было тайн, и дочь кузнеца знала о том, как появилась на свет. Впрочем, история ее рождения была известна всем, во многом именно поэтому суеверные сельские жители сторонились девочки – это продолжалось до тех пор, пока из нескладного подростка она не превратилась в настоящую красавицу. Встретив ее однажды на ярмарке, Кирг был поражен тем, насколько расцвела дочь, от которой он отказался. Тем же вечером он, напившись эля в местной таверне, жаловался знакомым на то, как судьба обвела его вокруг пальца. Сидевший рядом хозяин скотобойни, узнав, о ком идет речь, тут же сделал расстроенному мужчине интересное предложение.

– А выдай ее за меня! Я в долгу не останусь.

– Ты меня не слушаешь, Крендал. Она меня отцом не считает, так что слушать точно не станет. Да и ты ей в отцы годишься, Урсанна только посмеется над тобой. Забудь.

– Мужчины с возрастом становятся только забористее, – хохотнул кто-то сбоку, и Крендал одобрительно кивнул:

– Слышишь, что умные люди говорят? А по поводу «считает не считает»… Ты ее родил? Родил. Значит, в своем праве. А если девчонка надумает упираться, мы тебя поддержим. Ты подумай об этом, я дело говорю. Не упусти свою выгоду.

Кирг крепко задумался. После смерти матери Мареллы он горевал недолго, уже спустя год обзаведясь новой женой, которая через какое-то время родила ему сына. И все бы хорошо, но последние пару лет его дела шли не лучшим образом, а дополнительный источник дохода сразу решал многие проблемы. Спустя пару часов мужчины уже успели стать лучшими друзьями и сторговаться. Однако и у самой Мареллы, и у ее приемной матери было свое мнение по этому поводу, так что, когда Кирг заявил о своих отцовских правах, женщина едва не ошпарила его кипятком – ему удалось увернуться в последний момент. Позорное бегство он старательно скрыл от всех и представил произошедшее как нападение сумасшедшей старухи, которая насильно удерживала несчастную девочку.

Крендал был человеком зажиточным, и у него были друзья в разных кругах, так что, когда через несколько дней в деревню неожиданно заявились представители святой инквизиции, сразу стало понятно, к чему идет дело. Большинство местных жителей были на стороне Урсанны, но церковники уже получили щедрое вознаграждение, и судьба процесса была предрешена задолго до его начала. Суд был быстрым, а обвинения – соответствующими. Женщина, по мнению инквизиторов, участвовала в шабашах, где вступала в связь с дьяволом. Ей припомнили всех больных, которым она не смогла помочь, и обвинили в смерти каждого второго умершего за последние десять лет младенца. Последней каплей стало свидетельство Кирга о том, что Урсанна, движимая ненавистью ко всему человеческому роду, отравила трех его поросят. Конечно, Мареллу никто и слушать не стал – девушку объявили умалишенной и посадили под замок.

Когда объявили приговор, люди ужаснулись участи, которая ожидала подсудимую, – ее должны были сжечь заживо. Кто-то из соседей тайком пробрался к Марелле и рассказал ей о том, что ждет ее мать. Впрочем, девушку эта новость, похоже, не только не удивила, но и не расстроила. Улыбнувшись, она поблагодарила доброжелателя и попросила позвать Крендала. Когда же тот пришел, Марелла заявила, что согласна выйти за него при одном условии: ей позволят встретиться с Урсанной перед казнью. Обрадованный мужчина согласился, и в день экзекуции девушку оставили с матерью наедине, предварительно внимательно досмотрев, чтобы она не смогла пронести с собой ничего опасного.

– Ты ведь знала, чем все закончится, не так ли? – Девушка не кинулась к Урсанне, не заплакала – она была совершенно спокойной.

– Конечно, знала. – Женщина сидела в углу на тонкой подстилке из соломы, спрятав руки под платье.

Когда Марелла подошла к ней и подняла ткань, знахарка попыталась помешать ей, но та была настойчивой – увидев почерневшую от побоев кожу, девушка отшатнулась. Пробормотав проклятия в адрес мучителей, она отвернулась и с минуту молча смотрела на дверь.

– Я могу вывести тебя отсюда, мама, – взяв себя в руки, она вновь взглянула на Урсанну.

– Нет, не сможешь, – покачала головой та. – Я не смогу идти, а на руках ты меня далеко не унесешь. Оставь все как есть. Единственное, что меня беспокоит, так это предстоящая казнь. Я не уверена в том, что смогу выдержать ее, не закричать. А доставлять им такое удовольствие я не хочу.

– Я помогу тебе, ты ничего не почувствуешь. – Девушка достала из потайного кармана небольшой мешочек и протянула его матери, но ее пальцы распухли и не слушались, и тогда Марелла сама всыпала истолченное в порошок снадобье в рот женщины. Как только она сделала это, тело Урсанны расслабилось, и она улыбнулась:

– Ну вот, теперь все будет хорошо.

– Хорошо уже не будет, – возразила девушка. – Никогда.

– Что ты задумала? – Казалось, что обреченную на смерть больше волновала не собственная судьба, а то, что будет с ее дочерью. – Прошу тебя, девочка моя, не делай ничего, о чем потом будешь жалеть. Знания, которые я тебе передала, нужны для того, чтобы бороться со злом, а не делать его.

– Прости, мама, но я поняла, что бороться со злом можно только его же оружием. Я не смогу жить, если этот старик возьмет меня в жены. И убежать мне не позволят. Лучшее, что меня может ждать в конце, – это смерть. Неужели ты желаешь мне такой судьбы?

– Нет, конечно, как ты можешь такое говорить? – воскликнула Урсанна. – Ты уже взрослая. Решай сама, но помни, что ничего и никогда не проходит бесследно, у каждого действия есть свои отголоски, как от камня, который бросили в воду.

– Я не оставлю следов, мои камни не упадут в воду.

– Так будет не всегда. – Урсанна с любовью и жалостью посмотрела на дочь. – Однажды на твоем пути встанет та, с кем ты не сможешь совладать. И только любовь сможет спасти тебя. Настоящая, великая любовь. Никогда не забывай об этом!

– Я запомню это. Прощай, мама.

– Прощай, милая.

Напрасно собравшаяся со всей округи толпа ждала представления – жертва инквизиторов не проронила ни звука. Она молчала, когда ее вели к месту казни, гордо ступая искалеченными ногами, и не раскрыла рта, когда языки пламени начали лизать ее платье. Люди в религиозном ужасе крестились и перешептывались, глядя на то, как объятая огнем фигура вдруг подняла голову к небу и замерла в таком положении. После того, как все закончилось, люди еще долго обсуждали друг с другом тот потрясающий воображение факт, что все эти годы рядом с ними жила самая настоящая ведьма. В том, что она была ведьмой, ни у кого больше не было ни капли сомнения – ведь эти слуги Сатаны, как известно, не чувствуют боли. Даже Криг, который знал правду, испугался, глядя на обуглившиеся останки тещи. Однако Крендал лишь рассмеялся, услышав его предложение окропить место казни и их дома святой водой:

– Ты, друг мой, совсем из ума выжил. Мы избавились от старухи – вот и радуйся. Пора готовиться к свадьбе. Ты ведь, надеюсь, не передумал?

– Нет, конечно, все в силе.

Но, несмотря на то что единственная защитница Мареллы сгинула, на душе Кирга было неспокойно. Всячески избегая встречаться взглядами с дочерью, он наконец был вынужден признаться себе в том, что по какой-то причине боится ее. Мужчина приходил в ужас от одной только мысли о том, что ему придется остаться с ней наедине в одной комнате. Солидный куш, который он получил от Крендала, уже не радовал его. Всего за пару дней он изменился до неузнаваемости – осунулся и похудел, стал нервным и ночью просыпался от каждого шороха. Люди, знавшие его, втайне посмеивались: мол, не смог переварить свинину, которую подавали на пиршестве в честь избавления от ведьмы. Но самому кузнецу было не до шуток. Ему повсюду чудился образ Урсанны – то она манила его пальцем, стоя в углу харчевни, то являлась в виде собственной жены. Дошло до того, что и в дочери он заметил черты мертвой старухи – когда Крендал с торжествующим видом вел молодую красавицу жену через всю деревню, Кирг вдруг дико закричал и попытался вырваться из толпы зевак. Люди с недоумением расступились, а жених с недовольным видом посмотрел на тестя, который своим поведением испортил такой важный момент. Но это было только начало.

Решив, что впечатлительного новоявленного родственника необходимо привести в чувство, Крендал отправился к нему сразу после церемонии и нашел того сидящим в луже крови. Вокруг были разбросаны какие-то тряпки, которыми тот пытался стереть жидкость с себя.

– Что случилось? – Молодожен остановился на пороге и с подозрением осмотрелся. – Чья это кровь?

– Это все Урсанна, – пребывая в состоянии шока, прошептал Кирг. – Смотри: стены кровоточат, это все она, она!

– Ты несешь чушь, – оборвал его скотник. – Мы-то с тобой точно знаем, что никакой ведьмой она не была.

– Мы ошибались! – Кузнец схватился за голову влажными руками и, завывая, принялся раскачиваться из стороны в сторону. – Боже мой, как мы ошибались!

– Молчи, дурак! – Крендал вошел в комнату и быстро прикрыл за собой дверь. – Нужно здесь срочно все прибрать. Где твои жена и сын? Зови их сюда, нам самим не справиться.

Кирг впал в совершенно невменяемое состояние, и зятю пришлось самому искать своих новых родственников, однако их нигде не было. Не нашли их и на следующий день, и спустя неделю – женщина с мальчиком пропали бесследно. Это известие окончательно подкосило кузнеца, и он слег. Крендал тоже был напуган, хоть и старался не показывать этого. Тем не менее он так и не решился прийти ночью к молодой жене – каждый раз, когда он задумывался об этом, у него тут же возникала непреодолимая потребность посетить отхожее место. Наконец, измученный, он зашел проведать Кирга и, увидев в постели скелет, обтянутый кожей, который совсем недавно был здоровым мужиком в самом расцвете сил, поразился произошедшей с ним переменой. Опустившись рядом с больным, Крендал попытался заговорить с ним, но тот в ответ только бормотал что-то бессвязное. Поняв, что только теряет время, он поднялся, чтобы уйти, но в этот момент Кирг вдруг открыл глаза и с неожиданной силой схватил его за руку.

– Ты взял то, что тебе не принадлежит, – чужим голосом проговорил кузнец, причем его глаза оставались закрытыми. – Вернешь больше, чем украл. Много больше.

Дернувшись изо всех сил, Крендал вырвался из цепкой клешни и, ничего не соображая от страха, выбежал из дома тестя. Оказавшись на свежем воздухе, он несколько раз истово перекрестился и, спотыкаясь, побежал к местному священнику. Однако тот был человеком принципиальным, и, зная о нелицеприятном поступке скотника, не пустил его на порог. Напрасно тот стучал и угрожал, в конечном итоге рассерженный хозяин натравил на незваного гостя собак, и тот был вынужден отступить. Не зная, к кому еще обратиться, он решил переждать ночь, а утром отправиться в город – исповедаться братьям инквизиторам, которые – он был в этом уверен – отпустят ему грехи и подскажут, как дальше поступить. Крендал был уже не рад тому, что затеял всю эту женитьбу. Все же у тебя было, старый дурак, ругал он себя. Жил бы себе да радовался. Нет, захотелось молодого мяса отведать. Вот и расхлебывай теперь.

Впрочем, мужчина имел и запасной план. К жене он не испытывал не только любви, но даже привязанности и поэтому заранее решил, что при первом удобном случае избавится от нее тем же способом, что и от старухи. А что? Девчонка всю жизнь прожила с ведьмой, значит, убедить народ в том, что она унаследовала ее пагубные наклонности, не составит большого труда. Примерно с такими мыслями он и пришел к монахам, чтобы заручиться их поддержкой. В местном монастыре его ждали страшные новости: оказывается, инквизиторы, принимавшие участие в экзекуции Урсанны, были накануне найдены в своих кельях повешенными на собственных поясах. Все, конечно, помнили о том, что самым страшным грехом для христианина является самоубийство, и поэтому поступок служителей Бога казался особенно вопиющим и не поддающимся никаким объяснениям.

– Может быть, они не сами?.. – осторожно предположил Крендал.

– Невозможно! – отрезал один из монахов, бросив на него сердитый взгляд. – Их кельи были заперты изнутри – нам пришлось ломать двери. Наверное, это все козни нечистого. Знаете, что в народе говорят?

– Что? – спросил бледный как смерть скотник.

– Что они осудили невинную душу, позарившись на деньги, и что теперь их настигло заслуженное наказание. Вот я и думаю: а не ты ли тот самый Крендал, что обращался к ним за помощью? Твое лицо кажется мне знакомым.

– Нет, я прибыл издалека, – слишком поспешно возразил Крендал. – Я купец из… Бро-Дрегера, приехал только сегодня.

– Бретонец, значит? Что ж, купец из Бро-Дрегера, ты, наверное, хотел оставить щедрое пожертвование нашей общине? Не стану тебе мешать. Даже помогу.

Крендал дрожащими руками развязал кошелек и хотел уже высыпать все содержимое в руки монаху, но тот только брезгливо поморщился и кивнул в сторону ящика для монет. Спустя несколько минут мнимый купец уже мчался по направлению к родной деревне, бормоча молитвы вперемешку с проклятиями и отчаянно труся. Добраться до дома, распродать весь скот и – ехать куда глаза глядят. Жена? Пропади она пропадом вместе со всей ее семейкой! Бежать, бежать не оглядываясь. Если церковники возьмутся за него, тут уже никакие деньги не помогут – можно сразу распрощаться с жизнью. И быстрая смерть станет тогда для него самым желанным исходом. Но нет, не на того нарвались.

Когда Крендал наконец прибыл домой, ему навстречу выбежал слуга, который помогал ему следить за скотиной.

– Беда, хозяин! Как только ты уехал, здесь такое твориться начало!

– Что? – схватился за сердце мужчина. – Говори же, не томи!

Перепуганный помощник только размахивал руками и выкрикивал что-то несвязное. Поняв, что не сможет от него ничего добиться, Крендал побежал на скотный двор, но, только войдя, остановился, потрясенный увиденным. То, что еще месяц назад делало его одним из самых состоятельных людей во всей округе, теперь превратилось в ничто – на ногах оставалась только одна, самая крупная, дойная корова, тогда как остальные валялись где придется. Их бока были раздуты до невероятных размеров, и было сразу видно, что им ничем уже не помочь. Увидев хозяина, несчастное животное жалобно замычало и тоже повалилось на землю, несколько раз дернулось и затихло. Не веря своим глазам, Крендал кинулся в свинарник, мысленно молясь о том, чтобы хотя бы там все было в порядке, но, вбежав туда, он закричал от отчаяния и тут же выскочил наружу, зажимая руками нос.

– Этим тушам уже как минимум две недели! – накинулся он на слугу. – Что ты мне плетешь о том, что они только что околели?!

– Хозяин, как на духу. – Щуплый мужичок, привыкший оправдываться, на этот раз выглядел уверенным в себе. – Да ты сам вспомни – к нам только вчера заходил сосед, хотел пару твоих свиней купить, помнишь? Ты деньги-то у него взял еще. Так вот, все было в порядке. Я же говорю: все случилось аккурат во время твоего отъезда.

Крендал тут же вспомнил о том, что все так и было, и, разразившись проклятиями, бросился в дом. Он знал, чьих это рук было дело, – конечно, доказать это было сложно, но ему этого и не требовалось. Все, чего он хотел, так это собственными руками задушить Мареллу, глядя при этом ей в глаза. Его уже не волновало, что с ним будет дальше.

Распахнув дверь в комнату девушки, он вбежал внутрь и, словно ангел мести, навис над женой, сжимая кулаки. Однако та, похоже, нисколько не испугалась. Напротив, спокойно подняла на него свои огромные глаза и улыбнулась. Запал Крендала тут же куда-то пропал – он обессилел и был вынужден опереться о стену, чтобы не упасть. Покачиваясь, он с трудом удерживал равновесие и ненавидящим взглядом буравил Мареллу, которая, поднявшись, подошла к нему ближе и заглянула в лицо.

– Тебе нехорошо, муж мой? Может быть, выпьешь моей настойки? Я приготовила ее сама, с любовью – ты ее заслужил. Она станет платой за все, что ты для меня сделал.

С этими словами девушка взяла со стола глиняный кувшин, в котором плескалась какая-то жидкость. Продолжая улыбаться, она протянула его мужу:

– Пей!

Тот, глядя с ужасом на сосуд, попытался оттолкнуть ее руки, но почувствовал, что не может управлять своим телом. Глаза скотника расширились от животного страха, который полностью подчинил его себе.

– Пощади, – только и смог он прохрипеть, с трудом шевеля онемевшим языком.

– Конечно, пощажу, – ласково проговорила Марелла. – Вот сейчас и начну. Точно так же, как ты пощадил нас с Урсанной. Помнишь ее? Но я должна тебя успокоить: когда вы с монахами жгли тело невинной, ее душа уже была на небесах. Поэтому она ничего не почувствовала. Жаль, что я не могу сказать того же про тебя.

С этими словами девушка выплеснула содержимое кувшина в лицо Крендала. Завизжав, тот рванулся в сторону, но его ноги отказались сдвинуться с места, а рука, которой он опирался о стену, оказалась словно к ней приклеенной. Несмотря на то что внешне с мужчиной ничего не происходило, он испытывал чудовищную боль, будто с него живьем сдирали кожу. Его вопли, достигнув апогея, начали стихать, и через несколько секунд все было кончено. Марелла же, которая все это время спокойно наблюдала за этой жуткой агонией, с равнодушным видом пожала плечами и, перешагнув через упавшее тело, вышла из комнаты. Оказавшись во дворе, она заметила слугу, который слышал предсмертные крики Крендала и теперь стоял с открытым ртом, глядя на нее с беспомощным видом. Девушка направилась было к нему, но передумала и, помахав на прощание рукой, растворилась в тумане, который спустился на деревню.

* * *

Марелла смотрела на спящего мужа, пытаясь понять, что же ей делать дальше. Она знала, что за ошибки всегда рано или поздно приходится платить, особенно если кто-то ждет, когда ты их совершишь. А Мари именно ждала – как клещ, который годами живет на капле крови, чтобы в самый неожиданный момент напасть. Нельзя было позволять Бертрану становиться Карлом, но это даже не самое страшное – нельзя было самой терять память. О чем она думала? Девушка сокрушенно покачала головой и взглянула на кинжал, который лежал перед ней на столике. Его тонкое лезвие уже привыкло ощущать вкус крови и не могло долго обходиться без него. Может быть, прервать этот эксперимент, пока он не зашел слишком далеко? Бертран ничего не почувствует, он просто снова заснет. Но выдержит ли она сама внеочередное расставание? Марелла не была в этом уверена. Ведьма и так чувствовала, что ее силы были на исходе – долгая разлука совершенно опустошила ее, так что этот прыжок может стать последним, что она сделает в своей жизни. Рассудив, что крайние меры следует применять в крайних случаях, девушка убрала клинок и, стараясь не разбудить любимого, поднялась и подошла к окну. Снаружи стояла непроглядная ночь, и Марелла подумала, что такое безлуние как нельзя некстати, особенно если придется заниматься магией. Разглядывая отражение в стекле, она вдруг увидела себя прежнюю – полузабытый образ, почти полностью стершийся из памяти. Что бы сказал Бертран, если бы увидел ее настоящую? Они ведь были даже чем-то похожи с его Ирицей – те же черные волосы, белая кожа, фигура. Да, у нее была прекрасная фигура.

Марелла много раз задумывалась о том, как бы поступила, если бы у нее была возможность вернуться в тот день, когда состоялась их первая встреча с доктором из Прованса, забывшим что-то в сибирской глуши. Сделала бы она что-то иначе? Может быть, позволила бы прожить отпущенный ему срок и умереть в глубокой старости? И если раньше она всегда отвечала однозначно: нет, ни за что, то теперь ее все чаще одолевали сомнения. Да, возможно, ее уже не было в живых, но разве кому-то было бы от этого хуже? Вряд ли. Бертран забыл бы об их встрече, как о страшном сне. Как, впрочем, и об Ирице. Раздавленный навалившимся несчастьем, врач опоздал всего на несколько минут и вызвал ее к уже пустой оболочке – ведьма не смогла бы ее воскресить, даже если бы очень захотела. Но в открытых зеленых глазах покойницы она увидела столько любви, что подумала: может быть, это как раз та возможность, о которой ей говорила перед смертью Урсанна? Девушка была сметена лавиной новых ощущений и с тех пор не мыслила себя вдали от мужчины, которого со временем начала считать своим.

Бертран изменился. Он сам не заметил, как из целеустремленного молодого врача превратился в старика – если не снаружи, то внутри. Когда он впервые узнал о способностях жены, то был настолько поражен, что начал отдаляться от нее. Конечно, ведьма не могла этого допустить и тут же сочинила целую историю о том, как еще в детстве она чувствовала в себе эту силу, но раскрыла ее в полной мере уже после болезни. Тут уже Бертран был вынужден признаться Ирице в том, что совершил ради нее. Конечно, девушка изобразила удивление – и вместе они решили сделать все возможное для того, чтобы избежать мнимой угрозы со стороны ведьмы. В общем, ситуация разрешилась наилучшим образом – так, как и планировала Марелла.

Шли годы, плавно перетекая в века, и в какой-то момент она поняла, что так привыкла все время убегать от Мари, что уже не мыслила жизни без этой игры. Однажды, в самом начале безумной гонки, она пыталась объясниться с соперницей, однако эта встреча чуть не закончилась для нее плачевно – Мари оказалась гораздо сильнее, чем она ожидала. Судя по всему, кто-то помог ей, но разбираться в том, кто был этим таинственным учителем, у Мареллы не было ни времени, ни желания. Много позже она узнала о том, что судьба свела ее с Гипатией, александрийской мученицей. Тогда же она с трудом спаслась, забрав с собой Бертрана. Проснувшись в начале семнадцатого века, они застали окончание Ренессанса и стали свидетелями вступления Европы в новую историю. Тогда, конечно, никто ни о чем подобном не думал, но много позже они с огромным любопытством читали исторические труды разных времен и совершенно искренне потешались над уловками, к которым прибегали ученые мужи, чтобы выставить то или иное событие в выгодном свете. Это был один из тех периодов, когда почти ничего не омрачало их счастья, и даже постоянная угроза, исходившая от Мари, которая наступала им на пятки, не мешала наслаждаться жизнью.

Но всему хорошему рано или поздно приходит конец. Деятельная натура Бертрана не позволяла ему слишком долго оставаться в стороне от мировых процессов, и он стал – сначала втайне от жены, а потом и совершенно открыто – пытаться влиять на пространство. С большим успехом он мог разве что нарисовать на своей груди мишень и в таком виде отправиться на войну.

Конечно, Марелла не могла этого допустить. Она шла по следам доктора, уничтожая их – вместе с теми, кто встречался ему на пути. Узнай Бертран об этом, их отношениям пришел бы конец, но он пребывал в безмятежном неведении. Все, что он делал, было скорее данью той или иной эпохе, нежели попыткой сказать что-то. Бертран просто хотел, чтобы его помнили. Пусть через произведение, картину, научную гипотезу, хороший поступок – не важно. Больше всего на свете он боялся забвения. Однако помогая всем, кто нуждался в его участии, о своих собственных проблемах доктор предпочитал молчать. Поэтому в «Лигейе» каждая из женщин увидела то, что ожидала: первая – опасность, вторая – мольбу о помощи. На самом же деле мужчина просто хотел ближе познакомиться с выдающимся писателем. Разве его можно было осуждать за это? С каждым новым витком Бертран все больше соответствовал спорному утверждению одного английского богослова о том, что ад полон добрыми намерениями – за витающим в облаках доктором шла его темная половина, возвращавшая всех, кого он приподнял над реальностью, на землю. Далеко не всем удалось пережить падение. Сколько их еще будет?

Поддавшись внезапному порыву, Марелла схватила острый, как бритва, клинок и, стараясь ни о чем не думать, склонилась над мужем. Когда она выпрямилась, Бертран продолжал все так же безмятежно спать, а ведьма держала в руках прядь его волос. Спрятав добычу в бархатный мешочек, она плотно перетянула его кожаным шнурком и повязала себе на руку наподобие браслета. Бросив прощальный взгляд на любимого, она послала ему воздушный поцелуй и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Оказавшись снаружи, девушка мгновение стояла, прислонившись лбом к деревянной поверхности, словно прощаясь со своим прошлым, а потом резко развернулась и пошла прочь. Огромный мир, который лежал перед Мареллой, пугал ее, но ведьма загнала страх глубоко, сохранив его, как реликвию, там, где таились самые ее дорогие воспоминания: о приемной матери и Бертране. Немногочисленные прохожие, которые встречались ей на освещенных улицах, не обращали на девушку никакого внимания, и она могла полностью погрузиться в собственные мысли.

Воспринимала ли она свой поступок как жертву, принесенную чувствам? Вряд ли. Марелла никогда не любила красивых жестов, о которых потом пришлось бы жалеть. Вот и сейчас она знала, что сделала лишь то, что должна была, – финал у ее сказки вышел не таким грустным, как можно было предполагать. Отступив в сторону, чтобы пропустить прогуливающуюся парочку, Марелла случайно коснулась стены и почувствовала, что ноги вдруг перестали ее слушаться. Удивившись неожиданному ощущению беспомощности, она покачнулась – и в этот момент ее подхватили чьи-то руки. Девушка хотела поблагодарить неизвестного доброжелателя, но слова застряли у нее в груди. Поняв, что попала в переделку, она быстро взяла себя в руки и приготовилась к схватке.

Марелла усилием воли вернула чувствительность своим конечностям и, оттолкнув того, кто все еще продолжал держать ее, встала в боевую позицию. Но на нее никто не нападал – вокруг не было никого, только у обочины, недалеко от того места, где сейчас находилась девушка, лежало что-то бесформенное. Еще раз внимательно оглядевшись по сторонам, ведьма осторожно подошла к странному предмету и, присмотревшись к нему, усмехнулась:

– Все-таки укусила, змея…

Постояв несколько мгновений, она наклонилась и провела ладонью по волосам той, чьим телом она столько лет пользовалась, после чего резко выпрямилась и пошла прочь.

На рассвете Селия, хозяйка небольшой пекарни в центре Парижа, вышла на утреннюю прогулку. Она воспринимала решение заняться собственным здоровьем как настоящий подвиг и гордилась силой воли, которая позволила ей отказаться накануне вечером от любимых сладостей. Устав прятать лишний вес с помощью корсетов, она решила бороться с ним. Внимание Селии привлекла фигура, прикорнувшая прямо возле входа в ее магазин.

– Ох уж мне эти клошары, – сквозь зубы процедила женщина и уже хотела пройти мимо, но что-то показалось ей странным в неподвижно лежащем теле, и она с опаской приблизилась. – С вами все в порядке? Эй, просыпайтесь!

Не дождавшись ответа, она близоруко прищурилась и, подпрыгнув на месте, поспешила в сторону полицейского участка. Спустя несколько минут уставший и не выспавшийся полицейский, перекинувшись с коллегами несколькими словами, поблагодарил Селию за участие и спросил, была ли умершая ее знакомой. Женщина, которая завороженно смотрела на красивую девушку, глядевшую в небо зелеными глазами, молча покачала головой. Когда черная карета скорой помощи скрылась за углом, она взглянула на проснувшуюся улицу и пошла домой, решив, что ее фигура ее полностью устраивает, а те, кому она кажется полной, могут убираться ко всем чертям.

– Послушайте, ведь это настоящее свинство – вот так уезжать, никого не предупредив! – Велеслав, глядя на врача, хмурился и сердито пыхтел в бороду. – Мы с ног сбились!

– Ну, не серчай… – Бертран приветливо улыбнулся старику, но тот все еще не был готов забыть о своих переживаниях и продолжал выговаривать ему: – Когда вы пропали, Ероха каждую кочку лично осмотрел по моей просьбе, под каждый листик заглянул. Не стыдно?

– Стыдно, конечно. – Ирица, стоявшая рядом, приняла виноватый вид. – Но мы ездили в город не ради праздного любопытства, а за лекарствами.

– А ты, девчонка, помолчала бы лучше, когда мужчины разговоры ведут, – прикрикнул на нее старик, но скорее по привычке. На самом деле он давно не сердился, напротив, чувствовал радость и облегчение оттого, что молодые люди, которых он успел полюбить, вернулись целыми и невредимыми. – А что за лекарства?

– Вот, посмотри. – Врач разложил перед старейшиной разноцветные пузырьки со снадобьями. – Можно сказать, здесь лет на сто хватит, причем от любых болезней.

Старик с видом знатока взял одну из бутылочек и постучал по ней кривым пальцем:

– Мм, стекло, уважаю! Где взял?

– Места знать надо, – засмеялся Бертран. – А что, все здоровы в селе?

– Да, я совершенно забыл на радостях, – хлопнул себя по лбу Велеслав. – Ко мне недавно Грязнуша прибегал. Говорит, у него жена занемогла. А ведь еще вчера мы с ней разговаривали. Но она уже тогда неважно себя чувствовала. Ты бы сходил к ней. Баба-то она хорошая, хоть и дурная на голову.

– Конечно, – кивнул доктор. – По мне, так пусть она хоть драконом с персями будет, главное, чтобы меня слушалась да вовремя мои средства принимала.

– Тьфу на тебя, паршивец! – замахал на него руками старик. – Иди уже!

Как только за Бертраном закрылась дверь, Велеслав, разом посерьезнев, обратился к Ирице:

– Как долго вас не было…

– Да, нам пришлось много где побывать, – просто ответила та. – Но лучше дома все равно места мы так и не нашли.

– Ну, дай бог, – кивнул старик. – Вернулись – и славно. Много ли потеряли в пути?

– Достаточно, но больше приобрели, – таинственно улыбнулась девушка.

* * *

Урсанна была права во всем. Любовь была ответом на любой вопрос, выходом из любой ситуации. Хорошо, что она поняла это вовремя, до того, как Мари нашла ее. Марелла настолько привыкла зваться Ирицей, что даже в собственных мыслях не могла называть соперницу этим именем, на которое у той, безусловно, было больше прав. Но что сделано, то сделано. Каждая из них получила то, за что боролась. А уж как они распорядятся своим сокровищем – покажет время.

Усмехнувшись, Марелла вспомнила, как Гипатия пыталась оттащить от нее Мари – та, увидев соперницу, будто обезумела и разом из интеллигентной девушки превратилась в простую бабу, у которой увели мужика. Ругаясь, как сапожник, она не реагировала на увещевания подруги и все пыталась выцарапать ведьме глаза. Впрочем, Марелла тоже никогда не была пай-девочкой, и, когда пара затрещин не успокоила разъяренную фурию, она схватила со стола глиняный кувшин и с размаху опустила его на голову Мари, которая сразу потеряла сознание и уткнулась лицом в мягкий ковер.

– Ах, как неосторожно! – воскликнула Гипатия.

– Не переживай, – отмахнулась Марелла. – Ты ведь знаешь, что если бы мой удар мог причинить ей вред, то мне не позволили бы его нанести.

– Я говорю о кувшине. – Женщина с явным сожалением смотрела на черепки, разлетевшиеся по всей комнате. – Ручная работа…

– Тогда извини. – Ведьма сокрушенно покачала головой. – Но ты же сама все видела.

– Да, моя подруга страшна в гневе.

– Скорее невменяема.

– Согласна. Я прежде ее никогда такой не видела.

– Надеюсь, что и не увидишь. – Девушка осторожно перешагнула через Мари и подошла к Гипатии. – Значит, между нами ничего нет?

– И не было.

– Ты понимаешь, о чем я, – нетерпеливо взмахнула рукой Марелла. – Я не хочу больше видеть ни тебя, ни ее.

Прежде чем ответить, Гипатия несколько секунд молчала, собираясь с мыслями, и только потом заговорила:

– Ты ведь знаешь, что я не смогу гарантировать тебе безопасность, если ты не вернешь то, что взяла.

– У меня нет того, что ей нужно. – Ведьма кивнула в сторону Мари. – И никогда не было. Она его потеряла без моей помощи, когда умерла, и в ее смерти нет моей вины. Единственное, что я взяла, – это ее образ, чтобы быть рядом с Бертраном. Я не должна была этого делать? Что ж, простите меня.

– Я-то прощу, – возразила Гипатия. – Но за твою соперницу не могу поручиться.

– Мне вообще непонятна причина всего этого. – Марелла развела руками. – Собака на сене… Чего ей не хватает? Ее внешности? Пусть забирает, у меня еще есть. Моего мужа она не знает совершенно – он давно не тот, кем был раньше. Она стремится вернуть себе лишь воспоминания. Не проще ли попытаться начать все с чистого листа?

– Наверное, проще. У тебя есть предложение?

– Так я ведь как раз объясняла тебе все, когда эта… – Ведьма с трудом сдержалась. – Когда она накинулась на меня.

– Тогда объясни еще раз.

– Пусть забирает своего Дубинина, а я оставлю себе моего Бертрана. Они подходят друг другу идеально, зачем разлучать такую пару? Мы же будем так далеко, что никогда больше не встретимся.

– Отправишься назад?

– Надеюсь, ты поможешь мне в этом. Поворачивать время вспять не в моих силах.

Бросив взгляд на Мари, которая начала приходить в себя, Гипатия подумала, что вряд ли ей когда-либо представится лучшая возможность положить конец этому безумию. Но нужно было торопиться – еще немного, и эти две фурии снова сцепятся. Поэтому, быстро взвесив все за и против, Гипатия с неожиданной силой сгребла Мареллу в охапку и потащила ее к дальней стене, на которой висел старинный гобелен, изображавший мужчину, окруженного стаей волков. Как только они приблизились, картина задрожала и ожила. Перед тем как навсегда попрощаться с Мари, ведьма услышала напутствие Гипатии:

– Я желаю тебе счастья. Береги его и помни, что обратной дороги не будет…

Окончательно пришедшая в себя Мари сидела на ковре и ощупывала шишку на голове. Наконец вспомнив о том, что произошло, она злобно оскалилась и быстро поднялась на ноги, осматриваясь по сторонам, но тут же зашаталась и едва не упала, но Гипатия вовремя ее подхватила:

– Ну-ну, успокойся. Все хорошо. Но с тебя новый кувшин.

– Где?.. – начала было девушка, но увидела свое отражение в зеркале и замолчала. В первый момент ей показалось, что на нее глядит ведьма, но затем она поняла, что видит себя. Восстановив равновесие, она скинула с себя руки собеседницы и медленно подошла к зеркалу. Она настолько привыкла воспринимать собственную внешность как нечто враждебное, что с трудом удержалась от искушения ударить в ненавистное лицо.

– Ты быстро привыкнешь. – Гипатия подошла сзади и положила руку ей на плечо. – Ты ведь этого хотела?

– Да, – кивнула Мари. – Наверное. А где она?

– Марелла? Ее больше нет. Вы никогда не встретитесь. Надеюсь, ты простишь меня, но вы слишком далеко зашли – и мне пришлось действовать самой. Войну, которую ты собиралась развязать, никто не хотел, и я в том числе. Ты должна вернуть души, они больше тебе не пригодятся. Пришло время тебе снова стать Ирицей… Надеюсь, это имя все еще что-то значит для тебя.

Услышав эту новость, девушка испытала разные эмоции, но, вопреки ее ожиданиям, среди них не было радости. Она слишком долго жила этой борьбой, чтобы сразу ощутить всю прелесть свободы от нее.

– А Бертран?

– Он там, где мы его оставили. Вам придется заново узнавать друг друга. Память к нему, конечно, вернулась, но он слишком долго был Карлом Дубининым, чтобы так легко отказаться от этой личности. Возможно, это даже к лучшему.

– Почему? – спросила Ирица, рассматривая в зеркале вновь обретенное лицо.

– Его сердце свободно сейчас. Он еще не успел полюбить жену, то есть Мареллу. Сделай так, чтобы ты заняла ее место, – и она навсегда исчезнет из твоей жизни.

Это был мудрый совет, и девушка последовала ему. Увидев Карла, который ровно дышал, словно за его спиной не было ничего, кроме безмятежной молодости, она наконец почувствовала облегчение и свободу.

Стояло ясное утро, вокруг пели птицы, и Анри Барбюс любовался небом, лежа в комнате без потолка. Впрочем, и стен было нечетное количество, но его это мало беспокоило – он думал о том, что люди могут перебить друг друга, даже истребить себя как вид, а вокруг ничего не изменится. Тот, кто впервые увидел в человеке венец творения Всевышнего и заявил об этом, ошибся или солгал. Самую крупную и наглую ложь, как правило, сложнее всего рассмотреть, она видна только с большого расстояния. А рядом самопровозглашенный царь зверей на двух ногах с одинаковым успехом топчет виноградники и произведения искусства, сжигает книги и города. Впрочем – писатель горько усмехнулся, – лучший способ рассмотреть взрыв во всей его разрушительной красе – оказаться в его эпицентре, что он и сделал. Сложнее всего выжить при этом, чтобы донести увиденное до остальных. Ему это удалось, что уже можно было считать великим чудом. Пошевелившись, чтобы почувствовать боль, он поморщился и пообещал себе, что будет до последнего вздоха бороться с романтизаторами этой мясорубки.

Ширма, сооруженная из двух простыней и заменяющая отсутствующую стену, заколыхалась, и спустя мгновение из-за нее показался доктор – в белом халате, будто это было не полуразрушенное здание, а врачебный кабинет, и с кожаной докторской сумкой. Приглядевшись к сумке, Анри заметил две дырки, по всей видимости, от пуль.

– Опять были на передовой? – Он неодобрительно покачал головой. – Вы совершенно не бережете себя.

– А зачем себя беречь? – деловито отозвался вошедший. – То есть в чем смысл?

– Ну, в жене, детях, спокойной старости у камина, чашке кофе, наконец. К тому же если вы умрете, то за мной некому будет ухаживать. – Анри попытался пошутить, но Бертран, похоже, утратил всякое чувство юмора на этой войне. Что ж, горько усмехнулся раненый, его нельзя в этом винить.

– Это важно, – согласился Бертран, с недовольным видом осматривая повязку, на которой проступили небольшие пятна крови. – Вы опять шевелились?

– Совсем немного – спина затекла.

– Понятно.

Анри много раз общался с докторами, однако этот врач сильно отличался от всех, с кем ему приходилось сталкиваться прежде. Казалось, что он был начисто лишен чувств – не в переносном, а в самом прямом смысле.

– Скажите, месье де Бо, неужели вам совсем не страшно?

– Чего я должен бояться? – совершенно искренне удивился Бертран, обрабатывая раны пациента раствором йода.

– Смерти, например. Я думаю, что это очень неприятная штука. Я ведь видел, что ваша сумка побывала в переделке. И я не верю в то, что ее хозяин в это время был в другом месте.

– Нет, смерти я не боюсь, – с расстановкой произнес доктор. – И вам не советую – ничего ужасного в ней нет. А моя сумка действительно пострадала, но расстроен я не тем, что в меня стреляли, а тем, что эти бандиты разбили банку со спиртом, который сейчас на вес золота.

– Вот видите, я об этом и говорю. – Анри попытался приподняться на локтях, но был моментально возвращен в горизонтальное положение. – Любой бы на вашем месте задумался о собственной безопасности после такого предупреждения от судьбы, но вам, похоже, наплевать на свою жизнь. Почему так? У вас нет тех, ради кого стоило бы жить?

– Есть, конечно. Но не в том смысле, который вы вкладываете в эти слова.

– В каком же тогда?

Прежде чем ответить, Бертран сложил уже обработанные инструменты в сумку и опустился на импровизированный табурет, который незадолго до этого соорудил из нескольких кирпичей, после чего внимательно посмотрел на Анри:

– Я знаю, что вы писатель. Хороший писатель, мощный. У вас, конечно, все еще впереди, но ждать осталось не долго, поверьте. Так вот, представьте, что вы пишете произведение всей жизни, но вам досаждают комары. Прятаться от них бесполезно – эти твари способны проникнуть в помещение через любую малюсенькую щелочку. Перебить всех вы также не сможете, потому что они размножаются быстрее, чем дохнут. Откажетесь ли вы от своей мечты из-за мелких кровососов? Или, в конце концов, перестанете их замечать?

– Но пули – не комары! – воскликнул Анри, который прекрасно понял прозрачную аналогию.

– Разве? А я разницы не вижу. Пока они зарекомендовали себя именно так – жужжат и пьют кровь. Попытайтесь бороться с ними – и проиграете в этой битве. Примите их как факт, и тогда они пролетят мимо.

Не ожидавший такой аналогии Анри удивленно моргнул и уставился на собеседника, который невозмутимо смотрел на него и ждал ответа на вопрос.

– Ну, если смотреть на вещи с вашей точки зрения, – наконец проговорил писатель сначала неуверенно, но потом с энтузиазмом, – то, наверное, я бы дописал. Да, дописал бы, чего бы это мне ни стоило.

– Об этом я и говорю, – кивнул Бертран…

Когда доктор ушел, Анри еще долго размышлял об этом странном разговоре и вспоминал отдельные фразы. Ему вдруг пришло в голову, что он выжил не просто так, и что теперь у него есть шанс рассказать людям об этой бойне и о том, чего они могли бы избежать, если бы каждый занимался своим делом, не пытаясь быть значимее, чем является на самом деле. В тот день в его голове родился сюжет будущего произведения, которое войдет в историю.

Тем временем доктор де Бо ехал к очередному пациенту. Ему не нужны были ни слава, ни признание – он не испытывал в них потребности. К этой великой победе над самим собой он шел долго, очень долго. Сбивался с пути, возвращался назад и снова искал, искал, искал. Оставлял за собой хлебные крошки, которые смывали дожди и клевали птицы. И все-таки Бертран сумел вернуться туда, где впервые почувствовал себя на своем месте. Он отдал своим женщинам большую часть себя, оставив только то, что могло принести пользу людям. Он мыслил – и, как говорил Декарт, существовал, а большего ему и не требовалось. Стыд, страх, отвращение были слиты в один сосуд с любовью и радостью и выставлены за дверь. Себе доктор оставил интерес, который позволял ему не останавливаться в своих поисках, удивление, без которого этот интерес терял всякий смысл, и сострадание – то, от чего большинство эскулапов избавляется в первую очередь.

Многие солдаты видели его на полях сражения. Не обращая внимания на пули и разрывы снарядов, он переходил от одного раненого к другому, оказывая помощь всем без разбора – и французам, и англичанам, и русским, и немцам. Иногда он останавливался возле кого-то и, заглядывая ему в глаза, словно пытался увидеть сущность человека, взваливал его себе на плечи и относил в безопасное место. Со временем среди солдат прошел слух о том, что это ангел, который оберегает самых достойных от смерти. Прогрессивно мыслящие люди, конечно, смеялись над этой байкой, но если кто-то из них встречал Бертрана во время военных действий, то, независимо от своих убеждений, старался держаться рядом – считалось, что смерть боится его и не подходит близко.

Айлин сидел на деревянном полу в домике на дереве и задумчиво глядел на клетчатую доску перед собой. Черные и белые камешки, расставленные на ней, казалось, волновали его больше всего на свете. Мальчик то и дело протягивал вперед руку, но тут же, передумав, отдергивал ее. Наконец, обреченно вздохнув, он сделал ход и, откинувшись на спину, принялся разглядывать потолок. Ребенок, который так и не повзрослел, многое бы отдал за то, чтобы снова увидеть звезды, но в его мире их не было – ему не удалось их построить, как он ни старался. Не было ни морей, ни ветров, даже банальный сквозняк порадовал бы его. Но с тех пор, как здесь появилась Гипатия, Айлин потерял возможность проходить сквозь стены. Он много раз пытался, но в результате только разбил себе нос, который, впрочем, тут же зажил. А как было бы хорошо зачерпнуть воды из Аска, вдохнуть полной грудью воздух Карлеона. Когда он был еще совсем маленьким, отец, сидя у камина долгими зимними вечерами и неторопливо попивая эль, рассказывал ему легенды о непорочном Галахаде и его родителях, храбром Ланселоте и леди Элейн. Много раз мальчик пересказывал сам себе рассказы отца о Мерлине и Озерной фее, постепенно дополняя их новыми подробностями собственного сочинения. В конце концов он уже и сам запутался в том, что было частью эпоса, а что – плодами его фантазии.

Замечтавшись, Айлин не заметил, как в домик вошла Гипатия. Только когда скрипнула последняя ступень подвесной лестницы, он очнулся и, протерев глаза, поднялся, чтобы поприветствовать гостью.

– Тебя долго не было, – капризно проговорил он, скрестив руки на груди и поглядывая на нее исподлобья. – Я уже начал думать, что ты больше не придешь.

– Ты ведь меня знаешь, милый, я всегда возвращаюсь. – Женщина улыбнулась и опустилась рядом с доской, жестом приглашая мальчика сесть рядом.

Тот нехотя повиновался и, глядя в сторону, насупился.

Гипатия тем временем быстро оценила игровую ситуацию и подняла глаза на юного соперника:

– Ты уверен?

– Будто ты мне оставила выбор, – отмахнулся Айлин. – Делай уже ход, и закончим с этим.

– Выбор всегда есть, – многозначительно произнесла Гипатия. – Например, ты мог сдаться еще несколько ходов назад.

– Ты ведь знаешь, как меня раздражает, когда ты начинаешь говорить таким назидательным тоном. Чувствую себя младенцем.

– Извини. Но почему каждый раз ты хочешь довести дело до конца, даже когда заранее все понятно?

– Потому что в фидхелле иначе нельзя, пора бы тебе уже понять это. Здесь нужно или биться до конца, или не начинать игру вовсе. Да, я проиграл, и следующим ходом ты это докажешь, но я не сдался, а это – главное.

– Ну как знаешь. – Гипатия пожала плечами и передвинула белый камень на крайнее поле. – Партия завершена.

– Что ж, поздравляю. – Мальчик торжественно пожал руку сопернице и выжидающе посмотрел на нее. – Еще партию?

– Может быть, хватит?

– Ни в коем случае! – Айлин возмущенно вскинул брови. – Это совершенно исключено. Тем более что теперь по правилам я должен играть белыми. Посмотрим, получится ли у тебя так же мастерски действовать на другой стороне. К тому же не забывай о том, что ты должна мне. Если бы не я, тебя здесь вообще бы не было. Так что мы будем с тобой играть, пока мне не надоест.

– Ну, если тебе так хочется… – пожала плечами Гипатия и принялась расставлять камешки по клеткам.

Мальчик с удовольствием потянулся, приготовившись к новой схватке, и уверенно сделал первый ход…

Content

Андрей Богданов
Чары Мареллы