Ричард Пайпс Русский консерватизм и его критик

Предисловие к русскому изданию

Как я объясняю во введении к книге, моему интересу к русской консервативной идеологии уже более полувека. Он возник в самом начале моих профессиональных занятий историей этой страны. Меня давно занимало, почему Россия, будь то царская или коммунистическая и, тем более, недавняя постсоветская, неизменно отвергала демократию, гражданские свободы и верховенство закона. Очевидно, ее склонность к самодержавию, не ограниченному конституцией или подлинным общественным представительством, не может объясняться только жаждой власти ее правителей, так как многие из наиболее выдающихся интеллектуалов и государственных деятелей России настойчиво утверждали, что их страна должна подчиняться неограниченной абсолютной власти — или же погибнуть. Причина этого убеждения, принесшего русским людям так много страданий, должна лежать глубже. Но где?

В книге «Россия при старом режиме», вышедшей в 1974 году и вскоре переведенной на русский язык, я пытался проследить институциональное развитие царского самодержавия. В то же время я изучал и его интеллектуальные корни, написав монографии о двух выдающихся русских консерваторах — Николае Карамзине и Петре Струве. Мое внимание затем переключилось на другие аспекты российского прошлого, главным образом на революцию 1917 года. Но, наблюдая за коротким и жалким эпизодом поиска Россией свободы после распада СССР в 1991 году и быстрым, почти предопределенным отказом от демократических институтов, я снова обратился к консервативной традиции. В настоящее время мы располагаем не только интеллектуальными аргументами в ее защиту, но и опросами общественного мнения, которые показывают, что русские, поставленные перед выбором между свободой и порядком — ложным выбором, ибо эти два понятия прекрасно сочетаются, — в большинстве своем выбирают порядок. Из этих опросов явствует, что свобода для них означает анархию и преступность. Очевидно, вера в то, что Россия должна управляться авторитарно, имеет глубокие корни в политической культуре страны.

В настоящей книге делается попытка проследить эти корни от начала XVI века до начала XX. Я рад, что этот предмет, находившийся под запретом при коммунистическом режиме, горячо обсуждается сейчас в Российской Федерации, и надеюсь, что моя книга внесет вклад в эту дискуссию.

Я хотел бы выразить здесь мою признательность Ирине Павловой за тщательность, с которой она выполнила этот перевод.

Кембридж, Массачусетс

3 февраля 2008 год

Русский консерватизм и его критики

Царь, по представлениям великорусского народа, есть воплощение государства… Русский царь, по народным понятиям, не начальник войска, не избранник народа, не глава государства, или представитель административной власти, даже несентиментальный Landesvater или bon père du peuple. Царь есть само государство, — идеальное, благотворное, но вместе и грозное его выражение; он превыше всех поставлен вне всяких сомнений и споров, и потому неприкосновенен; потому же он и беспристрастен ко всем; все перед ним равны, хотя и неравны между собою. Царь должен быть безгрешен; если народу плохо, виноват не он, а его слуги: если царское веление тяжело для народа, — значит, царя ввели в заблуждение; сам собою он не может ничего захотеть дурного для народа…

В самые трудные и тяжкие времена, когда приходилось чуть ли не сызнова начинать политическое существование, великорусский народ, прежде всего, принимался за восстановление царской власти.

К.Д. Кавелин. «Мысли и заметки о русской истории» (1866)

Введение

Впервые тема этой книги пришла мне на ум полвека назад, когда, пораженный сходством между коммунистической Россией и Московским царством, я решил заняться изучением русского консерватизма. Среди моих бумаг есть заявка, написанная в 1956 году на имя Клайда Клакхона, основателя и директора Русского исследовательского центра в Гарварде, стипендиатом которого я был. В ней я определял свой научный интерес следующим образом:

В настоящее время я занимаюсь консервативной традицией в современной российской истории… Это вопрос, привлекший мое внимание в связи с изучением русской истории XVIII — начала XX века, — как и в силу каких причин (действительных или предполагаемых) Россия сохранила свою автократическую систему правления даже после того, как эта система была отменена в большей части Европы?

Я начал свой проект с монографии об историке Николае Карамзине, который в 1810–1811 годах написал классический манифест русского консерватизма, чтобы отговорить Александра I от реализации его либеральных замыслов на том основании, что самодержавие является единственной подходящей для России формой правления. В 1959 году я опубликовал перевод этого документа, сопроводив введением, объяснявшим обстоятельства его появления[1]. В 1970 и 1980 годах я выпустил двухтомную биографию Петра Струве, мыслителя, который начал свой интеллектуальный путь как марксист, затем отказался от марксизма в пользу либерализма и закончил свое развитие как либеральный консерватор[2]. В 1974 году я опубликовал свою интерпретацию русской политической истории с древнейших времен до конца XIX века, основанную на идее «патримониальной», или «вотчинной», монархии, крайней формы абсолютизма, при которой русские суверены не только управляли своим государством, но и владели им[3]. В промежутке я написал ряд книг на другие темы, главным образом о русской революции.

Если после долгого перерыва что-то заставило меня вернуться к теме, волновавшей меня в молодости, так это поразившая меня скорость и, можно сказать, неизбежность, с которой русские люди, избавившись от самой крайней формы автократического правления, когда-либо известной в истории, и вроде бы выразив готовность принять демократию, снова, как и в 1917 году, стали искать защиту в подчинении «сильной руке». Похоже, Россия, в силу причин, заложенных в ее социальной структуре, культуре или в их взаимодействии, обречена на авторитарное правление. Под этим термином я имею в виду правление, при котором граждане отказываются от своих политических и гражданских прав в обмен на стабильность и порядок. В то время как на Западе консервативная идеология появилась как реакция на крайности Просвещения, давшие знать о себе во Французской революции, в России на протяжении всей ее истории она была основополагающей теорией управления, последовательно поддерживавшейся верхами и господствовавшей в общественном мнении.

Термин «консерватизм» имеет разные значения в зависимости от политической культуры страны, ибо именно она определяет, что он стремится сохранить[*]. В Соединенных Штатах, например, консерватизм подразумевает ограничение государства, тогда как в России, наоборот, его расширение.

Квинтэссенция русского консерватизма — самодержавие, и в этой книге история консерватизма прослеживается с момента возникновения идеала автократического правления в начале XVI века, когда появилась русская политическая теория, до начала XX, когда, по крайней мере на время, эта проблема была решена введением конституционного парламентского режима. Отход от традиции продолжался лишь одно десятилетие, но к тому времени спор между сторонниками самодержавия и теми, кто выступал за его ограничение, исчерпал себя: с началом XX века становилось все труднее находить новые аргументы в защиту той или иной позиции.

Идеология русского консерватизма — это предмет, который, по большому счету, игнорировали как либеральные, так и радикальные историки[4]. И до, и после революции они склонны были уходить от его обсуждения, считая эту идеологию или самооправданием режима, стремившегося сохранить свою неограниченную власть, или выражением эгоистических интересов имущих классов — во всяком случае, идеология консерватизма лишалась серьезного интеллектуального содержания. Вследствие этого имеющаяся литература не соответствует тому значению, которое консерватизм приобрел как в российской теории, так и на практике. В Советском Союзе, несмотря на реальные успехи консерватизма, эта тема находилась под запретом, однако после распада СССР она сразу же вызвала огромный интерес и привела к публикации большого количества книг. Составитель одной из лучших из них признает, что «в XIX веке консервативная идеология, несомненно, была в России господствующей не только в правящих верхах, но и в обществе»[5].

Классическую традиционную трактовку русской интеллектуальной истории можно найти в двухтомной «Истории русской общественной мысли» Иванова-Разумника, опубликованной до революции. Несмотря на название, в работе рассматриваются почти исключительно представители интеллигенции: люди, находившиеся в оппозиции к существующему порядку и, за небольшим исключением, посвятившие себя тому, чтобы его свергнуть. Либералы и консерваторы в правительстве и вне его служат там в основном фоном для радикалов.

Почти то же самое относится и к «Русским мыслителям» Исайи Берлина. При всем ее блеске, книга также рассматривает почти исключительно радикалов: она фокусируется на Бакунине, Белинском, Чернышевском, Герцене, Ленине, Марксе, Прудоне и Руссо. Достоевский и Тургенев составляют исключение, один — консерватор, другой — либерал, но оба больше известны как писатели-романисты, чем как политические мыслители.

И, наконец, недавняя «История русской мысли» Анджея Балицкого тоже концентрируется на радикалах Бакунине, Белинском, Чернышевском, Герцене, Лаврове, Ленине, Марксе, Михайловском и Плеханове. Однако она уделяет внимание и славянофилам Алексею Хомякову и Ивану Киреевскому, а также Достоевскому и Тургеневу.

Мне кажется совершенно неверным сводить интеллектуальную историю к идеям противников существующего порядка и игнорировать мнения его сторонников. Такой подход отражает точку зрения, преобладавшую в царской России, когда общество было резко разделено на тех, кто находился у власти, и тех, кто стремился к ней, и во внимание принималось только мнение противников режима. Однако историк не может позволить себе руководствоваться страстями прошлого. Он должен подняться над ними и рассмотреть весь спектр идей, имеющих отношение к политическим и социальным проблемам эпохи.

Мне не кажется правильным сводить изучение политической теории и к лицам, не связанным с правительством. Имеет ли смысл уделять повышенное внимание Дмитрию Писареву, незрелому молодому человеку, чьи нигилистические теории, даже при том, что в течение нескольких лет они кружили головы студентам, имели мало отношения к реальности, но игнорировать Никиту Панина, Михаила Сперанского или Петра Столыпина, государственных деятелей, которые глубоко задумывались над проблемами России и старались как-то решить их? Столыпин был вне себя, когда журналист спросил его, почему в возглавляемом им правительстве нет «общественных деятелей»:

Как в кабинете нет общественных деятелей? Да сам-то я кто же такой? Тот факт, что я губернаторствовал короткое время, еще не делает из меня бюрократа… Я считаю себя общественным деятелем: проживал больше в имении и был рядовым предводителем дворянства. Это просто недоразумение![6]

Он был прав. И по этой причине я расширяю понятие интеллектуальной истории, чтобы включить в нее тех руководителей российского государства и политиков, которые, помимо своих каждодневных обязанностей в правительстве, задавались вопросом, чтб не так с их страной и как это исправить.

Имеют ли идеи самостоятельное значение? Как хорошо известно, Маркс и его последователи рассматривали их как не более чем надстройку над экономической реальностью, а социальные отношения — как ее следствие. Говорилось, что идеи как таковые должны отражать социально-экономические условия, но не влиять на них. В этой интерпретации мало что заслуживает внимания. Сам социализм вырос не из социально-экономических условий эпохи развитого капитализма, а, возникнув в качестве идеи в головах нескольких человек, повлиял на эти условия. Представление, что идеи всегда выражают интересы, несостоятельно только потому, что «интерес» — понятие подвижное, определяющееся ценностями, т. е. идеями. Достаточно одного примера: современные опросы показывают, что в Соединенных Штатах 2/3 населения готово к риску, сопутствующему частному предпринимательству, тогда как в Европе это только 1/2. В современной же России менее 6 % населения готовы принять на себя такой риск: подавляющее большинство предпочитает работать на других[7]. Из этого примера, как и из многих других, видно, что интересы определяются ценностями, а не наоборот. Вот несколько мнений, которые подтверждают независимость идей и ценность интеллектуальной истории. Шотландский философ и историк Дэвид Юм: «Хотя люди во многом руководствуются интересом; но и сам интерес, и все человеческие поступки всецело определяются убежден шши»[8]. Огюст Конт, основоположник социологии XIX века: «Надеюсь, я не должен доказывать читателям этой работы, что идеи влияют на порядок в мире и нарушают его, или, иными словами, в конечном счете, весь социальный механизм покоится на убеждениях»[9]. И лорд Кейнс, влиятельный экономист XX века:

Идеи экономистов и политических философов, и когда они правы и когда ошибаются, имеют гораздо большее значение, чем принято думать. На самом деле именно они и правят миром. Я уверен, что значение власти истеблишмента сильно преувеличено в сравнении с постоянным воздействием идей[10].

В России интеллектуальная история приобрела особое значение потому, что на протяжении всего времени, рассматриваемого в книге (за исключением короткого периода в самом конце), страна знала только автократическое правление, которое запрещало любое общественное вмешательство в политику под угрозой суровых наказаний. Это означало, что политические интересы и пристрастия находили свою главную отдушину в сфере идей. Результатом стало широкое развитие общественного мнения, которое, даже если и было не способно влиять на политику прямо, делало это косвенно, заставляя монархию реагировать на себя либо репрессиями, либо уступками.

Моя книга — это очерк интеллектуальной истории, но истории, связанной с действительностью. Идеи не возникают в вакууме, а те, которые все-таки возникают таким образом, беспомощны и потому представляют небольшой интерес для историка. По моему мнению, интеллектуальная история должна заниматься идеями, которые, несмотря на свою нереалистичность, влияют на общественное мнение и, в некоторой степени, на общественное поведение. По этой причине исследователь интеллектуальной истории должен объединять изучение идей с изучением тех конкретных социальных и политических институтов, в которых они появляются. Я убежден, что существовавшие на протяжении веков российские политические институты и практики породили уникальную пропасть между правителями и подданными. В главе, открывающей книгу, я намерен осветить причины такой ситуации и порожденные ею идеологии.

Вообще говоря, Россия знала три течения общественного мнения: консервативное, появившееся в XVI веке, либеральное, возникшее в XVIII, и радикальное, родившееся в XIX. Я почти совсем не рассматриваю радикальное движение, хотя оно и было влиятельным, поскольку его занимало не сохранение самодержавия, а его уничтожение: оно хотело не какого-то другого государства, а его полного отсутствия (за исключением переходной формы, необходимой, чтобы уничтожить пережитки прошлого). «Критики» самодержавия в названии этой книги — это мыслители и/или государственные деятели, которые тем или иным способом хотели ограничить власть государя, т. е., по существу, это либералы или либеральные консерваторы

Глава I. Специфика российского самодержавия

Господствующим направлением в российской политической мысли на протяжении всей ее истории был консерватизм, который настойчиво утверждал сильную централизованную власть, не ограниченную ни законом, ни парламентом. Обоснования такого режима менялись от поколения к поколению, но основной аргумент был четко сформулирован в 1810–1811 годах Николаем Карамзиным: «Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственного Устава ее, она гибла и должна погибнуть»[1].

Возникает вопрос, в чем причина постоянства этой идеологии. Когда при Петре Великом и его наследниках Россия прекратила жить в изоляции от Запада и начала вестернизацию, она в большой мере восприняла европейскую культуру. Русское искусство после 1700 года, литература и наука — все создавалось по западным моделям. Промышленность России подражала западным образцам, то же делали и вооруженные силы. Но почему не политика? Ответ на этот вопрос отчасти следует искать в обстоятельствах возникновения Русского государства, отчасти — в культуре России, унаследованной от Византии, которая стала и источником ее религии, а также в монголо-татарском ханстве, чьи властители правили Россией в течение двух с половиной веков.

Европейские монархии сформировались благодаря синтезу трех элементов: наследия Римской империи, культуры варварских племен, которые завоевали ее, и католической церкви.

Начнем с племенной культуры. Главная особенность племенного сообщества состоит в том, что отношения между его членами базируются в большей степени на родстве, чем на территориальном соседстве, т. е. имеют скорее социальную, а не политическую природу. Соплеменники рассматривают себя как наследников общего предка: в их венах, как они считают, течет одна кровь — они одна «кость и плоть» (Суд 9:2). Будучи связанными, они равны. В классических кочевых обществах нет иерархии, и близость к основателю рода не влияет на статус[2]. Кочевники выбирают своих вождей и иногда, например во время сезонных миграций на новые пастбища и особенно во время войны, наделяют их значительной властью. Но эта власть носит временный характер и вверяется для достижения определенных целей: она не становится неотъемлемой должностью. Племенной вождь смертен, он первый среди равных; его власть основана на личных достоинствах, а не на неотъемлемом праве на должность[3]. Племенные сообщества незнакомы с понятием государственной власти и поэтому не создают политические организации; а если создают, то, как правило, в результате захвата власти, завоевания или перехода к оседлой жизни[4].

Одним из аспектов родственных связей, объединяющих племенные союзы, является обычай коллективного принятия решений по принципу «что касается всех, должно обсуждаться и одобряться всеми» («Quod omnes tangit, ab omnibus tractari et approbari debet»)[5]. Собрание всех свободных взрослых мужчин — это характерный институт племенного сообщества, который позднее, когда племена обустраиваются и приобретают политические атрибуты, становится формой представительства. Римский историк Тацит в своей «Германии» подтвердил, что германские племена регулярно созывали такого рода собрания: «О делах, менее важных, совещаются их старейшины, о более значительных — все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу», а народ должен одобрить их решения. Их цари, добавлял он, не обладали «безграничным и безраздельным могуществом»[6].

Вторая черта племенного строя, имевшая важнейшее значение для развития Запада, — это то, что поголовьем скота, главным экономическим капиталом, племя владело не коллективно, а частным образом: «С юридической точки зрения частная собственность на поголовье скота среди племен — это неотъемлемое право»[7]. Как только племена осели и обратились к сельскому хозяйству, они перенесли право частной собственности и на землю. Иллюстрацией процесса перехода от племенной собственности на поголовье скота к установлению собственности на землю может быть ранняя история израильтян, с помощью жребия поделивших землю между 12 племенами после переселения в Ханаан[8]. Результатом стало появление земельной собственности у племенных и полуплеменных групп. Так же поступили греки в Элладе (после переселения из Ионии) и в своих заморских колониях[9]. Эти племенные обычаи расходились с обычаями неплеменных, устойчивых сообществ, которые преобладали в древней Месопотамии или Египте фараонов, где сельским хозяйством занимались небольшие семьи, а земля принадлежала правителям и храмам[10].

На всем протяжении европейской истории существование частной собственности было единственным и непреодолимым препятствием, сдерживавшим появление неограниченной королевской власти, поскольку оно заставляло правителей обращаться к своим подданным за финансовой поддержкой и таким образом уступать им долю политической власти.

Священное право частной собственности было аксиомой европейской политической мысли и практики. Примером такого мышления может служить заявление Жана Парижского (ок. 1255–1306), влиятельного теолога и философа, который провозгласил, что ни король, ни папа не могут брать товары подданного без его согласия[11]. В Испании XV века подобное отношение, разделявшееся Фердинандом и Изабеллой, было выражено юристом Паласио Рубиосом: «Королю поручается только управление королевством^ не владение им; что касается собственности и прав государства, то это достояние общественное, оно не может быть частным владением кого бы то ни было»[12].

Приверженность частной собственности была так глубоко укоренена в Европе, что даже Жан Боден, теоретик королевского абсолютизма, отрицал право королей посягать на нее посредством произвольного налогообложения или конфискации[13]. Он различал истинную монархию и деспотизм главным образом в зависимости от отношения монарха к собственности: в условиях деспотизма собственность находилась в распоряжении правителя[14].

Это не были отдельные высказывания. Чарльз Макилвейн завершает свое великолепное исследование средневековой политической теории следующим заявлением:

Если бы меня спросили, какой из известных принципов, вобравших в себя достижения мировой политической мысли, наилучшим образом включает в себя ныне здравствующие политические концепции позднего Средневековья, мой выбор, я полагаю, был бы довольно неожиданным и подходящим не для всех случаев, но это единственный выбор, который я готов защищать после изучения этого периода. Это афоризм из «De Beneficiis» Сенеки: «Ad Reges enim potestas omnium pertinet: ad singulos, proprietas» — koролям принадлежит власть над всем, частным лицам — собственность[15].

Как только племена переходят к оседлому образу жизни, появляется публичная власть, воплощенная в государстве, а также различие между частным и общественным правом. Сэр Генри Мэн таким образом описал эту трансформацию:

История политических идей фактически начинается с предположения, что родство по крови — это единственно возможная основа объединения людей в политической деятельности. При этом ни одно из тех пагубных волнений, которые мы выразительно называем революциями, не стало причиной столь глубоких и удивительных изменений, которые произошли, когда какой-то другой принцип, например принцип соседства, впервые утвердился в качестве основы коллективных политических действий… В первобытной древности невероятно странной или даже чудовищной показалась бы идея о том, что какая-то группа людей может пользоваться коллективными политическими правами просто потому, что они живут в одном географическом регионе[16].

Неформальный обычай, приемлемый для групп, объединенных на основе родства, с этого времени заменяется законом, который касается всех обитателей данного пространства и осуществляется государственной властью.

Эта трансформация происходила постепенно. Первые европейские короли имели склонность обращаться со своим государством так же, как они обращались с поголовьем скота и землей, т. е. как с собственностью: они не проводили различия между тем, что римляне называли «dominium» (собственность) и «potestas» (власть)[17], способствуя возникновению того, что стало известно как «патримониальный» или «вотчинный» тип режима. Например, правители из французской династии Меровингов (476–750) разделили королевство между своими сыновьями так, будто это было их частное поместье[18]. Карл Великий (768–814) тоже придерживался этой практики, однако уже осознавал, что не владеет своим королевством, а только управляет им. Постепенно появилась идея, что, в отличие от поместья (domain), королевство — не собственность короля, а совместное владение короля и народа[19]. Уже в 802 году было провозглашено, что короли имеют не только права, но и обязанности: они не должны были угнетать своих подданных, наоборот, им вменялось обращаться с ними справедливо, защищать церковь, вдов и сирот, бороться с преступностью и ересями[20]. Сын Карла Великого Людовик I Благочестивый (814–840) говорил об обязанности королей обеспечивать мир и справедливость[21].

Карл Великий проводил регулярные собрания, на которых обсуждались дела государства. Собрания были двух типов: аристократические, заседавшие за закрытыми дверями, и смешанные, созываемые каждую весну совещательные ассамблеи, в которых выдающиеся аристократы участвовали наряду с духовенством, воинами и чиновниками[22]. Представление, что королевская власть не равна личности монарха и, как таковая, является неделимой и неотчуждаемой, становилось все более распространенным.

Эволюция власти от племенного вождя до короля, облеченного государственными обязанностями, произошла под влиянием двух факторов: римского права и учений церкви.

В Риме понятие государственного порядка, respublica, было хорошо развито как в теории, так и на практике. Различие между частной и общественной сферами появилось там уже в III веке до н. э.: здесь государство, а там — общество, они взаимодействуют, но не сливаются[23]. Юристы Рима — как республиканского, так и императорского — исходили из принципа, что источником государственной власти является народ, а результатом — справедливость[24]. Просочившись в постримскую Европу, эти идеи отличали ее политические институты от всех остальных, существовавших в мире. Сотрудничество правителей и управляемых, скрепленное сознанием общей судьбы, всегда присутствовало в Европе. Как мы покажем ниже, в России оно никогда даже не возникало.

Вклад католической церкви заключался в требовании, что короли должны править справедливо, в согласии с заповедями Священного Писания. Уже в VI веке св. Исидор Севильский цитировал античную пословицу: «Ты — король, если правишь по справедливости, если нет — ты не король»[25]. Подобным же образом французский святой начала IX века Жан Орлеанский наставлял принцев: они должны были править справедливо, выполняя свои обязательства перед Богом, церковью и людьми[26]. Даже самые первые европейские монархи, включая Меровингов, обращавшиеся со своими владениями как с собственностью и теоретически обладавшие абсолютной властью, рассматривались своими подданными как связанные обязательствами перед законом[27]. Эти идеи, даже если они не всегда претворялись в жизнь, стали постоянным элементом европейской политической мысли.

Одним из проявлений представления о сотрудничестве между государством и обществом был созыв по всей Европе собраний с целью консультаций по таким особенно важным делам, как, например, налогообложение. Они представляли наследие народных собраний времен племенного строя, которые теперь из-за роста населения, приведшего к невозможности всеобщего участия в вынесении решений, трансформировались в представительные органы. Европейские короли управляли не аморфным населением, атомизированным и беспомощным, а обществом, составленным из «сословий» с определенными обязанностями и правами. Обычно это было духовенство, родовая знать и бюргеры. По традиции сословия рассматривались как неотъемлемая составляющая государства, и эта традиция придавала европейской цивилизации уникальность. Как правило, одобрение сословий требовалось при введении нового законодательства или установлении новых налогов.

Парламенты возникли в Средние века из-за желания королей обеспечить общественную поддержку законодательству и налогообложению. Короли созывали представителей, которые сначала назначались (так было во Франции), а позднее стали избираться. В течение XIII века в Англии закрепился принцип, по которому каждое графство посылало в парламент двух рыцарей, а каждый город или укрепленный населенный пункт — двух своих представителей. Нет свидетельств, что сам народ требовал их участия, потому что это было и дорого, и утомительно: получается, что больше они помогали королю, чем подданным.

К концу XII и в XIII веке представительные институты появились в Испании, Португалии, Сицилии, Священной Римской империи, Англии и Ирландии. В XIV они стали обычными для Франции, Голландии, Шотландии, многих областей Германии, Италии, а также Венгрии. В XV веке они возникли в Дании, Швеции и Польше[1].

Средние века не знали «парламент» как постоянный институт: там были только «парламенты», созываемые по желанию короля, и, после того как они выполняли возложенную на них задачу, их распускали. Задач было две: утверждать главные политические решения и санкционировать экстраординарные налоговые изъятия. «Почти везде в западном христианском мире существовал принцип, в какой-то момент принятый правителями, что, кроме обычных доходов короля, никакие налоги не могут вводиться без согласия парламента»[28]. Последняя функция была существенной, потому что как раз благодаря контролю над королевским кошельком наиболее эффективный и сильный парламент, английский, в конце концов стал институтом представительной демократии.

В Англии парламент очень рано утвердил принцип, по которому король имел право на определенные доходы в дополнение к тем, что приносили его собственные владения, — доходы в виде ренты с наследуемого имущества, конфискаций и таможенных пошлин; любые другие дополнительные сборы требовали одобрения палаты общин. Во Франции, наоборот, полномочия королей по сбору налогов были очень широкими и неконтролируемыми: прямой («taille») и соляной («gabelle») налоги составляли основную часть королевских имущественных поступлений и феодальных пошлин, что делало монарха почти совершенно независимым от Генеральных штатов. Французские Штаты отличались разобщенностью и склочностью, а потому были не способны контролировать власть короля.

В других местах парламенты обладали реальной властью. Швеция, например, в 1347 году, во время правления короля Магнуса II Эриксона, приняла свод законов Ландслаг, где правление короля было названо «ограниченным и договорным». Власть короля подчинялась закону и традиции. Любое изменение в существующих законах, а не только новые налоги, требовало общественного одобрения[29].

Европейские политические традиции были дополнительно подкреплены двумя институтами: феодализмом и городскими коммунами.

Феодализм господствовал в большей части Западной Европы примерно в 1000–1300 годах. Это был период постоянных войн, и правительства были слишком слабы, чтобы гарантировать обществу адекватную защиту. Поэтому государственная власть дополнялась личными контрактами, посредством которых более сильные (лорды) обеспечивали безопасность слабым, а слабые (вассалы) платили за это лордам лояльностью. Такая договоренность, символизировавшаяся ритуалом коммендации, в ходе которого вассал протягивал руки к лорду, а тот брал их в свои, была взаимовыгодной: если лорд или вассал изменяли своему слову, контракт аннулировался. Обычно вассал получал от лорда землю в виде феодального поместья, которым он пользовался, пока выполнял свои феодальные обязательства, но на практике эта земля становилась наследственной[30]. В период расцвета феодализма начался процесс дальнейшей феодализации, благодаря которому некоторые вассалы превратились в лордов со своими собственными вассалами. Таким образом сеть прочных, едва ли не личных связей создала структуру, со временем заменившую слабую государственную власть.

Историки нашли режимы, подобные феодальному, и в других частях света, прежде всего в Японии, где есть свидетельства существования вассальной зависимости и феодальных поместий. Однако японскому псевдофеодализму не хватало элемента взаимных обязательств, который существовал только в средневековой Европе:

Если лорд был не в состоянии выполнить свои обязательства, он терял свои права… Уникальность [западного феодализма] заключалась в его акценте на идее соглашения, способного ограничивать правителей: для бедных феодализм мог быть обременительным, но, по сути, он завещал нашей западной цивилизации нечто, что мы до сих пор хотим сохранить[31].

Это «нечто» было идеей связывавшего правителя и подданных договора, который со временем дал начало конституционной системе правления.

Параллельно с появлением феодализма Европа стала свидетелем возвышения городов. Относительный мир, которым континент наслаждался с XI века и далее, привел к оживлению торговли. Она концентрировалась в городах, которые из крепостей, обеспечивавших своих жителей немногим более, чем простой безопасностью, превратились теперь в процветающие центры торговли. Сначала они поднялись в Италии, затем в Нидерландах и северной Германии. Средневековые города обеспечили себе право самоуправления, отделившись от феодальных лордов, контролировавших сельскую местность. Это право позволило им избирать своих собственных судей для отправления правосудия и обложения граждан налогом. Последним были предоставлены широкие права и свободы, неизвестные в феодальной деревне, такие как право собственности на городскую недвижимость[32]. Они и легли в основу западной системы гражданских прав. Как и в случае с феодализмом, их тоже не было в какой-либо другой части света.

Таким образом, власть европейских королей с самого раннего времени ограничивалась множеством идей и институтов, как то: убеждением, что король обязан заботиться о благосостоянии своих подданных, уважать обычай и не издавать законы по собственной прихоти; что перед принятием решений, касающихся всей страны, он должен советоваться с народом, а главное, что он должен уважать собственность своих подданных.

Ни упадок феодализма, ни триумф королевского абсолютизма не разрушили эти ценности. Историки согласны с тем, что концентрация беспрецедентной власти в руках европейских монархов в XVII и XVIII веках была обусловлена необходимостью усиления роли современных профессиональных армий, сменивших феодальные ополчения. Такие армии требовали огромных финансовых расходов. Их было трудно обеспечить посредством традиционных методов повышения налогов с одобрения штатов: «Столкнувшись с необходимостью мобилизации все большего числа мужчин и финансов, короли стали нетерпимы к препятствиям и местничеству штатов и налогоплательщиков»[33]. Поэтому во многих континентальных странах они прекратили созывать штаты, и последние тихо прекратили свое существование. Этого не произошло в Англии, которая не имела постоянной армии.

По существу, абсолютизм означал, что короли могли издавать законы по собственному усмотрению — как Людовик XV сказал о себе: «À mois seul appartient le pouvoir législatif, sans dépendance et sans partage»[34]. Эта практика, безусловно, нарушала обычай, распространившийся в Европе в течение предыдущего тысячелетия. Согласно ему, короли не издавали новые законы, а лишь проводили в жизнь уже существующие, а если требовалось новое законодательство, то оно вводилось с согласия народа*.

«Едва ли найдется какой-нибудь важный закон, в котором средневековый монарх не утверждал бы, что он издан после консультаций и одобрения, т. е. в согласии с правовыми представлениями сообщества» (Kern F. Kingship and Law in the Middle Ages. N.Y., 1956. P. 73).

Однако даже абсолютизм, лишивший народ политических прерогатив, не посягал на фундаментальные гражданские права и права собственности. «Абсолютная монархия — это понятие, противоположное феодальной раздробленности. Но оно не означает деспотизма или тирании»[35]. Поэтому неправильно утверждать, что абсолютизм предвосхитил тоталитаризм XX века. Основные теоретики эпохи абсолютизма были едины в том, что короли всегда должны следовать «законам Бога и природы», некоторые из них даже позволяли себе утверждать, что подданные тех монархов, которые нарушали это правило, освобождались от обязанности повиноваться, подобно вассалам лордов, нарушивших свои обязательства[36]. Во Франции, одной из самых абсолютистских монархий, даже защитники королевского абсолютизма признавали, что страна имела «обычную» конституцию, которая отменяла волю короля и которую король должен был уважать: свобода и собственность французов были неприкосновенными[2]. Существует общее мнение, что и в Испании, чей правитель Филипп II был назван «самым абсолютистским монархом в мире», королевский абсолютизм закреплял взаимный обмен — король гарантировал правосудие и собственность в обмен на повиновение со стороны своих подданных. Короли возведены в свой сан народом и потому обязаны работать на общее благо[37]. (Термин «bonum commune» применялся во Франции уже в 1273 году[38].)

В Англии, а затем в Соединенных Штатах и во Франции, где абсолютизм подвергся атаке, с самых первых дней европейской цивилизации существовало общее видение того, что представляет собой законное правительство: такое правительство действовало в согласии с обычаем и законом, уважая права и пожелания граждан. По существу, именно поэтому демократические революции не столько выдвигали новые принципы управления, сколько восстанавливали и расширяли один из традиционных для Европы принципов: что касается всех, должно обсуждаться и одобряться всеми. Остальное в западной политической теории и практике уже давно существовало.

В силу разных причин — в первую очередь географических, но также и культурных — политическая эволюция России происходила в противоположном направлении: от относительной свободы Средних веков к режиму, который в словаре западной политической теории определялся по-разному — как тиранический, сеньориальный или патримониальный.

Как правило, стабильность и свобода в стране находятся в обратной зависимости от размера и внешней безопасности, т. е. чем больше страна и чем небезопаснее ее границы, тем меньше она может позволить себе роскошь государственного суверенитета и гражданских прав. Страна, в которой власть управляет огромными территориями и которая уязвима перед иностранными вторжениями, имеет тенденцию к централизованным формам управления. Эта идея была сформулирована таким политическим теоретиком XVIII века, как Монтескье, и в России служила основным оправданием ее автократической форме правления.

Разумеется, с этой точки зрения самодержавие вполне могло быть обосновано как единственно подходящая для России форма правления. Ее территория огромна: благодаря завоеванию Сибири Россия уже в XVII веке была самым большим государством на Земле. Более того, ее обширному пространству недоставало естественных границ в виде гор или морей, что означало незащищенность страны перед непрекращающимися набегами со стороны кочевых и полукочевых монгольских и тюркских племен. Такие нашествия были частью российской действительности с XII по XVIII век, пока эта подвижная граница в конце концов не стабилизировалась. Этот опыт контрастировал с опытом Западной Европы, которая наслаждалась неуязвимостью перед внешними вторжениями уже с XI века.

Угроза вторжений вела в России к развитию вооруженных сил, гораздо больших, чем способны были вынести население страны и ее экономические ресурсы. Ее правительство стало милитаризованным и предписывало всем слоям населения, за исключением лишь духовенства, государственную службу и труд во имя государства: по словам Ростислава Фадеева, русского консерватора конца XIX века, Московская Русь прежде всего была «военной диктатурой»[39]. В этих условиях, столь отличавшихся от тех, что существовали на Западе, не могло быть ни общества, независимого от государства, ни корпоративного духа, объединяющего его членов. Весь русский народ был закрепощен: не существовало места ни для привилегированной аристократии, ни для класса бюргеров с их самоуправлением, ни для деревенских йоменов.

Концентрации власти в руках русских правителей способствовало отсутствие частной собственности на средства производства и рынка предметов потребления. Собственность появляется в условиях недостатка: там, где предметы доступны в неограниченном количестве, ни у кого нет интереса заявлять о собственности; это влечет за собой только ненужные хлопоты по защите того, чего и так в избытке, и потому не имеет никакой ценности. Так случилось, что в средневековой России земля, основная форма производительного богатства, была неисчерпаемой. Перед концом XVI века, когда русские крестьяне оказались насильственно привязанными к земле, они разбредались по лесам, практикуя вырубку и выжигание в качестве техники культивации почв. Они занимали участок леса, поджигали деревья и, после того как огонь затихал, очищали ее. Затем высевали зерно в почву, удобренную золой. Они делали это в течение нескольких лет, пока почва не обнаруживала признаков истощения, после чего перемещались в другую часть безграничного леса. Мысль, что земля могла бы стать только их собственностью, была им абсолютно чужда: они до самого последнего времени были убеждены, что земля, так же как воздух и вода, одинаково необходимые для жизни, создана Богом для всеобщего пользования. Как мы увидим, власть использовала такое отношение к собственности, чтобы заявить свое право на всю русскую землю: крестьянство нашло это вполне приемлемым и логичным, так как церковь внушала им относиться к царю как наместнику Бога на земле.

При этом частная собственность не развивалась и в российских городах. Огромные расстояния, разделявшие населенные пункты, и капризы сурового климата препятствовали появлению торговли в национальном масштабе. Этому же способствовали неопределенные, но очень активные притязания власти на предметы потребления. До XIX века, когда улучшение транспортной системы сделало возможным появление национальной экономики, Россия знала только местные рынки, на которых торговали продуктами местного производства. Все эти факторы препятствовали развитию среднего класса и городской культуры. Города Московии, по сути, были административными и гарнизонными центрами, имевшими значительное сельское население, занятое крестьянским трудом и не знавшее местного самоуправления. Горожане служили власти, как это делали и другие группы населения, к тому же им было запрещено передвигаться по стране. Они не владели собственными домами или землей, на которой эти здания стояли: «Не было никакой формы городской собственности, которую частные лица могли содержать по праву частной собственности»[40]. Кредит был неизвестен. Монголы разрушили то городское самоуправление, что существовало в России до их завоевания.

В средневековой Московии были частные имения, известные как «вотчины», но они не пережили возвышения Москвы в качестве национального центра управления и были преобразованы в феодальные поместья, право на владение которыми выдавалось на время и при условии удовлетворительного служения власти. Частная собственность существовала в городе-государстве Новгороде, но она тоже исчезла там в конце XV века, когда город был завоеван и поглощен Московией.

Конечным результатом этих обстоятельств стало то, что средневековой Руси не хватало двух институтов, которые на Западе выполняли функцию ограничения власти королей: независимой родовой знати со средним классом и частной собственности на землю.

Существовал еще один фактор, повлиявший на политику России, но отсутствовавший в Европе, — подчинение монгольскому правлению. Хотя российские историки расходятся в вопросе о характере и степени монгольского влияния на Россию, в целом трудно не увидеть, что два с половиной века владычества Золотой Орды смогли оказать глубое воздействие на восприятие власти русскими вассалами ханов [*]. В конце концов, русские князья ездили в столицу Орды Сарай, чтобы получить ярлык на власть. Там они подвергались различным унижениям, иногда погибали. Их монгольские хозяева настояли на роспуске традиционных городских собраний, известных как «вече», потому что они являлись очагами народного сопротивления их поборам. В прошлом вече, в котором участвовали все полноправные жители города, совещалось по поводу политических решений; оно выбирало как городские власти, так и своего князя, устанавливая условия для его правления. Такое самоуправление теперь было отменено. Все формы массового несогласия были жестоко подавлены князьями, действовавшими по приказу Сарая: русские князья всегда могли добиться послушания от своего народа, угрожая позвать монголов[41]. Несомненно, эти эксперименты должны были оказать воздействие на выработку модели эффективного правления.

Слабость русского общества по отношению к государству была еще более усугублена отсутствием настоящей феодальной системы. В 1907 году историк Н.П. Павлов-Сильванский опубликовал монографию, в которой, в противовес господствующему мнению, утверждал, что средневековая Русь на самом деле знала феодализм[42]. Но его тезис не получил поддержки среди российских историков. В.О. Ключевский и Сергей Платонов, лидеры московской и санкт-петербургской исторических школ соответственно, соглашаясь с наличием некоторых элементов феодализма в средневековой Руси, отрицали существование в стране полноценно развитой феодальной системы — говоря словами другого известного историка, П.Н. Милюкова, феодальные «виды» отсутствовали[43].

Конечно, у зачаточного феодализма в России никогда и не было шанса развиться — сначала из-за монгольского завоевания, а затем потому, что русская монархия, освободив себя от монгольского правления, уничтожила все личные квазиобщественные отношения. В раннем Средневековье вассалы были свободны приходить и уходить: они могли держать свои владения в княжествах, управлявшихся другими властителями, а не теми, кому они обещали служить. Это право гарантировалось договорами, некоторые из них сохранились. Но при этом в них не было никаких указаний на взаимность в отношениях сюзерена и вассала или положений, освобождавших вассала от обязательств по отношению к сюзерену в случае, если последний нарушал свои обязательства.

Таким образом, социальная ткань, которую создавал западный феодализм, здесь отсутствовала, а «общество» было немногим больше, чем скопление отдельных лиц и семей, слабо связанных общими интересами.

Еще одним фактором, способствовавшим возникновению крайней формы автократии, была православная религия. Русская церковь видела свою миссию в спасении душ, а не тел. Она держалась вне политики на том основании, что в «симфонии», которая, согласно византийской догме, определяла отношения между церковью и государством, за политику отвечали светские власти. Поэтому она не выработала никаких норм, которые определяли бы деяния «хорошего» правителя, как это сделали отцы западной церкви: король — тот, кто правит справедливо и посвящает себя благосостоянию своих подданных[44]. Понятие «общего блага» отсутствовало в византийском словаре. Плохой, несправедливый правитель с такой точки зрения — не тиран, а орудие Бога в наказании человеческого порока, и, как таковому, ему должны беспрекословно подчиняться. Правители вместо Бога предназначены держать человечество в добродетели:

Русские верили, что павший человек рожден в грехе и при малейшей возможности собьется с истинной дороги в похоть, алчность, жадность и т. д. В русском мировоззрении свобода была не способом самосовершенствования (вера, имевшая привкус величайшего греха, гордости), а капризным условием, позволявшим человеку глубже погружаться в разврат и еще больше удаляться от спасения. Бог, конечно, предвидел человеческую неспособность к самоуправлению и, любя свое создание, обеспечил людей правителями. Их цель — ограничивать своенравные склонности человеческой натуры… Бог вменил в обязанность людям служить своим временным правителям в качестве «рабов» с такой же покорностью, с какой они служили Богу и Христу. Если правители в какой-то степени и несли ответственность за свои действия, то они были подотчетны Богу, а не человеку[45].

Все эти географические и культурные факторы явились причиной появления в России такой формы монархии, которая по своей власти превосходила все что-либо известное на Западе даже в эпоху абсолютизма. Шесть сотен свидетельств, оставленных европейскими путешественниками о своих впечатлениях от увиденного в Московии, тождественны в одном: эти путешественники никогда не знали монархии, которая обладала бы такими огромными полномочиями[46].

Российская монархия как суверенная власть возникла во второй половине XV века. До того русские правители были вассалами как Византии (в теории), так и монголо-татарской Золотой Орды (на практике). Захват Константинополя турками в 1453 году ознаменовал конец русской зависимости от Византийской империи. Сразу после этого распалась и Золотая Орда. В результате к 1480 году, пришедшемуся на княжение Ивана III, правители Московии смогли претендовать — сначала осторожно, а затем более настойчиво — на титул «самодержца». Перевод греческого «autokrates» слово означало суверена, т. е. правителя, независимого от какой-либо внешней власти в противоположность «вассалу». (Позднее, начиная со второй половины XVI века, это слово приобрело дополнительное значение — «неограниченный правитель»[47].) Термин «царь», адаптация «Caesar», тоже стал получать распространение и формально был принят в 1547 году. До того этот термин использовался исключительно в отношении хана Золотой Орды и императора Священной Римской империи[48]. Его принятие предполагало всемирную миссию русского правителя[49]. В течение последующего века правители Московии стали претендовать на имперские полномочия на том основании, что они являлись единственными православными суверенами и, по существу, единственными подлинными христианскими правителями в мире. Духовенство решительно поддерживало эти притязания, так как, по православной теории, церковь не могла существовать без императора[50].

Однако начиная с 1470 года и вплоть до 1917-го к русским правителям обращались и иначе — «государь». Обычно переводившееся как «суверен», это слово происходило из словаря манориальной экономики, где лендлорд назывался государем, а его подданные — «холопами», или рабами[3].

По древнерусской терминологии это слово [государь] обозначало прежде всего человека властного, но лишь в сфере отношений частных, а не публичных. Это был господин, хозяин (dominus), права которого распространялись на вещи и людей. Термины господин, господарь и государь в древнейших письменных памятниках употребляются безразлично, означая, в частности, рабовладельца и землевладельца…

С половины XIV в. термин государь начинает проникать и в сферы политические для обозначения представителей верховной власти. Такое применение произошло совершенно незаметно и естественно, так как великие князья были крупными хозяевами, землевладельцами и рабовладельцами, и в этом своем качестве были государями. Служба им на праве частном, хозяйственном не могла быть отграничена от службы государственной: такого различия еще не существовало[51].

По Ключевскому, слово «государь» означало «личную власть свободного человека над несвободным, над холопом»[52]. Эта терминология дает ключ к пониманию патримониальной природы зарождавшегося русского абсолютизма.

До последних десятилетий XV века правители Московии, подобно вассалам Византии и Золотой Орды, обладали только личной, а не государственной властью над своими имениями. Государственная власть принадлежала их иностранным повелителям: сами они были только сеньорами с разрешения своих монгольских правителей: «В границах своего удела он [князь] был собственно не политический правитель, а частный владелец. Его княжество было для него не обществом, а хозяйством; он им не управлял, а эксплуатировал его. Он считал себя собственником всей территории удела»[53]. И Иван I Калита (?-1340), верный вассал монгольского хана, в завещании обращался со своим московским княжеством, по сути, как с патримониальной собственностью — наряду с городами, деревнями, золотыми цепями и кубками[54].

Как только правители Москвы сбросили монгольское иго, они сразу же стали суверенами. Вполне естественно, что, как и раньше, они продолжали рассматривать свое владение как патримониальную собственность, унаследованную от своих отцов, для чего русские использовали термин «вотчина», эквивалент латинского «patrimonium». Вотчиной было и земельное поместье, и царство.

Юридическое отношение князя к управлению и государственной власти было патримониальным, таким же, как и его право на земельную собственность… Это была его собственность по прямому праву, не полученная, а всецело принадлежавшая ему по наследству и потому ни от кого не зависимая. В этом смысле княжество было вотчиной князя, и он распоряжался им, как любым другим имуществом[55].

Не было никакого различия между государственными полномочиями и частной собственностью, между potestas и dominium: княжества покупались и продавались как обычное недвижимое имущество. Так, например, в 1463 году Иван III приобрел Ярославль, вотчину, имевшую своих собственных, ярославских князей[56]. И так же, как обычная недвижимость, княжества могли наследоваться женщинами[57]. По этой причине новых суверенов следовало именовать государями. В таком образе мыслей не было никакого намека на «общество» как отдельное образование с собственными интересами и правами — существовали только интересы и права суверена, государя.

Потому неудивительно, что и Иван III (1440–1505), и его сын Василий III (1479–1533), как и Иван I до них, продолжали обращаться с Московией как со своей вотчиной. «Вся русская земля, — говорил Иван III, — Божией волей, из старины от наших прародителей — наша вотчина»[58]. Указания на это встречаются и в русских летописях[59].

Вот примеры патримониального мышления Ивана III. В 1477 году он начал оказывать давление на город-государство Новгород, процветающего торгового партнера Ганзейской лиги, намереваясь включить его в состав своей «вотчины». Граждане Новгорода в своих переговорах с Москвой в 1478 году просили сохранить им некоторые права, такие как защита собственности и отправление правосудия в традиционной для Новгорода форме. Иван проигнорировал эти просьбы, сказав, что не готов слушать наставления, как ему управлять своим владением[60]. Во время переговоров новгородцы попросили его также поцеловать крест, т. е. дать клятву, что Иван III тоже отказался сделать на том основании, что суверен не принимает обязательств по отношению к своим подданным под присягой[61]. Похожий инцидент произошел и в отношениях Ивана с городом-государством Псковом после того, как он заставил город подчиниться своей власти. Иван назначил править Псковом одного из сыновей, но жители заявили, что предпочитают его самого. Иван и на этот раз отверг просьбу — со словами: «Разве я не волен в своем внуке и в своих детях? Кому хочу, тому и дам княжество»[62].

У нас есть конкретные свидетельства об этом образе мыслей из завещаний великих князей, или царей Московского государства[63]. Используя эти завещания, Борис Чичерин, будущий лидер российского либерально-консервативного движения, в 1858 году опубликовал знаменательную статью, в которой показал, что русские правители завещали свое государство наряду с физическими предметами на основе частного, а не общественного права:

Итак, первый вывод, который мы можем сделать из разбора духовных грамот, заключается в том, что наследование у московских князей происходило по частному праву, причем так же, как и в наследовании частных лиц того времени, преобладающим началом является воля завещателя.

Второй вывод… состоит в том, что тогда не делалось различия между имуществом государственным и частным княжеским. Все, что принадлежало князю, принадлежало ему как собственность… по частному праву, а не по государственному. Нигде в грамотах мы не видели ни малейшего намека на такое различие. Все отдельные разряды имущества: города, волости, села, доходы, пути, движимое, холопы, стада — стоят рядом и передаются наследникам совершенно на одинаковом основании. Удел, которым владеет князь, называется вотчиною так же, как имение частных лиц.

Мы перебрали все духовные грамоты древних наших князей; мы видели, что… о земле как об общественной единице, о народе нигде нет и помину. Князья получают волости как имение, а не распределяются по ним как правители, исполняющие известную общественную должность.

Из этого ясно, что понятие о земле, в противоположность государству… составляет одно из тех исторических представлений, которые не выдерживают поверки с фактами[64].

Хотя в последующем российские историки уточнили кое-что из выводов Чичерина, указав на присутствие в княжеских завещаниях некоторых зачаточных элементов общественного права, в основном его точка зрения до сих пор остается в силе[65].

Русская государственная администрация развилась из администрации удела, главной задачей которого была эксплуатация. Приказы, основные исполнительные ведомства, подобным же образом эволюционировали из администрации княжеского хозяйства.

Как указывалось выше, такой менталитет существовал и в Европе — в период раннего Средневековья, например, у французских королей Меровингов, тоже обращавшихся со своим королевством как с собственностью. Но на Западе в процессе развития общественное право наложилось на частное и породило представление о государстве как инструменте партнерства между правителями и управляемыми. В России такой эволюции не произошло из-за отсутствия факторов, сформировавших европейскую политическую теорию и практику, — римского права и католической теологии, феодализма и торговой культуры городов.

Иван III, как и его непосредственные наследники Василий III и Иван IV, не допускал ни социальных привилегий, ни частной собственности: все подданные от самых высших слоев до самых низших должны были служить верховной власти, и она обращалась со всеми производительными силами, прежде всего с землей, как со своей собственностью.

Такое мировоззрение было свойственно не только Московии. Исследования дореволюционных историков выявили похожий патримониальный менталитет, даже предвосхищавший московские представления, и в Тверском княжестве. Так, документ середины XV века, написанный, по всей вероятности, монахом, превозносит тверского князя Бориса Александровича как самого выдающегося правителя на Руси: он — государь, а также царь и самодержец, назначенный самим Богом[66].

В Московской Руси имелась титулованная знать — бояре, по большей части потомки князей, владевших своими уделами до тех пор, пока они не были поглощены Московией. Они проживали в Москве и участвовали в царском суде, неся службу в Боярской думе (о которой ниже более подробно), или посылались в провинции на административные должности. Бояре составляли высший класс, который учредил любопытную систему местничества — систему «ранжирования» на государственной службе, разрешавшую знатному человеку отказываться служить под началом своего собрата, чей предок служил его собственному предку. Однако в России не было ничего сравнимого с западными сословиями: в представлениях власти ее подданные имели только обязанности, но не имели прав, и в этом смысле все они были равны.

Такой статус исключал право собственности на землю. В Средние века Россия знала аллодиальное владение землей в форме вотчины. Однако безусловное владение землей было отменено Иваном III после завоевания Новгорода. Он ликвидировал там земельную собственность, конфисковал все частные имения и стал распределять их между своими приближенными как «поместья». Держатель поместья обязан был служить царю пожизненно: отказ или неудовлетворительная служба вели к его конфискации. Со временем вся земля в России, включая вотчины, оказалась в частном владении на условиях компенсации в виде государственной службы. Таким образом, экономическая основа для самоидентификации общества в виде частной собственности на землю была ликвидирована. Вот как Антонио Поссевино, папский посланник при дворе Ивана IV, описывал жителей Московии:

Никто, по сути, не может сказать, что ему в действительности принадлежит, и каждый, хочет он того или нет, находится в зависимости от Правителя. Чем больше человек имеет, тем больше он признает эту зависимость; чем богаче он, тем больше боится, ибо Правитель часто забирает назад все, что он дал[67].

Чтобы подчеркнуть зависимый статус своей знати, Иван и его непосредственные преемники любили унижать ее. Этот обычай тоже удивлял западных посетителей. Следующий отрывок — один из многих, что можно найти по этому поводу в сообщениях западных путешественников:

Весь Московский народ более подвержен рабству, чем пользуется свободой; все Москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности, находятся под гнетом жесточайшего рабства… Если бы кто в прошении или в письме к Царю подписал свое имя в положительной степени, тот непременно получил бы возмездие за нарушение закона касательно оскорбления Величества. Необходимо присваивать себе уменьшительные имена, например: Яков должен подписываться Якушкой, а не Яковом… Нужно себя называть холопом [cholop], или подлейшим, презреннейшим рабом Великого Князя, и все свое имущество, движимое и недвижимое, считать не своим, но Государевым. Царь Московский превосходный выразитель такого понятия: он своим отечеством и его гражданами так пользуется, что его самодержавие, никакими пределами, никакими законами не ограниченное, ясно оказывается, напр., в полном распоряжении имениями частных лиц, как будто бы природа все это для него одного только и создала[68].

Сигизмунд фон Герберштейн, другой путешественник в Московию, чьи записки, впервые опубликованные в Вене в 1549 году, оказали сильное влияние на формирование европейских представлений о России, с удивлением замечал, что «все жители страны называют себя государевыми холопами»[4].

Ключевский в очень ценной главе своей классической «Боярской Думы» поставил вопрос, почему в России не сложился тип аристократии, известный из истории Западной Европы и даже из истории соседнего Литовского государства. Одно из объяснений, которое он предлагает, заключается в том, что если на Западе аристократия появилась из рядов завоевателей, то в России она была составлена из бывших правителей княжеств, завоеванных Москвой и потому подчиненных царям Московии. Другим фактором было учреждение местничества, которое, хотя и раздражало власть, вызывало постоянные конфликты в рядах аристократии и таким образом препятствовало появлению корпоративного духа. Но главным фактором был экономический. Начиная с 1540 года русское крестьянство стало покидать центральные районы Московии, колонизируя прилегающие регионы и лишая таким образом землевладельческую знать рабочей силы, без которой поместья ничего не стоили. Чтобы привязать крестьянство к земле — этот процесс занял следующие сто лет и завершился полным его закрепощением, — аристократия отказалась от своих политических амбиций[69]. Именно крепостничество стало тем фактором, который связывал высшие сословия России и монархию с середины XVI до середины XIX века, и это стало причиной сдачи знатью своих политических интересов[5].

Понятие аристократии в России было окончательно уничтожено Табелью о рангах, введенной Петром I в 1722 году. Чтобы обеспечить максимум службы со стороны своей знати и в то же время дать талантливым людям незнатного происхождения возможность претендовать на благородный статус, Петр ввел принцип меритократии, благодаря которому все члены служилого класса, или дворяне, несмотря на происхождение, должны были начинать службу — в армии, на флоте, в бюрократии или при дворе — с низшего, 14-го чина и затем постепенно подниматься по карьерной лестнице. Простые люди, получив военный чин низшего класса, автоматически становились дворянами; те, кто находился на гражданской службе, получали этот статус, достигая чина восьмого класса. Высшие четыре чина в служебной иерархии были известны как «генералитет». Табель о рангах окончательно подорвала то, что оставалось в России от настоящей знати, поскольку аристократия по определению получает привилегии по праву рождения, а не благодаря продвижению по службе.

В стране, не знавшей сословий, не было места и для Генеральных штатов, где в законодательной деятельности могли участвовать разные слои общества. Два института, внешне напоминавшие западные Генеральные штаты, — Боярская дума и Земские соборы — не имели законодательной власти: скорее они были придатком царской бюрократии, чем представителями населения в целом.

Боярская дума (1547–1711), обычно упоминавшаяся в источниках того времени как «бояре», являлась царским советом. Первоначально состоявшая из потомков удельных князей, со временем она стала пополняться в основном теми должностными лицами, которых выбирал царь, включая так называемых думных дворян. Это звание было специально введено в 1572 году, чтобы дать возможность участвовать в Думе не-боярам; этим людям не хватало родословной, но они выполняли важные административные функции. Само по себе обладание боярским титулом не позволяло человеку сидеть в Думе: к концу XVI века примерно половина боярских семей не приглашалась в ней участвовать[70]. Участие в Думе было обязанностью — формой службы, а не привилегией[71]. Ее численность претерпела сильные изменения: в начале XVI века она насчитывала 19 членов, а в конце XVII — 167. Половина ее членов большую часть времени проводила вне Москвы на различных административных должностях. Все это препятствовало развитию корпоративного духа Боярской думы[72]. Она собиралась всякий раз, когда монарх решал созвать ее, и имела дело только с такими вопросами, которые он выбирал для рассмотрения: Дума никогда не проявляла инициативу. Некоторые из наиболее важных государственных дел, включая налогообложение, никогда не поступали на ее рассмотрение. Дума собиралась за закрытыми дверями и не вела записей. Ее совет не был обязательным. Де-юре она не имела никаких полномочий, но и дефакто их масштаб определялся правителем[73]. «Из всего этого можно вывести заключение, — писал историк Николай Хлебников, — что Дума Боярская играла весьма незначительную роль в управлении страной. Все действительное управление государством сосредоточивалось в приказах и исходило от единой воли Государя. Все приказы были не что иное, как многочисленные канцелярии Государя, занятые всеми отраслями управления по его поручению (приказу), под его личным надзором и контролем. Это положение вещей естественно развилось из вотчинного принципа, по которому хозяин- вотчинник есть естественный распорядитель всего и в его вотчинное управление никто не может вмешиваться»[74].

В целом Дума никоим образом не ограничивала власть царей, как это делали подобные органы средневекового Запада. Она была инструментом царской воли, не служила интересам подданных и даже не выражала их пожеланий. Понятно, почему Августин Майерберг, посетивший Москву в 1661 году, писал, что «великие князья всегда имеют при себе Думу. Но многие из них обыкновенно спрашивали ее мнения только для вида, чтобы свалить с себя на нее ненависть за сделанную ими несправедливость»[75].

Земские соборы тоже служили власти, а не обществу. Их происхождение является спорным: датой их основания долго считался 1549 или 1550 год, но последующие исследования установили, что они появились только в 1566-м[76]. Детальное изучение их состава в XVI веке показало, что большинство представителей было правительственными служащими, имевшими должности в столице или провинциях: Земские соборы не избирались народом, а назначались и созывались властью. Сама идея выборов противоречила духу патримониального абсолютизма:

В самом деле, применение выборного начала означает признание за обществом политических прав, хотя бы самых минимальных, и уже во всяком случае предполагает взгляд на общество как на необходимый самостоятельный ингредиент в понятии государства. Но ни того, ни другого нельзя ожидать там, где управление основывалось на вотчинных началах и где население являлось, по выражению проф. Ключевского, политической случайностью[77].

Земские соборы часто созывались неожиданно, что при всем желании не давало никакого времени на проведение выборов. Их задачей было усиливать правительственный контроль над провинциями. Поэтому, как писал А.И. Заозерский, они были не «представительным учреждением, а скорее всего собранием агентов правительства… С юридической точки зрения это было вспомогательное учреждение, построенное сообразно со служебным складом общества и отражавшее в себе не его права, а его обязанности»[78]. Они никогда не были институтом, ограничивавшим власть:

Были ли у нас враждебные царской власти партии? Таких партий на наших соборах никогда не было. Московские выборные люди всегда отличались преданностью монархическому началу и не обнаруживали ни малейшего стремления выйти из тех границ, которые указывались им волею государей; они всегда стояли на почве установившихся порядков; свои жалобы они приносили в самой почтительной форме. Их деятельность никак не могла казаться опасною нашим государям[79].

Соборы только один раз сыграли жизненно важную роль — в начале XVII века, когда после прекращения династии Рюриковичей и последовавшей Смуты России необходимо было избрать нового царя. Это произошло на Земском соборе в 1613 году, который, в отличие от своих предшественников, в значительной степени был созван на основе выборов: он и избрал Михаила Романова на трон. Собор заседал непрерывно вплоть до 1622 года, помогая восстанавливать порядок в стране, разоренной иностранными вторжениями и гражданскими войнами. Другой Собор был созван в 1648/49 году, чтобы утвердить новый Судебный кодекс. Но как только новая династия консолидировала свою власть, необходимость в Земских соборах уменьшилась. Последний раз они заседали в 1653 году, столетие после того, как были созваны в первый раз. Затем они исчезли без следа.

Соборы никогда не имели такого политического влияния, каким во время своего расцвета обладали западные Штаты. Причина заключалась в том, что в Московской Руси права и привилегии сословий не были юридически закреплены, а потому сословия не ощущали, что их объединяет общий интерес по отношению к верховной власти. У различных социальных групп не было таких коллективных интересов, за которые им надо было бы бороться, и, имея мало общего, они не могли играть политической роли[80]. В действительности они склонны были видеть друг в друге соперников и обращаться за защитой своих интересов к властям.

Европейские теоретики начали размышлять над патримониальным типом правления уже в XVI веке. Первым писателем, привлекшим внимание к его существованию, был Никколо Макиавелли, который в четвертой главе «Государя» (1513), противопоставляя султана Оттоманской империи королю Франции, характеризовал первого как правителя, обращавшегося со своими подданными как с рабами. В 1576 году Жан Боден, опираясь на свидетельства путешественников, говорил о «барственной монархии», где правитель «становится повелителем предметов и личностей своих подданных… управляя ими, как хозяин семейства управляет своими рабами»[81].

Исходной моделью для такого типа правления в западной литературе была Оттоманская империя, с которой европейцы были знакомы лучше всего. Но позднее его примерами стали также служить Россия и империя Моголов в Индии. Европейские путешественники в Московию XVI–XVII веков воспринимали ее правителей как владеющих безграничной властью и игнорирующих права частной собственности[82]. Влиятельная работа о государстве Моголов вышла из-под пера француза XVII века Франсуа Бернье, который, прожив 13 лет в Индии, оставил классическое описание того, что вскоре стало известным как восточный деспотизм: «Поскольку во всей империи земля рассматривается как собственность суверена, там не может быть графств, марок или герцогств. Королевские пожалования состоят только из пособий в виде земли или денег, которые короли дают, сокращают или забирают, когда им заблагорассудится»[83]. Такое мнение было фактически единодушным, и, хотя на самом деле оно часто служило аргументом в полемике (например, для косвенной критики абсолютной монархии Людовика XIV), оно бесспорно отражало действительность, увиденную с европейской точки зрения[84].

Эта информация привлекла внимание Маркса и Энгельса[85]. Прочитав Бернье и некоторых других путешественников в страны Востока, Маркс выделил особую стадию социально-экономического развития, назвав ее азиатским способом производства. В письме Энгельсу он писал: «Бернье совершенно правильно видит, что в основе всех явлений на Востоке (он имеет в виду Турцию, Персию, Индостан) лежит отсутствие частной собственности на землю. Вот настоящий ключ даже к восточному небу»[86]. Восточная модель отличалась от европейской: последняя основывалась на частной собственности[87].

Независимо от западных авторов об особенности этого типа государственности высказывались российские историки так называемой государственной школы, возникшей в середине XIX века. Один из первых приверженцев этой школы И.Е. Забелин писал:

Политический корень был исключительно вотчинный, был воспитан и вырос на вотчинном развитии народа, и сама Москва, в смысле государства, была не чем иным, как лишь типическим высшим видом старинной русской вотчины; потому она и стала называться государством, т. е. собственным именем вотчины[6]. Вот почему и общая государственная политика была, в сущности, только наиболее полным выразителем частных вотчинных отношений… [88]

Историк права Борис Чичерин тоже подчеркивал частный, собственнический характер верховной власти в средневековый и раннемосковский периоды российской истории.

Эта тема наиболее полно разработана крупнейшим историком России Василием Ключевским, который в своей «Боярской Думе» дал теоретическое обоснование патримониальной природы раннего русского государства. Он рассматривал средневековое княжество как частную собственность правителя. «В дворцовом управлении князь был вотчинником с правами государя, а в областном являлся государем с привычками вотчинника»[89].

Патримониальное государство определило русский абсолютизм в понятиях, сильно отличающихся от тех, что известны на Западе, и более схожих с теми, что имелись на Востоке. Здесь правители не только осуществляли законодательство и налогообложение в соответствии с собственными желаниями, как Филипп II в Испании или Людовик XIV, но и препятствовали появлению частной собственности и оформлению сословий, которые самим фактом своего существования могли ограничить их власть. При этом русские правители не имели «общества»-партнера или церкви, требующей от них управлять для общей пользы. Все это устройство и в теории, и на практике напоминало не европейские, а восточные монархии вроде эллинистического государства, которое характеризуется как «личное династическое правление, исходящее не от определенной земли или народа, а навязываемое сверху». Такая нация — объект власти, а не ее источник[90].

Конечный результат такого политического устройства заключался в том, что правящая элита — царь и его чиновники — ни тогда, ни позже не рассматривали общество как образование, независимое от государства, имеющее свои собственные права, интересы и желания, образование, перед которым они несли ответственность. Эта элита полагала, не вполне осознанно и без теоретического обоснования, что «народ» существовал постольку, поскольку государство признавало его существование, и что его единственной функцией было служить государству. Государство, в свою очередь, не интересовалось благосостоянием подданных, а взамен требовало, чтобы и подданные не интересовались его делами. Такое мировоззрение имело глубокие корни: появившись впервые в Московии, оно пережило имперскую и советскую эпохи.

До какой степени она пропитала правящую элиту России, можно судить по примерам, взятым из правления трех монархов XIX века — Николая I, Александра II и Александра III.

Петр Чаадаев был потомком одной из самых знатных русских аристократических фамилий; и хотя в 1836 году он получил скандальную известность из-за публикации статьи, в которой резко критически оценивалось историческое место России (эта критика стала причиной того, что царские чиновники официально объявили его сумасшедшим), чаадаевские взгляды, высказанные тремя годами ранее, в прошении, поданном Николаю I через шефа полиции графа Бенкендорфа, не столь широко известны. Фактически же в то время его политические взгляды были крайне консервативными. Он испытывал финансовые трудности и просил о должности. В своем прошении он высказал весьма умеренную критику системы российского образования и предложил имперскому чиновничеству свои услуги — в такой роли, которая дала бы ему возможность способствовать ее улучшению. В ответ он получил резкий выговор со стороны Бенкендорфа, который писал: «Одна лишь служба, и служба долговременная, дает нам право и возможность судить о делах государственных… Вы, по примеру легкомысленных французов, принимаете на себя судить о предметах, Вам неизвестных»[91]. Скрытый смысл этих слов заключался в том, что дела государства, такие как медицина или право, требуют профессиональных навыков и потому не должны быть делом любителей. Николай I выразил эту мысль еще откровеннее в 1849 году, когда, выступая против опубликованной в русском журнале статьи по поводу университетов, в письме министру просвещения и главному идеологу своего правления графу С.С. Уварову назвал ее «неприличной», «ибо ни хвалить, ни бранить наши Правительственные учреждения, для ответа на пустые толки, не согласно ни с достоинством Правительства, ни с порядком у нас, к счастию, существующим. Должно повиноваться, а рассуждения свои держать про себя»[92].

Прошло 30 лет, и на трон взошел самый либеральный из российских монархов XIX века — Александр II, царь, который освободил крепостных и дал толчок другим реформам, направленным на сближение власти с ее подданными. В январе 1865 года Александр получил прошение от собрания московского дворянства, одобренное подавляющим большинством его участников, в котором наряду с выражением благодарности они кротко просили его «довершить государственное здание созванием общего собрания выборных людей от земли русской для обсуждения нужд, общих всему государству»[93]. Эта просьба была совершенно законной в соответствии с указом 1831 года, который позволял дворянству обращаться к власти по делам, вызывавшим общественное беспокойство[94]. Несмотря на это, Александр ответил так, что это можно определить только как словесную пощечину:

Благополучно совершившиеся в десятилетнее мое царствование и ныне по моим указаниям еще совершающиеся преобразования достаточно свидетельствуют о моей постоянной заботливости улучшать и совершенствовать, по мере возможности и в предопределенном мною порядке, разные отрасли государственного устройства. Право вчинания по главным частям этого постепенного совершенствования принадлежит исключительно мне и неразрывно сопряжено с самодержавной властью, Богом мне вверенною. Прошедшее в глазах всех моих верноподданных должно быть залогом будущего. Никому из них не предоставлено предупреждать мои непрерывные о благе России попечения и предрешать вопросы о существенных основаниях ее общих государственных учреждений. Ни одно сословие не имеет права говорить именем других сословий. Никто не призван принимать на себя передо мною ходатайство об общих пользах и нуждах государства[95].

Он приказал закрыть собрание и одновременно отменил указ 1831 года.

Сын Александра и его наследник Александр III отреагировал на записку, представленную ему двумя известными дворянами, еще резче: «Что эти скоты вмешиваются не в свое дело?»[96]

Такое отношение господствовало не только при дворе: оно пропитало весь административный аппарат императорской России. Знаменитый юрист А.Ф. Кони, на собственном опыте познакомившийся с неприятием бюрократией идеи независимой судебной власти, следующим образом описывал образ мыслей губернаторов — самых высокопоставленных администраторов страны:

Губернатор, в большинстве случаев, привыкал смотреть на себя не только как на высшего представителя местной административной власти, но и как на хозяина губернии во всех отношениях, перед которым подобострастно склонялось местное общество, за исключением — да и то не всегда — губернского предводителя дворянства и архиерея. Он нередко приходил в гневное недоумение, когда под боком у него вырастала власть, местные носители которой ни в чем от него не зависели и от которых он мог требовать и ожидать не повиновения, а лишь вежливости и внешнего уважения, так как внутреннее надо было еще заслужить[97].

Российская монархия продолжала следовать правилам средневекового княжеского двора, «цель которого всегда заключалась в возможности жить за счет населения, без каких-либо обязательств по отношению к общему благу и признания гражданства, общего для всех»[98].

Конечно, как это происходит со всеми общими концепциями в человеческой деятельности, на практике автократический идеал в определенной мере должен был уступать реальности. Власть правителей России не была столь абсолютной, как они заявляли. Один российский историк, например, заметил, что царская власть часто не доходила до поместий крупных землевладельцев, которые управляли ими как собственными независимыми владениями[99]. Монархи также должны были бороться с местничеством. Бюрократия часто исполняла царские приказы по своему собственному усмотрению. Землевладельцы во второй половине XVII века, как известно, уклонялись от обязательной службы и укрывались в своих имениях. Но такие отступления от идеала не меняют понятий в историческом словаре и не делают их несостоятельными. Так, «капитализм» при всем его настойчивом требовании свободного, неконтролируемого рынка всегда должен соглашаться на некоторое регулирование со стороны правительства. «Демократия», которая означает власть народа, была и, в определенной мере, остается ограниченной влиянием частных интересов в виде лобби. И все же, при всех этих исключениях, капитализм и демократия существуют как опознаваемые институты и отличаются от всех остальных форм экономической и политической организации. Это относится и к патримониальной, вотчинной автократии.

Режим, не опиравшийся на народ, которым он управлял (а на самом деле даже отвергавший его поддержку), жил в постоянном ощущении опасности и страхе перед разрушением. Этот страх заставлял российских мыслителей, как и население в целом, поддерживать самодержавие как единственного гаранта внешней безопасности и внутренней стабильности. Это был замкнутый круг: русские люди поддерживали автократию, потому что чувствовали себя бессильными, и они чувствовали себя бессильными, потому что автократия не давала им никакой возможности ощутить свою силу.

Глава II. Рождение консервативной идеологии

Суверенитет, который Москва приобрела в результате освобождения как от монгольского, так и от византийского господства, заставил ее столкнуться с множеством политических вопросов, которые ранее уже были решены другими. Это дало начало дискуссиям, ознаменовавшим появление в XVI веке русской интеллектуальной жизни.

Несмотря на все историческое значение этих ранних дискуссий, их следы трудно отыскать. Во-первых, очень многие важнейшие документы исчезли: это относится, в особенности, к документам проигравшей партии, так называемым нестяжателям, чьи сочинения монахи противоположной и победившей стороны отказывались копировать, а иногда и уничтожали. Так, репутация одного весьма необычного политического теоретика того времени Федора Карпова основывается преимущественно на одном-единственном его письме, которое удивительным образом сохранилось. Из-за недостатка документов интеллектуальная жизнь средневековой России выглядит более примитивной, чем она была на самом деле.

Хуже того, сохранившиеся документы, как правило, не датированы, что часто не позволяет связать их с современными событиями. Так, в случае с одним важным источником, так называемой «Беседой валаамских чудотворцев», специалисты не могут договориться, написана она в начале XVI века или позже[1]. Не раз возникал вопрос о том, имел ли вообще место известный спор на церковном соборе 1503 года между сторонниками и противниками монастырского землевладения[2]. Еще более печально, что биографические данные о некоторых ведущих участниках полемики разрозненны или не существуют вообще. Так, о монахе Филофее, которому принадлежит заслуга в формулировке концепции «Москва — Третий Рим», почти ничего не известно — ни кем он был, ни где жил. Некоторые историки высказывают сомнение в самом существовании Ивана Пересветова, влиятельного теоретика XVI века, другие приписывают его сочинения царю Ивану IV[3]. Все это означает, что русская средневековая мысль не может быть проанализирована с той же точностью, которая кажется сама собой разумеющейся в случае с западной интеллектуальной историей Средних веков.

Политическая дискуссия началась около 1500 года в связи с вопросом, который может показаться достаточно второстепенным, — в связи с монастырским землевладением. В течение двух с половиной веков монгольского владычества православная церковь и в особенности ее монастыри разбогатели. Монголы, практиковавшие религиозную терпимость, освободили их от налогообложения, которое всей своей тяжестью легло на остальную часть страны. В результате монахи сосредоточили обширные земли, либо скупая их, либо получая как вклад от мирян на помин души: в то время считалось, что монастыри владели третью всех пахотных земель на Руси[4]. Некоторые из крупных монастырей были организованы и функционировали как светские поместья и эксплуатировали труд крестьян, которые номинально обладали свободой перемещения, но в действительности были привязаны к земле из-за задолженности.

Одна группа духовенства, известная как нестяжатели, утверждала, что обширные землевладения несовместимы с христианским идеалом монашества. Другая — стяжатели, наоборот, настаивала на том, что, пока монахам не гарантированы средства к существованию, они не могут должным образом исполнять свои обязанности в церковной иерархии и участвовать в благотворительной деятельности. Внешне дебаты вращались вокруг земельной собственности, но на самом деле они имели более серьезное значение, так как здесь столкнулись две различные концепции «самых начал и пределов христианской жизни и делания»[5]. На одной стороне находились такие люди, как Максим Грек и Нил Сорский, умудренные жизненным опытом, бывавшие за границей и знавшие иностранные языки; на другой — Иосиф Волоцкий и его последователи, которые не знали и не хотели ничего знать об иностранных нравах. Первые апеллировали к рассудку, вторые — к авторитетам. Иосиф и его приверженцы считали Русь «святой» и «Божьей» землей. Более чем естественно, что они боялись «развращения» Руси под иностранным влиянием, даже греческого происхождения. Они отвергали логику и аргументацию. Один из них, монах Филофей, предостерегал своих собратьев-христиан от излишнего «мудрствования»[6]. Полемика между этими двумя лагерями затрагивала и предмет, не относящийся прямо к монастырскому землевладению, — верховную власть.

Есть множество свидетельств об ужасных условиях, царивших в русских средневековых монастырях, и эти условия далеко превосходят что-либо, известное в то время на Западе. Два писателя- современника, Максим Грек и Вассиан Патрикеев (Косой), оставили яркие картины морального разложения монастырей. Эти описания подтверждены так называемым Стоглавым собором, созванным молодым царем Иваном IV в 1551 году для реформирования церкви. Стоглав таким образом характеризовал ситуацию в монастырях:

В монастыри стригутся «покоя ради телесного, чтобы всегда бражничать». В монастырях вместе с монахами живут миряне с женами и с детьми, а в котором монастыре живут черницы — ино в том же монастыре живут и миряне — холостые и с женами… В других монастырях чернецы и черницы живут вместе. «Во всех монастырях — пьянственное питие безмерное среди игуменов, чернецов и мирских попов». «Архимандриты и игумены власти докупаются, чтобы быть им во властех, а службы божественные и трапезы и братства не знают». «По кельям инде женки и девки небрежно (не скрываясь) приходят, а робята молодые по всем кельям живут невозбранно»[7].

Настоятели монастырей обвинялись в ношении собольих мехов, в то время как простые люди замерзали, в украшении себя золотыми и серебряными ризами, в роскошных пиршествованиях, в широком использовании рабов и прислуги[8]. Гомосексуализм (содомия) был необузданным.

Но и это не все. Монахи безжалостно эксплуатировали живущих у них крестьян, предлагали им займы под ростовщические проценты, а затем, когда те не могли расплатиться, избивали их, закрепощали или сгоняли с земли. Впоследствии их обвиняли в том, что они копили зерно, чтобы продавать его по немыслимым ценам во время голода[9]. Эти описания принадлежат к наиболее ранним текстам в русской литературе, осуждающим притеснение крестьян[10].

При всей враждебности, которую вызывали жизненный стиль и поведение монахов у населения в целом, вопрос о монастырской собственности оставался нетронутым до конца XV века. Спор возник из-за конфискации монастырских земельных владений Новгорода сразу после того, как Иван III завоевал и включил его в свое царство в 1480-х годах. Сделав это, он обратил жадный взгляд и на владения монастырей Московии.

Устремления Ивана получили поддержку со стороны монахов-отшельников, которые, восстав против монашеских злоупотреблений, уединились в хижинах в суровых местах к северу от Верхней Волги. Эти так называемые заволжские старцы, построившие свои первые скиты около 1400 года, вели тихую, затворническую жизнь, посвященную молитвам, учению и созерцанию, поддерживая себя собственным трудом и, как можно предположить, благотворительностью соседствовавших с ними крестьян. Их образ жизни, вдохновленный греческими примерами, в течение XV века собрал много сторонников из-за широко распространившейся веры, что 7000 год в православном календаре (1492-й в западном) станет годом Второго пришествия и Судного дня.

Духовным наставником этого отшельнического движения был Нил Сорский (урожденный Николай Майков, 1433–1508). В молодости он посетил Святую землю, Константинополь и гору Афон, комплекс из приблизительно сорока монастырей, где овладел греческим языком и изучал сочинения отцов церкви. Там же он узнал и об обычае греческих монахов уединяться для созерцания и молитвы.

По возвращении в Россию Сорский провел некоторое время в монастыре, затем покинул его и построил себе келью около Белого озера. Он действовал с верой в то, что подлинный христианин должен отвернуться от существующего мира и целиком посвятить себя духовным поискам. В своих сочинениях, часть из которых сохранилась, Нил Сорский утверждал, что эксплуатация человеческого труда — это страшный грех: вместо того чтобы полагаться на крестьян, монахи должны кормить и одевать себя сами. Он также выступал против трат на украшение церквей и роспись икон: сэкономленные за счет этого деньги должны были быть отданы бедным[11]. Его идеи сильно напоминают те, что проповедовал в Англии предшествующего столетия Джон Уиклиф. Нил Сорский привлек многочисленных последователей, которые посещали его отшельническое жилище и образовали нечто вроде партии, отказавшейся от монастырского землевладения и целиком посвятившей себя поиску христианских идеалов.

Обличения монастырской собственности получили поддержку и из другого источника — от еретических движений, из которых наиболее влиятельным было движение, названное «жидовствующими».

Протореформаторские идеи проникали на Русь с Запада уже в XIV веке. Впервые они нашли поддержку в Новгороде и Пскове, независимых республиках, которые сохраняли торговые отношения с Западной Европой через Ганзейскую лигу. Самая ранняя из них, известная как ересь стригольников, появилась в Пскове в 1370-х годах в связи с неким Карпом, согласно преданию цирюльником по профессии (хотя в некоторых источниках он называется дьяконом). Вместе с причастием и исповедью Карп и его последователи отвергали всю церковную иерархию и монашество. Стригольники отрицали необходимость формального духовенства, и некоторые ученые объясняют их название тем, что, сбривая волосы как монахи, они видели себя самопомазанными священниками[12]. Они внушали, что миряне могут обращаться к Богу непосредственно, минуя церковь. По сути, в их доктринах осуждалось монастырское и церковное землевладение. Карп был казнен в 1375 году вместе с некоторыми другими своими сторонниками. Но ересь не умерла вместе с ними. Она вновь появилась в первой половине XV века в Пскове, хотя и ненадолго: став предметом преследования, она была окончательно искоренена к 1430-м годам[13]. Никаких сочинений стригольников не сохранилось.

Родственная стригольникам ересь обнаружилась полвека спустя в Новгороде в виде движения жидовствующих; наши знания о нем почти исключительно исходят из сочинений его противников[*]. Согласно этим обличителям, движение возникло вслед за приездом в Новгород в 1470 или 1471 году в свите литовского князя Михаила Александровича группы евреев во главе с неким Схарией (Захарией?), привлеченных в город-государство коммерческими возможностями. Они и их последователи перевели на славянский Пятикнижие, сочинения Маймонида и, возможно, другие еврейские труды, а также западные светские работы[14]. Под их влиянием некоторые новгородцы обратились к еретическим доктринам, призывая к отмене церковной иерархии и монастырей и отказу от поклонения святым и иконам. Некоторые жидовствующие даже намеревались сделать обрезание своим сыновьям[15]. Число их сторонников увеличилось после 1492 года, когда конец мира, предсказывавшийся христианской церковью, не наступил: это позволило жидовствующим говорить о лживости учений церкви и настаивать на том, что приход мессии ожидается лишь в отдаленном будущем. Движение привлекло многочисленных православных христиан, недовольных «односторонностью и формализмом [русской] религиозно-церковной жизни»[16].

Покоренный их учением и благочестием и заинтересовавшийся их критикой духовенства Иван III осыпал жидовствующих милостями. Он пригласил нескольких из них в Москву, сделав настоятелями кремлевских Успенского и Архангельского соборов. Ересь вскоре распространилась и в судебных кругах. Для власти враждебное отношение жидовствующих к церковному землевладению явно было привлекательным.

Государственная церковь очень жестко отреагировала на это нападение на свои верования и интересы. Новгородский архиепископ Геннадий, ознакомившись с проповедями жидовствующих после вступления в должность в этом городе, призвал к практике испанской инквизиции, формально введенной в России в 1478 году, т. е. потребовал, чтобы светские власти повесили или сожгли приверженцев нового учения. Он не сразу достиг успеха. Церковный собор, созванный в 1490 году, предал ересь жидовствующих анафеме, изгнал ее сторонников со своих мест и отправил их в ссылку, но физически не уничтожил — отчасти потому, что, по православному обычаю, раскаявшихся еретиков следовало прощать, а отчасти потому, что они продолжали пользоваться покровительством Ивана III.

Вскоре спор о монастырском землевладении сплелся с полемикой об отношении к жидовствующим. В 1503 году церковь созвала другой собор, на котором дискуссия о монастырском землевладении вышла на поверхность. Собор уже собирался закрываться, когда неожиданно появился Нил Сорский. Так как он проповедовал отказ от мирских дел, его участие в подобной «земной» полемике некоторыми исследователями приписывается влиянию на него другой замечательной фигуры того времени — Василия (Вассиана) Патрикеева (Косого) (1475?-1545?), потомка литовских князей и родственника находившегося у власти московского государя. Патрикеев верно служил Ивану III до 1499 года, когда, по не совсем понятным причинам, возможно как-то связанным с придворными интригами вокруг престолонаследия, он внезапно впал в немилость. Вынужденный поступить в Белозерский монастырь, он познакомился с Нилом Сорским, чей скит был неподалеку, и подпал под его духовное влияние[17]. С того момента он превратился в горячего поборника «духовной» религии и такого же страстного противника монастырского землевладения. Прощенный Василием III, наследником Ивана III, примерно в 1509 году он не только вернулся к общественной жизни, но и стал самым влиятельным советником нового правителя.

На соборе 1503 года (никаких документов которого не сохранилось) Нил призвал монастыри отказаться от своих владений. Иосиф Волоцкий, настоятель Волоколамского монастыря, к тому времени уже покинул собор, поскольку тот приближался к закрытию, но после речи Нила испуганные участники послали за Иосифом, умоляя его вернуться и защитить монастырскую собственность.

Иосиф Волоцкий (1439–1515, урожденный Иван Санин), выходец из служилой семьи, в некотором отношении был самым влиятельным интеллектуалом средневековой России. Он соединял в себе высокую степень религиозного фанатизма с политической хитростью — качества, позволившие ему умело разгромить реформаторов и сохранить монастырское землевладение, вступив в союз с монархией и обеспечив ее новой (для России) теорией божественного происхождения монархической формы правления.

Как настоятель Волоколамского монастыря, который он основал примерно в 100 километрах к северо-западу от Москвы, Иосиф установил очень строгие порядки: в монастыре не было ни женщин, ни слуг, ни собольих шуб. Жизнь в нем строго регламентировалась набором правил, сформулированных Иосифом в специальном уставе. Он активно требовал пожертвований своему монастырю от богатой знати, взамен обещая молиться за их души. В результате его монастырь сосредоточил огромную собственность в виде деревень, земля которых обрабатывалась крестьянами, но сами по себе монахи никакой собственности не имели. Это был тип коммунального монастыря, известного на Руси как «общинножитие» или «общежитие», в противоположность большинству монастырей того времени, устроенных по типу «особножития» — там монахи владели своим имуществом частным образом. Так что Иосиф в известном смысле тоже был реформатором — религиозным фанатиком типа Торквемады или Савонаролы, заинтересованным прежде всего в сохранении православной веры в ее первозданной чистоте. Он ненавидел еретиков со всепоглощающей страстью и соглашался с Геннадием в том, что их следует бежалостно уничтожать. Главную задачу политической власти Иосиф видел в сохранении веры. В своих ранних сочинениях он говорил о превосходстве церкви над властью, которая носит временный характер, а потому, как он считал, достойна обличения, если отклоняется от истинного пути.

В отличие от Нила Сорского и Вассиана Патрикеева Иосиф был озабочен не духовной жизнью, а обрядами и социальными услугами, которые предоставляла церковь. У него не было никаких сомнений в том, что монастыри должны иметь земельные владения, чтобы позволить своим обитателям подготовиться к выполнению священнических функций. (На Руси вся церковная иерархия происходила из рядов монашества, или «черного» духовенства.) На соборе 1503 года он яростно защищал монастырское землевладение от нападок Нила Сорского. Но, как мы уже отмечали, его (и Геннадия) попытки убедить Ивана III уничтожить еретиков в то время остались без внимания.

Главная литературная работа Иосифа, позднее названная «Просветитель», многословная компиляция, которую он писал в течение нескольких лет, направлена непосредственно против жидовствующих, к которым он причислял всех, кто отклонялся от официальной православной доктрины и традиций. Далекая от просвещенческих задач, книга устанавливает категорические правила со ссылкой на древние источники, главным образом на Ветхий Завет и византийских отцов церкви. В ней нет никакой попытки убедить: она всецело полагается на авторитет. Вот типичная выборка с двух страниц его книги:

И Давид также говорит…

Исайя тоже говорит…

И Исайя говорит также…

Бог говорит через пророка Исайю…

И Иеремия тоже говорит…

Иеремия сказал…

И Захария говорит… [*]

Каждая цитата сопровождается комментарием, который расширяется до своего рода послания.

Сначала Иосиф не преуспел ни в защите монастырской собственности, ни в физическом уничтожении еретиков, но вскоре события повернулись в его пользу. Оставив Ивана III, он обратил внимание на его сына и будущего наследника Василия, который получил титул великого князя в то время, когда отец его был еще жив. В конце 1504 года под влиянием Иосифа Василий провел процесс над жидовствующими, на котором сам Иосиф был главным обвинителем. Он торжествовал, когда главные обвиняемые были приговорены к сожжению на костре. Этот успех воодушевил его искать поддержки короны в двух самых заветных делах — обеспечении неприкосновенности монастырского землевладения и гонениях на еретиков. Преследуя эти цели, он возвеличивал светскую власть до высот, не имевших прецедента ни в Византии, ни в русской истории.

В византийской традиции, зафиксированной в Кодексе Юстиниана и заимствованной русской церковью в главе 42 Кормчей книги[*], идеал отношений между церковью и государством определялся как «симфония», в которой император — наместник Бога на земле — нес ответственность за защиту церкви, а церковь обязывалась сохранять чистоту веры. Предполагалось их тесное сотрудничество, но каждому предписывалась строго определенная сфера. Ни один не мог функционировать должным образом без другого[*]. В предисловии к шестой новелле, дополняющей Кодекс Юстиниана, говорится:

Величайшие даны людям от высшего человеколюбия Божия дары — священство и царство; одно управляет божественными делами, другое начальствует и заботится о человеческих делах, и оба происходят из одного и того же начала… Доброе согласие обоих начал доставляет всяческую пользу людям[18].

Цезарепапизм, который считает главу государства и главой церкви, не был частью византийской культуры.

Иосиф выходил за пределы этой традиции (хотя всегда заявлял, что следует ей). В заключительную, шестнадцатую главу своего «Просветителя», написанную после собора 1503 года, он включил утверждение, позаимствованное (без указания источника) у второстепенного византийского автора Агапита: в то время как монарх «в своем бытии похож на других людей, в своей власти он напоминает Всемогущего Бога»[*]. А потому его нужно слушаться беспрекословно: подчинение государю равносильно послушанию Богу. Церковь не освобождалась от этого долга.

Нельзя не видеть, что воззрения Иосифа Волоцкого на отношение церковной и гражданской власти ставят государство в служебное отношение к церкви и церковь в подчиненное отношение к государству, причем государственная власть обращается в блюстительницу всех церковных интересов, за каковую услугу церковь платит государственной власти отречением от своей свободы и самостоятельности, делаясь послушным орудием государя… На Руси не только не было борьбы между церковью и государством, но… церковь сама «давалась» в руки гражданского правительства и отдавалась за такие, напр., пожертвования и услуги со стороны последнего, как право владеть вотчинами[19].

Но Иосиф добился большего: он убедил корону в том, что ереси, даже если они прямо не затрагивали политику, подрывали монархическую власть и что только путем их безжалостного преследования монарх может обеспечить абсолютную власть:

Не высказывая прямо этой мысли, Иосиф, однако, явственно дает понять московским самодержцам, что если они хотят добиться «послушания», т. е. беспрекословной дисциплины, то не должны допускать никаких еретических отклонений от общепринятых законов, никакого вольнодумства, шатания мысли, сомнений, вызывающих ослабление государственной дисциплины и расхлябанность[20].

Чтобы дальше укрепить свою связь с Кремлем, Иосиф предпринял беспрецедентный шаг. В 1506 году, спустя год после смерти Ивана III и вступления на престол Василия III, разгневанный обращением с ним местного главы, князя Волоцка, он попросил Василия взять Волоколамский монастырь под свое покровительство. Василий согласился. Этот шаг не только приблизил Иосифа к трону, но и укрепил сотрудничество церкви и власти. К тому времени, когда Иосиф умер (в 1515 году), его партия иосифлян по своему могуществу и влиянию затмила своих оппонентов-аскетов. В 1591 году Иосиф был канонизирован как общерусский святой.

Таким образом, чтобы обезопасить свои владения и обеспечить монополию на религиозные обряды, официальная православная церковь предоставила «полную и безусловную поддержку самодержавной власти»[*].

Нил Сорский старался игнорировать политику. Но его последователи, особенно Вассиан Патрикеев, хотя и не выступали прямо против божественного происхождения верховной власти, тем не менее имели иной взгляд на то, как она должна осуществляться. Например, Патрикеев полагал, что монарху следует править с помощью советников. Он был как против власти правителей над церковью, так и против права церкви вмешиваться в светские дела[21]. Патрикеев и его современники-единомышленники хотели, чтобы монастыри отказались от своих мирских владений и всецело посвятили себя духовной жизни.

Еще одного сторонника нестяжатели приобрели в лице Максима Грека (ок. 1480–1556). Уроженец Корфу, где он появился на свет как Михаил Триволис, Максим прибыл на Русь с горы Афон в 1518 году — спустя три года после смерти Иосифа Волоцкого, чтобы помочь русским священникам, которые не знали греческого языка, перевести и исправить религиозные тексты. У него была необычная биография. В молодости он учился в Париже, Флоренции и Венеции, был знаком с Пико делла Мирандола и Савонаролой и на время вступил в доминиканский орден[22]. Впоследствии он вернулся к православию и поселился на горе Афон. В Россию он поехал с неохотой, надеясь вернуться домой сразу же после выполнения задания.

В Москве Максим встретил Вассиана Патрикеева, который познакомил его с порядками, царившими в русской церкви и монастырях. Максим, чей идеал воплощался в картезианских, францисканских и доминиканских монахах, которые ничего не имели и обеспечивали себя либо собственным трудом, либо вымаливая подаяние, был потрясен тем, что узнал. Вскоре после этого он публично раскритиковал распространенное в русских монастырях пьянство, обжорство, жадность, сквернословие, а также покупку должностей и эксплуатацию крестьян[23]. Он называл монахов, живших за счет крестьянского труда, «дармоедами» и «кровопийцами», без всякой симпатии противопоставляя их пчелам, которые обеспечивают себя сами[24]. Если русское духовенство будет не в состоянии очиститься, то Русь, предупреждал он, погибнет, как Византия.

Таким образом, борьба велась за саму сущность русского христианства. Власти нравились проповеди нестяжателей, так как они оправдывали их замыслы в отношении монастырских земель, но все же она боялась начинать широкомасштабное наступление на могущественные церковные круги. Отсюда ее колебания.

Вопрос был окончательно решен в пользу иосифлян, когда в 1522 году настоятель Волоколамского монастыря Даниил, преемник Иосифа, стал митрополитом, т. е. занял самый высокий церковный пост в стране. Он был назначен на него великим князем без требовавшегося в таких случаях согласия церковного собора. Даниил разделял все идеи Иосифа и продвигал их с неустанной энергией[25].

Он мог действовать так благодаря событию, которое решительно повернуло симпатии короны в пользу стяжателей. Речь идет о принятом Василием в 1524 году решении развестись со своей бесплодной женой Соломонией, с которой он прожил двадцать лет, и жениться на литовской принцессе Елене Глинской. (Своим разводом он опередил короля Англии Генриха VIII на девять лет.) Это действие нарушало православный закон, и против него выступило православное духовенство как внутри, так и за пределами Руси. И греческие патриархи, и афонские монахи отвергли просьбу Василия о поддержке. На Руси на переднем крае осуждавших великого князя были Вассиан Патрикеев и Максим Грек. Даниил же, наоборот, бросил все силы на его поддержку, обещав взять на себя этот грех — если считать желание князя грехом. Чтобы санкционировать развод, он созвал собор, где всецело преобладали его сторонники. Соломонию заставили принять постриг, и в 1525 году Даниил освятил церемонию бракосочетания с Глинской. (Плодом этого союза стал Иван IV, Грозный.)

Добившись полной власти, Даниил не терял времени и настаивал на мщении своим врагам. В 1525 году, в год женитьбы Василия, он потребовал от собора осудить Максима, который не раз умолял разрешить ему вернуться в Грецию: отказ Даниила принять его просьбу объясняется страхом, что, оказавшись дома, он будет распространять неблагоприятные сведения о Руси[26]. Его обвинили в ереси. Осужденный инквизиторским процессом, Максим в кандалах был сослан в Волоколамский монастырь и заточен в темницу, где ему запретили и читать, и писать. Четыре года спустя он был переведен в другой монастырь, где чтение и письмо разрешались, там он воспользовался возможностью вновь заявить о своих взглядах. Из- за этого в 1531 году над ним состоялся повторный суд, опять приговоривший его к заключению в темницу. Там он провел еще двадцать лет до 1551 года, пока молодой Иван IV не освободил его. Он умер спустя пять лет, осыпанный почестями.

В 1531 году Даниил созвал собор для осуждения Вассиана Патрикеева, чьи отношения с Василием испортились из-за его неприятия монаршего развода. Собор осудил его за ревизию церковных книг и противодействие монастырскому землевладению. Он тоже был заключен в Волоколамский монастырь, где вскоре после этого умер.

Таким образом, противников монастырского землевладения заставили замолчать, и иосифляне получили полный контроль над русской официальной церковью.

Но все-таки это произошло не без некоторого сопротивления. Среди документов, переживших литературные чистки иосифлян, есть замечательное письмо, адресованное митрополиту Даниилу неким Федором Карповым, дипломатом на службе у Василия III. Хотя его профессиональной сферой были отношения с татарами, Карпов, оказывается, изучил латинский и, возможно, греческий языки и приобрел обширные знания в медицине и астрологии[27]. Обстоятельства, в которых он сочинял это письмо, неизвестны, но похоже, что он отвечал на наставление Даниила «сносить терпеливо» несправедливости, совершаемые теми, кто находится у власти. Карпов нашел такой совет неприемлемым:

Аще речем, яко трепение паче есть потребно к соблюдению владычества или царства, тогда вотще сложены суть законы… Аще бо под трепением жити уставиши, тогда несть треба царьствоу или владычьствоу правители и князи; престанет убо начальство, владычьство и господьство и живется без чиноу: с молвою силный погнетет безсилнаго, да трепение имать. Ниже треба боудеть судей в царстве имети, иже коемоуждо правду оучинят, зане трепение вся исполнит, идеже в трепении жити боудет. Аще же речем, яко правда есть потребна во всяком градском деле и царстве к прибытию царства поне иже единомоу комоуждо еже свое ест вездается свято и праведно живется, тогда хвала трепения погибнеть… Дело народное в градех и царствех погибнет длегодушьством трепения, долготрепение в людех без правды и закона общества добро разрушает, и дело народное ни во что низводит, злыа нравы в царствех вводит, и творит людей государем не послушных за нищету[28].

Этот отрывок — самый ранний документ в русской интеллектуальной истории, в котором утверждалось, что государство должно опираться на закон и правосудие, а не на самовольное желание правителя. Удивителен намек на западное понятие «suum» в предложении «комоуждо еже свое есть вездается свято». «Каждому свое» отсылает к «suum как включающему все, что принадлежит человеку в силу врожденного или „естественного права" и что охватывает наряду с мирскими вещами его жизнь и свободу»[29]. В другом месте Карпов обращается к десятой книге «Никомаховой этики» Аристотеля, которая в качестве желательных целей хорошей жизни превозносит удовольствие и счастье, а не страдание. Карповское послание значимо как доказательство того, что в Московии XVI века существовали голоса протеста против господствовавшей консервативной идеологии, однако их влияние на современную мысль было слабым.

Триумф консерваторов укрепился с назначением в 1542 году московским митрополитом Макария. Человек более умеренного темперамента, чем и Иосиф, и Даниил, он, тем не менее, разделял их взгляды и внес большой вклад в укоренение на Руси теории о божественной природе верховной власти и ее притязаний на неограниченное господство. Так же, как Иосиф, он был против захвата короной монастырских земель и упорно трудился над тем, чтобы очистить церковь от ересей и дурных нравов. Е.Е. Голубинский, автор классической истории русской церкви, считает его самым выдающимся главой православной церкви за всю ее историю[30].

Макарию обычно приписывается заслуга в убеждении 16-летнего Ивана IV отказаться от буйных манер и взять на себя управление страной. Этот шаг символизировался торжественным актом коронования Ивана как царя (Caesar) в 1547 году — титул, на который русские правители претендовали со времен Ивана III, не имев на то формального права. Спустя 15 лет этот акт был одобрен патриархом Константинополя, бывшей столицы Византийской империи, которая перестала существовать уже более чем столетие назад. Это имело огромное значение. Так как, по византийской теории, в мире мог быть только один подлинный христианский император, принятие Иваном императорского титула означало, что с этого времени правитель Руси претендовал — по крайней мере, неявно — на руководство всем христианским миром. Это представление, в свою очередь, привело к развитию теории «Москва — Третий Рим», сформулированной, по всей видимости, где-то в первой половине XVI века монахом Филофеем[31].

Филофей выразил свою теорию в одном коротком предложении: «Два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти»[*]. Согласно русским богословам, настоящий Рим, под которым они понимали христианский, а не языческий[32], пал из-за ереси Аполлинария, малопонятного учения, сформулированного во второй половине IV века епископом Аполлинарием, утверждавшим, что Иисус был не человеком, а «словом Божиим, воплощенным в человеческом теле». Это посягательство на догматы веры заставило переместить столицу истинного христианства в Константинополь, где оно обрело дом на последующие семь столетий. (Сами византийцы фактически рассматривали свое государство как «новый» Рим: таково было определение Константинопольского собора 381 года[33].) Но в конце концов и Византия предала веру. Отчаявшись добиться от Запада военной помощи против надвигавшихся турков, в 1439 году на Флорентийско-Феррарском соборе она согласилась воссоединиться с католической церковью ценой отказа от всех доктринальных вопросов, которые ранее разделили две церкви, и признания верховенства папы. Москва вместе с большинством других восточных церквей отвергла эту унию и истолковала захват Константинополя мусульманами 14 лет спустя как наказание за отступничество Византии.

Но с тех пор, согласно идеям православных богословов, христианская церковь не могла существовать без светской власти, необходимой, чтобы защищать ее и проводить в жизнь ее учение, т. е. «Третий Рим» должен был иметь своего собственного императора. Сначала на статус наследницы Византии претендовали болгары, которые уже в XIV веке назвали столицу своей империи Тырново «новым Римом»[34]. Но эти притязания исчезли в 1393 году, когда Тырново перешло к туркам. После захвата ими Константинополя в 1453 году Русь осталась единственным православным царством в мире и, по существу, единственным законным претендентом на статус «Третьего Рима». Эта идея возникла спонтанно около 1500 года, до того как Филофей придал ей литературное оформление и до того как Иван был венчан на царство*. В этой идее была заключена слепая вера в то, что Руси предначертано править миром и что русский царь — это царь всего человечества.

Макарий поддержал притязания московских правителей, одобрив работу над историографической компиляцией, названной «Степенной книгой»[35]. Составленная в 1560–1563 годах, она изображала власть русских государей уходящей в глубокую древность и абсолютной по своим возможностям. Она также поддерживала фантастическую генеалогию московских князей. Правящий Иван IV, как говорилось в ней, является законным наследником римских и византийских императоров и, по существу, единственным подлинным христианским правителем в мире. В XVI веке на Руси циркулировало множество легенд, связывавших ее историю с библейскими евреями и древними римлянами[36]. Самая известная из них — «Сказание о князьях Владимирских». (Из рода владимирских князей происходила московская династия.) «Сказание» повествовало, как Бог отдал Египет и Клеопатру императору Августу, который назначил своего родственника Пруса править Польшей и Пруссией. Впоследствии правитель Новгорода на смертном одре убедил свой народ отправить посольство в Пруссию с просьбой дать «мудрого правителя». Им оказался Рюрик, потомок императора Августа. «Воцарение великих князей Руси начинается с этого и… они были облечены властью со святыми мантиями и имперской короной». В своих отношениях с западными правителями в XVI и XVII веках русские дипломаты настаивали на использовании таких формул[37]. Похожая оценка происхождения московской династии дана и в «Послании Спиридона-Саввы», где ее истоки прослеживаются еще дальше, до внука библейского Ноя[38]. В своем диалоге с папским посланником Антонио Поссевино Иван IV заявил, что происходит от брата Августа Цезаря, звавшегося Прусом, и что Россия получила свое христианство непосредственно от апостола Андрея[39]. Целью этих и им подобных легенд было обосновать абсолютную и всемирную власть московских правителей[*].

Можно добавить, что иосифляне решительно поддерживали агрессивную внешнюю политику Руси, включая завоевание Казанского ханства с целью обращения язычников[40]. Их национализм, таким образом, касался не только вопросов веры, но и чисто светских дел.

Если сравнить русскую политическую литературу XVI века с современной ей литературой Западной Европы, то ее следует оценить как прискорбно примитивную. Но и в этом случае она имеет большое историческое значение, так как раскрывает конфликт между двумя очень разными представлениями о жизни: одним, основанным на внешнем авторитете и обычае, другим — на личном суждении и духовности. К середине века первое одержало решающую победу над последним, в значительной мере определив таким образом природу Российского государства и церкви, т. е. заложив цели и основания существования России на последующие столетия.

В первую очередь это касалось государства. Его правитель, единственный подлинный христианский император в мире, при поддержке богословов был провозглашен как наделенный неограниченной властью — его подданные в буквальном смысле слова были его рабами, с которыми он волен был обращаться по своему усмотрению. У них не было прав, только обязанности. Он мог править один, без советников. Подобно византийскому императору, благодаря своему положению он претендовал как на свое владение и на весь мир.

Церковь, второй по значимости институт в стране, полностью подчинялась государству. Правители Москвы назначали ее иерархов и снимали их по своему желанию, ни с кем не консультируясь[41]. Церковные круги, забюрократизированные и заритуализированные, были враждебно настроены ко всякой независимой религиозной мысли. Они не вмешивались в политику страны, требуя, чтобы русские люди смиренно сносили любые несправедливости, выпадавшие на их долю. Следовательно, церковь не предлагала никакого интеллектуального убежища тем, кто искал альтернативы сложившемуся порядку. Позднее, когда в России появился класс светских мыслителей, известный как интеллигенция, большинство ее либо категорически отвергло религию, либо проявило к ней равнодушие, но при этом склонно было отстаивать свои светские теории с псевдорелигиозным фанатизмом. Все независимое мышление церковь клеймила как «мудрствование». Результатом была религия, которая своей педантичностью, обрядоверием и фанатичной приверженностью традициям настолько поражала посещавших Россию иностранцев, что заставляла их сомневаться, были ли русские христианами на самом деле[42].

Союз государства и церкви привнес в русскую культуру мощный элемент национализма. Византия не знала этого феномена, потому что, будучи многонациональной империей, не связывала претензию на религиозную уникальность с какой-то особой этнической группой. В России было по-другому. В середине XVI века ее определяли как «святую» землю, и это была единственная страна, называвшая так помимо Палестины[43]. Говорят, что эта формула была придумана князем Курбским. Он имел в виду, что Россия достигла совершенства: «В XVI в. считалось, что Россия находится вне и над историей, что "святая Русь" означала конец истории»[44]. Поэтому любое изменение в ее положении могло привести только к ухудшению, единственная опасность заключалась в нововведениях. Это была крайняя форма консерватизма, которая будет господствовать в русском мышлении и русской жизни в течение длительного времени.

Проблема самодержавия вновь вышла на поверхность в XVI веке, уже в более светской форме.

Зимой 1538/39 года, когда Иван IV был еще ребенком и от его имени власть осуществляла группа бояр, в Москве появился выходец из Литвы по имени Иван Пересветов. О Пересветове известно немного: он служил в габсбургских войсках, сражаясь с турками, и полученные впечатления пробудили в нем огромное уважение к оттоманскому правительству. Некоторое время он провел в Польско-Литовском государстве, где имел возможность наблюдать беспорядок, вызванный преобладающим влиянием знати. В 1538–1539 годах, после переезда в Москву, Пересветов написал несколько сказаний и челобитных, адресованных молодому царю. Суть их состояла в том, чтобы убедить Ивана осуществлять самодержавную власть и отдавать предпочтение не наследственной знати, а служилому классу. Льстя Ивану IV, Пересветов сравнивал его с Александром Великим и Августом[45].

Чтобы доказать свою мысль, Пересветов приводил краткое описание истории императора Константина. В нем он рассказывал, как из-за жадности и коварства аристократов Византийская империя была доведена до разорения и как аристократы предали последнего императора Константина XI, который погиб на стенах Константинополя в отчаянной попытке защитить его от неверных. В адресованной Ивану IV «Большой челобитной» Пересветов противопоставлял ситуацию поздней Византии положению Оттоманской империи во времена Магомета II, завоевателя Византии[46]. Он превозносил султана за централизацию сбора налогов, в результате чего все налоги и доходы от отправления правосудия поступали в его казну; Магомет посадил своих аристократов на жалованье и повышал их в должности, руководствуясь не их родословной, а их заслугами; он отменил рабство, потому что у рабов нет привязанности к своей стране, а потому и нет стимула ее защищать. Этот «неверный» был как раз тем эталоном, к которому Иван должен стремиться. Он был суровым — грозным, — но честным и справедливым[*]. Смысл послания Пересветова состоял в том, что Иван должен править один, используя неограниченные полномочия, и усмирить бояр, которые предавали его и грабили.

Пересветов был самым первым политическим писателем в России, поставившим вопрос о формах правления в совершенно светской манере — на основе исторических данных и без ссылок на Священное Писание.

Вопрос о чистой автократии в противоположность монархии, в какой-то мере ограниченной форме правления, снова возник в середине XVI века в ходе полемики, которую посредством переписки вели известный русский аристократ князь Андрей Курбский и царь Иван IV[47]. Историческое значение этой переписки больше обусловлено известностью ее авторов, чем интеллектуальным содержанием, которое состоит главным образом из оправданий (со стороны Курбского) и нападок (со стороны Ивана).

Курбский — потомок смоленско-ярославских князей, был верным слугой и воином царя, отличившимся в кампаниях против татар. Однако в 1564 году он проиграл битву и, опасаясь гнева царя, становившегося все более и более неуравновешенным, бежал в католическую Литву. Оттуда он написал Ивану короткое письмо с объяснением своего дезертирства. Иван ответил длинным и оскорбительным посланием. Переписка продолжалась время от времени в течение 15 лет.

Курбский не оспаривал сам принцип самодержавия: его основная мысль заключалась в вопросе о том, должен ли царь править один или с помощью советников. В своих пяти письмах, полных жалоб на обращение с ним, Курбский настаивал, что хороший монарх с радостью принимает советы именитых людей страны, и хвалил начало царствования Ивана IV, когда тот правил с помощью так называемой Избранной рады. Жизнь за границей дала Курбскому возможность познакомиться с сочинениями Аристотеля и Цицерона, что явствует из одного из его писем, где он ссылается на «естественные законы», которыми руководствовались древние и о которых, как он писал с издевкой, русские ничего не знают[48].

Иван сразу же отверг мысль, что он должен поделиться властью. Как человек может называться самодержцем, если он не правит сам, спрашивал он. С его точки зрения, русские государи всегда правили самостоятельно, без советников. Для подтверждения своих доводов он приводил библейские и исторические примеры, призванные показать, как разделение власти всегда и везде вело к разрушению.

Видиши ли, яко подобно женскому безумию в царстве многих владение: аще и не под единою властью будут, аще и крепки, аще и храбры, аще и разумны, но обаче женскому безумию подобии будут, аще не под единою властью будут. Понеже убо, яко жена не может своего хотения уставить — овогда тако, овогда же инако, — тако же убо и многих во царстве владение — ового убо таково хотение, иного же инако[49].

В своих дипломатических отношениях с иностранными государствами Иван делал различие между правителями «вотчинными» — природными — и «посаженными» — «установленными» и, следовательно, нуждавшимися в совете[50]. Так, в переписке с королевой Англии Елизаветой, после того как она отвергла его предложение о женитьбе, Иван, намекая на палату общин, насмехался над тем, что английская правительница делит власть с простолюдинами, включая купцов («мужиков торговых»)[51]. Вообще, как обнаружил Поссевино, Иван не мог даже слышать, как кто-то хвалил других суверенов, видя в этом унижение для себя[52]. По его мнению и мнению других русских царей, только тот правитель являлся сувереном в настоящем смысле этого слова, кто соответствовал двум критериям: наследовал трон и правил самовластно[53]. На этом основании мысль Курбского о необходимости поделиться властью с советниками Иван нашел неприемлемой.

Подлинный суверен не только не должен был никому уступать свой трон и делиться с кем-либо властью, он не признавал для своей власти и никаких ограничений. Это Иван выразил в одном предложении, столь же кратком, сколь и категоричном: «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же»[*].

Во время междуцарствия, последовавшего за смертью Бориса Годунова в 1605 году, русские аристократы предприняли две попытки ограничить царскую власть, требуя от кандидатов на освободившийся трон согласиться с формальными ограничениями своей власти. Обе попытки потерпели неудачу, потому что не получили поддержки остальной части русского общества, которое воспринимало их как корыстные действия высшего класса.

Первая такая попытка произошла в 1606 году при вступлении на трон князя Василия Шуйского, выходца из старинного знатного рода. Она была предпринята под впечатлением от ужасов правления Ивана IV, заставивших высший класс России осознать необходимость формализации некоторых своих прав, которые позволили бы им защитить себя от произвола царей. При избрании на трон Шуйский подписал — с однозначным намеком на жестокости Ивана IV — «запись», в которой поклялся никого не казнить без соответствующего суда и согласия бояр, не лишать собственности семьи осужденных преступников, не принимать во внимание ложные обвинения и не применять насилие[54]. Согласно Ключевскому, тем самым Шуйский отрекался от «личной власти удельного государя-хозяина и из царя холопов превращал себя в правомерного, так бы сказать, законно- учрежденного государя подданных, правящего по законам посредством установленных учреждений»[55]. Но Шуйский правил только четыре года[*], и его обещания так и не смогли стать традицией.

Вторая попытка ограничить царскую власть произошла после того, как в июле 1610 года Шуйский был свергнут и власть перешла к боярам. Бояре вступили в переговоры с польским королем Сигизмундом III, который предложил в качестве кандидата на русский трон своего сына Владислава. Владислав обещал обратиться в православную веру, не передавать Польше города, принадлежавшие Москве, не конфисковывать частные вотчины и деревни, воздерживаться от вмешательства в церковные дела и строительства католических церквей, уважать боярский титул, не селить поляков и литовцев в русских городах, укрепить правосудие в соответствии с русским законодательством, отдавать земли бездетных землевладельцев их семьям, не вводить новые налоги без боярского одобрения и не разрешать крестьянам передвигаться между Россией и Польшей и внутри самой России[56]. Однако гнев населения, вызванный избранием на русский трон иностранца, оказался столь силен, что вылился в национальное восстание, закончившееся изгнанием поляков из Москвы. Владиславу не удалось занять трон, и уступки, которые он обещал боярам, остались невостребованными.

Григорий Котошихин, русский дипломат, в 1664 году бежавший в Швецию, в своем описании Московии заявлял, что Михаил Федорович, первый Романов, при своем избрании на трон в 1613 году тоже подписал «запись», в которой поклялся ничего не делать без совета с боярами. Эта информация повторялась в нескольких источниках XVII и XVIII веков. Но, несмотря на то что Котошихин был хорошо информирован и его описание Московии весьма достоверно, это утверждение, как правило, не принимается в расчет, потому что документ так никогда и не был обнаружен. Платонов отвергает это свидетельство, считая его «совершенно невразумительным»[57].

Следующая попытка формально ограничить царскую власть, тоже неудавшаяся, будет предпринята спустя столетие.

Хорват-католик Юрий Крижанич (Juraj Kri anic, 1618–1683) принадлежит истории русской мысли потому, что, живя в России (1659–1678), он написал труд по политической истории под названием «Разговоры об владательству» (он стал известен как «Политика»). В нем он поддерживает и монарший абсолютизм, и идею панславянского союза под эгидой московского царя.

Крижанич провел молодость, изучая теологию в Болонье и Риме, затем нашел работу в папской Конгрегации по распространению веры. Он прибыл в Москву, по всей вероятности, чтобы пропагандировать идею славянского союза под религиозным руководством папы и политическим — царя. В 1661 году по неизвестным причинам, возможно из-за отказа принять православие, он был сослан в Сибирь, в Тобольск, где находился до 1675 года; на следующий год ему разрешили покинуть Россию. Как раз в Тобольске он и написал «Политику» (на гибридном славянском языке).

Книга представляет собой амбициозный трактат о политических, экономических и моральных принципах хорошего правления. Честолюбивые намерения сильно превышают способности автора: его текст хаотичен, и ему недостает теоретической основы. В нем присутствуют обширные ссылки на классические авторитеты и иностранные свидетельства о Московии. Вторая из трех частей книги посвящена России. Крижанич вперемешку перечисляет недостатки принявшей его страны — роскошная одежда, неплодородная почва, длинные зимы, худые лошади, злые соседи, — но вместе с тем называет «первую, самую важную и самую главную» причину их безмятежного статус-кво: «совершенное самовладство»[58]. Под «самовладством» он понимает беспрецедентно неограниченную власть, которой обладает русский монарх, — в такой форме ее знает только Россия. Он видит четыре достоинства такого типа власти: она позволяет иметь более эффективную администрацию, может удовлетворять нужды населения, обеспечивает твердую защиту православия, наконец, ей принадлежит заслуга освобождения России от монголотатарского ига. Сравнивая Московию с Польшей в пользу Московии, Крижанич интерпретирует русскую практику всеобщей службы и отсутствие бездельников в качестве ее результата как форму свободы[59]. Однако нельзя сказать, что у него вовсе нет критики по отношению к России: он осуждает начатки тирании, которые прослеживает до Ивана IV и его ближайших преемников.

Крижанич был потрясен невежеством славян и в особенности русских, а также их презрением к знанию и учению. Культурная отсталость, по его мнению, мешала им противостоять немецким вторжениям. Тем не менее у него это является еще одним аргументом в пользу самодержавия: только могущественное, централизованное государство могло бы цивилизовать такую страну. Из-за этой мысли Милюков приписывает Крижаничу идеал просвещенного абсолютизма[60]. Царь может и должен побуждать к знанию так же, как он развивает производительные силы. Будучи знакомым с европейской политической теорией, Крижанич дал понять, что видит различие между подлинной монархией и деспотизмом: не связанный институтами и законами король должен подчиняться божественным законам и уважать общественное мнение, он должен также заботиться о благосостоянии подданных. Это было общим местом европейской теории абсолютизма, но совершенно новой идеей для Московии.

Не сложившиеся в систему политические идеи Крижанича не имели влияния, потому что его трактат был опубликован впервые, и притом только частично, в середине XIX века; полностью он не публиковался вплоть до середины следующего столетия. Крижанич умер, сражаясь в рядах польской армии, защищая Вену от турок.

Добровольное подчинение церкви государству, которое произошло в России в первой половине XVI века, избавило ее от той борьбы между церковной и светской властями, которая обуревала католическую Европу на протяжении большей части Средних веков. Единственная попытка возвысить церковь над государством, которая произошла в середине следующего столетия — к этому времени подобные конфликты на Западе были давно позади, — закончилась неудачей, сделавшей церковь более зависимой, чем когда-либо.

Раскол, потрясший Россию в середине XVII века, имел два аспекта: один религиозный, другой — политический. Первый, не относящийся непосредственно к предмету этой книги, вызвал изменения в русской религиозной литературе, литургии и обрядах; целью этих изменений было исправление ошибок, закравшихся в богословские тексты при переводе с греческого, и возвращение церковных служб к их византийским образцам. Современному человеку эти изменения кажутся незначительными: крестное знамение, совершаемое тремя, а не двумя пальцами, пение трех аллилуй вместо двух и т. д. Но для русских людей, настаивавших на том, что их церковь совершенна, и смотревших на греков сверху вниз после падения их империи, они были чрезвычайно важны. Значительная часть населения отказалась принимать нововведения и отделилась от официальной церкви, создав сообщества так называемых староверов (старообрядцев), также известных как раскольники, продолжающие существовать и по сию пору.

Политический спор, сопровождавший раскол, включал в се бя попытку патриарха Никона (1605–1681) утвердить превосходство церкви над государством. Происходивший из крестьян Никон, будучи уже митрополитом Новгородским, завязал дружбу с незрелым и слабым 17-летним царем Алексеем, который был настолько впечатлен им, что предложил назначить его патриархом. Как надменный и властный человек, Никон сначала отверг предложение — под показным предлогом, что он этого недостоин. Но после уговоров согласился — при условии, что царь и его подданные последуют учениям Христа, апостолов и отцов церкви «и… будут слушаться нас как своего главного пастыря и верховного отца во всех делах, которые я буду объявлять из божественных заповедей и законов»[*]. Условие было принято — со слезами на глазах молодой царь распростерся перед Никоном, и в 1652 году тот был рукоположен в патриархи. Отношения, которые Никон первоначально установил с молодым царем, мало чем отличались от отношений между отцом Алексея Михаилом, первым царем династии Романовых, и отцом Михаила, патриархом Филаретом, который был соправителем сына и называл себя «великим государем».

У Никона были очень четкие представления о том, что он хотел сделать. Он настойчиво занимался ревизией текстов и обрядов, которые были в ходу со времен Максима Грека: о Никоне говорили, что у него была «почти болезненная склонность все переделывать и переоблачать по-гречески, как у Петра впоследствии страсть всех и все переодевать по-немецки или по-голландски»[61]. Но он также намеревался пересмотреть и существовавшие отношения между государством и церковью, чтобы восстановить баланс, требовавшийся по византийской теории «симфонии» и нарушенный при московском самодержавии.

Византийскую теорию симфонии было трудно, если не невозможно, реализовать. Например, когда две партии делят власть, естественно, что каждая будет стремиться усилить свою власть за счет другой. К тому же в христианской мысли приоритет закреплялся за духовной сферой — кто неподвластен божественной воле? — и глава церкви обладал неотъемлемыми правами на превосходство. Св. Иоанн Златоуст, архиепископ Константинополя IV века и отец церкви, очень популярный в России, утверждал, что «священство есть власть более почетная и великая, чем само царство»[62]. Или, как Никон выразит это, «царь долги имением оставляет, священник же долги согрешением»[63]. Фактически Никон лелеял те же самые представления об отношениях между короной и митрой, что и Иосиф Волоцкий до того, как он направил все свои силы на поддержку трона.

Алексей сначала соглашался с Никоном и обращался с ним как с равным. Отправляясь в 1654 году на войну, он просил патриарха распоряжаться вместо него и даровал ему титул великого государя. Никон использовал все преимущества этого титула; на самом деле он пользовался ими даже до назначения патриархом[64]. В течение двух с половиной лет царского отсутствия он осуществлял руководство во властной манере, заставившей отвернуться от него даже реформаторски настроенных друзей. Под конец он отдалил от себя так много священников и аристократов, что по возвращении Алексей охладел к нему. Не последней его проблемой была и неприязнь супруги царя. В 1658 году, оскорбленный несколькими боярами, которые презирали его как выскочку из крестьян, и обиженный, что царь не появился на двух следовавших друг за другом службах, проводившихся патриархом, Никон покинул свой пост, хотя и не сложил с себя сан (в чем он позднее обвинялся), и удалился в монастырь.

Попытки примирения провалились, и в течение восьми лет русская церковь, по сути, вообще не имела главы. В 1666 году Алексей созвал собор, чтобы разрешить спор. Это был показательный процесс, где присутствовали два греческих патриарха, которые не имели достаточных полномочий и, как предполагается, были подкуплены[65]. Одно из обвинений, выдвинутых против Никона, состояло в том, что в отсутствие царя в Москве он присвоил себе титул великого государя. Это и другие связанные с ним обвинения, на которых настаивали греки, в крайней степени зависимые от Москвы и согласившиеся на все, что она хотела, были по большей части безосновательными, и Никон смог доказать это в своем пространном ответе.

Он тщательно систематизировал свои политические идеи в длинном, по пунктам, опровержении выдвинутых против него обвинений на соборе 1666–1667 годов[*]. В нем он вновь подтвердил традиционную византийскую теорию, согласно которой церковная и светская власти разделены, и перечислил нарушения этого принципа русской короной. Он отрицал, что царь является главой церкви — эта честь принадлежит Христу, и на этом основании отказывал ему в праве назначать священников на высокие места в иерархии и созывать церковные соборы. Соответственно, не было у царя и права на монастырские земли. Как нарушение принципа «симфонии» Никон резко осудил и создание в 1650 году Монастырского приказа, правительственного органа, уполномоченного осуществлять суд над духовенством (за исключением самого патриарха)[66].

Общепризнано, что на самом деле Никон стремился возвысить церковь над государством. Однако в 1930-х годах русский эмигрантский историк попытался нарушить этот консенсус утверждением, что Никон всего лишь хотел восстановить византийские традиции[67]. Но остается фактом, что Никон ясно давал понять: в то время как царь не имел права вмешиваться в дела церкви, патриарху было даровано право вмешиваться в светские дела всякий раз, когда он чувствовал, что царь отклоняется от принципов христианской религии. «В вещех духовных, во славу Божию подлежащих, — говорил он,— Архиереи есть вышши нежели царь… Но в тех, яже в заступление мира сего належат, между же собою противления не имут, обаче архиереи в суде мирском пристяжение имать для лучшаго исправления и в пристойных местах, царь же не к тому в церковных и священных правлениих, яко же выше есть писано. Ибо естьли царь не творит ему пристойнаго в божественных законех, такожде и архиерею возможно быти противу его запрещати, не яко противо царя, но яко противу изступленаго от закона… Тако приимем первее разумение ученых в законе духовнем, яже утвержает, яко власть царская имать быти повинна власти архиерейстей… Сего ради явнейше, царь имать быти мнее архиерея и ему в повиновении»[68].

К несчастью для Никона, подобные идеи нарушали традиции и шли вразрез с практикой Московского государства, которое привыкло обращаться с церковью как с подчиненным*. В результате собор принял никоновские исправления священных текстов и изменения церковных обрядов, но отказался вернуть его на патриарший престол, несмотря на его настойчивые утверждения, что он никогда не оставлял своего места. Вместо этого собор лишил его сана и заключил в Белозерский монастырь далеко на севере (когда-то служивший местом обитания заволжским старцам), где Никон провел остаток своих дней.

Русская церковь, ослабленная расколом, потеряла остатки своей независимости в начале следующего столетия, во время правления Петра I. Петр был враждебно настроен по отношению к духовенству, потому что оно противилось, пусть даже лишь пассивно, его вестернизаторским реформам и потому что подозревалось в причастности к заговору, возглавлявшемуся его сыном Алексеем и имевшему целью реставрацию старых обычаев. Он также находил неприемлемым существование конкурирующего источника власти, неважно, насколько слабого: по этой причине Петр покончил с патриаршеством, объяснив, что страна не может иметь двух суверенов[69]. После смерти патриарха Адриана он назначил в качестве «местоблюстителя патриаршего престола» Стефана Яворского.

А после смерти Яворского в 1721 году Петр вообще ликвидировал сан патриарха, заменив его министерством духовных дел, названным Священным синодом и дожившим до революции 1917 года. На протяжении своего существования он возглавлялся мирянами, иногда даже военными.

И при этом Петр не ограничил свои нападки на церковь только административными мерами. Он экспроприировал церковные и монастырские земли, таким образом разрубив гордиев узел, определявший отношения между церковью и государством более двух столетий. Духовенство и монахи, которые не оказали никакого сопротивления этому решительному шагу, были переведены на государственное жалованье. Вопрос об отношениях государства и церкви был решен окончательно — с этого времени русская церковь стала частью государственной администрации.

Политическая теория в настоящем смысле этого слова, не просто как компиляция идей, а как доктрина государства с объяснением его истоков и оснований, законных полномочий и его отношения к обществу, впервые появилась в России во время правления Петра Великого. Произошло это в силу нескольких причин. Во-первых, Петр уменьшил влияние церкви на политику, превратив ее из формально автономной организации в простой инструмент власти. Во-вторых, он был первым русским правителем, рассматривавшим государство как самостоятельный, отделенный от личности монарха институт, которому каждый, включая самого монарха, был обязан служить[*]. И, в-третьих, Петр приказал перевести некоторые из наиболее известных западных политических трактатов, незнакомых русским. К 1730 году, спустя пять лет после смерти Петра, когда Россия переживала кризис престолонаследия, ее ведущие полемисты могли свободно цитировать Бодена, Гоббса, Локка, Гроция и Пуфендорфа.

Путешествия за границу тоже способствовали появлению политической теории в России. До Петра русские путешествовали на Запад только по официальным поручениям и в этой роли не проявляли особого интереса к иностранным культурам: так называемые статейные списки, которые они составляли по возвращении, были формальными отчетами, почти ничего не говорившими о заграничных нравах. Но Петр послал учиться за границу множество молодых людей; он также учредил первые постоянные российские посольства. Пребывание за границей открыло этим русским глаза на образ жизни, сильно отличавшийся от их собственного, и такой опыт в некоторых случаях приводил к сравнениям не в пользу России. Примером может служить путевой журнал П.А. Толстого, которого Петр отправил в Италию изучать кораблестроение. Толстой в основном поражался разнообразию и богатству итальянских каменных зданий, необычных для России, но замечал также и другие черты западной жизни, высказавшись после пребывания в Венеции о ее удивительном богатстве, религиозных церемониях, музыке и об отсутствии пьяных[70]. Результатом подобного опыта стало то, что русские начали намного чаще задавать себе вопросы о собственной стране и ее правительстве.

Сам Петр был деятелем, а не мыслителем: по словам Ключевского, его невозможно представить сидящим в тихом созерцании[71]. Это не означает, что ему не хватало идей — скорее он беспорядочно впитывал западные идеи из прочитанного, из разговоров и заграничных путешествий, но не подвергал их сомнению, а стремился со всей своей безграничной энергией воплотить в жизнь. Одной из таких идей было представление о суверенитете как неограниченной власти. Петр был первым русским монархом, формально определившим свои самодержавные прерогативы. Он сделал это в Воинском уставе 1716 года: «Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли, яко Христианский Государь, по своей воле и благомнению управлять»[72].

Другая привлекшая его идея заключалась в том, что правитель и подданные несут обоюдную ответственность за создание «всеобщего блага», или «блага отечества»; эти концепции появились на Западе уже в IX веке, но не имели прецедента в России, где интересы монарха замыкались на него самого*. Это представление впервые было сформулировано в манифесте 1702 года, приглашавшем иностранцев в Россию, и затем не раз воспроизводилось[73]. Одним из его проявлений был обычай, введенный Петром для оправдания некоторых его новаторских указов. В Московии они издавались безапелляционно, и ожидалось, что будут выполняться потому, что таково желание патримониального правителя. Понятие «всеобщего блага» требовало, чтобы правитель объяснял мотивы своих распоряжений, и Петр делал это в некоторых своих указах.

Такова была теория. Однако на практике Петр продолжал патримониальную традицию, отказывая русским людям в каких-либо собственных устремлениях и воспринимая их как подданных, способных действовать только в рамках, установленных абсолютистским государством. Отсюда и тесно связанная с концепцией «всеобщего блага» концепция государственной службы, обязательной не только для знати, что было традиционным для Московии, но и для всех остальных, включая, в значительной степени, и самого царя.

Так, когда жена родила ему сына, Петр проинформировал полевого маршала следующим образом: «Бог только что послал мне рекрута: сообщите эту новость армии и поздравьте ее от моего имени»[74]. Когда он отправился в свою первую военную экспедицию по отвоевыванию Азова у турок, он был обыкновенным военнослужащим (бомбардиром), а когда два года спустя путешествовал по Европе, то делал это под вымышленным именем простолюдина Петра Михайлова. Он служил государству и взамен требовал, чтобы каждый из его подданных делал то же самое, безжалостно предписывая им исполнение всеобщего долга.

Одним из аспектов его убежденности в том, что все русские люди должны способствовать «всеобщему благу», была необходимость объяснить своим подданным, что не так с их страной. Это тоже стало радикальным отходом от практики Московии, которая настаивала на том, что «святая Русь» — самое совершенное государство в мире. Примером такого отхода Петра от традиции может служить следующий случай. В 1682 году Самуил Пуфендорф, немецкий теоретик того времени, высоко оценивавшийся Петром, опубликовал «Введение в историю знатнейших европейских государств», в котором сделал пренебрежительные замечания о русских. «О нравах и о разуме народа российского ничтоже воспоминати имеем», — писал он, указывая, что они необразованны: даже священники едва могут читать. Более того, они «зазорны же и невоздержательны суть, свирепы и кровежаждущие человецы, в вещах благополучных безчинно и нестерпимою гордостию возносятся; в противных же вещах низложенного ума и сокрушенного», «рабский народ рабски смиряется, и жестокостию власти воздержатися в повиновении любят»[75].

Петр приказал перевести книгу. Когда перевод был готов, он стал искать замечания Пуфендорфа о русских и пришел в ярость, обнаружив, что они опущены как «оскорбительные». Он приказал вставить их целиком, а книгу потребовал прочитать сыну[76]. В таком виде она и была опубликована в России в 1718 году[77]. Подобное поведение разительно отличалось от отношений, господствовавших в Московии. Лишь на несколько лет раньше, в 1700 году, секретарь австрийского посланника в Москве Иоанн Георг Корб опубликовал в Вене отчет о своей миссии, в которой содержалось немало нелестных замечаний о России и русских. Москва сразу же выразила протест против этой публикации, и, как следствие, продажа книги была запрещена, а непроданные экземпляры уничтожены[78].

Величайшей личной трагедией Петра стала его ссора со старшим сыном Алексеем. Молодой человек во всех отношениях отличался от своего отца: слабый, болезненный, окруженный священниками и проводивший время в молитвах, он, по мнению Петра, вобрал все самое плохое из Московской Руси — то, что Петр намеревался искоренить. Все его попытки использовать Алексея в своей монументальной программе реформ оказались неудачными. Со временем отец и сын полностью разошлись. Ссора закончилась смертным приговором, вынесенным Петром Алексею за его бегство за границу. Этот жестокий акт лишал его прямого наследника. Петр решил проблему, заявив о праве самодержца назначать того наследника, которого он выберет, разрушив таким образом принцип первородства, которому в России следовали с XVI века, и, в известном смысле, вернувшись к патримониальной традиции: государство — это собственность правителя и он распоряжается ею по своей воле.

Приняв такое решение, Петр поручил обосновать его Феофану Прокоповичу (1681–1736). Выходец из киевской купеческой семьи, Феофан получил первоначальное образование в Киево- Могилянской академии, после которой он учился у униатов в Польше[*] и у иезуитов в Риме, где перешел в католицизм. По возвращении в Киев в 1704 году он вновь принял православие и занял пост в академии. Твердый сторонник западных идей, он отверг и старые обычаи, и идею превосходства духовенства: церковь, на его взгляд, должна была подчиняться государству. В 1716 году Петр вызвал Феофана в Санкт-Петербург для помощи в подготовке законов, особенно тех, что касались духовных дел. Там он читал проповеди, защищая царский абсолютизм и ссылаясь на естественное право, взятое из работ западных авторитетов, прежде всего Гоббса, Гроция, Вольфа и Пуфендорфа. Он был одним из самых высокообразованных людей своего времени в России, знал иностранные языки и владел, возможно, самой большой библиотекой в стране[79].

В 1718 году, вслед за манифестом, отстранившим Алексея от трона в пользу двухлетнего внука Петра I, будущего Петра II, Феофан выпустил «Слово о власти и чести царской», в котором, основываясь в значительной степени на авторитете Ветхого Завета, защищал поступок царя[80].

Основной теоретической работой Феофана была «Правда воли монаршей в определении наследника державы своей» (М., 1726)[*]. Опираясь как на библейские, так и на исторические источники, Прокопович доказывал, что отцы имели право завещать свои вотчины любому, по своему выбору, оставляя в стороне, если нужно, старших сыновей. Вслед за Христианом Вольфом он утверждал, что, поскольку первейшая обязанность монарха состоит в обеспечении благосостояния своих подданных, ему требуются неограниченные полномочия: они проистекали из соглашения, по которому народ передавал правителю свои исконные права. Люди сказали ему:

Согласно вси хощем… да ты владееши нами, к общей пользе нашей, донележе жив пребываеши, и мы вси совлекаемся воли нашей, и тебе повинуемся, не оставляюще нам самим никакой свободности к общим определениям, но токмо до смерти твоей; по твоей же смерти будет паки при нас воля наша, кому высочайшую над нами власть отдати, по усмотрению достоинства и по нашем согласии.

В ответ монарх обязывался отправлять правосудие, поддерживать армию для защиты своих подданных и обеспечивать образование[81]. Этот трактат впервые в России определял и защищал царский абсолютизм в категориях политической теории со ссылкой на договор между властью и обществом.

Прокопович был также первым, кто оправдывал самодержавие в России с помощью исторических аргументов, к которому будут многократно обращаться его позднейшие защитники: «Русский народ таков есть от природы своей, что только самодержавным владетельством храним быть может, и если каковое-нибудь иное владение правило восприимет, содержаться ему в целости и благости отнюдь невозможно»[82].

Довод в пользу самодержавия, представленный Феофаном Прокоповичем, был развит далее первым русским историком В.Н. Татищевым (1686–1750). Типичный человек петровской эпохи, Татищев был приглашен царем подготовить географическое описание Российской империи, работу, которая пробудила у него интерес к истории страны. Он учился в Германии в 1713–1714 годах, затем вновь, в Данциге, в 1717-м, а в 1724–1726 годах провел полтора года в Швеции в правительственной командировке.

Будучи более тонким теоретиком, чем Феофан, Татищев познакомился с работами ведущих западных политических авторов, включая Макиавелли, Гроция, Гоббса, Локка, Пуфендорфа и Вольфа, на авторитет которых он ссылался в своих сочинениях. Татищев представлял прогресс человечества как эволюцию от семьи к семейству, затем к гражданскому обществу и, наконец, к государству[83]. Он также воспринял политическую теорию контракта. В первом томе своей «Истории Российской», используя текст Вольфа, он описывал, как люди древности, чувствуя необходимость в ком-то, кто мог бы разрешить их разногласия, выбирали королей, обещая им повиноваться. Хотя Татищев и отдавал предпочтение самодержавию, он не настаивал, что это самая лучшая форма правления для всех случаев. Она подходит только для стран с обширной территорией и непросвещенным населением:

По всем сим обстоятельствам невозможно сказать, которое бы правительство было лучшее и всякому сообсчеству полезнейшее, но нуждно взирать на состояния и обстоятельства каждого сообсчества, яко на положение земель, пространство области и состояния народа… В единственных градех и малых областех полития или демократия удобно пользу и спокойность сохранить может. В величайших, но от нападеней не весьма опасных, яко окруженны морем или непроходными горами, особливо где народ науками довольно просвясчен, аристократиа довольно способною быть может, как нам Англиа и Швециа видимые примеры представляют. Великие же области, открытые границы, а наипаче где народ учением и разумом не просвясчен и более за страх, нежели от собственного благонравия, в должности содержатся, тамо оба первые не годятся, но нуждно быть монархии, как я 1730-го Верховному совету* обстоятельно представил и нам достаточные приклады прежде бывших сильных Греческих, Римской и других республик, доказывают, что они дотоле сильны и славны были, доколе своих границ не разпространили. Равно о монархиах Ассирийской, Египетской, Персидской, Римской и Греческой, как правления древния и законы в пользу обсчую хранили, дотоле власть их почтенною и всем соседем страшною представлялась; когда же подданные дерзнули для собственного любоимения или властолюбия власть монархов уменьшать, тогда вскоре государства… в рабство подвергнулись[84].

Этот принцип определенно относился к России, и Татищев использовал исторические доказательства, чтобы продемонстрировать, как любая попытка аристократии ослабить монархию заканчивалась здесь катастрофой[85]. Используя пример Петра Великого, он защищал самодержавие и на том основании, что оно способствовало просвещению[86].

В 1730 году Россия неожиданно столкнулась с кризисом престолонаследия, который привел к прямой конфронтации между двумя направлениями в политической теории, одно из которых выступало за чистый царский абсолютизм, а другое, пока еще теоретически не оформленное, хотело подвергнуть власть ограничениям. В конфликт были вовлечены две группы русской знати: с одной стороны, русский эквивалент сословия пэров — потомки старых княжеских и боярских семей, которые до того, как были поглощены Московией, владели суверенными княжествами, а с другой — служилая знать, тогда называемая «шляхетством», а позднее «дворянством», обязанная своему возведению в дворянство правителям Москвы[87]. Конфликт между этими двумя группами, растянувшийся на весь XVIII век, дал короне возможность разделить оппозицию и сорвать попытки ограничить свою власть.

Соперничество между старой и новой знатью усилилось из- за Табели о рангах Петра Великого. Хотя Табель и не была таким уж большим новшеством, как это тогда казалось, потому что уже в XVII веке людям с навыками и опытом давалось предпочтение перед потомками древних семей[88], последним, тем не менее, не нравилось, что с людьми низшего происхождения, сделавшими успешную карьеру, формально обращаются как с равными старой знати. Какое-то время они сумели держаться за свои привилегии. Обследование генералитета — представителей четырех самых высших чинов — в 1730 году показывает, что 93 % из них происходили из семей, занимавших высокое положение в Московии[89]. Этот привилегированный статус был получен ими не по царской милости, а благодаря тому факту, что только они обладали знанием и опытом, необходимым для занятия самых высоких должностей. Однако со временем их власть и влияние уменьшились из-за возвышения новой знати.

Конфликт между двумя группами аристократии назрел в 1730 году.

Петра Великого на троне сменила его вдова Екатерина I. Простая, необразованная женщина крестьянского происхождения, она не имела никакого опыта в управлении делами государства и потому доверила власть вновь сформированному органу — Верховному тайному совету, первоначально состоявшему из пяти должностных лиц; этот институт не имел законного статуса в российском государственном устройстве. Кроме Андрея Остермана, вице-канцлера немецкого происхождения, и канцлера графа Г.И. Головкина в Совет входили три представителя древнейших княжеских семей Голицыных и Долгоруких. (Состав Совета скоро увеличился до восьми членов с добавлением одного Голицына и двух Долгоруких.) Его признанным лидером в силу таланта, знаний и старшинства был князь Дмитрий Михайлович Голицын, 65-летний аристократ, происходивший от литовского князя Гедимина и служивший Петру Великому в Италии и Оттоманской империи. В нем необычным образом сочетались традиционный русский боярин и петровский вестернизированный аристократ. Голицын серьезно изучал и воспринял в качестве образца конституционные реформы, проведенные в Швеции в 1719–1720 годах и в результате сильно ограничившие королевскую власть. Образованный человек, он знал несколько иностранных языков и приобрел библиотеку в шесть тысяч томов, включая работы ведущих политических мыслителей Европы.

Когда в мае 1727 года Екатерина умерла, ее наследником стал внук Петра Великого, 15-летний Петр II, последний остававшийся в живых представитель династии Романовых по мужской линии. Однако молодой человек правил недолго, он заразился оспой и внезапно умер в ночь с 18 на 19 января 1730 года, за несколько часов до того, как должен был жениться на Долгорукой. Около двух тысяч аристократов собрались в Москве на брачную церемонию.

Возник вопрос, кто взойдет на освободившийся трон. Голицын увидел в междуцарствии уникальную возможность ограничить российскую монархию, предложив корону 34-летней Анне, племяннице Петра Великого и вдове правителя Курляндии, которая 19 лет прозябала в провинциальной столице Митаве и могла, как он предполагал, согласиться на любые условия, чтобы переселиться в Петербург. К утру он составил ряд «кондиций», которые отправил в Митаву Анне с просьбой подписать их как предварительное условие восхождения на императорский трон. Вся процедура была тщательно скопирована с поведения шведского парламента (Diet) в 1719 году, когда, после смерти Карла XII, он избрал наследницей женщину, Ульрику Элеанору, принявшую условия, значительно ограничивавшие ее власть. Как показал шведский исследователь, голицынские кондиции были скопированы со шведской конституции 1720 года и текста присяги Фредрика I при вступлении на шведский престол в том же самом году*. Русские кондиции требовали от Анны править вместе с Верховным тайным советом, объявлять войну и заключать мир только с его согласия, предоставить Совету командование вооруженными силами, не выдвигать никого выше чина полковника без согласования с ним, не тратить более 500 ООО рублей в год из государственного бюджета, не вводить новые налоги без одобрения Совета, не выходить замуж и не назначать наследника престола по собственной воле, не подвергать кого-либо суду, не распределять земельные поместья и деревни и не лишать представителей знати жизни, чести или собственности без должного рассмотрения. Нарушение какого-либо из этих условий должно было служить основанием для ее отставки.

Как Голицын и ожидал, Анна сразу же приняла эти условия и начала собираться в Москву. Голицын ликовал, убежденный, что теперь, без фаворитов, манипулирующих троном в собственных целях, без подчиненных капризам казней, ссылок и конфискаций и без расточительных пожалований земельных поместий, Россия расцветет.

Новость о принятии Анной кондиций была получена Верховным тайным советом 1 февраля, а на следующее утро Голицын пригласил представителей генералитета вместе с другими высокопоставленными лицами в Совет. Там он огласил пункты кондиций и предложил высказываться. Аудитория лишилась дара речи от неожиданности — Голицын действовал в обстановке полной секретности. Затем он попросил аристократов составить проект правительственной реформы. Его собственный план призывал к увеличению полномочий Сената, который должен был предварительно рассматривать все дела, вносимые в Верховный тайный совет, и к созданию двух новых органов управления страной — Палаты верховной знати и Палаты городских представителей.

Дворяне, собравшиеся в Москве, раскололись на тех, кто выступал за абсолютную монархию, и тех, кто хотел ввести некоторые ограничения императорской власти с условием широкого участия знати в правительстве. Большинство, необразованное и неинформированное, принадлежало к первой группе. Их представлял Феофан Прокопович. Татищев, настроенный более примиренчески, пытался сгладить разногласия между Советом и этим большинством, предложив устройство, при котором Совет должен был войти в Сенат, превратив его таким образом в верхнюю палату, а также создание нижней палаты, в которой было бы по крайней мере сто представителей дворянства.

Меморандуму Татищева, в котором он объяснял, почему России требуется самодержавие и почему Совет не вправе устанавливать порядок престолонаследия, следует уделить особое внимание. В документе, который он огласил 4 февраля, в разгар кризиса, он утверждал, что самоназначенный орган из нескольких человек не имел права избирать наследника престола, это должно делаться всеми подданными (под которыми он имел в виду знать). Действительно, в Священной Римской империи императоры избирались девятью выборщиками, но в результате фактически не имели власти, и, в любом случае, русские люди не знали такого опыта и не должны были следовать иностранному примеру. Кондиции Совета ввели бы в России аристократический режим. Далее Татищев писал, что большие страны, среди которых, помимо России, он назвал Испанию, Францию, Турцию, Персию, Индию и Китай, требуют монархической формы правления. Бегло очертив русскую историю с киевских времен, он утверждал, что для такой страны, как Россия, единственно подходящим режимом является монархия[90]. Это был первый документ в русской истории, в котором самодержавие защищалось на чисто прагматических основаниях, без ссылок на Священное Писание или божественное происхождение царской власти. Более того, подчеркивая уникальный размер России и невежество ее населения в качестве факторов, требовавших монархического правления, Татищев предвосхитил главный аргумент, которым будет пользоваться российская верховная власть, отказываясь от предложений ввести конституцию и общественное представительство на протяжении следующих полутора столетий.

Планы Голицына и Татищева горячо обсуждались собравшимся дворянством в ожидании Анны — была подготовлена по меньшей мере дюжина проектов. Интеллектуальный уровень этих дискуссий был невысок, их общим тоном являлось подозрительное отношение к аристократии. Участников обсуждений объединяло то, что они хотели гарантий от произвола власти в виде разрешения служилой знати как-то участвовать в делах государства[91]. Единодушное одобрение вызывала лишь мысль Татищева, что всякий раз, когда правитель умирает без наследника, выборы преемника должны осуществляться народом.

В итоге просамодержавная партия одержала победу. Большинство не доверяло старой аристократии, которая, по его мнению, хотела присвоить себе абсолютную власть. Как сообщал своему начальству саксонский посол И.Л. Ле-Форт, знатные предполагают ограничить деспотизм и неограниченную власть; эта власть должна быть умерена советом, который мало-помалу захватит в свои руки бразды правления; кто нам поручится, что несколько времени спустя вместо Царя мы увидим в лице каждого члена этого совета тирана, своими притеснениями сделавшего нас рабами пуще прежнего; у нас нет законов, которым бы должен был следовать совет; они сами издают законы, и потому во всякое время могут их уничтожить и в России будет господствовать анархия[92].

Прибыв в Москву 10 февраля, Анна торжественно пообещала до конца своих дней уважать условия, на которых ей вручался трон, и в ее присяге были опущены все ссылки на принцип самодержавия[93]. Но она быстро поняла, что большинство знати, пришедшей ее приветствовать, не одобряло кондиции. Утром 25 февраля она провела встречу с делегацией дворянских представителей. Заверенная в том, что большинство из них выступало за реставрацию самодержавия, она спросила членов Совета, согласятся ли они, если она откажется от документа, содержащего кондиции. По-видимому считая, что они потерпели поражение, члены Совета склонили головы в тихом согласии, после чего Анна разорвала документ. Затем она распустила Верховный тайный совет, назначив всех его членов, кроме одного, в Сенат.

Д.М. Голицын отреагировал на это скорее с печалью, чем с гневом. Есть свидетельство, что он сказал: «Пир был готов, но гости были недостойны его. Я знаю, что я буду его жертвою! Так и быть, я пострадаю за отечество; я близок к концу моего жизненного поприща, но те, которые заставляют меня плакать, будут проливать слезы долее меня»[94]. Он оказался прав: в ходе 10-летнего правления Анны власть перешла в руки немцев, которые обращались с русской знатью с презрением. Режим Анны был жесток. Простое владение текстом кондиций было объявлено преступлением, которое в некоторых случаях вело к суровым наказаниям. Сам Д.М. Голицын спустя семь лет был арестован и умер в заключении. Несколько Долгоруких, сыгравших заметную роль в кризисе престолонаследия, были казнены. Одного из них сделали шутом при дворе Анны и заставили жениться на уродливой калмыцкой служанке, проведя издевательскую церемонию бракосочетания, закончившуюся тем, что молодые провели брачную ночь в специально выстроенном для этого ледяном дворце.

Петр Струве, конечно, преувеличивал, когда, скрываясь от большевиков в Москве в 1918 году и размышляя над успехом большевистской диктатуры, писал:

Владимир Ильич Ленин-Ульянов мог окончательно разрушить великую державу Российскую и возвести на месте ее развалин кроваво-призрачную Совдепию потому, что в 1730 году… герцогиня курляндская Анна Иоанновна победила князя Дмитрия Михайловича Голицына с его товарищами-верховниками и добивавшееся вольностей, но боявшееся «сильных персон» шляхетство и тем самым окончательно заложила традицию утверждения царской монархии на политической покорности культурных классов пред независимой от них верховной властью. Своим основным содержанием и характером события 1730 г. имели для политических судеб России роковой предопределяющий характер[95].

Эта оценка — преувеличение, так как у России было почти два столетия, чтобы восстановить ущерб, нанесенный событиями 1730 года, и утвердить свою власть на более широкой и законной основе. Но она и справедлива, поскольку события 1730 года действительно закрепили сделку между короной и российским дворянством, в силу которой последнее, по сути, отказалось от каких-либо претензий на политическую власть: корона осыпала дворянство привилегиями в обмен на его отход от политики. Вскоре императрица начала облегчать условия обязательной службы. В 1731 году Анна основала шляхетский кадетский корпус, открытый исключительно для дворян. Спустя пять лет она подняла возрастной порог, с которого дворянские юноши должны были начинать государственную службу, с 15 до 20 лет и в то же время ограничила ее срок 25 годами — вместо пожизненного срока, который требовал Петр. Так как с этого момента дворяне могли записывать своих сыновей в гвардейские полки с младенческого возраста, в отставку со службы теперь стало возможным уходить в возрасте 45 лет. Это законодательство, в сочетании с практикой разрешения служащим частых отлучек для посещения своих поместий, сделало службу гораздо менее тягостной[96]. Кроме того, дворяне добились неограниченного контроля над своими крепостными. Этот процесс достиг высшей точки в манифесте 1762 года, освободившем дворян от обязательной государственной службы, и грамоте 1785 года, передававшей им их поместья в частную собственность. Так шаг за шагом монархия подкупила дворянство, единственный класс, способный ограничить ее власть, точно так же, как за два столетия до этого она купила поддержку абсолютизма у духовенства, разрешив ему сохранить земельную собственность.

Дворянство как класс, действительно, на всем протяжении XVIII века было весьма деятельно, но его интересы были исключительно корыстными: оно хотело ослабить условия службы и получить в полную собственность свои земли и крепостных. Оно не представляло никакой угрозы монархии. В 1802 году четыре либерально настроенных аристократа, образовавшие при новом царе Александре I кружок под названием Негласный комитет, обсудили те готовившиеся законы, которые, как некоторые опасались, могли вызвать протест со стороны дворянства. Павел Строганов, один из членов комитета, отклонил эти страхи как необоснованные:

Что это за партии или личности в нашей стране, у кого можно вызвать недовольство? Это [простые] люди и дворянство. Что это за дворянство, которого эти джентльмены, похоже, боятся? Из каких элементов оно состоит? Каков его характер?

Наше дворянство состоит из числа людей, ставших известными только благодаря службе, не получивших никакого образования, все их идеи сводятся к тому, чтобы не видеть ничего ниже власти императора. Ни закон, ни справедливость, ни что-либо еще не могут вызвать у них ни малейшего сопротивления! Это самый невежественный, самый распущенный класс самого недалекого ума. Таков, более или менее, портрет дворянства, живущего в деревне. Что касается тех, кто получил несколько более осмысленное образование, их, во-первых, немного, и они, в своем большинстве, совершенно не склонны к тому, чтобы сопротивляться какой-то правительственной мере… Большая часть дворянства, находящегося на службе, движется в ином направлении: к несчастью, оно имеет тенденцию находить все свои выгоды в выполнении правительственных приказов — эти часто обманывают, но никогда не сопротивляются. Таков примерный портрет нашего дворянства. Одна его часть живет в деревне и страдает полнейшим невежеством, другая, та, что на [активной] службе, побуждается духом, который не представляет никакой опасности, и пока нечего бояться крупных землевладельцев[97].

Эти пренебрежительные замечания были совершенно верными. Дворянство как класс, действительно, не представляло никакой угрозы самодержавию, пока его обширные привилегии, не сопровождавшиеся никакими обязательствами, всецело зависели от монаршей благосклонности. Но иную угрозу для короны представляло дворянство, вдохновлявшееся не классовыми интересами, а идеями. Это был первый и единственный свободный класс России, как таковой открытый западным влияниям. Тонкая прослойка дворянских критиков самодержавия появилась уже в середине XVIII века, оспаривая официальную доктрину и закладывая основу для возникновения интеллигенции, которая вскоре бросит вызов самодержавию во имя либеральных и радикальных доктрин

Глава III. Начало полемики между консерваторами и либералами

Если русская политическая теория появилась во время правления Петра Великого, то общественное мнение возникло при его непосредственных преемниках, сначала при Елизавете, а в более развитом виде — при Екатерине Великой. Это стало прямым следствием ослабления и затем окончательной отмены обязательной государственной службы дворянства, а также введения частной собственности на землю, впервые в России создавшей свободный и имущественно обеспеченный класс. По существу, его высшие слои, богатые, зачастую просвещенные и номинально независимые от власти, смогли осознать себя как «общество»,т. е. как противоположность государству[*]. Действительно, как заметил Павел Строганов, для огромного большинства этих дворян политика не имела никакого значения: их материальные интересы гарантировались властью, и они были согласны оставить политику в покое. Однако стало появляться меньшинство, которое обращало внимание на то, каким образом страна управлялась. В этом оно активно поддерживалось Екатериной II: рожденная и выросшая в Западной Европе, она рассматривала подобное стремление как естественное.

При всем этом русские правители обращались с общественным мнением непоследовательно. Они поддерживали его, развивая высшее образование, потому что хотели видеть Россию современной страной. Но как только общественное мнение становилось критическим по отношению к правительству, они обращались к репрессиям. Это противоречие было вызвано пережитками патримониальной ментальности — неспособностью верховной власти и ее бюрократии воспринимать какую-либо инициативу, исходившую не из их собственных рядов. Историк русской цензуры следующим образом объяснял такой тип мышления:

В правительственных сферах этого времени преобладали воспитанные в духе старых порядков люди, которые никак не могли привыкнуть к тому, чтобы в обществе совершалось какое бы ни было умственное движение, самостоятельное, независимое и не имеющее ни малейшего официального характера. Они привыкли к тому, что все, по умственной части предпринимаемое — издавался ли какой журнал или книга, создавалось ли какое-либо просветительное учреждение — все это производилось мало того, что с разрешения начальства, но и самим начальством, и предприниматель, если он до того времени нигде не служил, делался чиновником на поприще самого исполнения своего предприятия… Теперь же вдруг появились люди, которые вздумали всю свою жизнь посвящать на служение исключительно обществу, проповедуя, просвещая, уча, благотворя и проч., и проч., совершенно независимо от всяких официальных отношений, по своей собственной инициативе и как им Бог на душу положит[1].

Сама Екатерина II была противоречивой фигурой. Исполненная, кажется, искреннего желания принести пользу принявшей ее стране и избавить ее от стигмы деспотизма, она, тем не менее, гневно реагировала на любые предложения формально ограничить ее монаршие полномочия. Она знала, что в России царят и беззаконие, и бедность, но в своем занявшем целую книгу опровержении критического описания России французским аббатом Шаппом д’Отрошем она без всякой иронии могла заявить, что «в России положение обычных людей не только не хуже, чем во многих других странах, но в большинстве случаев даже лучше»[2]. Путешествуя, Екатерина познакомилась с действительным положением своих подданных- крестьян, и тем не менее в письме к Вольтеру она могла с недрогнувшим лицом утверждать, что «в России нет мужика, который не ел бы курицы, когда ему угодно, а с некоторого времени они предпочитают курам индеек»[3]. Она впервые в русской истории позволила основать частные типографии, но, недовольная некоторыми публикациями, подвергла их авторов преследованию. В то же время она не запрещала ввоз книг из-за границы, включая и «подрывные» работы Вольтера и Руссо.

Эту непоследовательность можно счесть лицемерием, но более убедительное объяснение следует искать в своего рода интеллектуальной шизофрении, разводившей желания и реальность и держащей их в отдельных отсеках. У Екатерины были продолжительные и откровенные дискуссии с французским философом Дени Дидро, приезжавшим в Санкт-Петербург в 1773 году по ее приглашению, в ходе которых он пытался заставить императрицу осознать, как много вещей в ее стране устроено неправильно. (Про себя он считал ее деспотом[4].) Екатерина вежливо слушала, но в конце отклонила его критику, сказав: «Вы работаете только на бумаге, которая все выдержит… в то время как я, бедная императрица, имею дело с человеческой кожей, которая намного более раздражительна и тонка»[*]. У нее были идеалы, но, в отличие от Петра I, как только они наталкивались на сопротивление, она сразу же отступала. Ее жизненная философия, как и ее темперамент, требовала, чтобы мир принимался на своих собственных условиях, какими бы они ни были.

И все-таки при всех колебаниях, отличавших культурную политику Екатерины, общественное мнение в России впервые дало ростки именно во время ее правления, примером чему может служить жизнь Николая Новикова (1744–1818). Этот интеллектуал в своих периодических изданиях осмеливался высмеивать благостный екатерининский образ современной России и призывать ее подданных вести себя в соответствии с самыми высокими моральными принципами. Но на этом он не остановился. Он основал большое издательское предприятие, которое распространяло серьезную и полезную литературу, а во время голода организовало помощь пострадавшим. Все эти акции были беспрецедентными для страны, где власть находилась вне критики и все, что касалось общественных дел, исходило сверху. В конечном счете это дорого стоило Новикову, потому что, по вышеназванным причинам, государственный аппарат просто не мог допустить никаких частных инициатив, даже филантропического характера.

Выходец из обедневшей дворянской семьи, Новиков получил поверхностное образование и не говорил ни на одном иностранном языке. В возрасте 16 лет он был исключен из школы «за лень и прогулы». Тем не менее он был назначен секретарем Уложенной комиссии, созванной Екатериной (о Комиссии ниже более подробно), где получил уникальную возможность познакомиться с проблемами страны, особенно теми, что касались купеческого сословия и крестьянства.

В 1769 году в возрасте 25 лет Новиков основал первый из своих сатирических журналов, «Трутень», названный так по ассоциации с паразитическим поместным дворянством. Он был задуман как ответ на сатирический журнал «Всякая всячина», который, хотя формально издавался кем-то еще, на самом деле редактировался самой Екатериной. Скопированное с журнала Аддисона и Стиля Spectator (1711–1712), периодическое издание Екатерины мягко журило русский высший класс за его грубость и стремление к удовольствиям, но никогда не затрагивало серьезных социальных проблем: историк русской литературы заметил, что она напоминала добродушную бабушку, ворчащую на своих внуков. Один из современников высмеивал поверхностность ее сатиры следующим образом: «Ты исправляла грубые наши нравы и доказывала нам, что надобно обедать тогда, когда есть захочется. Твоя философия научила нас и тому, что ежели кто не имеет лошади, то тот непременно пешком ходити должен»[5].

Не так было в новиковском «Трутне» (1769–1770) и других периодических изданиях, которые редактировал Новиков[6]. В их публикациях вскрывались и критиковались реальные недостатки России того времени, такие как слабость судов, невежество дворян и их подражание французским манерам. Однажды он опубликовал без имени автора (предполагали, что это был Александр Радищев) жесткий выпад против крепостничества, первый в русской литературе[7]. Статья изображала жизнь крепостных как прозябание «в бедности и рабстве», описывала запущенные поля, плохие урожаи, жалкие дома, заросшие грязью. Задаваясь вопросом о причине столь мрачной ситуации, анонимный автор делал вывод, что вина лежит на помещиках, обращавшихся со своими крепостными как с животными.

Все это резко контрастировало с розовым изображением Екатериной своего царства. Что касается закона, то она писала: «Мало есть государств, в которых бы закон уважался бы так, как у нас». Положение российских крестьян она описывала как «во сто крат счастливее и достаточнее, чем у ваших французских крестьян»[8].

Хотя Новикову под давлением царского двора пришлось приглушить свою критику, ему было позволено работать и дальше, по-видимому, потому, что он никогда не критиковал институты и затрагивал только поведение. Он не нападал на самодержавие, так как считал, что формы правления не важны, имеют значение только просвещение и добродетель. Он не критиковал и крепостничество как таковое, а касался лишь его злоупотреблений.

В 1775 году Новиков присоединился к московскому масонству. Большинство масонских лож в России были не более чем общественными клубами, увлеченными мистическими ритуалами, но московская ложа, основанная немецким профессором Московского университета Иоанном-Георгом Шварцем (1751–1784), являлась серьезной организацией, посвятившей себя благотворительности и распространению просвещения. Она привлекла ряд знаменитых русских интеллектуалов, включая братьев Паниных, Михаила Щербатова и Николая Карамзина. По словам Анджея Валицкого, это «была в то время единственная мощная организация, независимая от правительства». Ее основным делом стало издание (этим и занимался Новиков) содержательной литературы, сочетавшей христианское учение с призывом руководствоваться разумом и доброй волей. Подсчитано, что 28 % всех книг, изданных в России за десятилетие 1780-х годов, вышло из типографий Новикова[9]. Он также публиковал специальную литературу для детей и работал в переводческой семинарии.

Хотя Новиков был предельно осторожным, избегал писать то, что могло интерпретироваться как критика самодержавия, и, следуя масонским обычаям, полностью обходил политические темы, он невольно нарушал русскую традицию, которая требовала, чтобы все инициативы, касающиеся как общественной жизни, так и религии, исходили сверху. Поэтому вскоре он столкнулся с самой Екатериной. Императрица с презрением наблюдала за попытками масонов ввести религию в повседневную жизнь. В 1780-х годах она объявила их «шарлатанами и мошенниками» и высмеяла в своих пьесах. Новикова она представила «желчным» и «меланхоличным» и напомнила ему, что совершенство — вне человеческой досягаемости. Со временем Екатерина стала еще более подозрительной в отношении его общественной деятельности. Ей не понравилась помощь голодающим, которую он организовал в 1787 году и которая была расценена как попытка «привлечь на свою сторону народ для каких-то тайных целей». Екатерина была вне себя из-за того, что Новиков писал о людях, умирающих от голода, и настаивала, что в ее стране люди «умирают от объядения, а никогда от голода»[10].

Не сумев утихомирить его другими способами, она постаралась обвинить его в религиозной ереси. В 1786 году она попросила архиепископа Платона дать заключение о религиозных убеждениях Новикова: к ее разочарованию, священник сказал, что хотел бы видеть больше таких христиан, как Новиков[11]. Даже при всем этом Екатерина продолжила преследование издателя, закрыв ему доступ в типографию Московского университета и настолько затруднив его жизнь, что в 1791 году он перестал выпускать книги.

К тому времени Французская революция шла полным ходом, и она произвела сокрушительное впечатление на Екатерину. Новиков был арестован в 1792 году, а масонское движение запрещено. «Суд» над издателем проходил в Шлиссельбургской крепости под наблюдением самой императрицы. Одним из предъявленных ему обвинений было утверждение, что он пытался вовлечь в свои дела цесаревича Павла, сына Екатерины, в котором она видела опасного соперника. В августе 1792 года Новиков был приговорен к 15 годам заключения в крепости. Освобожденный четыре года спустя, при вступлении на престол Павла, он провел остаток жизни в уединении.

Хотя как писатель Новиков сознательно избегал политических тем, он внес косвенный вклад в русскую политическую теорию своим отношением к конституционным формам как к чему-то несущественному. Для него имели значение просвещение и благотворительность, совместимые с любым режимом, включая и самодержавие. Этот взгляд имел незапланированный эффект его оправдания.

Политическая теория во время правления Екатерины (1762–1796) выражалась в категориях, заимствованных у Монтескье, чей «Дух законов», опубликованный в 1748 году, быстро нашел читателей в России. Здесь он в равной степени имел спрос как у сторонников, так и у противников неограниченной монархии. Екатерина прочитала книгу вскоре после публикации, когда выходила замуж за наследника престола, будущего Петра III. Она сразу же подпала под ее чары. В письме к Д’Аламберу она называла трактат Монтескье своим «молитвенником» и открыто признавалась в том, что «обобрала» его идеи, не сославшись на него при составлении своего «Наказа» Уложенной комиссии[12]. Однако она «обирала» Монтескье в высшей степени избирательно, игнорируя его концепцию свободы и разделение властей как ее непременное условие[13].

Монтескье повлиял на русскую мысль несколькими идеями: характер правления должен соответствовать природе страны и культуре народа, а это означало, что большие страны не приспособлены для республиканской или даже для монархической формы правления и нуждаются в деспотизме[*]; монархии (в противоположность деспотиям) не могут функционировать должным образом без «вспомогательных» властей, из которых аристократия является наиболее важной («Нет монарха — нет аристократии; нет аристократии — нет монарха»)[14]; верховенство закона, ведущее начало от естественного права, адаптированного к специфическим условиям страны, является основным и неотъемлемым признаком хорошего правления[*]. Соответственно Монтескье проводил коренное различие между монархией и деспотизмом с точки зрения их обращения с законами: «Монархическое правительство — это правительство, в котором один человек правит посредством твердо установленных законов, тогда как в деспотическом правительстве один направляет все по собственному желанию и капризу»[15]. Если в монархиях руководящий принцип — честь, то в деспотиях — это страх. Используя эти критерии в разрозненных замечаниях о России, Монтескье характеризовал ее образ правления как деспотизм, потому что ей не хватало свободы, чести, свободы слова и делового «третьего сословия»[16]. В своих «Персидских письмах», опубликованных в 1722 году, к концу правления Петра Великого, он обращался к царю как к «полному властелину над жизнью и имуществом своих подданных, которые все рабы за исключением четырех семейств»[17].

Монтескье привлекал поборников самодержавия своим утверждением, что большие страны — а какая была больше, чем Россия? — наилучшим образом преуспевают при самодержавии; дворян — высказыванием, что настоящая монархия требует активного дворянства; а либералов — требованием, чтобы правительство опиралось на закон. Его влияние длилось до 1820-х годов, пока французская культура не уступила немецкой и место Монтескье не занял Гегель.

Идея Монтескье, в наибольшей степени повлиявшая на Екатерину и ее современников, состояла в том, что государственное управление должно основываться на законе: это стало аксиомой в общественном мнении, хотя вопрос, как ограничить самодержавие посредством закона, так и не был решен. Проблема сторонников российского самодержавия в этом отношении заключалась в том, что монархический режим не проводил никакого различия между законами и административными распоряжениями: «Каждый приказ царя по административным делам как по букве закона, так и по самой природе его положения как неограниченного самодержца был суперюридическим актом, который отменял все предыдущие указы и приобретал силу закона». Более того, должностные лица, назначавшиеся царем, действовали всецело от его имени, и обвинить их в противозаконном поведении, не говоря уж о том, чтобы отдать под суд за противоправные действия, означало опять же критику самой власти[18].

На взгляд Монтескье, чтобы действовать в соответствии с законом, подлинная монархия должна иметь «хранилище законов»[19]. Это, в свою очередь, требовало, чтобы законы были собраны и кодифицированы. Ничего подобного в то время, когда Екатерина взошла на трон, не существовало. Самый недавний кодекс законов, так называемое Уложение 1649 года, не имел почти никакого отношения к реальности 1760-х. Царские указы, выпущенные после 1649 года, хранились в Сенате, но они не были ни сложены в нужном порядке, ни доступны без усилий. В результате — юридический беспорядок. Петр Великий пытался в 1700 году исправить ситуацию составлением нового кодекса, но безуспешно; то же самое выпало и на долю его наследников[20]. Екатерина решила взяться за эту проблему, созвав Уложенную комиссию, которая должна была предоставить России новый и современный кодекс.

Чтобы направить ее работу, она составила список принципов и опубликовала его отдельной книгой под названием «Наказ». Это было что-то вроде философского трактата, определявшего принципы здорового правительства. 4/5 его статей были списаны из «Духа законов» Монтескье[21]; большая часть остальных — из сочинений итальянского пенолога Чезаре Беккариа. Книга была роздана всем депутатами также распространялась за границей (хотя во Франции была запрещена). На заседаниях Комиссии «Наказ» зачитывался в начале каждого месяца; он был также разослан во все провинциальные канцелярии, и каждое ведомство должно было читать его по крайней мере три раза в год. В то же время строго запрещалось показывать этот документ должностным лицам низшего разряда или другому «неправомочному» персоналу[22]. Хотя распространение его было ограниченным, «Наказ» все же познакомил значительное число грамотных русских людей с идеями Монтескье и других просвещенных европейских писателей.

Книга полна самых благородных чувств, но беда заключалась в том, что они не имели никакого отношения к современной России. Так, в статьях 34 и 458 Екатерина заявляла, что равенство граждан состоит в их подчинении одним и тем же законам: «Законы делаются для всех людей, все люди должны по оным поступать». Эта восхитительная идея не имела никакого отношения к российской действительности, где более 80 % населения были крепостными, принадлежавшими либо государству, либо помещикам, и, по существу, находились вне юридической защиты. Екатерина даже запретила крепостным подавать жалобы на своих хозяев. Что касается помещиков, то не существовало никаких законодательных ограничений их власти над крепостными или над их имуществом, кроме «отнятия живота, наказания кнутом и произведения над оными пыток»[23]. Но даже эти ограничения не могли быть обязательными в стране столь большой и со столь малым числом чиновников, как Россия.

Российская форма правления определялась во второй главе «Наказа»:

8. Российского государства владения простираются на 32 степени широты и на 165 степеней долготы по земному шару. 9. Государь есть самодержавный; ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть не может действовати сходно со пространством толь великого государства. 10. Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. Надлежит, чтобы скорость в решении дел из дальних стран присылаемых награждала медление отдаленностию мест причиняемое. 11. Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и в конец разорительно[*].

Уложенная комиссия, заседавшая полтора года (июль 1767 — январь 1769), была беспрецедентным событием — форумом, на котором русские люди могли открыто и без страха наказания высказать как свои обиды, так и пожелания. Депутаты были избраны всеми группами населения, за исключением монастырских и помещичьих крепостных; большинство составляли купцы (36,8 %) и дворянство (28,5 %), число государственных крестьян и казаков приближалось к 23,6 %[24].Они прибыли, имея около 1600 наказов от своих избирателей, и эти наказы выявили редкостное понимание истинного положения дел в России[*].

Дебаты в Комиссии вращались не вокруг высоких идеалов Екатерины — в действительности лишь немногие затрагивали политику, — а вокруг конкретных тем, две из которых представляли особый интерес для дворянских депутатов, доминировавших на слушаниях. Одна — об автоматическом возведении в дворянство государственных служащих, против которого выступали потомки старой, допетровской знати, а также часть служилого дворянства, склонявшаяся к закрытию дальнейшего доступа в свой класс. Требование сделать его закрытым появилось уже в первой половине XVIII века, когда некоторые дворяне высказывали пожелание об отмене автоматического возведения в их сословие[25]. Их выдающимся представителем был князь Михаил Щербатов.

Другая тема касалась прав собственности; дворянские депутаты требовали, чтобы эти права были твердо гарантированы даже тем из них, кто обвинялся в политических правонарушениях.

С практической точки зрения ни екатерининский «Наказ», ни Уложенная комиссия не имели ни малейшего воздействия на то, как управлялась Россия: ее административный аппарат вел дела, как и прежде. Екатерина позже сама объявила «Наказ» «праздной болтовней», в то время как Пушкин назвал Уложенную комиссию «фарсом»[26]. Но даже в этом случае и книга, и Комиссия выполнили важную образовательную роль: впервые в русской истории верховная власть сама определила принципы хорошего правления и дала возможность высшему классу публично обсудить, в какой степени страна соответствует этим критериям; такая возможность не повторится в течение ста сорока лет. Российское общественное мнение появилось в 1760-х годах благодаря этой инициативе, и оно никогда не затихало, пока не было заглушено коммунистами.

В заключительные годы правления Елизаветы, которое продолжалось с 1740 по 1761 год, в ее окружении сформировалась дворянская партия, заинтересованная в ограничении власти самодержавия и сдерживании влияния фаворитов. Эта группа не имела предшественников в России и заслуживает похвалы за то, что заложила основы либеральной оппозиции.

Елизавета, красивая в юности и влюбчивая даже после того, как ее красота увяла, была слишком увлечена поиском удовольствий, чтобы проявлять интерес к делам государства. У нее был нескончаемый ряд любовников, которые формировали клики в ее окружении и соперничали за влияние на нее. Но все больше людей среди приближенных Елизаветы считали, что ее фавориты унижают власть монарха и единственный путь уменьшить их влияние — это создать институты и выработать процедуры, которые упорядочили бы ведение правительственных дел; в этих институтах решающее влияние должно было быть обеспечено аристократам, как в Англии и Швеции.

Ведущим членом этой группы был граф Никита Панин (1718–1783). Выходец из семьи, служившей русской короне с XV веками достоин намного более видного места в интеллектуальной истории, чем то, что ему отводится, поскольку он является первым российским либералом в западном смысле этого слова. Он выступал за конституционную систему правления и гарантированные гражданские права, включая неприкосновенность частной собственности.

Панин провел 12 лет в Швеции (1748–1760) как русский посланник: там он имел возможность наблюдать за методами контроля над короной, которые использовались аристократическим Советом (Riksrad) из 16 членов, сводившим роль короля к чисто номинальной — эти методы Санкт-Петербург активно поддерживал, так как был заинтересован в слабой шведской монархии. Такой опыт усилил патрицианские убеждения Панина: по возвращении в Россию в 1760 году он стал лидером аристократической группировки в окружении Елизаветы. Он хотел восстановить полномочия аристократии, которые, как он ошибочно полагал, ограничивали деспотизм русской короны в прошлом.

Елизавета назначила его наставником сына Екатерины Павла, что дало ему возможность приблизиться к будущей императрице. Он надеялся, что после смерти Елизаветы трон унаследует Павел, а Екатерина, имевшая либеральную репутацию, будет выполнять обязанности регента. С такими видами на будущее он прививал Павлу просвещенческие идеи[27]. Панин сыграл решающую роль в дворцовом перевороте 1762 года, который сместил Петра III и возвел на трон Екатерину. Под его влиянием, вступив на престол, новая императрица опубликовала манифест (текст которого он набросал), обещавший, что «каждое государственное место будет иметь свои пределы и законы»[28]. Это был первый шаг — надеялся Панин — к будущему превращению России из деспотии в подлинную монархию.

В том же году приглашенный Екатериной выступить с предложением по улучшению российских государственных институтов, Панин представил проект Императорского совета, состоящего из 6–8 членов, по крайней мере четверо из которых по должности являлись главами ключевых исполнительных ведомств (иностранных дел, внутренних, военного и морского). Как и в случае со Швецией, все законы, издаваемые монархом, должны были иметь подпись должностного лица, ответственного за то или иное направление в администрации: «Всякое новое узаконение, акт, постановление, манифест, граматы и патенты, которые государи сами подписывают, должны быть контрасигнированы тем статским секретарем, по департаменту котораго то дело производилось, дабы тем публика отличать могла, которому оное департаменту принадлежит»[29]. Совет должен был собираться каждый будний день в присутствии государя, чтобы обсуждать законопроекты и делать соответствующие предложения, оставляя окончательное решение за монархом[30].

Члены Совета должны были назначаться императрицей, но когда Панина спросили, могла ли она также смещать их, он ответил двусмысленно: в беседе с французским послом он, как сообщается, сказал, что они могут быть уволены только по инициативе Сената[*]. Чтобы убедить Екатерину одобрить его проект, Панин прибег к аргументу, который спустя полвека будет использоваться другим либеральным государственным деятелем, Михаилом Сперанским, а именно что, несмотря на внешние проявления, российская монархия в том положении, в котором она находится в настоящее время, слаба: самодержавие существовало лишь номинально, так как «все государство одними персонами и их изволениями без знаний и вне мест управляемо было»[31] — намек на фаворитов и придворные клики. Иными словами, он предстал защитником истинного и действенного самодержавия. Его аргумент убедил Екатерину, и 28 декабря 1762 года она подписала подготовленный Паниным манифест, провозгласив создание Императорского совета. Но вскоре она пожалела, что поторопилась. Консультации с другими приближенными, включая фаворитов Орловых, убедили ее, что новый институт на практике ограничит ее власть.

Обрученные с имперской благосклонностью молодые выскочки больше всего нуждались в сохранении неформальных механизмов управления, которые служили наилучшей гарантией продолжения их влияния и карьерного роста. Они очень хорошо знали, что панинский проект нацелен против этого. Реформа красноречиво говорила об упорядочении правительственных процедур, об утверждении власти юридических институтов над личной властью[32].

Под влиянием лиц из близкого окружения Екатерина оторвала свою подпись от документа, и он никогда не увидел света[33]. Совет появится в России только в 1810 году, во время правления внука Екатерины Александра I.

Несмотря на поражение, Панин продолжал пользоваться доверием Екатерины и фактически являлся премьер-министром, отвечавшим и за внешнюю, и за внутреннюю политику. Его брат Петр представлял Москву в Уложенной комиссии, а сам Никита был автором наказа ее московским депутатам, в котором подчеркивалась необходимость сохранения привилегий дворянства и делался особый акцент на правах собственности[34].

Интересы Панина, однако, не ограничивались высокой политикой, он интересовался и положением российских крепостных. В 1763 году он инициировал исследование, призванное установить, почему так много крепостных бежало из России на территорию Речи Посполитой — тенденция, замеченная уже во время правления Петра Великого. Он сделал правильный вывод, что эти побеги вызваны прежде всего неограниченной властью российских помещиков над своими крепостными. Для решения проблемы он предложил ограничить эту власть: крестьяне не должны были продаваться в рекруты и разлучаться со своими семьями. Подобные законы принимались и при Петре, но повсеместно игнорировались. Трудовые обязанности крестьян по отношению к помещикам должны были ограничиваться максимум четырьмя днями в неделю. Помещиков, которые нарушали эти правила, следовало брать под надзор[35]. Эти предложения Екатерина также полностью проигнорировала, поскольку слишком зависела от дворянства, чтобы пойти против его желаний. Однако, как и в случае с политическими рекомендациями Панина, его неудавшаяся попытка заслуживает внимания, потому что это было первое в России намерение улучшить положение крепостных.

С появлением Григория Потемкина, нового любовника и фаворита Екатерины, звезда Панина стала закатываться, ив 1781 году он вышел в отставку. В течение нескольких отпущенных ему еще лет вместе с братом, генералом Петром Паниным, он подготовил конституционный проект, который последний после смерти Никиты Панина представил наследнику Павлу[36]. Это был первый конституционный проект в российской истории[*]. Панинский документ состоял из двух частей. В первой — преамбуле — разъяснялось, почему Россия нуждается в правительстве, подчиненном «фундаментальным и непременным законам». Вторая часть была наброском конституции (хотя это слово и не употреблялось), который Петр Панин сделал на основе разговоров со своим умирающим братом.

В преамбуле Никита Панин утверждал, что верховная власть вверяется государю «для единого блага его подданных». Он исходил из предпосылки, что источник власти каждого правительства — в соглашении между народом и правителем, которого народ выбрал, чтобы тот управлял им, и что основания власти только таковы.

Обязательства между Государем и подданными суть равным образом добровольные; ибо не было еще в свете нации, которая насильно принудила бы кого стать ее Государем; и есть ли она без Государя существовать может, а без нее Государь не может, то очевидно, что первобытная власть была в ее руках, и что при установлении Государя не о том дело было, чем он нацию пожалует, а какою властию она Его облекает.

Из этого следовало, что государь не может действовать своевольно, а должен уважать законы — их нарушение лишало его статуса «достойного государя». Там, «где произвол есть закон верховный», там «прочная общая связь и существовать не может», там нет обычной связки «взаимных прав и обязанностей», соединяющих правителя и его подданных; это государство, а не отечество, это подданные, а не граждане. Такое государство слабо: это «колосс, державшийся цепями. Цепи разрываются, колосс упадает и сам собою разрушается. Деспотичество, раздающееся обыкновенно от анархии, весьма редко в нее опять не возвращается»[37].

Панин особо подчеркивает значение частной собственности, которое никогда до этого не было в России предметом политической теории. Политическая свобода, писал он, неразрывно связана с правом собственности. Оно есть не что иное, как право пользования:

Но без вольности пользоваться, что оно значит? Равно и вольность сия не может существовать без права; ибо тогда не имела бы она никакой цели; а потому и очевидно, что нельзя никак нарушать вольности, не разрушая права собственности, и нельзя никак разрушать права собственности, не нарушая вольности[38].

Свобода, соединенная с правом собственности, — это основа национального благосостояния.

В этом конституционном наброске, прилагавшемся к первому документу, требовалось, чтобы российский правитель был православным христианином, но и чтобы все другие религии имели право на свободное существование. Принцип наследования трона был нарушен после Петра Великого, между тем наследование престола должно быть упорядочено. Права каждого сословия перечислялись в заголовках, но не разъяснялись. Каждый гражданин волен делать то, что не запрещено законом; все суды должны быть публичными. Никакие новые налоги не вводятся без предварительной дискуссии в центральном правительственном аппарате и совете министров.

Для западной политической теории эти идеи и предложения не представляли ничего нового, но в России они стали беспрецедентным манифестом либеральных ценностей в противовес традициям необузданного самодержавия.

Выдающимся защитником дворянских прав и видным оратором в Уложенной комиссии Екатерины был князь Михаил Щербатов (1733–1790). Он происходил из старинного знатного рода — его родословная прослеживалась от Рюрика, легендарного основателя Киевского государства, — и был главным поборником аристократических взглядов в России, хотя его предки ничем особенным не прославились на государственной службе и не были богаты.

Один из наиболее образованных людей в стране, говоривший на французском, немецком и итальянском языках, владелец библиотеки в 15 тысяч томов, Щербатов незамедлительно воспользовался преимуществом манифеста 1762 года, освободившего дворянство от обязательной государственной службы, чтобы уйти в отставку из армии в возрасте 25 лет. В Уложенной комиссии, где Щербатов представлял Ярославскую губернию, он приобрел известность своими пылкими речами в защиту потомственного дворянства. Хотя Щербатов и восхищался Петром Великим как вестернизатором России и непреклонно поддерживал западный образ жизни, он никогда не переставал осуждать петровскую Табель о рангах за то, что «возведение в дворянство как автоматическая привилегия, прилагавшаяся к тому или иному военному или бюрократическому чину, вело к карьеризму и низкопоклонству и, в итоге, трансформировало монархию в бюрократическую деспотию»[39]. Он очень хотел, чтобы потомственное дворянство превратилось в особый привилегированный класс, пользующийся монополией на крепостных и землю, а также на винокурение и внешнюю торговлю. По его плану при поступлении на государственную службу молодой дворянин вместо продвижения по служебной лестнице сразу должен был получить офицерский чин. Дворянство со словом «честь» в качестве девиза представляло главную опору монархии и должно было подобающим образом награждаться. Все, чего Россия когда-либо достигла — в политике, военном деле или культуре, — было заслугой аристократии. Поэтому верховная власть должна управлять страной в тесном сотрудничестве с этим классом[*]. В настоящий момент Россия была не подлинной монархией, а деспотией, так как не опиралась на закон, а находилась во власти прихотей цариц и их фаворитов. Все эти идеи были прямо позаимствованы у Монтескье.

По отношению к российскому среднему классу Щербатов не испытывал ничего, кроме презрения, считая его «летаргическим и некомпетентным». Он также не придавал никакого исторического значения крестьянству, рассматривая его как пассивный элемент. Он одобрял крепостничество, считая его необходимым для дворянства, и был против любых ограничений прав помещиков в отношении крепостных, полагая такие ограничения непрактичными. Он выступал и против предоставления крестьянам прав собственности на землю: они не нужны им, потому что в действительности никакой помещик в здравом уме не будет пытаться лишить своих крепостных их имущества[40]. Неравенство его совсем не беспокоило, потому что он верил в то, что оно заложено естественным законом, который позволял людям с различными способностями и амбициями достигать разного общественного положения и передавать свои привилегии потомству[41].

В Уложенной комиссии Щербатов поразительным образом почти добился того, чтобы делегаты приняли его предложение об отмене возведения в дворянство через службу: его движение к этой цели потерпело неудачу при голосовании, причем противники получили лишь незначительное преимущество: 242 против 230[42]. По всей видимости, новоиспеченные дворяне не были против смыкания своих рядов и недопущения в них лиц из других сословий; похоже, поражение было нанесено голосованием купцов и других простых людей, хотевших, чтобы доступ к карьерной лестнице оставался свободным.

Жалованная грамота дворянству, подписанная Екатериной в 1785 году, удовлетворила многие из дворянских требований, высказанных в Уложенной комиссии, но не успокоила Щербатова: в частном порядке он подверг ее суровому осуждению[43].

Щербатов был критически настроен по отношению к России своего времени, порицая отсутствие принципов государственного управления, секретность, в которой принимались решения, влияние фаворитов, произвол правительственных и судебных органов, а также их коррумпированность и непомерное налогообложение[44]. Для исправления этих злоупотреблений он настаивал на расширении полномочий Сената, который должен был стать настоящим стражем закона. Поклонник английской конституции, он хотел, чтобы и Россия приняла habeas corpus[45]. Историк В.А. Мякотин, не являвшийся поклонником Щербатова, признает, что его неодобрение современной России во многих отношениях было хорошо обоснованным, а его конструктивные предложения в целом более либеральны, чем консервативны:

Существование в государстве основных законов и особого учреждения, призванного оберегать их ненарушимость, построение управления на началах законности и гласности, охрана личной и имущественной безопасности граждан от произвола администрации и суда — все эти требования, предъявляемые в тогдашней России, скорее всего могли бы быть подведены под понятие умеренного либерализма[46].

После кратковременной славы, которую он приобрел в Уложенной комиссии, популярность Щербатова быстро испарилась, во многом из-за его надменной манеры поведения. Оставшиеся годы он провел в своем поместье, читая книги и занимаясь собственными сочинениями. Назначенный Екатериной официальным «историографом» в 1768 году, он много лет работал над трудом по истории России, который выходил частями с 1770 по 1791 год; повествование было доведено до 1610 года. Обычно это сочинение не принимается во внимание как грубая и нечитабельная компиляция.

Более важны две его литературные работы. Одна называется «Путешествие в землю Офирскую»[47]. Написанное в середине 1780-х годов, «Путешествие» представляет типичную утопию, созданную по исходному образцу Томаса Мора. Щербатов рисует общество, которое регулируется вплоть до мельчайших деталей:

Все сие так расчислено, что каждому положены правила, как ему жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки… дается посуда из казны по чинам: единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная.

Социальный статус определяется происхождением, а не личными заслугами: мифическая страна управляется наследственной знатью, король при этом не более чем номинальный глава. Крестьяне прикреплены к земле и не имеют никаких прав[48].

Другая книга Щербатова, написанная в 1786–1789 годах и впервые опубликованная Александром Герценом в 1858-м в Лондоне, носит название «О повреждении нравов в России»[49]. Это довольно желчная критика разрастания роскоши в XVIII веке, достигшего высшей точки во время правления Екатерины II. Этому образу жизни и правления противопоставлена жизнь в допетровской России, которую автор представляет идиллической.

Аристократическая идеология Щербатова не имела прочных корней в стране с многочисленным и могущественным служилым дворянством, опекаемым короной. Более известный, чем Панин, он уступал ему и как мыслитель, и как человек: Панин также разделял аристократическую философию, но по своей классовой натуре был менее эгоистичен и интересовался судьбой крестьянства. Идеология Щербатова занимает уникальное место в истории русской мысли благодаря своему консерватизму, основанному не на монархическом, а на аристократическом принципе. Она имела очень ограниченное влияние, потому что, как довольно грустно заметил однажды Пушкин, в Европе люди «верят в аристократию, одни презирая ее, другие ненавидя, третьи из выгоды, тщеславия и т. д. В России ничего подобного. В нее не верят»[50].

Короткое и беспорядочное правление сумасбродного сына Екатерины Павла I, закончившееся его убийством, привело на трон ее внука Александра I, чьим воспитанием она лично занималась. В молодости Александр не скрывал своих либеральных настроений вплоть до признаний своему швейцарскому воспитателю Фредерику-Сезару Лагарпу, что как только он будет коронован, то созовет представительное собрание для подготовки конституции, которая лишит его какой бы то ни было власти[51]. В день вступления на престол, в 1801 году, он не пошел так далеко, но обещал править «по законам и по сердцу» своей «бабки», под чем, видимо, понимал человечность и доброжелательность в манере правления[52]. Однако, как и она, Александр был непоследователен: до конца своей жизни он поддерживал просвещенческие идеалы и при этом не терпел никаких возражений. Приветствуя падение иностранного тирана, он никогда бы не согласился на ограничение собственной деспотической власти. Каковы бы ни были его мнимые идеалы, правил он в манере, которая во второй половине его царствования приобрела крайне репрессивные формы.

Вступив на трон, Александр пригласил для регулярных консультаций четырех друзей, которые разделяли его политические идеалы и с которыми он, будучи наследником, имел частые доверительные дискуссии, пока его отец Павел I не разогнал их. Наиболее влиятельным членом этой группы был 28-летний граф Павел Александрович Строганов (1772–1817), обучавшийся в Швейцарии и Франции, где он входил в Якобинский клуб и откуда был отозван вскоре после начала революции. Именно он вел журнал собраний их кружка. Остальные трое членов были страстными англоманами. Следующим по возрасту был польский аристократ, князь Адам Чарторыйский (1770–1861), которому тогда было 31 год и который после третьего раздела Польши был направлен семьей в Санкт-Петербург, чтобы предотвратить конфискацию обширных родовых поместий. Граф Виктор Павлович Кочубей (1768–1834) служил в дипломатических миссиях в Англии, Швейцарии и Оттоманской империи. Самый старший, Николай Николаевич Новосильцев (1761–1836), тогда в возрасте 40 лет, вернулся из Англии после нескольких лет фактической ссылки.

Согласно Чарторыйскому, четверо друзей обычно собирались на ужин в императорском дворце два-три раза в неделю, а затем удалялись с царем в ближайший светский салон, где вели свободные дискуссии[53]. Группа, которая приобрела известность как Негласный комитет (а среди его критиков — как Comité du Salut Public, орудие якобинского террора), не имела установленной повестки: темы для обсуждения возникали случайно. В один день это было положение крепостных, в другой — армии, затем статус Сената, положение дворянства или ситуация с российскими школами. Время от времени члены Комитета консультировались с другими единомышленниками, например с приверженцем Адама Смита и Иеремии Бентама Н.С. Мордвиновым, который, пожив в Англии и Соединенных Штатах, убеждал молодых друзей императора обратить внимание на права собственности, включая права крестьян, как на краеугольный камень всех остальных прав.

На первом собрании Александр сказал Строганову, что хотел бы издать указ, определявший гражданские права подданных. Д.П. Трощинский с помощью Михаила Сперанского подготовил документ, в котором утверждалось, что ни один русский человек не может быть заключен в тюрьму без предъявления ему обвинений: он должен быть судим в течение трех дней с момента ареста или отпущен. Далее гарантировалась свобода слова и религии. Указ предполагалось обнародовать во время коронации Александра, но по какой-то причине этого не произошло, и он так и не увидел света[54].

Другая идея, получившая распространение среди умеренных консерваторов того времени, призывала к усилению роли Сената путем возвращения ему функций, которые он имел при своем создателе Петре Великом. По одному из предложений Сенату предоставлялось право «выражения несогласия» в случае, если правительство нарушало существующие законы. Такой властью обладали старые французские parlements, упоминавшиеся в «Духе законов» Монтескье. Екатерина II одобрительно отзывалась об этом в своем «Наказе», в равной степени эту идею поддерживали и Щербатов, и Никита Панин. Негласный комитет санкционировал это право, но оно никогда не осуществлялось на практике. Поэтому, когда в марте 1803 года польский дворянин граф Северин Потоцкий при поддержке Сената «выразил несогласие» с тем, что он называл нарушениями дворянских прав военным министерством, Александр и Негласный комитет быстро положили конец этому выступлению против самодержавия. Были изданы инструкции, разъяснявшие, что впредь Сенат должен принимать все указы монарха, не подвергая сомнению их правомочность: они являлись законом[55].

Некоторые из идей, обсуждавшиеся на этих неформальных заседаниях, продолжавшихся с июня 1801 по 1803 год, действительно воплотились в законодательных актах, особенно те, что касались крестьян, но ни один из более амбициозных планов Негласного комитета никогда даже не приблизился к реализации. Как Чарторыйский объяснял в своих мемуарах, осуществление этих либеральных идей было возложено на консервативную бюрократию, которая не понимала их и не хотела менять существующее положение вещей. Вскоре и сам Александр, устав от бесцельных дискуссий, переключился на внешнюю политику, и Комитет был распущен. В 1818–1819 годах по просьбе Александра Новосильцев составил конституционный проект, который сохранял систему самодержавия, хотя и вписывал ее в определенные юридические рамки[*].

Так ничем закончилось намерение Александра ограничить свои полномочия.

Если Михаил Сперанский (1772–1839), глава правительства Александра I с 1807 по 1812 год, обычно не рассматривается в исследованиях по истории русской мысли, то это можно объяснить только тем, что он был выдающимся чиновником, входившим в царское окружение, и поэтому автоматически исключался из интеллектуальной жизни страны теми, кто писал на эту тему. В действительности же он имел ясное видение российских проблем и предлагал решения, схожие с теми, что предлагали либералы: в некоторых отношениях он был оригинальным и глубоким мыслителем, хотя его и упрекали в схоластичности и юридическом формализме. Репутация Сперанского еще больше пострадала из-за того, что его реформаторские проекты долгое время держались в секрете, став полностью известными лишь в XX веке. Как следствие, до этого времени широкая общественность знала лишь о его бюрократических реформах, усиливавших эффективность царского абсолютизма, но не понимала либеральной основы этих реформ[56].

Сперанский родился в семье обедневшего приходского священника, т. е. не принадлежал к дворянскому классу, потомственному или служилому, и этот факт будет определять отношение к нему даже после того, как он достигнет вершин служебной иерархии. Он являлся постоянным аутсайдером, который был обязан своим влиянием исключительно доверию, оказанному ему переменчивым царем. Достаточно сказать, что, когда в свои 20 лет Сперанский служил личным секретарем у князя Алексея Куракина, богатого фаворита Павла I, он не допускался к княжескому столу и ел со слугами. Жизненный опыт будущего реформатора не был благоприятным.

После окончания семинарии Сперанскому предстояла церковная карьера, что было обычным для детей российских священников. В возрасте 18 лет он поехал в Санкт-Петербург продолжать обучение в Александро-Невской семинарии. Талантливый и честолюбивый — он отказался от игры в шахматы, потому что она мешала его занятиям, — Сперанский быстро привлек внимание могущественных покровителей. Князь Куракин помог ему подняться достаточно высоко и получить дворянство, а также имение в две тысячи гектаров. Сперанский взял в жены дочь английской гувернантки, но, к его безутешному горю, она умерла сразу после рождения их единственного ребенка. Больше в брак он не вступил.

После восшествия на престол Александра, в 1803 году, Сперанский был назначен директором департамента в только что сформированном Министерстве внутренних дел, возглавлявшемся Кочубеем. На этой должности он отвечал за составление ряда важных законодательных актов, включая указ о «вольных хлебопашцах», который разрешал помещикам отпускать на волю крепостных крестьян с сохранением за ними земельных наделов. Он также составил конституционный проект. Однажды, в 1806 году, когда Кочубей заболел и не смог докладывать царю лично, он послал вместо себя Сперанского. Александр был настолько поражен им, что приблизил его к своему окружению. На следующий год он взял Сперанского с собой в Эрфурт, где представил его Наполеону, а также Талейрану, с которым тот впоследствии вступил в переписку. На Наполеона Сперанский тоже произвел впечатление, он называл его «единственной светлой головой в России» («la seule tête fraiche en Russie»)[57].Такое высокое мнение о Сперанском возникло у него в ходе частного разговора, когда французский император в шутку предложил Александру отдать его в обмен на какое-нибудь королевство[58].

По возвращении из Эрфурта Александр заставил Сперанского начать работу над обширным проектом реформы, в котором намеревался воплотить свои туманные либеральные устремления. Они нашли выражение в конституционном проекте, который Сперанский подготовил в 1809 году на основе всесторонних дискуссий с Александром — почти ежедневных в октябре и ноябре 1809 года, в ходе которых они обращались и к западной политической литературе[59]. При анализе этого документа следует помнить, что Сперанский не мог касаться того, что, как он хорошо понимал, было двумя основными проблемами, стоявшими перед Россией, — царского абсолютизма и крепостничества. Первого Сперанский не мог затрагивать потому, что царь, при всех его либеральных разговорах, не потерпел бы никаких ограничений своей власти, а второго — потому, что посягательство на него подняло бы против реформатора весь помещичий класс. Следовательно, его реформаторские проекты должны были обойти самое главное и попытаться улучшить режим, находившийся в противоречии с заявленными идеалами его правителя. В итоге эти усилия свелись к бюрократическим мерам. Однако разочаровывающий результат, на который Сперанский не в силах был повлиять, никоим образом не умаляет качество его политической мысли.

Сперанский разъяснил принципы своей политической философии во введении к проекту реформы 1809 года. В стране, где законы традиционно использовались в качестве инструментов управления (по словам шефа жандармов при Николае I графа Бенкендорфа, «законы пишутся для подчиненных, а не для начальства»)[60], Сперанский предложил другую доктрину, мало чем отличавшуюся от той, на которой за 25 лет до него настаивал Панин: «Законы существуют для пользы и безопасности людей, им подвластных… Начало и источник сих [законодательных, исполнительных и судебных] сил в народе: ибо они не что другое суть, как нравственные и физические силы людей в отношении их к общежитию»[61].

Сперанский был самым первым русским политическим мыслителем, оценившим значение общественного мнения и настаивавшим на том, что правительство, которое не в состоянии получить его поддержку, по сути, слабо и непрочно. В меморандуме под названием «О силе общественного мнения», датированном 1802 годом, он писал, что общественное мнение, будучи силой, независимой от законов и правительственных институтов, могло или поддерживать правительства, или свергать их[62]. Это был важнейший фактор политической жизни даже в древности: слаборазвитое на ранних стадиях истории, оно неуклонно набирает силу, пока «не делается, наконец, главною стихиею политического бытия и определяет судьбу человеческих обществ»[63]. Главной предпосылкой развития общественного мнения было просвещение, особенно когда оно убеждало людей подвергать сомнению действия правительства. «Никакое правительство, с духом времени не сообразное, против всемощного его действия устоять не сможет»[64]. Такая идея никогда ранее не высказывалась в России: она, несомненно, появилась под влиянием Французской революции и ее последствий в Европе.

«Дух времени» развивался с движением истории. Вслед за Монтескье Сперанский выделял три типа политических режимов: республиканский, «феодальный» (под которым он имел в виду монархический) и деспотический[65]. Феодальная система находилась в постоянном конфликте с республиканской; по мере того как страны становились более просвещенными, последняя побеждала. Ее наступление началось в Англии, за ней последовали Швейцария, Голландия, Швеция, Соединенные Штаты и, наконец, Франция.

Россия тоже участвовала в этом эволюционном процессе, потому что была частью Европы; как таковая, она неумолимо продвигалась от монархии к республиканизму: «В общем движении человеческого разума государство наше стоит ныне во второй эпохе феодальной системы, то есть в эпохе самодержавия, и, без сомнения, имеет прямое направление к свободе»66. Обосновывая это утверждение, Сперанский указывал на устойчивое ослабление царской власти в России. В противоположность внешним проявлениям власть становилась неэффективной, потому что расходилась с общественным мнением: «Образ мысли настоящего времени в совершенной противоположности с образом правления»[67]. В скромной сноске он более четко, чем кто-либо до него в России, определил фундаментальную проблему, стоявшую перед страной: несовместимость ее интеллектуального и экономического развития, с одной стороны, и ее политического режима — с другой:

Какое, впрочем, противоречие: желать наук, коммерции и промышленности и не допускать самых естественных их последствий, желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях, чтобы страсти утонялись и переменялись, а предметы их, желания свободы, оставались бы в одном положении, чтобы народ обогащался и не пользовался бы лучшими плодами своего обогащения — свободою. Нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в рабстве оставаться[68].

«Желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях» — так кратко он сформулировал проблему, которая будет мучить Россию следующие сто лет.

Вся логика идей Сперанского указывала на необходимость определенного ограничения самовольной власти российского правителя, трансформации его из деспота в подлинного монарха (в значении этого слова по Монтескье). «Естьли бы права державной власти были не ограничены, естьли бы силы государственные соединены были в державной власти в такой степени, что никаких прав не оставляли бы они подданным, тогда государство было бы в рабстве и правление было бы деспотическое»[69].

Средством для ограничения был закон — определение власти царя законом и наделение его подданных неотъемлемыми правами. «Главная цель реформы состоит в подготовке и подведении под доселе деспотическое правительство неизменного закона». Под «законом» Сперанский понимал не конституцию — царская власть формально должна была оставаться неограниченной, но закон помогал сделать власть предсказуемой посредством отделения законодательной власти, являвшейся исключительной прерогативой царя, от исполнительной и судебной[70]. Очевидно, помня об эксцентричном режиме Павла I, он хотел создать сеть институтов, которые сдерживали бы исполнение законодательных инициатив царя и формировали каналы для своего рода общественной реакции на них. Это была безнадежная задача, и взгляды Сперанского на этот вопрос страдали неразрешимыми противоречиями. В конце он предлагал множество институтов, включая Государственную думу, избиравшуюся собственниками и уполномоченную обсуждать все готовившиеся законы, а также накладывать на них вето, Государственный совет, который наблюдал бы за формулировкой постановлений, и министерства, где ответственность возлагалась бы на конкретных министров, а не на коллегиальные органы, как это было начиная с Петра. Судебная власть должна была сосредоточиваться в Сенате. Что касается Думы, то ей пришлось ждать целое столетие, чтобы появиться, а Государственный совет и министерства были созданы (или, скорее, существенно реформированы) и служили императорскому режиму до самого конца его существования.

Совет, сформированный в 1810 году, внес некоторую упорядоченность в законодательный процесс, ранее отсутствовавшую, потому что его правила требовали (вначале, во всяком случае), чтобы царь учитывал мнение большинства. Однако целый год после формирования Совета Александр предпочитал игнорировать мнение большинства и принимать сторону меньшинства — такой порядок работы вскоре вошел в привычку. Формула, включенная в императорские постановления, — «le Conseil cTEtat entendu», — отзвук формулы Боярской думы «бояре приговорили» — появилась в 1812 году[71]. Процедуры, введенные преемником Александра Николаем I, формально разрешили царю принимать сторону меньшинства, а в действительности — обходить Совет в целом[72].

Функция гражданских прав заключалась в том, чтобы обеспечить «безопасность всякого лица и имущества», которые суть «первое и неотъемлемое достояние человека». Никто — включая и крепостных — не должен был наказываться или лишаться собственности без суда[73]. Что касается политических прав — права голосовать на местных и всероссийских выборах и занимать правительственные посты, то их следует предоставлять только собственникам, потому что, считал Сперанский, только собственность рождает чувство ответственности и может служить показателем рассудительности и инициативы: неимущие дворяне должны быть лишены избирательных прав[*]. Таким образом, гражданские права предоставляются всем, а политические — с ограничениями.

Следует подчеркнуть, что крепостничество во всех этих дискуссиях не затрагивалось, хотя известно, что сам Сперанский был за его отмену[74].

Поскольку царь и глава его правительства держали в секрете свои намерения и полную схему предполагаемых реформ и поскольку Александр, в противоположность совету Сперанского, проводил свои реформы скорее по частям, чем целиком, общественное мнение реагировало на них с беспокойством. Влиятельные дворяне и чиновники с испугом наблюдали, как этот «выскочка» склоняет на свою сторону впечатлительного царя и вводит меры, конечная цель которых оставалась неясной. Более того, они были напуганы связями Сперанского с наполеоновской Францией и обвиняли его в «якобинских» симпатиях. Недоброжелатели докладывали Александру, что в частном порядке Сперанский отзывался о нем пренебрежительно. По мере ухудшения отношений с Францией Александр, нуждаясь в общественной поддержке надвигавшейся войны, чувствовал, что у него нет иного выбора, как расстаться со Сперанским. В марте 1812 года он уволил его и отправил в ссылку на Урал; спустя семь лет Александр назначил его генерал- губернатором Сибири. Там Сперанский отличился тем, что урегулировал статус инородцев. В 1821 году Александр разрешил ему вернуться в Санкт-Петербург, где ему было предложено множество постов, включая членство в Государственном совете, но он уже никогда не достиг того влияния, что имел до 1812 года. Однако брат и преемник Александра Николай I определил его на важную работу по сбору и кодификации российских законов; это поручение он выполнил прекрасно, завершив дело, от которого уклонялись все его предшественники.

Падение Сперанского в 1812 году, по крайней мере отчасти, произошло из-за критики его реформаторских планов писателем и историком Николаем Карамзиным, высказанной им в 1810–1811 годах в записке на имя Александра I.

Карамзин (1766–1826), один из основателей современной русской литературы, современного русского литературного языка и историографии, родился близ Самары на средней Волге, в обеспеченной, но далеко не богатой дворянской семье. В юности он получил западное образование и в возрасте 20 лет переехал в Москву, где вступил в местную масонскую организацию. На него повлияла масонская философия, объяснявшая социальные и политические несовершенства не плохими институтами, а человеческими недостатками. В 1789 году он отправился в большое путешествие по Западной Европе и посетил Германию, Швейцарию, Францию и Англию. «Письма русского путешественника», в которых он описывал свои впечатления, в значительной степени лишены политических комментариев, даже несмотря на то, что Карамзин оказался свидетелем событий начала Французской революции. В противоположность некоторым более ранним русским путешественникам, которые все на Западе находили неприятным, Карамзин был доволен тем, что увидел, и вернулся домой спустя 15 месяцев настроенным критически скорее по отношению к положению дел в собственной стране.

Теперь он обратился к литературе, основал журнал и стал писать повести и рассказы в сентиментальной манере. Однако бессмысленная цензура, введенная Павлом I, делала такое сочинительство все более затруднительным и в конце концов заставила Карамзина отказаться от литературной работы и посвятить себя изучению русской истории. Вскоре после своего вступления на престол Александр I, которого Карамзин восторженно приветствовал, назначил его официальным историографом, что дало ему возможность до конца жизни посвятить себя сочинению того, что стало «Историей государства Российского», первой интерпретацией прошлого России, сочинением, завоевавшим внимание широкой читательской аудитории: «История государства Российского» вышла в 12 томах в 1816–1829 годах, изложение было доведено до начала XVII века.

Политические взгляды Карамзина сформировались главным образом под влиянием его исторических исследований, т. е. его защита абсолютной монархии для России исходила не из политической теории, а из убеждения, подобного тому, которого придерживался Татищев: каждая страна имеет собственные традиции, определяющие, какое устройство является для нее более подходящим[75]. Несмотря на то что он рассматривал самодержавие как «палладиум» России, не желая ни конституции, ни представительного собрания, в глубине души он оставался республиканцем, в чем тайно признавался другу[76]. Говоря так, он имел в виду, что, даже если в теории лучшим типом правления является республиканское, для России оно не подходит.

Стать защитником самодержавия Карамзина убедили исторические свидетельства, которые доказывали, что всякий раз, когда этот принцип выхолащивался или отменялся, Россия погружалась в анархию и становилась жертвой иностранного порабощения. Так произошло в киевский период, когда централизованное государство, по мнению Карамзина, распалось из-за ослабления великокняжеской власти, затем снова в ходе Смуты в начале XVII века — во время междуцарствия, наступившего после конца династии Рюрика. В традициях Монтескье Карамзин отделял подлинную монархию от деспотизма. Самодержавие для него означало власть, не ограниченную ни законом, ни представительными органами, но такую, которая управляла в тесном сотрудничестве с дворянством, получившим неприкосновенные права собственности. Прежде всего, подлинное самодержавие не вмешивается в личные свободы своих подданных, разрешая им жить так, как они считают целесообразным. Эта концепция монархии, абсолютной, но только в ограниченной сфере, была новой для России. Она появится затем в политической философии славянофилов.

У Карамзина, поглощенного изучением истории, не было желания погружаться в политику, но он против своей воли оказался втянутым в нее по настоянию человека, которому он не мог отказать, — сестры царя, великой княгини Екатерины. Княгиня, чей муж, принц Георг Ольденбургский, был губернатором Твери, Новгорода и Ярославля, содержала в Твери салон, в который приглашались московские консерваторы, враждебные либеральным течениям, доминировавшим тогда при дворе в Санкт-Петербурге.

Вступление на престол Александра I после беспорядочного правления его отца было встречено с бешеным энтузиазмом. Но вскоре этот пыл испарился, главным образом из-за нелепых действий Александра во внешней политике. Игнорируя рекомендации своих советников, он вовлек российские войска в военные действия Третьей антинаполеоновской коалиции и в 1805 году потерпел сокрушительное поражение под Аустерлицем. Ничего подобного не происходило с российскими вооруженными силами со времен Петра: в течение прошедшего столетия они шествовали от победы к победе и начали ощущать себя непобедимыми. Словно желая сделать положение еще хуже, два года спустя после аустерлицкого разгрома Александр вступил в антибританскую коалицию с Наполеоном в Тильзите, что российское общественное мнение единодушно осудило. Последовавшие под руководством Сперанского реформы интерпретировались в различных кругах общества как навеянные французскими революционными образцами, что никак не способствовало популярности Александра.

Тверь стала центром оппозиции. Разочарование правящим монархом было настолько глубоким, что некоторые критики думали о перевороте, который сместил бы Александра[77]. Екатерина, дружески относившаяся к Карамзину и слышавшая о его критических замечаниях в адрес политики Александра, попросила его записать их. Карамзин с неохотой уступил и зимой 1810/11 года подготовил записку «О древней и новой России»[78]. В марте 1811 года Карамзин встретил Александра в Твери, и там его вовлекли в политическую дискуссию, в ходе которой он защищал принцип самодержавия, в то время как самодержец, по всей видимости, отстаивал ограниченную монархию. Прежде чем Александр отбыл, Екатерина вручила ему карамзинскую записку.

Записка «О древней и новой России» состоит из трех частей. Первая — краткая история России от самого начала до 1801 года. Во второй содержится критика правления Александра I. В третьей дается ряд рекомендаций.

В исторической части Карамзин стремился показать, что самодержавная система правления для России необходима. Акцент здесь сделан на политике — социальные и экономические факторы отнесены лишь к фону, хотя далее Карамзин выступает против освобождения крепостных. По его утверждению, все попытки ослабить самодержавие оказывались губительными для России, всякий раз, когда русским людям выпадала такая возможность, они наделяли своих правителей неограниченной властью, как это произошло в 1613 году, когда на трон был избран молодой Михаил Романов. Однако, поступая таким образом, народ полагал, что государь не будет вмешиваться в личную жизнь подданных. Критикуя Петра Великого за эксперименты с обычаями своих подданных, Карамзин писал:

Народ в первоначальном завете с Венценосцами сказал им: «Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частию для спасения целого», — но не сказал: «Противуборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни». В сем отношении Государь, по справедливости, может действовать только примером, а не указом[79].

Далее Карамзин критиковал Петра за насильственную вестернизацию, нанесшую урон национальной гордости русских.

Он высоко оценивал Екатерину II, которая демонстрировала терпимость и таким образом «очистила самодержавие от пятен тирании», хотя и критиковал ее за «слабости» и потворство роскоши.

Затем он перешел к уничтожающей критике политики Александра I — как внешней, так и внутренней, критике, не имевшей прецедента в российской истории: на подобные инвективы осмеливался только князь Курбский, но он писал, находясь в безопасности, на территории Речи Посполитой.

В этой части Карамзин прямо взялся за проблему самодержавия. Не называя ни Негласный комитет, ни Сперанского по имени, он обратился к попыткам Александра подчинить свою власть правовым нормам при вступлении на престол и далее продолжил:

Но кому дадим право блюсти неприкосновенность этого закона? Сенату-ли? [Государственному] Совету-ли? Кто будут члены их? Выбираемые Государем, или Государством? В первом случае они — угодники Царя, во втором захотят спорить с ним о власти, — вижу Аристократию, а не Монархию. Далее: что сделают Сенаторы, когда Монарх нарушит устав? Представят о том Его Величеству?

А если он десять раз посмеется над ними, объявят ли его преступником? Возмутят ли народ?.. Всякое доброе Русское сердце содрогается от сей ужасной мысли. Две власти Государственные в одной Державе суть два грозные льва в одной клетке, готовые терзать друг друга, а право без власти есть ничто. Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственнаго Устава ее она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия? Если бы Александр, вдохновенный великодушною ненавистию к злоупотреблениям самодержавия, взял перо для предписания себе иных законов, кроме Божиих и совести, то истинный добродетельный гражданин Российский дерзнул бы остановить его руку и сказать: «Государь!

Ты преступаешь границы своей власти: наученная долговременными бедствиями Россия пред Святым Алтарем вручила Самодержавие Твоему предку и требовала, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание Твоей власти, иной не имеешь; можешь все, но не можешь законно ограничить ее!»[80]

В манере, которая станет обычной для русских консерваторов XIX века, Карамзин делал вывод, что лекарство от российских болезней заключается не в реформировании институтов — он осуждал «чрезмерное почтение к политическим формам», — а в том, чтобы найти хороших людей. Он также вспомнил Монтескье, сославшись на мнение, что прочная монархия должна опираться на дворянство: как и Щербатов до него, он осуждал петровскую Табель о рангах и убеждал Александра полагаться вместо этого на потомственное дворянство.

Записка Карамзина — классический манифест русского консерватизма, хотя ее влияние не ощущалось довольно долго: полностью этот документ был опубликован лишь в 1861 году в Германии, а в России — только в 1871 — м.

До восстания декабристов в 1825 году — мятежа гарнизонов в Санкт- Петербурге и на Украине под руководством радикально настроенных офицеров — все попытки изменить российскую самодержавную форму правления исходили сверху. Они предпринимались монархами или их назначенцами: это относилось к Верховному тайному совету, Екатерине Великой, Панину, Щербатову, Александру I и Сперанскому. Декабристы обозначили разрыв с этой традицией, так как попытались действовать извне, в открытом противостоянии правительству. Таким образом их восстание стало началом российского революционного движения. В то же время декабристы наследовали старой аристократической оппозиции: многие из них не только происходили из древних аристократических родов, но и вдохновлялись тем, что в прошлом России, как они считали, были периоды, когда ее правители делили власть с дворянством. С этой точки зрения восстание декабристов стало концом одной фазы в истории российской мысли, когда попытки реформ исходили от правящих кругов, и началом другой, когда они стали предприниматься снизу.

Хотя рискованное начинание декабристов закончилось печально, оно явилось водоразделом в истории российского общественного мнения, так как власть, которая в течение предшествующего столетия (за исключением краткого перерыва при Павле) возглавляла движение по пути вестернизации, оказалась напугана последствиями собственных инициатив и радикально изменилась, приняв на себя руководство консервативным движением.

Декабристский мятеж был вызван несколькими причинами. Одной из них стали ожидания многих русских людей, что после подъема народного патриотизма, приведшего к изгнанию наполеоновских войск из России, правительство наградит народ за его жертвенность и предоставит ему право голоса в делах управления страной. Как писал из крепости Николаю I декабрист Александр Бестужев, Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то русский народ впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России. Правительство само произнесло слова: «свобода, освобождение!» Само рассевало сочинения о злоупотреблении неограниченной власти Наполеона[81].

После 1812 года Александр не только не вознаградил страну предоставлением ей большей свободы, но, наоборот, потеряв интерес к внутренним делам, передал бразды правления чрезвычайно реакционным чиновникам; этот факт вызвал разочарование и ощущение, что реформы не совершаются властью, а отвоевываются у нее.

Этому способствовало и трехлетнее пребывание русской армии в Германии и во Франции, где у военных была возможность самим наблюдать западную жизнь. К своему удивлению, они обнаружили, что, как писал в 1814 году будущий декабрист Николай Тургенев, «можно иметь гражданский порядок и процветающие государства без рабства». Бестужев подтвердил это впечатление: «Войска от генералов до солдат, пришедши назад, только и толковали, как хорошо в чужих землях. Сравнение со своим естественно произвело вопрос, почему же не так у нас?»[82] По возвращении в Россию их особенно мучило обращение с солдатами, которых изводили и жестоко избивали за малейшее нарушение приказов. Они возмущались также господством крепостного права, никаких следов которого не заметили в Западной Европе. В совокупности все эти впечатления заставили тех, кто провел время за границей, задаться вопросом, не пришло ли время для каких-то существенных изменений в их собственной стране.

Александр I неосознанно подпитывал эти чувства, одобрив, например, перевод «Конституции Англии» Жана Луи де Лолма, книги, первоначально опубликованной в Париже в 1771 году и выражавшей безоговорочное восхищение английской конституцией, предоставившей свободы своим гражданам, озабоченностью английских властей их благосостоянием и корректностью, с которой велись в Англии политические дела. Более того, на открытии польского Сейма в Варшаве 15–27 марта 1818 года Александр пообещал дать России существовавшие в Польском государстве «законносвободные учреждения», как он их называл, когда страна достигнет «надлежащей зрелости»[83]. Речь была переведена на русский язык и передана в прессу, вызвав сенсацию, дав надежды либералам и встревожив консерваторов, которые истолковали ее как провозглашение конца крепостничества[84].

И, наконец, примером были либеральные революции, произошедшие в Испании и Неаполе (1820), а в следующем году — в Пьемонте и Португалии. Освободительная борьба греков против турок (1822), которую российское правительство отказалось поддержать из уважения к принципу законности, тоже воспламенила мятежные чувства; этому способствовали, хотя и в меньшей степени, и антиколониальные войны в Южной Америке. Несмотря на то что европейские восстания были быстро подавлены Четвертным союзом, они сильно взволновали русских офицеров, которые чувствовали, что у них тот же самый враг, что и у европейских повстанцев, — реакционная монархия.

Начальный этап того, что превратилось в заговор декабристов, выглядел достаточно безобидно. Около 200 офицеров, действуя под влиянием этих разнообразных факторов, в 1816 году основали Союз спасения, секретную организацию, сильно напоминавшую масонские ложи, с которыми многие из членов тайного общества были связаны. На следующий год они сменили свое название на Союз благоденствия, российский аналог немецкого «Tugendbund», возникшего в Восточной Пруссии при французской оккупации. Как и его немецкий образец, Союз имел несколько отделений для содействия филантропии, просвещению, правосудию и экономическому развитию. У него не было никаких политических устремлений, не говоря уже о революционных — настолько, что его уставы выражали надежду на поддержку его начинаний правительством, как это было в Восточной Пруссии. Уставы призывали распространять среди русских людей «истинные правила нравственности и просвещения, споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия, к коей она самим Творцом предназначена». Союз объяснял свою секретность желанием избежать «нареканий злобы и зависти»[85].

Несмотря на исходные намерения, Союз благоденствия вскоре приобрел политический характер. В 1821 году, отчасти в ответ на европейские революции, отчасти из-за опасений привлечь внимание полиции, он самораспустился; ориентированные на филантропическую деятельность члены вышли из организации, конституционные монархисты обосновались в Санкт-Петербурге, а республиканцы на юге. Первые стали известны как Северное, а вторые — как Южное общество.

Петербургская группа, испытывая влияние британских и американских образцов и, кроме того, видя вдохновляющий пример в Верховном тайном совете 1730 года, выбрала конституционную монархию. Своего рода интеллектуальными наставниками для общества были три француза: де Лолм, Бенжамен Констан и Дестю де Траси. Конституция этого общества, подготовленная Никитой Муравьевым, наделяла царя, обладавшего полномочиями президента Соединенных Штатов, правом запрещать законы, принимаемые двухпалатным парламентом, названным в подражание средневековой Руси «вечем», но монаршее вето могло быть преодолено большинством из двух третей депутатов. Страна должна была быть децентрализована и стать федерацией из 13 государств плюс Финляндия. Крепостное право подлежало отмене. В других положениях конституции гарантировалась свобода слова и прессы, а также безопасность собственности.

Выдающейся личностью в Южном обществе был Павел Пестель, армейский офицер с разносторонними интеллектуальными интересами. Он отклонил конституционную монархию как род политического обмана. После ареста он следующим образом описал свой переход к республиканству:

Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республики, и жалостное ее положение потом. Я сравнивал величественную славу Рима во дни республики с плачевным его уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей. Я находил, что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают. И в сем отношении я предпочел самодержавие таковой конституции, ибо в самодержавном правительстве, рассуждал я, неограниченность власти открыто всем видна, между тем как в конституционных монархических тоже существует неограниченность, хотя и медлительнее действует, но зато и не может так скоро худое исправить. Что же касается до обеих палат, то они существуют для одного только покрывала. Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются, наконец, сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и притом могут быть устранены одним республиканским образованием государства. Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние. Я в них находил по моим понятиям неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины к недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей. Из сего изволит Комитет усмотреть, что я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях, а также и разделением со мною сего образа мыслей многими сочленами Общества. Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец, и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении[86].

Политическая программа Пестеля (сохранились лишь ее фрагменты), названная в подражание древнерусскому своду законов «Русской правдой», призывала к свержению монархии и установлению временной диктатуры, чьей задачей являлось предотвращение реставрации старого режима. Крепостное право и все классовые привилегии должны были быть отменены. Отвергая план федеративной России, популярный на Севере, Пестель выступал за абсолютно унифицированное государство и ассимиляцию этнических меньшинств.

Северное и Южное общества находились в контакте, предпринимались попытки объединения, но они расстроились из-за того, что Южное общество настаивало на республиканской форме правления.

Полиция информировала Александра о существовании тайных организаций, но он оставил их без внимания, заявив, что и сам когда-то разделял такие же «мечты и заблуждения» и потому не ему «подобает быть строгим»[87]. Его равнодушие позволило будущим декабристам подготовить мятеж.

Мы можем пропустить события 14 декабря 1825 года, так как они не являются частью интеллектуальной истории. Достаточно сказать, что мятежники использовали внезапную смертью Александра и замешательство, сопровождавшее междуцарствие, и попытались свергнуть правительство, но быстрые и решительные действия преемника Александра, Николая I, подавили восстание. Первая русская революция, таким образом, закончилась полным поражением. В то время как память о ее лидерах — пятеро из них были повешены и более сотни сосланы в Сибирь на рудники или на поселение — бережно сохранялась последующими российскими радикалами и либералами, их восстание не имело никакого результата. Когда революционное движение примерно сорок лет спустя возродилось, большинство его лидеров были уже не аристократами, а разночинцами, пытавшимися достичь своих целей не путем государственного переворотам посредством народной революции.

Главным последствием восстания декабристов стало усиление консервативных, просамодержавных сил.

Русский поэт Александр Пушкин (1799–1837) обычно не воспринимается как политический мыслитель, а если в какой-то степени и рассматривается в таком качестве, то как друг декабристов и жертва царских преследований. Но вопрос этот намного сложнее. Пушкин пережил интеллектуальную эволюцию, которая примерно в 1826 году (после восстания декабристов и в некоторой степени благодаря ему) превратила его из поверхностного сторонника либеральных ценностей в консерватора. Его консерватизм оригинален тем, что он защищал самодержавие, руководствуясь не политическими или социальными мотивами, а культурными: по мнению Пушкина, прогресс просвещения в России неразрывно связан с самодержавной монархией. К моменту своей безвременной смерти он был убежденным монархистом и разделял политические идеи Николая I.

В начале 1820-х годов Пушкин отдавал дань преобладавшему либеральному умонастроению: он прославлял Наполеона и соглашался говорить об отмене крепостного права и привилегий помещиков[88]. Некоторые из его ранних стихотворений, такие как «Вольность», «К Чаадаеву» и «Деревня», приветствовали появление свободы в России, что привело к предупреждению со стороны властей и к ссылке в 1820 году сначала в Кишинев, затем в Одессу и, наконец, в деревенское имение его отца.

Однако его либерализм никогда не был искренним, и постепенно Пушкин стал более консервативным[*]. Он придавал огромное значение культуре и традициям, которые, как он стал считать, лучше всего охранялись монархией в тесном сотрудничестве с аристократией.

Сначала что касается традиций. «Уважение к минувшему, — писал Пушкин, — вот черта, отличающая образованность от дикости; кочующие племена не имеют ни истории, ни дворянства»[89]. Острие его критики «Путешествия из Петербурга в Москву» Александра Радищева (он написал пародию на него под названием «Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург») было направлено на отказ Радищева, радикального сторонника отмены крепостничества, от прошлого. Радищев, как Пушкин писал за год до своей смерти, «есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, — вот, что мы видим в Радищеве»[*].

Для Пушкина главным носителем традиции являлась аристократия. Он очень гордился своей родословной, тем фактом, что Пушкины сыграли важную роль в русской истории. Но, как и Щербатов, он проводил различие между подлинной аристократией, состоящей из потомков удельных князей и бояр, и новым дворянством, созданным петровской Табелью о рангах. Он сожалел о вытеснении потомственного дворянства служилым:

Смотря около себя и читая старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожились, как остальные упадают и исчезают, как новые фамилии, новые исторические имена, заступив место прежних, уже падают, ничем не огражденные, и как имя дворянина, час от часу более униженное, стало наконец в притчу и посмеяние разночинцам, вышедшим во дворяне, и даже досужим балагурам![90]

Как и Щербатов, он считал неравенство «законом природы»[91]. Как и Щербатов, он видел в наследственном статусе аристократии противовес чрезмерной монархической власти: «Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости; обратное неизбежно связано с тиранией»[92].

Он боялся простых людей и чувствовал отвращение к Соединенным Штатам, описанным в «Рассказе о похищении и приключениях» Джона Теннера и в токвилевской «Демократии в Америке»: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству»[93].

Пушкин стал защитником самодержавия отчасти в результате исследования Смуты, которое он предпринял, готовясь к написанию «Бориса Годунова», а отчасти реагируя на декабристское и польское восстания. Он высоко оценивал российскую монархическую власть за ее культуртрегерскую, просветительскую деятельность: «Не могу не заметить, что со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно»[94].

Его консерватизм отчетливо проявился в отношении к двум центральным современным проблемам: цензуре и крепостничеству. Он постоянно подвергался замечаниям со стороны либо Николая I, взявшего на себя обязанность быть его личным цензором, либо графа Бенкендорфа, шефа жандармов, и Уварова, министра просвещения: их цензура была настолько жесткой, что Пушкин никогда не увидел ни одну из своих пьес на сцене. Тем не менее со временем он пришел к одобрению цензуры даже в ее наиболее тягостной форме (предварительной цензуры), считая ее проявлением моральных обязательств власти перед обществом:

Мысль! Великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом… Всякое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придет, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим… Действие человека мгновенно и одно (isolé); действие книги множественно и повсеместно. Законы противу злоупотреблений книгопечатания не достигают цели закона: не предупреждают зла, редко его пресекая. Одна цензура может исполнить то и другое[*].

Новый царь Николай I, потрясенный восстанием декабристов и убежденный, что это результат неправильного обучения национальной элиты, попросил Пушкина представить ему рекомендации на предмет устройства образования. В меморандуме, подготовленном в 1826 году, Пушкин согласился с царем, что основной причиной мятежа стали «праздность ума» и «своевольство мыслей». Чтобы удержать от этого, он советовал «во что бы то ни стало» запретить домашнее обучение. Он поддерживал строгие меры наказания за распространение в школах неподцензурной рукописной литературы[95].

Что касается крестьянства, то он, как и Екатерина II, рисовал почти идиллическую картину его положения, настаивая, что русский крепостной свободнее и состоятельнее, чем крестьянин во Франции или фабричный работник в Англии[96]. Он не видел никакой проблемы в том, что помещики сдавали крепостных мужчин в армию в качестве рекрутов.

И, наконец, необходимо заметить, что Пушкин очень почитал Карамзина и как историка, и как политического мыслителя. Он с негодованием отвергал попытки критики Карамзина и хотел, чтобы в школах история изучалась по его книгам. Накануне своей гибели он отправил в журнал «Современник» сильно сокращенный вариант карамзинской записки «О древней и новой России» — все, что разрешили бы цензоры. Это было самое первое ее издание, увидевшее свет с восторженными предварительными замечаниями Пушкина[97].

В целом Пушкин, похоже, был довольно пессимистичен относительно будущего России, так как считал, что ее прогресс зависит от просвещения, а это просвещение, в свою очередь, зависит от единственного российского просвещенного класса — дворянства, которое неуклонно сокращалось.

В 1830-1840-х годах, во время правления Николая I, российское правительство в первый и единственный раз до того, как большевики захватили власть, сформулировало официальную идеологию. Названная позднее доктриной «официальной народности», эта идеология была провозглашена группой консервативных ученых и публицистов при поддержке власти. Она имела некоторые точки соприкосновения с доктриной славянофилов, но, несмотря на прославление уникальных достоинств России, не была антизападной: Петр Великий, проклятие для славянофилов, являлся кумиром доктрины «официальной народности»[98].

Попытка снабдить Россию официальной идеологией главным образом была вызвана тревогой, причиной которой была нестабильность, связанная с распространением революционных идей и движений как в России, так и за рубежом. «Настойчивое требование Николаем I твердости и решительного действия основывалось на страхе, а не на самонадеянности: его решительность скрывала состояние, близкое к панике, а его неустрашимость питалась чем-то сродни отчаянию»[99]. Николай видел, как мир разваливается на части под влиянием разрушительных идей, и поставил себе задачей любой ценой защитить от них Россию. Недавно созданное полицейское учреждение, III Отделение императорской канцелярии, регулярно докладывавшее царю об общественных настроениях в стране, отмечало в обществе, особенно среди молодого дворянства, рост недовольства, и эта информация только усиливала беспокойство Николая[100].

Чтобы поддержать верноподданнические силы, Николай выступил инициатором разработки идеологии, которая должна была противодействовать тем деструктивным идеям, которые, как он считал, лежали в основе мятежа декабристов. Граф Сергей Уваров (1786–1855), министр просвещения и главный идеолог николаевского правления, выразил политическую идею режима в частном порядке: «Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно»[101].

Истоки идеологии «официальной народности» содержались в декларации, первоначально сформулированной Уваровым в докладе Николаю I в марте 1832 года и повторенной после того, как он был назначен министром просвещения; в этих текстах Уваров закладывал то, что, как он полагал, будет служить надлежащей интеллектуальной основой российского образования[102]. Как провозглашал государь Николай I, образование, несомненно, имеет большое значение для сохранения цивилизованной жизни. Но оно должно основываться на истинных ценностях. Как еще объяснить восстание молодых дворян, которые пользовались всеми мыслимыми привилегиями? Их недовольство не могло быть объяснено личным интересом, значит, своим появлением оно обязано ложным идеям, внушенным неправильным образованием. 13 июля 1826 года, в тот самый день, когда зачинщики мятежа были казнены, в манифесте, содержавшем прямой намек на декабристов, Николай заявил:

Не просвещению, но праздности ума, более вредной, нежели праздность телесных сил, — недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец погибель. Тщетны будут все усилия, все пожертвования правительства, если домашнее воспитание не будет приуготовлять нравы и содействовать его видам[103].

Назначенный в 1833 году министром Уваров принял этот вызов. Он был одним из наиболее образованных людей в России, авторитетным ученым, автором монографии о древнегреческих религиозных культах; с 1818 года до самой смерти являлся президентом Российской Академии наук. Он отнюдь не был ретроградом и многое сделал для развития познания и науки. Гете находил его достойным корреспондентом. При всем его национализме это был вполне вестернизированный интеллектуал: согласно (без сомнения, несколько утрированному) высказыванию историка Сергея Соловьева, он «не прочитал в своей жизни ни одной русской книги и писал постоянно по-французски или по-немецки»[104].

Вот что Уваров докладывал царю:

Углубляясь в рассмотрение задачи, которую предлежало решить без отлагательства, задачи, тесно связанной с самою судьбою отечества… разум невольно почти предавался унынию и колебался в своих заключениях при виде общественной бури, в то время потрясавшей Европу и которой отголосок… достигал и до нас… Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения. К счастью, Россия сохранила теплую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить. Искренно и глубоко привязанный к церкви отцов своих, русский искони взирал на нее как на залог счастья общественного и семейственного. Без любви к вере предков народ, как и частный человек, должен погибнуть. Русский, преданный отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов нашего православия, сколь и на похищение одного перла из венца Мономахова[*]. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нем, как на краеугольном камне своего величия. Эту истину чувствует неисчислимое большинство подданных Вашего Величества: они чувствуют ее в полной мере, хотя и поставлены на разных степенях гражданской жизни и различествуют в просвещении и в отношениях к правительству. Спасительное убеждение, что Россия живет и охраняется духом самодержавия сильного, человеколюбивого, просвещенного, должно проникать народное воспитание и с ним развиваться. Наряду с сими двумя национальными началами находится и третье, не менее важное, не менее сильное: народность. Вопрос о народности не имеет того единства, как предыдущий; но тот и другой проистекают из одного источника и связуются на каждой странице истории Русского Царства. Относительно к народности все затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий; но народность не заставляет идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид свой по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Неуместно было бы противиться этому периодическому ходу вещей; довольно, если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий; если примем их за основную мысль правительства, особенно в отношении к отечественному воспитанию.

Вот те главные начала, которые надлежало включить в систему общественного образования, чтобы она соединяла выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и с надеждами будущего, чтобы народное воспитание соответствовало нашему порядку вещей и было не чуждо европейского духа[105].

Уваровская триада — «православие, самодержавие, народность» — стала идеологическим обоснованием правления Николая I [*]. Она была поддержана рядом посредственных ученых и журналистов, которые соперничали друг с другом в восхвалении величия России и ее предполагаемого иммунитета к революционным бациллам; среди них были московский историк Михаил Погодин и его петербургский коллега Степан Шевырев.

«Система» внедрялась с помощью множества бюрократических и полицейских мер, и власти преуспели в своих целях: Россия избежала революционных и националистических потрясений, поразивших Европу. В России не получили отклика революции 1820-х и 1830-х годов, а также революции 1848 года. Это убедило сторонников доктрины «официальной народности», что Россия невосприимчива к революции: жесткость была спутана со стабильностью. В революционном 1848 году поэт Ф.И. Тютчев, близкий к Погодину и другим приверженцам доктрины «официальной народности», написал эссе, в котором утверждал, что в Европе есть лишь две «действительные силы» — революция и Россия:

Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества[106].

Исходя из этой предпосылки, Тютчев далее утверждал, что Россия невосприимчива к революции потому, что революционные движения по своей сути носят антихристианский характер, в то время как Россия — страна глубоко христианская. Проживи Тютчев достаточно долго, что бы он сказал, увидев Россию раздираемой самой кровавой революцией, которую когда-либо переживало человечество, в то время как Европа после 1848 года превратилась в оазис стабильности?

Славянофильское движение, возникшее во время правления Николая I, было ответом на течение в европейской философии, которое занималось поисками места каждой нации или страны в мировой истории. Эта зародившаяся в Германии философия истории стала реакцией на французское Просвещение: она отвергла просвещенческий взгляд, согласно которому цивилизация является универсальным феноменом, по существу одинаковым во всех местах и во все времена, и предпочла релятивистский подход, который представлял историю как прогрессивное, с началом и концом, раскрытие «истины», как процесс, в котором нации играли решающую роль носителей конкретных идей. С этой точки зрения нации делились на «исторические» и «неисторические»: те, что способствовали прогрессу истории, и те, что были отброшены им.

Новая концепция имела хождение по всей Европе во время постнаполеоновской эпохи Реставрации. Она существенно повлияла на «Историю цивилизации в Европе» Франсуа Гизо — первоначально это был курс лекций, прочитанный им в Сорбонне в 1828 году. Гизо определял европейскую культуру как результат взаимодействия трех сил — католического христианства, классического наследия и культуры варваров, завоевателей Римской империи. Формулировка Гизо и философия истории Гегеля поставили интеллектуалов и в странах, не принадлежавших к западному сообществу, перед вопросами: где мы находимся? что составляет нашу цивилизацию? и каков был, есть или будет наш вклад в общую сокровищницу человеческой цивилизации?

Славянофильство возникло в Польше: страна с почти тысячелетней национальной историей переживала в конце XVIII века крайнее унижение, так как соседи лишили ее независимости. Эта катастрофа заставила польских интеллектуалов сформулировать в начале XIX века историческую доктрину, которая возвышала славян в целом и поляков в особенности над их немецкими угнетателями[107]. «Характерным отличием древних славян, — писали они, — были, помимо всего, их доброта, скромность, человечность, гостеприимство, веселый нрав… Ясная и спокойная натура славян отражена в их социальной жизни и законах, ее регламентирующих. Все исследователи того времени единодушны, что у славян была патриархальная система, основанная на принципе равенства, сочетавшая огромное влияние племенной власти с личной свободой»[108].

Путешествуя по Балканам в 1802–1803 годах, польский аристократ князь Александр Сапега был поражен «патриархальной простотой» славянской жизни в сравнении с жизнью «разложившегося» Запада. Он пришел к выводу, что славяне ближе к природе и потому чище и неиспорченнее. Польша погибла из-за того, что отклонилась от путей своих предков[109]. Польский национальный поэт Адам Мицкевич подчеркивал моральное превосходство древних славян, в том числе предполагаемое им отсутствие у них частной собственности. Вацлав Мацеевский в своей «Истории славянского права» (1832) описывал патриархальную основу древнеславянской жизни и совместное владение собственностью, в то время как Иоахим Лелевель говорил о славянском «общинном духе»[110]. Таким образом, многие из идей, разделявшихся русскими славянофилами, на поколение раньше предвосхитили польские мыслители.

Нет подтверждений тому, что русские славянофилы были осведомлены об этом факте: здесь мы имеем не случай сознательного подражания, а скорее схожее обстоятельство — чувство неполноценности по отношению к Западу в области политики и экономики, ищущее компенсации в претензиях на превосходство в сфере социальной этики.

В России эти идеи появились в 1820-х годах в московских интеллектуальных кружках, объединивших молодых адептов идеализма. Самым значительным из них был кружок любомудров, лидером которого являлся князь В.Ф. Одоевский[*]. Поклонник Шеллинга, Одоевский — ему было 20 лет, когда возник кружок, — утверждал, что Запад переживает опасный кризис, так как не может удовлетворительно разрешить проблему отношений между личностью и обществом. Запад может спасти только Россия, потому что в ней такого конфликта нет. Кружок распался сразу после восстания декабристов, и его деятельность не оставила никакого следа — впервые на него обратил внимание в 1913 году историк П.Н. Сакулин. Несколько его членов, включая Ивана Киреевского, впоследствии присоединились к славянофилам.

Русское славянофильство впервые всерьез проявило себя в ответе на публикацию в 1836 году Петром Чаадаевым первого «Философического письма», одной из наиболее провокативных работ в интеллектуальной истории России[111].

Чаадаев (1794–1856) — загадочная фигура, без каких-либо предшественников или последователей, склонная к частым и радикальным изменениям своей позиции. Его известность базируется на двух коротких эссе — первом «Философическом письме» и «Апологии сумасшедшего»; последнее при его жизни даже не публиковалось. В первом из этих сочинений Чаадаев поставил новый для России вопрос о ее месте в мировой истории и таким образом дал начало полемике между славянофилами и западниками, которая будет доминировать в российской мысли до конца XIX века и в определенной форме продлится до сегодняшнего дня.

Чаадаев не был ни философом, ни историком, прежде всего это религиозный мыслитель с сильной склонностью к мистицизму. Оба эссе, принесшие ему известность, имеют эпиграф — одни и те же четыре слова из Евангелия от Матфея: «Да приидет Царствие Твое». Вместе с Жозефом де Местром и Луи де Бональдом он причастен к идеям католического возрождения, возникшим после Наполеоновских войн[*]. Он страстно верил в наступление Царства Божия на земле, и его замечания о России, несмотря на вызванную ими сенсацию, были второстепенными в сравнении с его религиозными интересами. Как он писал А.И. Тургеневу, «я только одно непрестанно говорю, только и делаю, что повторяю, что все стремится к одной цели, и что эта цель Царство Божие»[112]. Он смотрел на человеческую историю с этой позиции: вне христианства нет цельной и осмысленной истории, потому что только христианство поднимается над материальными нуждами человека. История прекращается, когда эти нужды удовлетворены: вот почему погибли древние цивилизации[113].

Чаадаев был потомственным дворянином — его мать была дочерью князя Щербатова, и если бы он захотел, то мог бы сделать блестящую карьеру при дворе. Но по своему темпераменту он не подходил для этого: угрюмый ипохондрик, колебавшийся между бурной социальной активностью и полным отходом от нее, подверженный приступам депрессии, в ходе которых он думал о самоубийстве, Чаадаев был не способен к какой бы то ни было постоянной деятельности.

В возрасте четырнадцати лет Чаадаев поступил в Московский университет, но с началом войны с Францией перешел в Семеновский гвардейский полк, в рядах которого сражался во всех великих битвах 1812–1813 годов сначала в России, затем в Германии. По возвращении домой он встретился и подружился со многими из будущих декабристов, а также с Карамзиным и Пушкиным. В феврале 1821 года по причинам, которые до сих пор ставят в тупик его биографов, Чаадаев подал в отставку с военной службы и ушел в частную жизнь. Вскоре он подпал под обаяние мистицизма, охватившего в то время Европу. М.О. Гершензон считает, что этот феномен обязан своим появлением «наполеоновской эпопее, тому ослепительному ряду событий колоссальных, неожиданных, как бы явно направляемых какою-то сверхъестественною силой и уличавших в бессилии человеческую мысль, которая недавно, в философии XVIII века, провозгласила себя всемогущей»[*].

Следующие три года Чаадаев провел в путешествиях по Европе, пытаясь вылечить в значительной степени надуманные болезни (видимо, желудочного характера). Вернувшись домой в 1826 году, он отгородился как от друзей, так и от общества в целом и в состоянии уныния написал (на французском, его русский язык был весьма несовершенным) семь философских писем. Якобы они были ответом на письмо Екатерины Пановой, жены жившего по соседству помещика, с которой Чаадаев повстречался в 1827 году И вел откровенные беседы. Сохранилась копия письма Пановой Чаадаеву[*], где она жалуется на душевное недомогание, которому не смогла помочь даже религия^114 . Эта жалоба дала Чаадаеву необходимый повод, чтобы сформулировать идеи, мучившие его со времени возвращения из Европы, а именно что русские не имеют будущего, потому что их предки приняли христианство от «растленной Византии, предмета глубокого презрения» северных наций[115]. Этим Россия отрезала себя от прогресса человечества, возглавляемого европейскими народами, и оказалась обреченной на стагнацию. Недомогание Пановой он диагностировал как «естественный результат того ужасного положения, которое задевает все сердца и умы в нашей стране».

Чаадаев воспринял гегельянский взгляд на историю как наделенный смыслом и прогрессивный процесс с тем отличием от Гегеля, что ее высшей целью он полагал не свободу, а слияние человечества с Богом. Цивилизации, отвергшие христианство, как Китай и Индия, не имеют будущего. Это единственный постоянно присутствующий момент в его размышлениях, поскольку по всем другим вопросам он имел привычку менять свое мнение и принимать — по крайней мере на время и порой из чувства противоречия — диаметрально противоположные точки зрения.

Рассуждая о России, Чаадаев писал:

Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось.

Русские были духовными кочевниками:

Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя… выделенные по странной воле судьбы из всеобщего движения человечества, не восприняли мы и традиционных идей человеческого рода[116].

У России нет никаких традиций, она только подражала другим, и каждое новое подражание заменяло старые: «Мы растем, но не созреваем».

Несмотря на Реформацию, разрушившую духовное единство Европы, она всегда составляла культурное целое, в котором участвовали разные народы, писал Чаадаев по другому случаю, они наследовали большинство общих идей, а именно «мысли о долге, справедливости, праве, порядке»[117]. У русских не было доли в этом наследстве: законы человечества для них «недействительны». «Одинокие в мире мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума»[118]. Письмо подписано «1 декабря 1829, Necropolis» — Город мертвых.

Логический вывод из этих наблюдений — России следует отказаться от православия и перейти к католицизму, но Чаадаев не сделал его, ограничившись некоторыми смутными замечаниями о ее «схожести» с Европой[119]. Несмотря на слухи, сам он никогда не пытался последовать этому выводу и никогда не отказывался от православия.

Как только Чаадаев написал это письмо (а кроме того, еще шесть, остававшихся некоторое время неизвестными)[*], он попытался его опубликовать. У него это не получилось, однако в течение нескольких лет он читал его в салонах и распространял в рукопией. В итоге ему удалось убедить Н.И. Надеждина, редактора журнала «Телескоп», который находился на грани закрытия из-за недостатка подписчиков, взять письмо. Оно появилось в печати в конце сентября 1836 года.

Непонятно, какой реакции на публикацию своего письма ожидал Чаадаев. В конце 1835 года, т. е. за год до появления первого письма, он признавался А.И. Тургеневу: «Я уже с давних пор готовлюсь к катастрофе, которая явится развязкой моей истории»[120]. После того как эта катастрофа произошла, он утверждал, что потрясен фактически единодушным осуждением своих взглядов не только правительственными кругами, приверженными доктрине «официальной народности», но и друзьями[*]. Его бескомпромиссный отказ как от российского прошлого, так и от ее настоящего шел вразрез с повсеместно преобладавшим тогда духом патриотизма.

Царь Николай, ознакомившись с чаадаевским письмом, был поражен тем, что цензор его пропустил. Вердикт царя был кратким и недвусмысленным: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной — смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного»[121]. Эта оценка была не мнением, а приказом. В доме Чаадаева был немедленно проведен обыск, его бумаги были опечатаны. Цензор, пропустивший оскорбительную публикацию, уволен, все экземпляры «Телескопа», ее содержавшие, конфискованы, журнал закрыт, а Надеждин отправлен в ссылку в Усть-Сысольск, а затем в Вологду, откуда он вернулся в 1838 году. Граф Бенкендорф, глава политической полиции, был шокирован взглядом Чаадаева на историю своей страны: «Прошедшее России, — писал он, — было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение; вот, мой друг, точка зрения, с которой русская история должна быть рассматриваема и писана»[122]. Повторяя оценку царя, Бенкендорф официально объявил Чаадаева сумасшедшим и приказал ему проходить ежедневную проверку у назначенного полицией врача (это прекратилось спустя год — на условиях, что Чаадаев воздержится от публикаций).

Но и общественное мнение не проявило симпатии к взглядам Чаадаева. Пушкин, его друг и поклонник, в неотправленном письме выразил почти полное несогласие с таким видением исторического места России[123]. Действительно, признавал он, схизма отделила Россию от Европы, но не лишила ее исторической роли, поскольку России предстоит выполнить собственную миссию. Благодаря ее безмерному пространству она «поглотила» монгольские орды, направлявшиеся на Запад: ее «мученичество» заставило их повернуть назад и таким образом спасло христианскую цивилизацию. Что бы ни было плохого с Россией — он признавал некоторую справедливость чаадаевской критики, — но он, Пушкин, ни за что на свете не хотел бы переменить отечество. Его мнение представляется странным, учитывая, что монгольские войска были не «поглощены» Россией, а правили ею в течение двух столетий и что они повернули назад после вторжения в Польшу потому, что умер их верховный хан и они хотели участвовать в избрании его преемника.

Оскорбительное обращение власти с Чаадаевым побудило Александра Герцена уделить ему внимание в своей работе «О развитии революционных идей в России», в которой он писал, что «Философическое письмо» Чаадаева впервые после восстания декабристов «разбило лед» молчания[124]. Но, как это часто бывало, энтузиазм Герцена взял верх над его рассудком, поскольку Чаадаев вовсе не был революционером — он был монархистом и поддерживал режим Николая I. Его призывавшая к мирному самосовершенствованию философия требовала политической стабильности. Он был потрясен и подавлен французской Июльской революцией 1830 года, лишившей трона короля Карла X; он даже одобрил российскую интервенцию в Венгрию в 1849 году, призванную поддержать правительство Австрии. В 1833 году в письме к Николаю I он сообщал, что «глубоко убежден, не может быть никакого прогресса для нас, кроме как при условии полного подчинения чувств и мнения подданных мнению и чувствам государя»[*].

Личная трагедия Чаадаева дополнялась тем фактом, что в начале 1830-х годов, т. е. до публикации первого письма, его взгляды претерпели значительные изменения и он больше не придерживался такого крайне негативного мнения о своей стране. Эти изменения отчасти произошли под воздействием Июльской революции, из-за которой он разочаровался в Европе, а отчасти — под влиянием славянофилов. Так, в письме от 1834 года П. А. Вяземскому он высказывал мнение, что на России «лежит задача разрешить величайшие проблемы мысли и общества, ибо мы свободны от пагубного влияния суеверий и предрассудков, наполняющих умы европейцев»[125]. В следующем году он писал А.И. Тургеневу: «Провидение создало нас слишком великими, чтоб быть эгоистами… оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества»[126]. А в 1843 году в ответе славянофилу Алексею Хомякову, в полном противоречии со своими ранними взглядами, он восхвалял Россию за то, что она приняла христианство от Византии[127]. Непонятно, как иначе можно объяснить такие кульбиты, кроме как психической неустойчивостью.

Чтобы оправдать сделанное, в конце 1837 года Чаадаев сочинил «Апологию сумасшедшего». Не отказываясь от своего крайне негативного представления об истории России, теперь он, как вскоре это будут делать и славянофилы, заявлял, что бессодержательность ее прошлого обещает величие в будущем. Он по-прежнему критически высказывался о недостатке исторического развития России, говоря, что, в отличие от европейских Средних веков, где события следовали одно за другим с «безусловной необходимостью», в русской истории каждый важный факт «был нам навязан, каждая новая идея почти всегда была заимствована»[128]. Но затем без всякого объяснения добавлял, что Россия решила бы большинство социальных проблем человечества, если бы только научилась, как это делать.

Остаток жизни он провел в покое — во многом потому, что его заставили воздержаться от публикаций. Он был в равной степени отвергнут и западниками, которые не одобряли его религиозный мистицизм, и славянофилами, выступавшими против его готовности подчинить интересы нации универсальному идеалу.

Появившийся у него оптимизм по поводу России длился недолго. В январе 1854 года, во время Крымской войны и за два года до смерти, он написал эссе, которое из осторожности представил как материал из французского журнала L’Univers[129]. В нем он выразил самый безрадостный взгляд на свою страну. В особенности Чаадаев акцентировал внимание на господстве в России крепостного права, что беспокоило его и раньше, заметив, что оно не было навязано России извне, а логически вытекало из ее внутреннего положения: взгляните на свободного человека в России, и вы не найдете разницы между ним и рабом, писал он. Отвергая переживавшее в то время расцвет славянофильство как «ретроспективную утопию», он вынес следующий вердикт:

Говоря о России, постоянно воображают, будто говорят о таком государстве, как и другие; на самом деле это совсем не так. Россия — целый особый мир, покорный воле, произволению, фантазии одного человека, — именуется ли он Петром или Иваном, не в том дело: во всех случаях одинаково — это олицетворение произвола. В противоположность всем законам человеческого общежития Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения и порабощения всех соседних народов. И поэтому было бы полезно не только в интересах других народов, а и в ее собственных интересах — заставить ее перейти на новые пути[130].

Обстоятельный ответ на идею, изложенную в первом «Философическом письме» Чаадаева, не заставил себя долго ждать. Основной интерес движения славянофилов был связан не с политикой, а с философией истории, а точнее, с местом России в мире и, как надеялись приверженцы этого движения, с ее будущим вкладом в мировую цивилизацию. Отталкиваясь от самокритичных высказываний, звучавших на Западе, они изображали его отравленным поверхностным рационализмом, который был унаследован от классической древности; они считали, что Запад измучен классовым антагонизмом, от которого Россия избавлена благодаря византийскому наследству и славянскому духу. В крестьянской общине, представлявшейся им древним славянским институтом, они видели решение классовых конфликтов, которое Запад тщетно искал в социализме. Россия предназначена послужить миру моделью для разрешения терзающих его разногласий. Россия — это будущее.

Эти идеи, при всем их влиянии на русскую культуру, не должны задерживать наше внимание, потому что они не имеют прямого отношения к вопросу о самодержавии[131]. Однако славянофилы, между делом, способствовали и развитию политической теории, и в некотором отношении это развитие было новаторским. Они стали первыми русскими, размышлявшими о балансе между государством и обществом — «властью» и «землей», до них об этой проблеме в России никто не думал.

Несмотря на недостатки, а по сути, нелепости их исторической теории, они привнесли в русский консерватизм новый элемент, а именно представление, что и государство, и общество имеют свои законные сферы деятельности и каждый должен уважать сферу деятельности другого. Славянофилы одобряли самодержавие, но самодержавие, строго ограниченное в своей сфере деятельности и не покушавшееся на частную жизнь граждан; в свою очередь, граждане не должны были вмешиваться в политику.

Политическая теория славянофилов явилась побочным продуктом их критики Запада. Разрабатывая крайне нереалистичный образ российского прошлого, они противопоставляли его прошлому Запада на том основании, что западная государственность основана на насилии (завоевании варварами Римской империи), тогда как российская является результатом мирного признания власти норманнов (намек на сообщение «Повести временных лет» о приглашении восточными славянами норманнов: «Приходите княжить и владеть нами»). Близкий к славянофильству историк Михаил Погодин исходил во многом из этого предполагаемого различия[132]. На этом же основании Константин Аксаков делал вывод, что русские по своей природе аполитичны. Их чувство свободы было внутренним, духовным: в действительности подлинная свобода может существовать только там, «где люди не имеют никакого отношения к правительству»[133].

Европейская история, в славянофильской интерпретации погрязшая в конфликтах и борьбе, привела в результате к изоляции людей друг от друга и заставила их развивать правовые институты и частную собственность для своей защиты. Ничего подобного не происходило в России, где люди были интегрированы в общество, делясь своими мнениями так же, как и товарами, и не чувствуя никакой необходимости ни в законе, ни в собственности[134].

Эта философия неизбежно вела к выводу, что самодержавие — режим, по определению не допускающий народ к участию в политике, — было единственной подходящей формой правления не только для России, но и для любого народа, который хотел бы пользоваться настоящей свободой. Логически из этой концепции вытекало, что самодержавное правительство не должно вмешиваться в жизнь своих подданных, а должно предоставлять им полную свободу в ее обустройстве. Константин Аксаков ясно определил эту позицию следующим образом: «Правительству — неограниченная свобода правления, исключительно ему принадлежащая, народу — полная свобода жизни и внешней, и внутренней, которую охраняет правительство»[135].

Это была новая теория, предвосхитившая идеи таких либеральных консерваторов, как Константин Кавелин и Борис Чичерин, которые — в следующем поколении — попытаются соединить идею самодержавия и идею гражданских прав.

Писатель и драматург Николай Гоголь занял место в интеллектуальной истории случайно, благодаря лишь одной книге — «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847). Он вовсе не задумывал ее как политический трактат, но современники ошибочно интерпретировали ее именно так[136].

Гоголь получил известность как первый великий русский прозаик — автор пьесы «Ревизор» (1836) и романа «Мертвые души» (1842). Оба сочинения обличали то, что сам Гоголь описал бы непереводимым словом «пошлость», — пошлость российской провинциальной жизни, ее вульгарность и скуку. И пьеса, и роман в высшей степени занимательны, и большинство современников истолковало их как нравственную сатиру, а не как критику российской действительности. Даже сам царь Николай I, обычно крайне чувствительный к любой критике страны и режима, дал вполне определенное разрешение на постановку «Ревизора» и громко смеялся в ходе спектакля. Он поддержал Гоголя материально, чего бы, конечно, никогда не сделал, если бы подозревал какие-то подрывные намерения в его сочинениях. Гоголь и не предполагал, что, описывая пороки российской жизни, осуждает свою страну. Даже наоборот, он думал, что эти разоблачения помогут правительству искоренить недостатки[137]. В целом он считал себя аполитичным и, по существу, неподготовленным, чтобы судить о государстве или обществе[138].

Однако влиятельный литературный критик Виссарион Белинский, для которого главная функция литературы заключалась в том, чтобы служить инструментом социальной критики, интерпретировал и высоко оценивал сочинения Гоголя как ужасающие разоблачения российской отсталости и безнравственности. Применяя к литературе критерий «натурализма», он увидел в «Мертвых душах» рождение подлинной русской прозы, начало ее «гоголевского периода», характеризовавшегося тем фактом, что «все сочинения Гоголя посвящены исключительно изображению мира русской жизни… во всей ее истинности»[139]. Поэтому публикация отличавшейся пиетистской направленностью книги «Выбранные места из переписки с друзьями» для Белинского и его читателей стала ужасным предательством. Однако из того, что мы сейчас знаем о Гоголе, религиозном консерваторе с юности, видно: интерпретация Белинского была глубоко ошибочной, что вполне может произойти, когда неверующий сталкивается с подлинной религиозной верой[*]. Критик выразил свое смятение в красноречивом письме к Гоголю, которое читали все «прогрессивные» русские того времени, а многие знали наизусть. «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что Вы делаете?» — вопрошал он растерянно[140]. Гершензон в 1910 году увидел в этой ссоре начало фатального раскола в русском обществе: «Такого резкого деления на два лагеря, такой глубокой принципиальной розни между ними и такой острой вражды, такой злобы, ненависти, презрения, отнимающих разум, нет ни в одном из западноевропейских обществ»[141].

«Выбранные места из переписки с друзьями» были сочинением не столько о России, сколько о христианском поведении, акцент делался на православных принципах послушания и покорного приятия своего положения в жизни. Книга была написана в то время, когда Гоголь, измученный депрессией, думал, что находится на пороге смерти. Книга открывается его последним пожеланием и завещанием, а затем автор переходит к рассмотрению многих тем, ничего общего не имеющих с политикой: роли женщин, русского перевода «Одиссеи», болезни, поэзии, театра и т. д.[*]

Боявшийся неминуемой смерти, Гоголь принял христианские ценности во всей их полноте и советовал другим сделать то же самое, в том числе отказаться от всего имущества (сам он последовал собственному совету, поскольку умер фактически без гроша)[142]. Позиция Гоголя приводила к защите крепостничества и классовых привилегий. Россия восхваляется, потому что является православной страной, а православие — единственная подлинная религия. В заключительной главе книги предсказывается, что Второе пришествие Христа произойдет в России.

Гоголь принял самодержавие как традиционную для его страны — со времени монгольского ига — форму правления и восславил ее, потому что династия Романовых пришла к власти не путем завоевания, а благодаря «подвигу любви» — это намек на избрание на трон Михаила Романова[143]. Гоголевская защита самодержавия не имела ни исторического, ни теоретического обоснования: скорее это был естественный результат жизненной философии, проповедующей подчинение и покорное приятие всего, что с Божьего попущения или по Божьей воле происходит с человечеством.

Как видно из сделанного выше обзора, просамодержавный консерватизм доминировал в российской политической теории и практике с начала XVIII до середины XIX века. Были заметны и либеральные веяния, защитники которых пытались каким-то образом ограничить самодержавие: или посредством бюрократических механизмов, которые могли регулировать выполнение царских указов и таким образом препятствовать ему, или посредством сужения его компетенции. Эти усилия пользовались поддержкой наиболее просвещенных слоев страны, включая некоторых членов высшего дворянства. Они были значительнее, чем обычно представлялось. По крайней мере в трех случаях — во время кризиса престолонаследия 1730 года, при воцарении Екатерины II и в начале правления Александра I — некоторое конституционное соглашение казалось достижимым. И все же в итоге все эти усилия потерпели неудачу, и консерваторы одержали победу: Россия осталась чистой автократией.

Почему это произошло именно так? Потому что в стране, чьи жители не имели никаких прав — только обязанности, как в случае с Россией до конца XVIII века, не было общества, способного служить противовесом государству: были только конкурирующие группы, которые видели друг в друге соперников и боролись за поддержку верховной власти. Неспособные объединиться, они позволяли ей натравливать одних на других. В результате стремление к свободе, личным правам и верховенству закона ограничилось сферой идей и испытывало недостаток поддержки со стороны социально и экономически заинтересованных групп — все они предпочитали самодержавие.

В действительности проблема, стоявшая перед либералами, заключалась не столько в ограничении власти монарха, сколько в усилении и консолидации общества. В странах, где раньше других возникли либеральные институты, — в Англии, а за ней в Соединенных Штатах, существовали мощные объединения собственников, заинтересованных в ограничении власти правительства и способных ограничить ее на практике — ведь они контролировали основную массу богатства страны. Когда они это делали, то действовали не во имя абстрактных идеалов, а во имя собственных интересов: их идеалы выдвигались, чтобы обосновать действия.

В России, наоборот, основной массой богатства страны — по крайней мере, до 1785 года — владела власть. Купеческий класс был слабым, погрязшим в патриархальной изоляции и равнодушным к политике. Оставалось дворянство и крестьянство. Дворяне своими помещичьими имениями и крепостными были обязаны дарственным актам верховной власти; если они не владели имениями (а большинство не владели), то всегда могли рассчитывать на правительственную службу, на которую имели привилегированный доступ. Что касается крепостных, если у них и были какие-то политические интересы, то они тоже выражались в поддержке монархии, потому что это была единственная сила, способная ограничить их хозяев и когда-нибудь вернуть им самим свободу.

Как в 1802 году с глубоким пониманием отмечал Сперанский, я бы желал, чтобы кто-нибудь показал различие между зависимостью крестьян от помещиков и дворян от государя; чтоб кто-нибудь открыл, не все ли то право имеет государь на помещиков, какое имеют помещики на крестьян своих.

Итак, вместо всех пышных разделений свободного народа русского на свободнейшие классы дворянства, купечества и проч. я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только в отношении ко вторым, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов…

То, что довершает в России умерщвлять всякую силу в народе, есть то отношение, в коем сии два рода рабов поставлены между собою. Пользы дворянства состоят в том, чтоб крестьяне были в неограниченной их власти; пользы крестьян состоят в том, чтобы дворянство было в такой же зависимости от престола. Крестьяне… взирают на престол как на единое противодействие власть помещиков умерить могущее…

Таким образом, Россия, разделенная в видах разных состояний, истощает силы свои взаимно борьбой их и оставляет на стороне правительства всю неограниченность действия[144].

Посетив Россию спустя десять лет, зоркая мадам де Сталь независимо от Сперанского подтвердила эту грустную оценку: «Привыкнув самовластно распоряжаться судьбою своих крестьян, ради поддержания системы деспотизма русские вельможи ждут от монарха правления столь же самовластительного»[145]

Глава IV. Пореформенная Россия

Во второй половине XIX века русский консерватизм претерпел радикальные изменения, вызванные несколькими взаимосвязанными факторами.

Самым важным из них было унизительное поражение России в Крымской войне. Победа над Наполеоном переполнила страну безмерной гордостью и чувством, что ничто не сможет ее остановить. Эти настроения разделяли некоторые известные иностранцы. Так, Шеллинг в 1822 году сказал Одоевскому, что его страна «к чему- то важному назначена»[1]. В том же году Гегель поздравил русского аристократа Бориса фон Икскюля, своего первого русского ученика, с удачей, ибо тот служил стране с великим будущим: в то время как другие страны приходили в упадок, считал он, перед Россией открывались небывалые возможности[2]. И Алексис де Токвиль в своей «Демократии в Америке» предсказывал, что со временем Россия разделит с Соединенными Штатами мировую гегемонию.

Эти большие надежды были разрушены Крымской войной, которая обнажила истинную слабость России, скрывавшуюся за блестящим фасадом николаевского великолепия. Дело было не только в том, что российская армия, самая большая в Европе, потерпела поражение на собственной территории, — само это поражение было нанесено силами «вырождающихся» западных демократий.

С этого момента мыслящие русские люди стали осознавать, что причина поражения крылась не в военной неполноценности, а во внутренней слабости, в неспособности в полной мере развивать потенциал страны: иными словами, в отказе вовлечь общество в социальную и политическую жизнь. Эта мысль была ярко выражена славянофилом Юрием Самариным:

С самого начала Восточной войны, когда еще никто не мог предвидеть ее несчастного исхода, громадные приготовления наших врагов озабочивали людей, понимавших положение России гораздо менее, чем наше внутреннее неустройство.

События оправдали их опасения. Мы сдались не перед внешними силами западного союза, а перед нашим внутренним бессилием. Это убеждение, видимо, проникающее всюду и вытесняющее чувство незаконного самодовольствия, так еще недавно туманившее нам глаза, досталось нам дорогою ценою; но мы готовы принять его, как достойное вознаграждение за все наши жертвы и уступки.

Мы слишком долго, слишком исключительно жили для Европы, для внешней славы и внешнего блеска и, за свое пренебрежение к России, мы поплатились утратою именно того, чему поклонялись, — утратою нашего политического и военного первенства.

Теперь, когда Европа приветствует мир, как давно желанный отдых, нам предстоит воротить упущенное. С прекращением военных подвигов, перед нами открывается обширное поприще для трудов мирных, но требующих не менее мужества, настойчивости и самоотвержения. Мы должны обратиться на себя самих, исследовать коренные причины нашей слабости, выслушать правдивое выражение наших внутренних потребностей и посвятить все наше внимание и все средства их удовлетворению.

Не в Вене, не в Париже и не в Лондоне, а только внутри России завоюем мы снова принадлежащее нам место в сонме Европейских держав; ибо внешняя сила и политическое значение государства зависит не от родственных связей с царствующими династиями, не от ловкости дипломатов, не от количества серебра и золота, хранящегося под замком в государственной казне, даже не от числительности армии, но более всего от цельности и крепости общественного организма. Чем бы ни болела земля: усыплением мысли, застоем производительных сил, разобщением правительства с народом, разъединением сословий, порабощением одного из них другому — всякий подобный недуг, отнимая возможность у правительства располагать всеми подвластными ему средствами и, в случае опасности, прибегать без страха к подъему народной силы, воздействует неизбежно на общий ход военных и политических дел[*].

После Крымской войны внутри правительства и вне его зрело убеждение, что Россия должна восстановить свои человеческие и материальные ресурсы. Для российской власти это была новая идея, влекущая за собой значительное отступление от традиционных взглядов. Она требовала и далекоидущих реформ. Главной из них было освобождение крепостных. В то время более 80 % российского населения составляли крепостные, принадлежавшие или императорской семье, или государству, или частным землевладельцам. Крепостные были вне pays légal, так как не могли обладать ни собственностью, ни правом выступать в суде. Они напоминали рабов, которые обеспечивали страну продуктами и некоторыми жизненно важными услугами, но были полностью исключены из ее общественной жизни. Самарин выразил широко бытовавший взгляд на этот вопрос, когда назвал крепостное право сердцевиной российских внутренних проблем. В целях выживания России и ее развития необходимо было освободить крепостных, наделить их правами, а также землей, а затем интегрировать в общество в целом: «Почему, — спрашивал Самарин, — 22 миллиона подданных, платящих государственные подати, служащих государственную службу, поставлены вне закона, вне прямого отношения верховной власти, числясь в государстве только по ревизским спискам, как мертвая принадлежность другого сословия?»[3]

В 1861 году российские крепостные наконец были освобождены; и, хотя они по-прежнему подвергались некоторым ограничениям, они получили гражданские права, которых прежде не имели. Их освобождение ускорило ряд последующих реформ. Для того чтобы заменить административные функции, при крепостном праве исполнявшиеся поместным дворянством, и обеспечить администрацией города и сельские местности, до которых не доходила власть чиновничества, правительство Александра II создало органы самоуправления в виде городских дум и сельских земств; в последних могли участвовать и крестьянские депутаты. Россия впервые получила независимое судопроизводство и суд присяжных, так что судебная система существенно обновилась. Это коснулось и способа комплектования вооруженных сил: крестьянский набор на военную службу был заменен всеобщим призывом. Цензура, в последние годы правления Николая I приобретшая гротескно-монструозный характер, была значительно ослаблена, чтобы дать общественному мнению больше возможностей для самовыражения.

Все эти реформы впервые в российской истории поставили общество в целом в определенные партнерские отношения с властью. Принцип самодержавия остался нетронутым, однако предполагалось, что это будет самодержавие, отличающееся от традиционного, опиравшегося на дворянство и чиновничество: основа русского консерватизма теперь расширилась настолько, что включала народ в целом. В результате в консервативном мышлении появился новый элемент — национализм. В отличие от раннего консерватизма, который был космополитичным, консерватизм середины XIX века приобрел националистические, а в более крайних случаях — шовинистические, ксенофобские и антисемитские черты. Щербатов, Карамзин и Уваров, консерваторы старой школы, считали себя европейцами: им бы никогда не пришло в голову проповедовать антизападничество. Они лишь хотели, чтобы русские считали себя и воспринимались другими наравне с западноевропейцами. Их последователи под влиянием доктрин славянофилов внушали обществу, что русские не только ничем не отличаются от других — они даже лучше. Западное влияние, на их взгляд, было губительным и угрожало самой душе России. В последние два-три десятилетия XIX века антизападничество стало чем-то вроде навязчивой идеи у многих российских консерваторов: источник всех болезней России они видели в Европе и европеизированных русских.

Опирающееся на народ самодержавие больше не могло полагаться на дворянство как на основной источник своей поддержки. В действительности консерватизм во второй половине XIX века по большей части стал популистским и антиаристократическим. Консерваторы позднего XVIII и раннего XIX века, следуя максиме Монтескье «нет аристократии — нет монарха», полагали, что внутренняя стабильность России, как и ее статус великой державы, требуют союза короны и дворянства. После отмены крепостного права консерваторы (за некоторыми исключениями, такими как Михаил Катков, Ростислав Фадеев и Константин Леонтьев) оказались настроенными антидворянски отчасти потому, что рассматривали дворян как наиболее вестернизированный, т. е. чуждый России элемент, а отчасти потому, что хотели воссоединения верховной власти с народом, под которым они имели в виду крестьянство. Движение стало ориентированным на массы, «народным», похожим на современные ему явления на Западе, которые подготовили почву для фашизма XX века и коммунизма — автократий, опиравшихся не на элиты, а на простых людей, на «массы».

И, наконец, не в последнюю очередь на российских консерваторов сильно повлияло появление примерно в 1860 году среди студенческой молодежи беспрецедентно радикальных идей и форм поведения. Большинство русских с непониманием, которое скоро перешло в беспокойство, а затем и страх, наблюдало, как много молодых людей отвергало традиционные ценности и выбирало утопические взгляды, вскоре нашедшие выражение в терроризме. Слово «нигилизм» (от латинского «nihil»), введенное в оборот Тургеневым в его романе 1862 года «Отцы и дети», было быстро подхвачено обществом и стало характеристикой настроения той молодежи, у которой не было ничего святого и которая, по словам их 21-летнего кумира Дмитрия Писарева, требовала разрушения всех традиций, ценностей и институтов. «Словом, вот ultimatum нашего лагеря, — писал Писарев в 1861 году, — что можно разбить, то и нужно разбивать, что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть»[4]. Восприняв крайнюю форму утилитаризма, Писарев отказывался от искусства и всей литературы, не имевших дела с «реальными» жизненными проблемами, как от препятствий на пути решения задач, стоящих перед человечеством. Он рассматривал знание и мышление как своего рода формы капитала, который не следует легкомысленно разбазаривать: «Конечная цель всего нашего мышления и всей деятельности каждого честного человека все-таки состоит в том, чтобы разрешить навсегда неизбежный вопрос о голодных и раздетых людях; вне этого вопроса нет решительно ничего, о чем бы стоило заботиться, размышлять и хлопотать»[5]. На этих основаниях Писарев отвергал Пушкина как растраченный впустую талант, справедливо подлежавший забвению[6]. Восхищение «великим» Бетховеном или «великим» Рафаэлем для него было смехотворной позой: они не более «великие», чем шеф модного ресторана в Санкт-Петербурге[7].

Под влиянием подобных идей в России и в русских колониях за рубежом, особенно в Швейцарии, неожиданно появились доселе невиданные образчики человечества. Вот как современный журнал описывал женщин-«нигилисток»:

[Они] обычно очень некрасивы, чрезвычайно грубы, как будто у них нет никакой потребности улучшать грубые и неуклюжие манеры; они одеваются безо всякого вкуса и невозможно вульгарно, редко моют руки, никогда не чистят ногти, часто носят очки, всегда стригут волосы, а иногда и сбривают их… Они читают почти исключительно Фейербаха и Бюхнера, презирают искусство, обращаются на ты к некоторым молодым людям, прикуривают свои сигареты не от свечи, а от мужчин, с которыми курят, неразборчивы в выражениях, живут одни или в фаланстерах, говорят больше всего об эксплуатации рабочей силы, глупости замужества и семьи и об анатомии[8].

Нигилизм был достаточно пугающим, но вскоре стало еще хуже.

В 1866 году молодой человек по имени Дмитрий Каракозов пытался убить «Царя-Освободителя». Три года спустя 22-летний бывший студент Сергей Нечаев, руководитель тайной организации, называвшей себя «Народная расправа», приказал убить одного из ее членов за то, что тот поставил под сомнение его авторитарные методы, — это убийство вдохновило Достоевского написать роман «Бесы». В 1874 году сотни университетских студентов бросили учебу, чтобы «пойти в народ» с намерением подстрекать крестьян к восстанию против существующего порядка. Когда их миссия провалилась, меньшинство образовало «Народную волю», первую в мире организацию, избравшую политический террор в качестве способа разрушения благоговейного народного страха перед царем и уважения по отношению к монархии. В январе 1878 года молодая женщина из провинции, Вера Засулич, стреляла и ранила губернатора Петербурга, приказавшего выпороть розгами молодого узника, который не снял в его присутствии головной убор. Несмотря на очевидность ее преступления, она была оправдана судом присяжных, вероятно, из-за сочувствия к ее молодости и самопожертвованию. Это событие вызвало дискуссии о независимости судопроизводства и суда присяжных, введенных судебной реформой 1864 года[*]. Вскоре после этого «Народная воля» осуществила ряд террористических актов против правительственных чиновников, кульминацией которых стало убийство Александра II 1 марта 1881 года.

Эти события оказали травмирующее воздействие на большую часть российского общества, отчаянно пытавшуюся понять новый феномен, который, казалось, угрожал самому существованию России. Несмотря на то что революционерам в их уверенности, что только посредством насилия можно добиться уступок от царизма, сочувствовало значительное меньшинство, большинство выступило категорически против этого и поддержало самодержавие как единственный институт, способный остановить приближающуюся катастрофу. Иными словами, революционное движение достигло результата, полностью противоположного тому, к которому стремилось.

Хотя консерваторы различались по своему отношению к нигилизму, в их сочинениях прослеживается определенное сходство.

На философском уровне они обвиняли нигилизм в отрыве теории от жизни. Приняв идею романтиков о «разуме» (Vernunft) как лучшем средстве получения знания, чем «рассудок» (Verstand), они настаивали на том, что жизнь выше теории и потому никакая теория не сможет объяснить ее. Они отвергали все формы радикализма на том основании, что их приверженцы пытаются загнать реальность в абстрактные формулы. Эта точка зрения была доведена до крайности Аполлоном Григорьевым, отрицавшим способность любой теории постигать реальность. В результате консерваторы полностью отвергали позитивистское мировоззрение, носители которого придерживались мнения, что действительность может быть целиком понята с помощью научных методов, — мировоззрение, которое было позаимствовано Россией у Запада и разделялось большей частью ее молодежи.

На вопрос, почему нигилизм нашел такую благодатную почву в России, консерваторы отвечали, что вестернизация, начатая Петром Великим, отделила образованные слои от народа, или от «почвы», как его называли некоторые. Иван Аксаков обосновал этот аргумент следующим образом: «Вне народной почвы нет основы, вне народного нет ничего реального, жизненного, и всякая мысль благая, всякое учреждение, не связавшееся корнями с исторической почвой народной или не выросшее из нее органически, не дает плода и обращается в ветошь»[9]. Похожая точка зрения была выражена Михаилом Катковым в рецензии на роман «Отцы и дети»:

Человека в отдельности нет; человек везде есть часть какой-нибудь живой связи, какой-нибудь общественной организации… Человек, взятый отдельно от среды, есть не более как фикция или отвлеченность. Его нравственная и умственная организация или, говоря вообще, его понятия только тогда действительны в нем, когда он преднаходит их как организующие силы среды, в которой привелось ему жить и мыслить[10].

Déraciné русские, отдалившиеся от своей родной почвы, были объектом бесконечного осуждения со стороны консерваторов. Отрезанные от естественной среды, они ударились в теоретизирование и тотальное отрицание. В этом отношении некоторые консерваторы не проводили различия между радикалами и либералами, считая и тех и других в равной мере оторванными от родной почвы: в действительности главным объектом ненависти консерваторов являлись либералы, потому что (в глазах консерваторов) они были более многочисленными и более влиятельными. В наиболее крайних случаях, как у Достоевского, на это отчуждение от народа возлагалась ответственность за чудовищные преступления. По мнению Достоевского, мирный западник профессор Тимофей Грановский вместе с литературным критиком Виссарионом Белинским были «отцами» Нечаева, убийцы и идеолога крайнего радикализма[11].

Нигилизм наряду с сопутствовавшим ему терроризмом воспринимался консерваторами как часть более общего социального явления — интеллигенции; этот термин получил распространение в 1860-х годах для характеристики тех, кто присвоил себе право говорить от имени страны в целом[12]. Со временем интеллигенция оформилась в идейное течение, по определению левоцентристское и оппозиционное правительству. По мнению консерваторов, оно подчинило себе общественное мнение, поощряя непреодолимую пропасть между правителями и подданными. Нетерпимость интеллигенции была замечена не только консерваторами. Либеральный автор Борис Чичерин, выросший в интеллигентских кругах, в ходе своей первой поездки в Европу в середине 1850-х годов был поражен, встретив интеллектуалов, способных обсуждать общественные дела в спокойной и беспристрастной манере. В Вене, где он беседовал с Лоренцем фон Штейном[13], он узнал нечто совершенно новое:

Тут я в первый раз почувствовал, что такое истинно-научная атмосфера, в которой живут люди и которая побуждает их смотреть на вопросы спокойно и просто, видеть в них не дело партии или повод к ожесточенным препирательствам, а предмет серьезного объективного исследования… Вместо рьяных споров, служивших только поприщем для бесплодной гимнастики ума, тут является возможность спокойного обмена мыслей, из которого выносишь полное умственное удовлетворение. После беседы с Штейном мне еще живее представилась вся пустота недавних наших прений с славянофилами, которые, едва прикоснувшись к западной науке, осуждали ее как гниль, а себя считали глашатаями новых, неведомых миру истин[14].

Петр Струве, писавший в начале XX века, видел в непоколебимости российской интеллигенции и ее неспособности к компромиссам зеркальное отражение царизма[15].

Консерваторы убеждали образованных русских людей «повернуться к народу», чтобы преодолеть эту интеллектуальную бесплодность и предотвратить разнообразные эксцессы, которым она способствовала, — не в том, конечно, смысле, в каком этот лозунг использовался революционерами, для которых он означал подстрекательство сельских масс к насилию. Речь шла о смиренном паломничестве, ученичестве у простых людей. Только таким образом, по мнению консерваторов, интеллигенция в целом, и нигилисты в особенности, могли преодолеть свое пустое все- отрицание.

Наряду с нигилизмом на консерватизм повлияло — скорее психологически, чем интеллектуально — польское восстание 1863 года. Как и предшествовавшее ему восстание 1830–1831 годов, оно задело русские национальные чувства, поскольку было истолковано не как законная попытка народа с многовековой историей вернуть себе независимость, а как европейская атака на Россию. Это в огромной степени способствовало появлению крайнего национализма и усилению ощущения, что только самодержавие сможет сохранить целостность страны.

Таков был новый консерватизм: националистический и популистский, антизападнический, боявшийся за будущее России и приобретавший все более отчетливый оборонительный характер.

Первым, кто дал отповедь нигилистам и, в общих чертах, всей интеллигенции, был Михаил Катков (1818–1887), наиболее влиятельный журналист времен Александра II и Александра III. Катков был не теоретиком, а публицистом, и как редактор ежемесячного «Русского вестника» и ежедневных «Московских ведомостей», способствовал повсеместному распространению проправительственных и националистических идей. Он делал это очень осторожно, нападая на оппонентов лишь тогда, когда был уверен в поддержке со стороны властей. Он влиял не только на общественное мнение, но и на правительственные круги: согласно архиконсервативному «серому кардиналу» Константину Победоносцеву, «были министерства, в коих ничто важное не предпринималось без участия Каткова»[16].

Катков родился в простой семье и свои юные годы провел в страшной бедности. В молодости, в 1830-х и 1840-х годах, он входил в ряд кружков, увлекавшихся идеалистической философией, и дружил с Белинским. Как и многие другие в этой среде, он оказался под влиянием немецкого идеализма; 1840–1843 годы провел на учебе в Германии, где подружился с Шеллингом. В то время Катков был убежденным западником, поклонником Петра Великого. Когда в 1855 году он добился разрешения издавать «Русский вестник», это было воспринято в основном как уступка либеральному движению: и действительно, среди первых авторов журнала значились такие известные либералы, как Борис Чичерин, Константин Кавелин и Иван Тургенев. В первые годы своего существования катковский журнал был «ярким выразителем политического либерализма и главным проводником в общество конституционных идей»[17]. В пределах, разрешенных ослабленной, но все еще бдительной цензурой, Катков выступал как страстный англофил, отстаивал необходимость для России конституции и представительных институтов и выражал надежду, что земства сделают возможным развитие страны от самодержавия к самоуправлению[18]. Он восхвалял свободу и критиковал бюрократию. Его издания предоставляли место для обсуждения российских недостатков, выявленных Крымской войной, таких как крепостное право, цензура и отсутствие законопорядка. Вдобавок он опубликовал некоторые из величайших классических произведений русской литературы, включая главные романы Достоевского, а также ряд важных сочинений Тургенева («Отцы и дети») и Льва Толстого («Анна Каренина»).

Однако вскоре Катков разочаровался в либерализме и начал свое движение вправо, которое закончится тем, что он отвергнет все, чему поклонялся раньше. В этом стремлении он получил поддержку могущественных покровителей, которые даже при относительно либеральном правлении Александра II отождествляли себя с делом национализма. До 1860-х годов царский режим поддерживал наднациональную имперскую идеологию, что выглядело вполне логичным с учетом того, что Россия была многонациональной империей. Когда Самарин выступил с критикой правительственной политики в балтийских губерниях из-за предоставления немецким баронам особых прав, он был арестован и за возбуждение национальной вражды получил личный выговор от Николая I (см. ниже). Но теперь ситуация изменилась. По словам Петра Струве, российское самодержавие стало «национальным»:

После 1861 г., когда абсолютизм посредством более или менее революционного решения крестьянского вопроса усилился социально… с 1863 г. он начал требовать от своего имени национальной крови и разрабатывать не только национальную идеологию, но и находить оправдание националистической Realpolitik… Польское восстание 1863 г. стало решающим поворотом. Абсолютизм неожиданно нашел решительную поддержку в националистическом общественном мнении во главе с Катковым и вступил в союз с ним[19].

Студенческие беспорядки осени 1861 года, приведшие к временному закрытию Петербургского университета, впервые заставили Каткова начать беспокоиться за Россию. Беспорядки, по сути, были по своей природе вовсе не политическими: их спровоцировали новые университетские уставы, которые запрещали студенческие объединения и требовали исключения студентов, не сдавших экзамены по итогам учебного года. Власти ответили на студенческий протест массовыми арестами и даже стрельбой боевыми патронами[20]. В этих беспорядках Катков обвинял таких радикальных писателей, как Александр Герцен и Николай Чернышевский, чьи публикации свободно распространялись в университетах. В рецензии на «Отцов и детей», ссылаясь на эти факты, он говорил о нигилизме как о «фанатическом культе», который, несмотря на свое кажущееся неприятие власти, на самом деле жаждал ее. И даже в этом случае Катков предостерегал правительство: необходимо не наказывать молодых радикалов, а всемерно способствовать «усилению всех положительных интересов общественной жизни», потому что, вовлекая молодежь в социальную деятельность, можно сделать нигилизм безопасным[21].

Настоящий перелом в политическом мировоззрении Каткова произошел из-за польского восстания 1863 года. Оно убедило его в том, что либеральные уступки и конституционные устремления угрожают национальной целостности России: в отличие от этнически однородной Англии Россия, будучи многонациональной империей, должна управляться автократически[22]. Теперь он все больше взывал к русскому патриотизму, интерпретируя конфликт между поляками и русскими как жизненно важную борьбу за национальное существование России, как результат заговора, направленного на то, чтобы заменить Россию Польшей в качестве наиболее влиятельной силы в Восточной Европе. На этом основании Катков призывал к безжалостному подавлению восстания. Вскоре он стал опасаться национальных меньшинств, якобы желавших «подорвать» Россию. Его взгляды, должно быть, имели широкую поддержку, потому что в ходе польского восстания «Московские ведомости» с 12 тысячами подписчиков были одной из наиболее влиятельных газет в стране (после чего популярность их стала стремительно сокращаться)[*].

Тем не менее переход Каткова к прямой реакции был постепенным. В конце 1860-х — начале 1870-х годов он продолжал восхвалять свободу и защищать независимость как судов, так и земств[23]. «Законная и бесспорная власть, — писал он в 1867 году, — сильная всею силой своего народа и единая с ним, не имеет повода бояться никакой свободы: напротив, свобода есть верная союзница и опора такой власти»[24]. Единственным классом, способным поддержать власть в управлении страной, на его взгляд, являлось поместное дворянство. Только эта группа в России была готова защищать общие интересы, только она исповедовала «разумный патриотизм»[25]. Однако он не хотел полагаться лишь на дворян-землевладельцев, поскольку призывал к развитию железных дорог и тяжелой промышленности: политическая независимость нации, как он утверждал, в значительной мере зиждется на количестве производимого чугуна[26]. Он хотел, чтобы в конфликтах между рабочими и управляющим персоналом в роли арбитра выступало правительство. Он был противником крестьянской общины и выступал за освобождение крестьян от ее «деспотической власти» и привитие им культуры частной собственности[27].

Катков продолжал движение вправо, пока от его раннего либерализма не осталось практически ничего. Окончательный поворот произошел в связи с оправданием Веры Засулич в 1878 году, убедившим его в том, что интеллектуалы — источник всех бед в России; с тех пор Катков никогда не уставал осуждать их. Единственным пунктом, по которому он остался верен либеральным идеям до самой смерти, был еврейский вопрос: в противоположность большинству консерваторов он призывал к отмене черты оседлости и осуждал погромы, произошедшие в 1881 году[28].

Как журналист Катков приобрел множество своих приверженцев благодаря радикальным методам аргументации, которые он использовал во имя реакции:

Его сила — в интуиции, в прекрасном знании своего народа… Лидеры радикальной оппозиции своей популярностью были обязаны не вере в них и в их лозунги, а надежде или страху, что они принесут новый порядок… Он знал, что масса русских людей, воспитанная в неволе и вышедшая из долгого периода подавления слова и повсеместного тайного недовольства, наивно восприимчива к острому, пронизывающему слову, что Россия — земля обетованная для памфлетиста, что здесь и лежит секрет завоевания общественного мнения радикалами. Поэтому он быстро перехватил их оружие: они оттачивали свой полемический меч, он выхватил его, но повернул острие в противоположном направлении. Ловкий фокусник, он полностью изменился и направил против радикалов их собственный полемический метод, всегда популярный на земле политической несвободы, на земле тех, кто бунтуют в душе, а в жизни являются запуганными подданными, метод лишения властей чар и достоинства, «разоблачения» их…

Имея за собой всю мощь государства и богатейшие социальные элементы, он говорил так, будто боролся с превосходящими силами. Он топтал и унижал павших, приняв позу Давида, борющегося с Голиафом[29].

Потеряв веру в российское общество после того, как оно приветствовало оправдание Веры Засулич, Катков утверждал, что правительству не следует пытаться угождать переменчивому общественному мнению: «История представляет разительные и страшные примеры катастроф, вызванных исканием подладиться к ходячим в обществе мнениям»[30]. Самодержавие для него было просто непреложным фактом российской истории, ее «реальной реальностью»[31].

Кампания террора «Народной воли», начатая в 1879 году, сделала Каткова законченным монархистом: философ Владимир Соловьев сравнивал преданность стареющего Каткова царской власти с преданностью истового мусульманина своему Аллаху[32]. Теперь он призывал правительство отменить суд присяжных и лишить университеты автономии. Порою он даже навлекал на себя гнев Александра II и Александра III: Катков критиковал и царский режим — как правило, за недостаточную твердость в борьбе с инакомыслием. Говоря о правительстве, он делал различие между «идеей» правительства, совершенной по определению, и его фактической деятельностью, которая могла нанести (и часто действительно наносила) ущерб государству[33]. Чтобы покончить с радикализмом, он выступал за усиление внимания к классическому образованию и отмену некоторых реформ Александра II. Авторитет, власть для него замыкались теперь на самих себя. Свобода, его юношеский идеал, уступила место репрессиям. Таким образом, на Каткове лежит серьезная ответственность за упорный отказ царизма предоставить своим подданным право голоса в управлении страной.

Во второй половине XIX века славянофилы тоже стали более консервативными. Реформы Александра II способствовали тому, что они, так же как и радикалы и либералы, перешли от теоретических спекуляций к действию, и некоторые из них участвовали в общественной жизни, особенно в освобождении крепостных, страстными сторонниками которого они были. Здесь выделяются два имени — Юрий Самарин и Иван Аксаков.

Юрий Самарин (1819–1876), потомок богатой и знаменитой дворянской семьи — Александр I был его крестным отцом, — получил прекрасное образование и чувствовал себя одинаково естественно и в немецкой, и во французской культуре. Под влиянием Константина Аксакова, Алексея Хомякова и Ивана Киреевского он стал славянофилом, но отличался от них тем, что имел скорее прагматический, чем созерцательный склад ума. Родившийся и выросший в Санкт-Петербурге, в центре имперского режима, он не разделял враждебности славянофилов по отношению к вестернизированному двору и его бюрократии: по словам историка Анджея Балицкого, он был «несомненно самым „петербургским“ из славянофильских идеологов», тесно связанным с высшим чиновничеством и в общем-то преклонявшимся перед ним[34]. По настоянию отца он поступил на государственную службу и получил бюрократический опыт в министерствах юстиции и внутренних дел, а также в Сенате[35]. Затем он приобрел непосредственные знания о положении крестьян как управляющий обширными поместьями своего отца. Как результат, его взгляды отличались основательностью, редко встречавшейся у российских интеллектуалов. Необычным для России образом он соединял в себе идеализм и реализм: для него желаемое должно было соизмеряться с возможным. Он говорил: «Первое и самое существенное условие всякой практической деятельности заключается в умении держаться твердо своих убеждений, как бы радикальны они ни были, и в то же время понимать, что осуществление их возможно только путем целого ряда сделок с существующим порядком вещей»[36].

В 1846–1848 годах Самарину было поручено обследование административных и экономических условий в Риге. Это дало ему возможность на собственном опыте разобраться в том, в какой мере Санкт-Петербург уступил балтийским немцам контроль над прибалтийскими губерниями, отдав в их распоряжение местное латвийское и эстонское население, — факт, о котором в России тогда знали немногие. Используя свои наблюдения, в 1848 году он написал «Письма из Риги», которые, хотя и распространялись только в рукописи, привлекли внимание III Отделения, российской политической полиции. В них он осуждал готовность правительства передать немцам власть над российскими подданными. Его безрассудная смелость в критике политики правительства, притом что он занимал государственную должность в наиболее деспотичный период имперской истории, произвела сенсацию. В марте 1849 года по приказу Николая I он был арестован и заключен на 12 дней в Петропавловскую крепость. После освобождения автор писем был вызван на частную аудиенцию к императору, который отругал Самарина за рассуждения о делах, которые его «никоим образом не касаются», и за подстрекательство немцев против русских.

«Возбуждая общественное мнение против правительства», — сказал Николай I, Самарин призывает к новому восстанию декабристов. После этого выговора Самарин был отослан домой на попечение своего отца[*].

Затем Самарин служил на Украине, где близко познакомился с условиями крестьянской жизни, но в 1853 году он оставил правительственную службу.

Огромное влияние на формирование его политической философии оказало появление в 1842 году книги Лоренца фон Штейна «Социализм и коммунизм в современной Франции», работы, которая предвосхитила марксистские идеи и почти определенно повлияла на самого Маркса[37]. Находясь в Париже в качестве журналиста, Штейн познакомился с французскими социалистическими доктринами и движениями и пришел к выводу, что в современном мире экономика и социальные конфликты, вызываемые ею, маргинализовали политику:

С июльской революцией [1830 года во Франции] мы вступаем на совершенно другую территорию. Долго господствовало мнение, что в это время политические отношения были действительно важны. Каждый искал связь между ними и первой революцией [1789 года], главным образом, в конституционных вопросах, в сущности связанных с ними конфликтов, в противостоянии монархии и республики. Любой, кто хочет познать дух истории, а не внешнее проявление событий, должен пересмотреть такой подход… [Это] организация общества определяет конституцию государства… Вся политика зависит от действий общества.

Из того, что изложено в этой книге, величайшую историческую ценность приобретает общий факт, который никогда не казался таким ясным и грандиозным, как сейчас: из организации национальной экономики неизбежно появляется индустриальный [класс],который контролируется капиталом, который политически и социально распоряжается трудом, который свободен, но не участвует в накоплении и распределении капитала. Это противоречие превращает рабочий класс в пролетариат, и если капитал не начнет серьезно заниматься социальной реформой, то оно неизбежно и обязательно вызовет социальную революцию[38].

Будучи монархистом, желавшим избежать революции, Штейн утверждал, что классовые конфликты, порождаемые капитализмом, могут быть решены только посредством вмешательства государства. Монархия сможет править эффективно, только если будет заботиться о низших классах, стремящихся к улучшению своего положения. Иными словами, вместо того, чтобы цепляться за статус- кво, власть должна стать динамичной и взять на себя руководство социальными силами, требующими изменений.

Европейские революции 1848 года убедили Самарина в правоте Штейна. Современные проблемы, безусловно, имели социальную природу, и, чтобы выжить, монархиям следовало найти общий язык с низшими классами. В 1849–1853 годах он занимался проблемами деревни и таким образом приобрел превосходное понимание крестьянских нужд и потребностей. После Крымской войны он утверждал, что Россия оказалась в том же положении, что и Пруссия после своего поражения от Наполеона в битве при Йене и что если она не попытается превзойти прусских реформаторов начала 1800-х годов, то может погибнуть. Основной проблемой страны и причиной того, что ее армии потерпели поражение на собственной земле, было то, что крестьянство, составлявшее 4/5 населения империи и лишенное наиболее важных прав человека, не имело никакой возможности развить свое чувство гражданского долга. Тогдашний крепостной смотрел на правительство как на иноземную силу, во многом так же, как его предок смотрел на монгольского завоевателя. Так же он воспринимал и своих помещиков: «Оттого крестьяне почти во всех обстоятельствах жизни обращаются к своему помещику темными сторонами своего характера. Умный крестьянину присутствии своего господина, притворяется дураком, правдивый бессовестно лжет ему прямо в глаза, честный обкрадывает его, и все трое называют его своим отцом»[39].

Прежде всего, стране нужно развивать у своего населения чувство гражданства. В 1853 году Самарин начал работу над очерком «О крепостном праве и переходе от него к гражданской свободе», утверждавшим безоговорочную необходимость освобождения российских крепостных[40]. Он был закончен через три года и стал новаторской работой, в которой впервые за всю интеллектуальную историю России (за исключением некоторых случайных замечаний Сперанского за полвека до этого) была проведена мысль, что статус великой державы определяется не внешними отношениями или военной доблестью, а силой и жизнеспособностью общества. Больше всего Россию ослабляло крепостничество: оно было абсолютным злом с любой точки зрения — нравственной, политической, экономической. Эта реальность стала болезненно очевидной в результате Крымской войны. Говорили, что очерк Самарина произвел очень сильное впечатление на Александра II[41].

Благодаря сложившейся репутации Самарин был назначен в Редакционные комиссии по подготовке проекта указа об освобождении крепостных: там он выступал против требований помещиков и служил выразителем интересов крестьян. В дискуссиях, в которых оформился указ 1861 года, он настаивал, чтобы крепостные были освобождены с земельными наделами, а последние поставлены под контроль крестьянской общины. После восстания 1863 года в Польше он помогал проводить там радикальную аграрную реформу, которая покровительствовала крестьянству, не участвовавшему в восстании, за счет дворянства, ставшего его инициатором.

Удивительно для человека его культуры и трезвого ума, но Самарин с презрением относился к евреям, о которых говорил как о «жидах» (или, хуже того, «жидятах»)[*]. Он был потрясен растущим, по его мнению, влиянием евреев в Германии, описывая Берлин как «новый Иерусалим, который говорит по-немецки»[42]. Он выступал за строгий централизм и не понимал, почему некоторые пограничные регионы, в особенности балтийские, должны пользоваться большими правами самоуправления, чем собственно Россия.

Великие реформы вызвали требования предпринять следующий логический шаг и «завершить дело» введением конституционного режима. За этот курс выступало либерально настроенное дворянство, которое получило голос в губернских комитетах, созванных для выработки условий освобождения крепостных. Самарин отверг эти предложения. Он полагал, что Россия знает лишь две «исторические, положительные» силы: народ и самодержавного царя[43]. Самодержавие было традиционной, а потому подходящей для России формой правления: любая другая перейдет в «тиранию»[44]. Предприняв Великие реформы, самодержавие выполнило надлежащую ему руководящую роль, о которой писал Штейн.

Но это был не единственный аргумент Самарина в защиту абсолютной монархии. В статье, написанной, по-видимому, зимой 1861 /62 года, он утверждал, в пику предлагавшимся тогда конституционным проектам, что, поскольку конституционные режимы опираются на принцип большинства, это большинство должно быть достаточно просвещенным, чтобы разумно обращаться с общественными проблемами. «В земле Русской нет такой силы, на которую можно было бы опереться для ограничения другой силы — самодержавия»[45]. Так как в основном неграмотное и изолированное российское крестьянство не способно к выполнению подобной роли, эта функция большинства будет присвоена меньшинством, т. е. дворянством, что в результате приведет к «лжеконституции»:

Народной конституции у нас пока еще быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман. Довольно с нас лжепрогресса, лже- просвещения, лжекультуры; не дай нам Бог дожить еще до лжесвободы и лжеконституции[46].

По словам Б.Е. Нольде, биографа Самарина, для него важна была «гласность, а не представительство»[47]. Однако в принципе Самарин не исключал конституционный режим для России когда-нибудь в будущем[48]. Как и Катков в его либеральный период, он полагал, что институты самоуправления, введенные в 1864 году, могли бы со временем обучить и таким образом подготовить сельские массы к участию в политическом процессе в национальном масштабе, и тогда конституционный режим стал бы приемлемым.

Самарин последовательно поддерживал свободу слова и прессы. Вместо парламента он выступал за возрождение допетровских Земских соборов в будущем. «После освобождения крестьян, которое могло быть исполнено успешно и мирно только самодержавной властью, — писал он, — нам нужны веротерпимость, прекращение полицейской проповеди против раскола, гласность и независимость суда, свобода книгопечатания… упрощение местной администрации, преобразование наших налогов, свободный доступ к просвещению, ограничение непроизводительных расходов, сокращение придворных штатов и т. д. и т. д. И все это не только возможно без ограничения самодержавия, но скорее и легче совершится при самодержавной воле, чуждой страха и подозрительности, понимающей свою несокрушимую силу и потому внимательной к свободному выражению народной мысли и народных потребностей»[49].

Последняя книга Самарина, написанная совместно с Ф. Дмитриевым и имеющая парадоксальное название «Революционный консерватизм», была ответом на работу отставного генерала Р.А. Фадеева «Русское общество в настоящем и будущем. (Чем нам быть?)»[50]. По отцовской линии Фадеев происходил из старинного служилого дворянства, а его мать была из рода Долгоруких — одной из самых знатных русских фамилий. Хотя Фадеева прежде всего интересовали военные дела и внешняя политика, он беспокоился и о внутреннем положении своей страны. Он был убежден, что Россия пока что создала государство, а не общество[51]. В своей книге Фадеев утверждал, что у России есть только один образованный и активный класс — дворянство и по этой причине самодержавному правительству, единственно подходящему для России, следует наделить его долговременными полномочиями:

Вне петровского дворянства у нас нет ровно ничего, кроме богато одаренного природою, твердо сомкнутого в смысле народности, но совершенно стихийного русского простонародья. Вся умственная сила России, вся наша способность к созданию сознательной общественной деятельности — заключается в дворянстве, в том именно виде дворянства, каким создал его Петр — связном и доступном снизу[52].

В противоположность западной аристократии, происходившей от завоевателей, российское дворянство «вышло, вплоть до последнего человека, из простых людей и никогда не отделяло себя от них категорически недоступным помещичьим духом», и в этом смысле оно было демократичным и свободным от «социального эгоизма»[53]. Земства, которые Фадеев одобрял, следовало бы целиком доверить дворянству, чтобы оно, по сути, управляло деревней от имени верховной власти. Роль бюрократии соответственно должна была быть уменьшена. Фактически Фадеев выступал за некоторую форму конституционализма, хотя и не мог высказываться свободно на эту тему из-за соображений цензуры[54]. Указывая на Англию как на образец, он хотел, чтобы крестьянство находилось под опекой дворянства.

Самарин критиковал эти рекомендации как софистику, консервативную по замыслу, но революционную по своей сущности:

По моим понятиям, революция есть не иное что как рационализм в действии, иначе: формально правильный силлогизм, обращенный в стенобитное орудие против свободы живого быта. Первою посылкою служит всегда абсолютная догма, выведенная априорным путем из общих начал или полученная обратным путем — обобщением исторических явлений известного рода.

Вторая посылка заключает в себе подведение под эту догму данной действительности и приговор над последнею, изрекаемый исключительно с точки зрения первой — действительность не сходится с догмою и потому осуждается на смерть.

Заключение облекается в форму повеления, высочайшего или нижайшего, исходящего из бельэтажных покоев или из подземелий общества и, в случае сопротивления, приводится в исполнение посредством винтовок и пушек или вил и топоров — это не изменяет сущность операции, предпринимаемой над обществом[55].

Основная посылка Фадеева состояла в том, что стабильное и энергичное общество должно управляться образованным классом; малая — что дворянство в России — единственный класс, соответствовавший этому критерию, следовательно, ему, дворянству, необходимо восстановить свои привилегии и обрести политические полномочия[56]. На самом деле, как утверждал Самарин, российское дворянство не имело никакого сходства с западной аристократией, потому что всегда было служилым классом и, тем самым, не отличалось от бюрократии, которую критиковал Фадеев. Его предложения были «революционными», а потому неприемлемыми. Однако этот ответ Самарина был не очень убедительным и не опроверг аргументы Фадеева.

Самарин умер в 1876 году в Берлине, озлобленный своей неудачей убедить правительство принять его идеи, а не пытаться подавить общественное недовольство, полагаясь на бюрократию и дворянство.

Другим влиятельным славянофилом-консерватором того времени был Иван Аксаков (1823–1886), сын Сергея Аксакова, автора одного из шедевров русской литературы, «Семейной хроники», и брат менее известного, но тоже выдающегося славянофила Константина Аксакова. У Ивана Аксакова не было ни такой эрудиции, как у Самарина, ни проницательности, ни способности к теоретизированию, но, в отличие от сдержанного Самарина, он был выдающимся публицистом и пропагандистом, очень многое сделавшим для популяризации славянофильских и панславистских идей. Он занимался этим, печатаясь не менее чем в пяти газетах, которые испытывали постоянное давление со стороны цензоров и из-за его несгибаемого упорства в отстаивании своего права говорить свободно рано или поздно все были закрыты. По своему влиянию его публикации почти превзошли публикации Каткова, хотя их тираж никогда не выходил за рамки четырех тысяч экземпляров[57].

Иван Аксаков пришел к славянофильству достаточно поздно, проведя в молодости девять лет на правительственной службе в Сенате и Министерстве внутренних дел, заставившей его, как и Самарина, отказаться от идеализированного образа русского народа, который лелеяло большинство славянофилов. Изучив начала русской истории, он освободился и от иллюзий относительно прошлого России. Как и Самарин, из ее поражения в Крымской войне он вынес убеждение, что крепостное право должно быть отменено[58]. Как и Самарин, он занял антидворянскую позицию и призывал этот класс отказаться от своих привилегий, возможно, имея в виду пример депутатов французского Учредительного собрания августа 1789 года, поскольку освобождение крестьян лишило дворян их прежних социальных и политических функций[59].

Наиболее ценным вкладом Аксакова в славянофильскую теорию было понятие «общества», сформулированное им в серии статей, напечатанных в еженедельнике «День» в начале 1862 года[60]. Это слово совершенно неадекватно переводится на английский как «society»: в России, где государство отделено от населения, это понятие обычно обозначает все, что не является правительством. Аксаков переформулировал его по-своему — как население, которое осознает себя и развивает собственную культуру. Как и другие славянофилы, особенно его брат Константин, он проводил различие между государством и обществом: государству следует ограничиться политикой и не вмешиваться в дела «земли»:

Русский народ, образуя Русское государство, признал за последним, в лице царя, полнейшую свободу правительственного действия, неограниченную свободу государственной власти, — а сам, чуждаясь всяких властолюбивых притязаний, всякого властительного вмешательства в область государства или верховного правительствования — признал за землею мысленно — полную свободу бытовой и духовной жизни, свободу мнения, т. е. мысли и слова[61].

Государство необходимо, но оно должно быть «отвлечено от жизни народа и общества на поверхность и оставаться в тех скромных пределах, какие полагает им духовная и нравственная деятельность самого общества»[62]. По сути, это означало, что сферу его деятельности должны были составлять отношения с иностранными правительствами[63]. В свою очередь, и общество не должно было иметь никаких претензий на политические права.

Однако и эту формулировку Аксаков счел недостаточной, поскольку не разделял восхищения своих друзей русским народом. Для него он все еще оставался инертной массой, неграмотной и пассивной, а потому лишь потенциально способной внести вклад в утверждение величия России. В стране пока не было общества, был народ, который мог трансформироваться в общество только через образование и участие в общественной жизни. Задачей России было превратить инертную массу в общество, определявшееся им как среда, в которой совершается сознательная, умственная деятельность известного народа, которая создается всеми духовными силами народными, разрабатывающими народное самосознание. Другими словами: общество есть народ во втором моменте, на второй ступени своего развития, народ самосознающий.

По существу, общество в его трактовке было общественным мнением[64]. Нации создавали языки спонтанно и неосознанно, а общественное мнение — продукт целенаправленной и сознательной деятельности. Для того чтобы оно появилось, необходимы два условия: население должно быть образованным и обладать свободой слова, особенно слова печатного. Но в действительности после 30-летнего правления Николая I в России не было ничего похожего на общественное мнение: существовали лишь разрозненные салоны и кружки. Европа, по словам Аксакова, не имела общества вплоть до Гутенберга.

То, что Аксаков имел в виду, было недалеко от призыва к распространению просвещения и развитию «критически мыслящих личностей», за что выступали в то время и радикальные интеллектуалы — с той разницей, конечно, что он предполагал не распространение «абстрактных» идей, заимствованных у Запада, а развитие подлинной национальной культуры изнутри, из собственных российских духовных источников. Это прежде всего требовало свободы устного и печатного слова. «Свобода печатного слова есть неотъемлемое право каждого подданного Российской империи, без различия звания и состояния», — писал он в 1862 году[65]. Свобода выражения для него была источником жизненной силы общества. Как и Самарин, он считал свободную прессу более важной, чем представительные институты. Он выражал недовольство тем, что русские люди до сих пор не выработали собственных идей, а заимствовали их готовыми у Западной Европы. Чтобы выжить и функционировать подобающим образом, государству нужна активная поддержка общества: правительство должно доверять своему народу[66]. Там, где это доверие отсутствует, бюрократия берет верх: в этих условиях все гарантии, предоставляемые законами и любыми институтами, бесполезны, так как нет силы, способной ограничить государственную власть[67]. Аксаков ненавидел бюрократию, особенно приверженную идеологии: нет ничего хуже «союза абстрактной теории» с бюрократической властью, союза, способного произвольно разрушить национальный дух. Примером такой трагедии для него была Французская революция, представлявшая «вакханалию деспотизма отвлеченной, самоуверенной мысли»[68]. В отличие от этого в Англии сила общественного мнения осуществила революцию 1668 года и обеспечила свободу прессы[69].

Вполне предсказуемо, что Аксаков не испытывал к интеллигенции ничего, кроме презрения — он одним из первых сделал это слово популярным, используя его уже в 1861 году для описания поверхностности этой группы и ее отчуждения от народа. Российская система образования, считал он, имела серьезный изъян, — особенно университетское обучение, которое воспитывало молодых людей в отчуждении от действительности и в отрицании «русской духовной национальной сущности»[70]. Интеллигенция должна слиться с народом, чтобы раздвоенная русская личность — ее разум, тянущий в одну сторону, и тело — в другую — могла воссоединиться.

Со временем Аксаков стал яростным националистом. Его эволюция в этом направлении, начавшаяся с польского восстания 1863 года, дошла до одиозных крайностей. Сначала он выступал за независимость Польши притом что был против ее претензий на Белоруссию и Украину[71]. Но с началом восстания весь свой авторитет Аксаков направил на поддержку власти. Он также никогда не уставал обличать евреев за то, что их raison d’être составлял отказ от христианства: по его словам, ортодоксальные евреи продолжали мысленно распинать Христа и при этом до сих пор являлись одной из наиболее «привилегированных» этнических групп в России! Он даже защищал погромы, вспыхнувшие на Украине в 1880-х годах. На последнем этапе своей жизни, предвосхищая пресловутые «Протоколы сионских мудрецов», Аксаков заявлял, что евреи стремятся к завоеванию мира[72]. К концу жизни он превратился в националиста-параноика, откровенного антисемита и страстного панслависта.

К тому времени популярность Аксакова уменьшилась, но на его похоронах присутствовало 100 000 человек.

Федор Достоевский (1821–1881), конечно, не был в первую очередь политическим или социальным мыслителем. И все же его нельзя обойти при рассмотрении русской консервативной идеологии, потому что его величайшие произведения — «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы» и особенно «Бесы» — были в первую очередь политическими романами, романами, которые исследовали нравственные начала и последствия того, что в то время неопределенно называлось нигилизмом. Кроме того, Достоевский оставил огромное число злободневных политических комментариев в периодических изданиях, которые он редактировал, особенно в «Гражданине» и в чрезвычайно популярном «Дневнике писателя», а также в переписке с влиятельными политическими фигурами, такими как Константин Победоносцев.

Как и другие консерваторы, он объяснял нигилизм отчуждением интеллектуалов от родной почвы, но шел глубже, считая, что это отчуждение в конечном счете ведет к утрате веры. «Знайте наверно, — говорил он устами Шатова в „Бесах", — что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют с ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами или равнодушными»[73]. Или, по другому случаю, он писал: «Кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую и Бога»[74].

О политике в обычном смысле этого слова Достоевский знал мало, а понимал еще меньше, хотя через своего большого поклонника Победоносцева установил контакт со многими ведущими политическими деятелями того времени, включая и самого Александра II[75]. После короткого юношеского увлечения радикальными идеями он стал и до конца своих дней оставался фанатичным консерватором, глубоко преданным принципу самодержавия[*]. Статьи, которые он писал для периодических изданий, наполнены такими поразительными нелепостями, как, например, утверждение, что самой большой проблемой, грозящей Европе 1870-х годов, является власть папства, которая будто бы станет причиной революции[76]. Франция, как он предсказывал в другом тексте, обречена, как и Польша, исчезнуть с карты мира[77]. Германия нуждается в России, и эти две страны навсегда останутся друзьями[78]. Когда в апреле 1877 года Россия объявила войну Оттоманской империи — якобы для того, чтобы освободить балканских славян от турецкого ига, Достоевский истерично приветствовал этот конфликт как начало новой исторической эры. Событие, которое «освежит воздух, которым мы дышим и в котором мы задыхались, сидя в немощи растления и в духовной тесноте»: все «жиды» Европы не способны воспрепятствовать осуществлению Россией ее миссии[79]. В целом, как он заявлял, война приносит «международное спокойствие», в то время как «мир, долгий мир зверит и ожесточает человека»: мир «всегда родит жестокость, трусость и грубый, ожирелый эгоизм, а главное — умственный застой»[80]. Он вряд ли уступал кому-нибудь в своей ненависти к евреям (хотя обвинения в антисемитизме отрицал, делая это, впрочем, не очень убедительно), верил в миф о ритуальных убийствах и повсюду видел еврейские заговоры[81]. Несмотря на то что он никогда не переставал разоблачать и проклинать жестокость и ненависть, он был болезненно очарован ими, особенно жестокостью в отношении детей. Он любил ненавидеть: европейцев, католиков, поляков, евреев, интеллектуалов, аристократов, буржуазию, либералов, социалистов.

Если бы его вклад в историю идей ограничивался только этим, то Достоевский не заслуживал бы и упоминания. Однако его величие заключается не в политическом анализе, временами не выходившем за рамки ксенофобии и грубого ура-патриотизма, а в осмыслении подспудной психологической сущности радикализма, которую он понимал лучше, чем кто-либо из его современников, даже если со своими выводами и заходил далеко за пределы разумного. Как пишет один из его биографов, если Тургенев или Толстой «эпически изображали незыблемый строй русского „космоса", — Достоевский кричал, что этот „космос" непрочен, что под ним шевелится хаос. Среди всеобщего благополучия он один говорил о кризисе культуры и о надвигающихся на мир неслыханных катастрофах»[82].

Достоевский действительно верил, что мир распадается и человечество находится накануне глубокого кризиса. Он видел дьявола — в буквальном смысле слова — в беспутном образе жизни, подстрекающем людей друг против друга. Все плохое, что происходило в его эпоху, — нигилизм, терроризм, самоубийства, случаи садизма, вражды между поколениями — все эти разрозненные явления Достоевский интерпретировал как симптомы одной болезни. Нечаев, с его точки зрения, был не изолированным феноменом, случайностью, а самой персонификацией зла, охватывавшего мир. «Бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых, в Серно-Соловьевичей и проч.»[83].

Корень проблемы для него заключался в отделении церкви от государства, в изгнании религии из повседневной жизни и потере образованными людьми веры в Бога и загробную жизнь. На взгляд Достоевского, любовь не приходит к людям сама собой. Это чувство непостижимое, проявляющееся только тогда, когда люди верят в бессмертие души. «Без веры в свою душу и в ее бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо»[84]. Он сделал потрясающее открытие, что любовь к человечеству как таковому ведет к абсолютно противоположному:

Те же, которые, отняв у человека веру в его бессмертие, хотят заменить эту веру, в смысле высшей цели жизни, «любовью к человечеству», те, говорю я, подымают руки на самих же себя, ибо вместо любви к человечеству насаждают в сердце потерявшего веру лишь зародыш ненависти к человечеству[85].

Эту тему он художественно раскрыл в «Братьях Карамазовых», где просвещенный Иван, который любит человечество, но не верит в Бога, несет основную ответственность за убийство своего отца. Потеря веры среди образованных людей дала начало взаимной вражде, включая конфликты между отцами и сыновьями. Каждое поколение начинало заново, отвергая наследие прошлого, в результате каждый человек изолировал себя от своих собратьев.

Как можно было решить эту проблему? Она заключалась не в социальных или политических институтах, как заявляли либералы и социалисты. Проблема была в самом человеке. Это, конечно, типично консервативная позиция, согласно которой институты мало что могут сделать, пока не изменятся сами люди. А человек, по мнению Достоевского, по природе своей деспотичен и любит причинять боль. Отрицать ответственность человека за свои поступки — значит отказывать ему в свободе и таким образом отрицать Бога.

Способ решения был двояким. Во-первых, образованное общество должно было найти духовный путь к тем, кто сохранил дух чистого христианства, им потерянный. Постепенно Достоевский стал смотреть на русский народ как на «людей избранных» — из-за его уникальной способности воспринимать лучшие черты других цивилизаций. Русские понимали другие нации, оставаясь в то же время закрытой книгой для иностранцев: «Только русскому духу дана всемирность, дано назначение в будущем постигнуть и объединить все многоразличие национальностей и снять все противоречия их»[86]. Этот взгляд он убедительно разъяснил в 1880 году в своей знаменитой речи о Пушкине, в которой превозносил русского поэта как единственного писателя в мировой литературе, сумевшего «воплотить» гений чужих культур. (Шекспировский Отелло, по Достоевскому, наоборот, оставался англичанином[*].) Он был уверен, что Европа прогнила насквозь и потому обречена: «Все эти парламентаризмы, все исповедоваемые теперь гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки, жиды — все это рухнет в один миг и бесследно — кроме разве жидов, которые и тогда найдутся как поступить, так что им даже в руку будет работа». Под напором пролетариев Европа обречена и никогда не оправится[87]. Будущее принадлежит России.

Во-вторых, что не менее важно, образованные люди должны начать любить друг друга. Этой любви им следует учиться у детей. Сыновья должны научиться почитать своих отцов; семью, которую он называл «святой», необходимо сохранить любой ценой. Вся рознь — это работа дьявола.

Эти меры положат конец изоляции одного поколения образованных людей от другого и их обоих — от народа.

При всем своем критическом отношении к интеллигенции Достоевский был не менее утопичен, чем самый радикальный «нигилист». В рассказе «Сон смешного человека», написанном в 1877 году, главный герой, потерявший веру в бессмертие души, приходит к выводу, что ему «все равно», и решает положить конец своей жизни. По пути домой, его, твердо решившего совершить самоубийство, останавливает отчаянно кричащая девочка с просьбой помочь ее матери. Он не останавливается, идет домой, вытаскивает револьвер и впадает в забытье. В нем он оказывается на острове среди людей, которые не знают никакой ненависти, злобы и печали и поэтому живут в вечном блаженстве. Они с радостью принимают его, но вскоре он знакомит их со всеми земными страстями — раздором, ненавистью, жадностью. Затем он просыпается и ощущает себя изменившимся человеком. «Я изменился, — говорит он себе, — потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей… Но как устроить рай — я не знаю, потому что не умею передать словами… А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час — все бы сразу устроилось! Главное — люби других как себя, вот что главное, и это все, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться»[88].

Константин Победоносцев (1827–1907) был знаменитым юристом, обер-прокурором Синода Русской православной церкви и царским советником, особенно влиятельным во время правления Александра III. Не было никого, кто мог бы столь же убедительно обосновать, что российское правительство должно отвечать на общественные требования реформ не уступками, а бескомпромиссной реакцией.

Внук священника и одиннадцатый ребенок в семье университетского профессора, Победоносцев преподавал гражданское право в Московском университете и написал по этому предмету образцовый учебник. Он был назначен воспитателем к великому князю Александру Александровичу, наследнику престола. Он участвовал в подготовке юридической реформы (которую позднее отказался признать из-за того, что судьи и присяжные были сделаны независимыми от государства) и приветствовал освобождение крепостных. Но постепенно он повернулся против реформ. Он подружился с Достоевским, на которого произвел впечатление своей твердой приверженностью идеалам самодержавия и национализма. Противники сравнивали этого сухого, одинокого человека с Великим инквизитором и, опуская первую часть его фамилии, заменяли ее на «Бедоносцев».

Человек жестких убеждений, бескомпромиссно относившийся к взглядам, отличавшимся от его собственных, Победоносцев занимает место в интеллектуальной истории лишь по одной причине: он оказал на правительство большее влияние, чем любой другой русский теоретик того времени. Это он сразу же после убийства Александра II убедил его сына и наследника Александра III отказаться от последних либеральных проектов своего отца и вернуться к непреклонному абсолютизму деда, Николая I[89]. Непреднамеренным результатом этого совета стала консолидация общественного мнения в единый оппозиционный лагерь: Победоносцев подморозил Россию на четверть века и таким образом обеспечил революционный взрыв 1905 года, от которого царизм так и не смог оправиться.

6 марта 1881 года, пять дней спустя после убийства Александра II, когда правительство еще колебалось, продолжать ли робкие инициативы покойного правителя по вовлечению общественности в политический процесс, на чем настаивала большая часть прессы, или, как убеждал Катков, прибегнуть к репрессиям, Победоносцев направил письмо новому царю:

Если будут Вам петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надобно уступить так называемому общественному мнению, — о, ради Бога, не верьте, Ваше Величество, не слушайте. Это будет гибель, гибель России и Ваша: это ясно для меня, как день. Безопасность Ваша этим не оградится, а еще уменьшится. Безумные злодеи, погубившие родителя Вашего, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их можно унять, злое семя можно вырвать только борьбой с ними на живот и на смерть, железом и кровью. Хотя бы погибнуть в борьбе, лишь бы победить. Победить не трудно: до сих пор все хотели избегать борьбы и обманывали покойного государя, Вас, самих себя, всех и все на свете, потому что то были не люди разума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники.

Нет, Ваше Величество: один только и есть верный, прямой путь — встать на ноги и начать, не засыпая ни на минуту, борьбу, самую святую, какая только бывала в России. Весь народ ждет Вашего властного на это решения, и как только почует державную волю, все поднимется, все оживится, и в воздухе посвежеет[90].

Двумя днями позже в ходе заседания кабинета Победоносцев удивил министров, назначенных Александром II, повторив свои аргументы и осудив предложение, сделанное при предыдущем режиме М.Т. Лорис-Меликовым, — приглашать для консультаций представителей с мест[91]. Лорис-Меликов, на которого в конце правления Александра II были возложены почти диктаторские полномочия, намеревался изолировать левых радикалов путем привлечения «умеренных» слоев общества к более активному участию в делах государства. Используя пример Редакционных комиссий, с которыми консультировались при подготовке указа об освобождении крестьян двадцатью годами ранее, он хотел создать органы, частично из представителей, избранных земствами и городскими думами, а частично из чиновников, назначенных правительством, для обсуждения текущих экономических и финансовых проблем. Их голос должен был быть строго совещательным. Лорис-Меликов подчеркивал, что его предложение «не имеет ничего общего с западными конституционными формами. За Верховной властью сохраняется всецело и исключительно право возбуждения законодательных вопросов в то время и в тех пределах, какие Верховная власть признает за благо указать»[92]. Слухи об этом скромном предложении, совершенно неправильно именуемом его оппонентами и даже некоторыми современными историками «конституцией»[93], распространялись с 1860-х годов. Александр II, хотя и был настроен скептически, одобрил его 1 марта 1881 года, за несколько часов до своего убийства[*].

Российские монархи XIX века боялись созывать представительные народные органы даже с узко определенными консультативными полномочиями — наподобие тех, что предлагали умеренные консерваторы и либералы в качестве средства сближения власти и общества. Они боялись, потому что знали историю Французской революции. В мае 1789 года, после перерыва в 175 лет, Людовик XVI созвал Генеральные штаты, которые в течение месяца превратились в Национальное собрание, что повлекло за собой штурм Бастилии. Все это произвело неизгладимое впечатление на умы консервативно настроенных русских людей. Это доказывает реакция Александра II на скромное предложение Лорис-Меликова: «Господа, — заявил он, как говорили, своим советникам, — то, что нам предлагается, — это Генеральные Штаты Людовика XVI. Нельзя забывать, что за этим последовало. Но если вы считаете, что это в интересах страны, то я никоим образом не буду этому препятствовать»[94]. В том же году, после убийства царя, консервативный ежемесячник Каткова «Русский вестник» напомнил своим читателям, что, когда Людовик XVI созвал Генеральные штаты, никто не ожидал, что они превратятся в Национальное собрание, которое присвоит себе королевскую власть. «Когда в стране распространено от тех или других причин недовольство существующим порядком, а власть в то же время слаба, то для правительства нет ничего опаснее представительных собраний и ничего нет выгоднее для революции»[95].

Известно, как Александр III активно противился предложению Лорис-Меликова, когда вступил на трон, наследуя власть отца. Но Победоносцев мог опасаться, что из почтения к своему покойному отцу Александр III согласится на эту реформу. Поэтому он грубо осудил предложение Лорис-Меликова как первый шаг в направлении конституции, и, хотя большинство присутствовавших министров одобрило работу над ним, мнение Александра III было решающим, и проект не был осуществлен. По этому случаю Победоносцев напал и на Великие реформы, назвав их «преступною ошибкой»[96].

Новый царь, бесхарактерный и неуверенный, опасавшийся за свою личную безопасность, последовал этому совету и 29 апреля 1881 года выпустил подготовленный Победоносцевым манифест, в котором объявил о своем решении сохранить полновластное самодержавие[97]. Катков, которого общественное мнение восхваляло (или осуждало) как вдохновителя манифеста, приветствовал его как «манну небесную», спасшую Россию, вернув ей самодержавного царя[98].

Победоносцев не только сформировал у Александра III абсолютно реакционные принципы, выражавшиеся обычно в категоричных, но часто несистематизированных суждениях, но давал ему советы по каждому возможному поводу:

Школьная педагогика и вообще вся постановка школьного дела, содержание газет и журналов, репертуарная политика театров, деятельность творческой интеллигенции и ее взаимоотношения с властью, вопросы развития высшей школы и проблемы совершенствования библиотечного дела — в поистине невероятный по объему и широте охватываемого материала круг проблем каждодневно вмешивался К.П. Победоносцев[99].

Он вмешивался даже в подбор министров. В одном случае он рекомендовал в качестве советника старика-политика, который, по его словам, находился «на краю гроба», но «голова его свежа, и сердце его русское»[100]. Победоносцеву нравились «простые люди, сохранившие в себе простоту мысли и горячность сердца»[101]. Позднее он выступал за роспуск крестьянской общины и замену ее независимыми фермами — идея, которую Столыпин будет осуществлять в 1906 году[102]. Его реакционная политическая философия зиждилась на уверенности в том, что Россия еще совсем не готова к либеральным институтам:

Огромный размер России, сложный национальный состав ее населения, невежество и экономическая отсталость российских крестьян, безответственность и несерьезность интеллигенции и даже внутренне присущие инерция, лень, недостаток инициативы, которые Победоносцев связывал со славянским характером — все это факты и обстоятельства российской жизни, которые он приводил в качестве доказательств недальновидности введения в России представительного правления, свободы прессы, светского обучения и свободной экономики[103].

Влияние Победоносцева постепенно уменьшалось, потому что он мог очень убедительно советовать, чего не следует делать, но в то же время у него было очень мало конструктивных идей, если они вообще имелись. Как вспоминал его друг и интеллектуальный союзник, реакционно настроенный издатель князь В.П. Мещерский, «он неопровержимо ясно и верно доказывал и говорил:

„Вы заблудились, сбились с пути“, но никогда не мог сказать, как же выйти на настоящий путь… В течение более 20-летних дружеских отношений с Победоносцевым мне ни разу не пришлось услыхать от него положительного указания в какой-либо области, что надо сделать взамен того, что он порицает, так не приходилось слышать прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке»[104].

Таким было и ощущение Александра III, на более позднем этапе своего правления отзывавшегося о Победоносцеве как о человеке, который был полезен в 1881 году, но к совету которого он более не прислушивается: «Отличный критик, но сам никогда ничего создать не может»[105]. У Победоносцева не было никакой политической программы — отчасти потому, что он не мыслил конструктивно, а отчасти потому, что, подобно многим другим консерваторам, он верил в значение качества не институтов, а людей: «У меня больше веры в улучшение людей, — писал он в частном письме, — нежели учреждений»[106].

В глубине души Победоносцев был абсолютным пессимистом, испытывавшим страх, что, вне зависимости от сделанного, рано или поздно Россию, которую он знал и любил, поглотит волна насилия.

Его главным политическим сочинением был «Московский сборник», впервые опубликованный в 1896 году, сразу же после смерти Александра III, видимо, с намерением повлиять на его сына и наследника Николая II. В этой безрадостной книге Победоносцев выразил убеждение, сходное с мыслями своего друга Достоевского: современный мир находится на грани самоуничтожения, которое могло бы предотвратить лишь сотрудничество самодержавной монархии с православной церковью. Все западные идеи и институты — это обман. Основное содержание книги можно свести к шести темам: 1) церковь и государство должны действовать совместно, потому что моральная и физическая стороны человеческой природы нераздельны; 2) западные либеральные институты — демократия, парламенты, так называемая свободная пресса («одно из самых лживых учреждений нашего времени») — это мистификация, поскольку политика делается политиками, а не народом; 3) демократия покоится на ложной идее человеческой способности к совершенствованию, что ведет к противоположности демократии — тирании; 4) «вера в общие начала» — великое заблуждение, потому что «жизнь — не наука и не философия; она живет сама по себе живым организмом»[107]; «закон жизни» превыше всего — человек должен признать свою незначительность и неспособность проникнуть в тайну жизни; 5) культ человеческой природы и потеря веры в бессмертие души вызовет разрушение человеческой личности; 6) человеку необходимо подчиниться власти: «Власть — хранилище правды»[108].

Константин Леонтьев (1831–1891) был самым незаурядным философом в стране, и так осчастливленной (или проклятой, в зависимости от точки зрения) избытком оригинальных мыслителей, многие из которых были горячо преданы идеям, лишенным какой- либо практической значимости, а точнее, не имевшим никакого отношения к реальности. Он тоже может считаться одной из немногих фигур в российской интеллектуальной истории, за которой не прослеживается непосредственного иностранного влияния. При этом его невозможно подогнать ни под одну известную категорию в российской интеллектуальной истории: он был славянофилом и все-таки не был, потому что отличался от них в таком вопросе, как отношение к Петру Великому, которого славянофилы презирали, — он им восхищался, и в том, что Леонтьев рассматривал как их «гуманистический» демократизм, который он отвергал. Но он не был и западником, так как осуждал то, что воспринимал как вульгарность и пошлость современной европейской буржуазной культуры: «Я рад, — написал он однажды, — всему тому, что хоть чем-нибудь отделяет нас от современной Европы»[109]. Он отличался и от типичных российских интеллектуалов — тем, что, по крайней мере, так же много занимался развитием собственной личности, как и общественными проблемами. Он был одинокой фигурой, без предшественников и без учеников, с ограниченным влиянием, во всяком случае при жизни.

Появившийся на свет в помещичьей семье скромного достатка, Леонтьев всегда идеализировал аристократическую жизнь и сопутствующие ей привилегии. Он верил в общество, разделенное на неподвижные классы с минимумом социальной мобильности. По настоянию матери он поступил на медицинский факультет университета, но чувствовал там себя неуютно, так как университет в то время находился во власти научного позитивизма, к которому юноша не испытывал никакой симпатии. Откровенный сноб, он свысока смотрел как на своих профессоров, так и на собратьев-студентов. Его единственным другом в то время был Иван Тургенев, который поощрял его литературные амбиции и помог ему опубликовать несколько коротких рассказов.

В 25-летнем возрасте Леонтьев сформулировал эстетическую теорию, которая, по его собственному признанию, владела его мыслями до 40 лет, когда он пережил религиозный переворот в своих взглядах. Эта теория, предвосхитившая Оскара Уайльда и Ницше, носила антиутилитарный характер и утверждала, что хорошо и нравственно только прекрасное: в молодости, по его воспоминаниям, он пришел к мысли, что «не существует ничего безусловно нравственного и что все нравственно или безнравственно только в эстетическом смысле», а под прекрасным он понимал оригинальное, уникальное[110]. Многообразие жизни было его высочайшим идеалом. Он вспоминал, что в возрасте примерно 25 лет ему случайно пришло в голову, что Нерон ему «дороже и ближе» Акакия Акакиевича, серого и робкого героя гоголевской повести «Шинель»[111]. Он стал ненавидеть и Гоголя, и Достоевского за их, как он считал, поклонение уродству.

Во время Крымской войны в качестве медика он провел некоторое время в Крыму, где с восхищением открыл для себя культуру местных татар — до самого конца он оставался верен этой любви к турецкому Ближнему Востоку.

После войны Леонтьев пробовал возобновить литературные занятия, но пережил разочарование, потому что писателю, не разделявшему «прогрессивные» идеалы своего времени, трудно было найти аудиторию. В 1862 году он порвал с господствовавшими идеологиями позитивизма, утилитаризма и нигилизма. Прогуливаясь по Невскому проспекту с неким Пиотровским, сторонником Чернышевского и Добролюбова, он спросил:

«Желали бы Вы, чтобы во всем мире все люди жили в одинаковых, чистых и удобных домиках?» Пиотровский ответил: «Конечно, чего же лучше?» Тогда я сказал: «Ну так я не ваш отныне! Если к такой ужасной прозе должно привести демократическое движение, то я утрачиваю последние симпатии свои к демократии. Отныне я ей враг! До сих пор мне было неясно, чего прогрессисты и революционеры хотят».

Когда они подошли к Аничкову мосту, Леонтьев обратил внимание на разнообразие стилей близлежащих дворцов. На реплику Пиотровского «Как Вы любите картины!» Леонтьев ответил: «Картины в жизни — не просто картины для удовольствия зрителя; они суть выразители какого-то внутреннего, высокого закона жизни, — такого же нерушимого, как и все другие законы природы»[112].

Именно эта эстетическая позиция сделала его консерватором:

Все созидающее, все охраняющее то, что раз создано историей народа, имеет характер более или менее обособляющий, отличительный, противополагающий одну нацию другим… Все либеральное — бесцветно, общеразрушительно, бессодержательно в том смысле, что оно одинаково возможно везде[113].

Только жесткая самодержавная власть могла сохранить многообразие, являвшееся для Леонтьева сутью цивилизации, потому что современная жизнь имела тенденцию к однородности. Поэтому он прославлял Николая I и его правление[114]. Он был противником национализма, потому что ощущал его демократический подтекст.

На подобных же эстетических основаниях он одобрял расширение крепостничества Екатериной II и возвышение дворянства до исключительного, привилегированного положения:

Для того, кто не считает блаженство и абсолютную правду назначением человечества на земле, нет ничего ужасного

в мысли, что миллионы русских людей должны прожить целые века под давлением трех атмосфер — чиновничьей, помещичьей и церковной, хотя бы для того, чтобы Пушкин мог написать Онегина и Годунова, чтобы построился Кремль и его соборы, чтобы Суворов и Кутузов могли одержать свои национальные победы[115].

Неспособный сделать литературную карьеру и испытывавший финансовые трудности, Леонтьев в 1863 году поступил на дипломатическую службу. В течение десяти лет он служил консулом в разных частях Оттоманской империи, включая Крит, Салоники и Константинополь. Он находил для себя огромное удовольствие в тамошнем разнообразии культур, существовавших бок о бок под началом оттоманского правления: это сделало его истым тюркофилом. Из-за подобных симпатий у него начались проблемы с собственным правительством: он предпочитал турок их славянским подданным и писал, что только турецкое иго предотвратило превращение балканских славян в западных буржуа.

Эти неординарные взгляды стали причиной его разрыва с националистическими, антиевропейскими публицистами, такими как Катков и Иван Аксаков. Он отверг их панславизм, потому что считал, что южные славяне развращены либеральными и демократическими идеями. Их панславистской идеологии он противопоставлял византинизм, призывая к возрождению Византийской империи.

В начале 1870-х годов Леонтьев пережил религиозный кризис и провел некоторое время на горе Афон; однако ограничения в образе жизни оказались для него непереносимыми, и он вернулся в семейное поместье. В 1887 году он поселился в Оптиной пустыни, центре русского монашества, где четыре года спустя, незадолго до смерти, стал монахом. До принятия монашества он жил с большим комфортом в двухэтажном особняке с женой и штатом слуг, включая персонального повара[116].

Его христианство было доктриной не любви, а сурового долга; с его точки зрения, жизнь на земле предназначена не для того, чтобы приносить счастье. В характере Леонтьева сильна склонность к жестокости, сближавшая его с Достоевским, с той разницей, что Леонтьев этой черты не скрывал: «Я хотел на казацкую лошадь, хотел видеть раненых, убитых людей, — написал он однажды. — Надо немножко зверства в жизни порядочного человека»[117]. По словам Анджея Балицкого, для Леонтьева «безнравственные поступки и черты характера на деле могут быть „прекрасными", потому что разнообразие, цвет, сила могут усиливаться долей зла»[118].

В 1869 году Леонтьев познакомился с Данилевским, чье значение для русской мысли он стал приравнивать к значению Пушкина для русской поэзии[119]. Слава Николая Данилевского (1822–1885) зиждется на единственной работе — «Россия и Европа», опубликованной сначала по частям в журнале «Заря» в 1869 году, а два года спустя — в виде книги. Данилевский, по профессии естествоиспытатель, специализировавшийся на ихтиологии и внесший вклад в развитие российской рыбной промышленности, применил к изучению истории новый, научный, как он считал, подход. Им двигала не столько любовь к науке, сколько национализм: Данилевский намеревался показать своим соотечественникам, что у них нет никаких оснований чувствовать себя ниже европейцев, и попытался сделать это оригинальным образом, утверждая, что западная цивилизация является не «синонимом цивилизации как таковой», а просто одной из многих цивилизаций[120]. Чтобы обосновать эту мысль, он отказался от господствовавшей тогда схемы поступательного развития мировой истории, идущей от Гегеля, в пользу представления об истории как совокупности отдельных и автохтонных «культурно-исторических типов», которые живут своей собственной жизнью, не оказывая влияния друг на друга. Они и составляли подлинное содержание истории: «человечество» — это бессмысленная абстракция, и потому такого явления, как «прогресс человечества», быть не может.

Затем Данилевский перешел к формулировке того, что считал научными основаниями для изучения истории. Естественные науки, прежде всего ботаника, учат, что природа упорядоченна. Ботаники научились классифицировать растения, используя критерии, основанные не на поверхностных, а на фундаментальных сходствах. Историки же, рассматривая прошлое человечества как единый процесс, объединяют явления, которым не хватает внутренней связанности. Так, они делят мировую историю на три периода — Античность, Средние века и современность, — первый из которых заканчивается падением Рима. Такая периодизация, однако, не подходит к истории Китая и Индии, которые имеют свою собственную Античность, Средние века и современность. Каждая цивилизация следует собственному, ей одной присущему графику развития. «Вообще нет такого события, которое могло бы разделить судьбу всего человечества на какие бы то ни было отделы; ибо до сих пор, собственно говоря, не было ни одного одновременного общечеловеческого события, да вероятно никогда и не будет»[121].

Похоже, вдохновителем такого подхода стали сочинения французского зоолога Жоржа Кювье (1769–1832), создателя сравнительной анатомии и автора книги «La règne animal distribué d’àpres son organisation» («Царство животных и классификация его по принципу строения», 1817), которая отменила господствовавшую теорию единой линии эволюции живых существ от простейших до самых сложных, достигшей высшей точки в человеке, в пользу теории о четырех типах животных, каждый из которых отличался специфической формой анатомической организации.

То, что Кювье сделал для животного царства, Данилевский попытался приложить к человеческой истории: он отказался от понятия единой человеческой эволюции в пользу отдельных «культурно-исторических типов», или цивилизаций (он поочередно использовал оба этих термина). Данилевский определял несколько главных принципов эволюции таких типов, один из которых состоял в том, что, подобно «одноплодным» растениям, цивилизации тоже приносят плоды, но только один раз: после длительного периода созревания они цветут и плодоносят, затем истощаются и погибают[122].

Леонтьев воспринял концепцию Данилевского о культурноисторических типах вместе с теорией их развития. В «Византинизме и славянстве» (1875) он утверждал, что все культуры, напоминавшие организмы, проходят через три последовательные фазы: 1) первоначальной простоты (представленной германскими завоевателями раннего Средневековья); 2) цветущего объединения и сложности (воплощенных на Западе в Средние века) и 3) вторичного смесительного упрощения (которое в Европе началось с Французской революции)[123]. Исторический процесс показал ему, что каждая из этих фаз продолжалась 1 ООО-1200 лет[124]. Современная Европа, история культуры которой насчитывала 1000 лет, таким образом находилась в третьей, заключительной фазе, что выражалось как в ее буржуазной культуре, так и в социалистическом движении; последнее, как он предсказывал, приведет к тирании:

И как бы ни враждовали эти люди [радикалы] против настоящих охранителей или против форм и приемов охранения… но все существенные стороны охранительных учений им самим понадобятся. Им нужен будет страх, нужна будет дисциплина; нм понадобятся предания покорности, привычка к повиновению… Да! Нигилисты… жаждут разрушения, жаждут крови и пожарищ[125].

Ибо не ужасно ли и не обидно ли было думать, что Моисей входил на Синай, что эллины строили изящные Акрополи, римляне вели Пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился над Арбеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, немецкий или русский буржуа в безобразной и комической своей одежде благодушествовал бы «индивидуально» и «коллективно» на развалинах всего этого прошлого величия?.. Стыдно за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки![126]

Россия, по мысли Леонтьева, вошла в заключительную фазу культурной эволюции приблизительно в 1825 году, в год восстания декабристов, но еще не так поздно, чтобы сохранить ее неоднородность: эпоха Петра Великого, прогрессивная в свое время, приближается к концу[127]. Самодержавная монархия могла бы избавить Россию от судьбы Европы, решительно используя насилие, чтобы «подморозить» страну в целях предотвращения ее от «разложения»[128]. В этом смысле реакция могла бы послужить благому делу прогресса[129].

Он высказывался за расширение функций полиции[130]. «Ничем и никогда людей удовлетворить нельзя без принуждения и без разнородных форм и приемов насилия над их волей, умом, страстями и даже невинными и честными желаниями»[131]. Он выступал против всеобщего начального образования на основании того, что это будет способствовать прививанию простым русским порочных западных ценностей. Он был доволен высоким уровнем неграмотности в России: «Да! В России еще много безграмотных людей; в России много еще того, что зовут „варварством". И это наше счастье, а не горе»[132].

Леонтьев хотел, чтобы Россия захватила Константинополь — этот город в своей древней византийской ипостаси, в свою очередь, должен был покорить Россию. Возрожденную Византийскую империю он представлял как жесткий теократический режим, не допускавший никаких современных демократических институтов.

Представляя себе мысленно византизм, мы… видим перед собою как бы строгий, ясный план обширного и поместительного здания. Мы знаем, например, что византизм в государстве значит — самодержавие. В религии он значит христианство с определенными чертами, отличающими его от западных церквей, от ересей и расколов. В нравственном мире мы знаем, что византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия

О земной личности человеческой, которое внесено в историю германским феодализмом; знаем наклонность византийского нравственного идеала к разочарованию во всем земном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу. Знаем, что византизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов; что она есть сильнейшая антитезиса идее человечества в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства[133].

Россия нуждалась в омоложении, и Леонтьев считал, что для этого, видимо, нужен «целый период внешних войн и кровопролитий вроде 30-летней войны или, по крайней мере, эпохи Наполеона I»[134]. Поглотив Константинополь и Дарданеллы, Россия «немедленно станет во главе совершенно антиевропейского движения, долженствующего ознаменовать новый период своеобразного творчества в истории человечества»[135]. Но у него были и сомнения насчет своей страны: он допускал, что Россия, чья цивилизация началась с принятия православного христианства тысячу лет назад, переживала уже свою зрелость и потому, возможно, была не способна занять место Европы. В одном случае он предполагал, что эту роль могли бы выполнить азиаты, даже при том, что их культуры намного старше античной[136].

Трудно представить значение этих уникальных идей для России второй половины XIX века. Они близки, скорее, фашизму Муссолини и высказываниям его идеологов-«футуристов» с их антибуржуазностью и прославлением насилия. Они тоже требовали автократического правления.

Ничего необычного или эксцентричного не было в Сергее Юльевиче Витте (1849–1915), крупнейшем российском государственном деятеле рубежа веков, который в течение десятилетия был министром финансов, а во время революции 1905–1906 годов — председателем Совета министров. Твердый сторонник самодержавия, Витте был прагматичным государственным деятелем, обладавшим редкой способностью сочетать в себе перспективное видение с практической гибкостью.

В стране, где идеи обычно отстояли далеко от реальности, эта гибкость сделала его в высшей степени противоречивой фигурой. Общепризнано, что он обладал необыкновенными способностями: он мог быстро схватить суть сложных проблем и знал, как осуществить амбициозные экономические и политические проекты. Некоторые сравнивали его с Бисмарком; считалось, что в российской истории единственной сравнимой с ним фигурой был Сперанский. Но все же современникам было неясно, являлся ли он самостоятельным государственным деятелем или просто следовал политической конъюнктуре. Критики отрицали наличие у него долговременной политической стратегии. Струве отразил противоречивое восприятие Витте, написав вскоре после его смерти, что он, без сомнения, был гениальным государственным деятелем, однако его моральные качества остаются под вопросом:

[Витте] был по своей натуре беспринципен и безыдеен…

В его деятельности никогда не было идейного центра, к которому он морально тяготел бы. Витте не изменял в этом смысле взглядов и принципов, ибо их у него вовсе не было. Витте никогда не был ни либералом, ни консерватором. Но иногда он был намеренно реакционером; иногда же присоединялся к силам прогрессивным… Отсутствие морально-идейного стержня у Витте было особенно поразительно именно в связи с его политической гениальностью[137].

Это суровое суждение было пересмотрено в последние годы, по мере того как историки смогли оценить перспективное политическое видение Витте[138]. На самом деле у него был «морально-идейный стержень», который современники оказались не способны оценить потому, что в рамках российской политической культуры того времени его способность адаптировать идеалы к реальности в значительной степени воспринималась как следование конъюнктуре. Он был думающим человеком, хотя его программа для России была совершенно нереалистичной.

Витте никогда не делал секрета из своей приверженности самодержавию. В июле 1904 года он говорил немецкому канцлеру фон Бюлову, что если же под влиянием террористических актов верховная власть придет к мысли дать России конституцию, — это был бы конец России. Россия не вынесет конституции в европейском смысле этого слова. Конституция с гарантиями, парламентом и всеобщими выборами повела бы к анархии и взорвала бы Россию[139].

Современник Витте, либеральный юрист А.Ф. Кони, таким образом описывал его политическую философию:

Излюбленный идеал Витте — самодержавие, опирающееся на умелую и искусно подобранную бюрократию, был несовместим, по его мнению, не только с представительными учреждениями или выборными для участия в законодательных вопросах сведущими людьми, как то в 1881 году проектировал гр. Лорис-Меликов, но даже и с земскими учреждениями вне круга их узкой и притом постоянно ограничиваемой деятельности… Исповедуя убеждение, что конституция вообще «великая ложь нашего времени», Витте находил, что к России, при ее разноязычности и разноплеменности, она неприменима без разложения государственного строя и управления[140].

Позиция Витте в этом отношении не была оригинальной: она повторяла взгляды Татищева и Екатерины II, которые утверждали, что только централизованная власть может объединять разные элементы, составляющие Российскую империю. Витте с одобрением цитировал мнение Макензи Уоллеса, корреспондента лондонской Times в России:

Можно смело утверждать, что без строгого централистического управления Россия никогда бы не могла сделаться великой Европейской державой. Еще относительно недавно земли, вошедшие в состав русского государства, представляли конгломерат независимых или полузависимых единиц, которые обладали в одинаковой степени как центростремительной, так и центробежной силой, и даже теперь они далеко не представляют вполне одного государственного целого. В некоторых отношениях государство это больше похоже на Британскую Индию, чем на Европейское государство, и кто знает, что сделалось бы с Индией, если бы там не было твердой, объединяющей силы Правительства. Только самодержавная власть и центральная система управления создала Россию, спасла ее от раздробления и политического падения и обеспечила ей, наконец, место между европейскими народами введением западной цивилизации[141].

Русские, по мнению Витте, отказались от самоуправления и политической свободы, но взамен они, единственные среди славянских народов, приобрели политическую независимость[142]. Под самодержавием он понимал не своевольное осуществление власти, а нечто близкое к идеалу либеральных консерваторов. Такое самодержавие почтительно к закону и правам своих граждан. Оно имело сходство с немецким «Rechtsstaat», где «политика в значительной степени сводилась к административной деятельности, осуществляемой посредством эффективной и честной гражданской службы, а человеку предоставлялась свобода в действиях, диктуемых разнообразными интересами»[143].

В целом Витте не придавал большого значения формам правления, настаивая на том, что развитие независимого индивидуума, который является основой эффективного государства, возможно при самодержавии почти так же, как и при демократии[144].

Самодержавие, как понимал его Витте, было невозможно без высококомпетентной и просвещенной бюрократической элиты. Управление страной должно было быть как централизованным, так и единообразным: он возражал против земств не потому, что был противником самоуправления как такового, а потому, что в России они внесли беспорядок в действия административного аппарата. Витте считал, что ни бюрократию, ни земства не следует винить в существовавших между ними разногласиях: эти противоречия были заложены в самой системе.

Вера Витте в бюрократию была такова, что он считал возможным передачу правительству пожеланий общественности даже без представительных учреждений, через своего рода осмос. Это, конечно, было чистой утопией.

Он выступал за государственное вмешательство в экономику. Только развивая промышленность, Россия могла удержать свою независимость и статус великой мировой державы. Он считал, что это развитие должно происходить при поддержке правительства и с участием иностранного капитала, — идеал, который Витте активно и с большим успехом проводил жизнь во время пребывания в должности министра финансов (1892–1903). Индустриализация, с его точки зрения, имела также важный политический побочный продукт: она создавала преграду для пагубных политических влияний. Если России не удастся построить индустриальную экономику, иностранные (т. е. западные) силы проникнут сюда, распространяя неприемлемые идеи[145].

В то же время промышленный капитализм должен был выполнить еще одну позитивную функцию: подобно правовой системе, он учил бы русских людей гражданскому самосознанию, которое позволило бы им когда-нибудь участвовать в жизни конституционного государства.

В 1905–1906 годах Витте сыграл ключевую роль в подписании Николаем II Октябрьского манифеста, впервые в истории России даровавшего ее жителям гражданские права вместе с конституцией и двухпалатным парламентом, наделенным законодательными полномочиями. Витте сделал это наперекор своим собственным взглядам, потому что революционный хаос тех лет убедил его, что другого выбора нет. Однако его попытки ввести ведущих общественных деятелей в состав кабинета министров, который он возглавлял, встретили отпор: все либеральные консерваторы и либералы, получившие от Витте приглашение войти в правительство, отказались. Пропасть, отделявшая общество от власти, была слишком огромной, чтобы позволить подобное сотрудничество. Уволенный Николаем И, который никогда не разделял его взглядов, Витте провел большую часть оставшихся ему лет за границей, работая над мемуарами.

Глава V. Недолгий триумф либерализма

Российские консерваторы находились со своими радикальными и либеральными противниками в таких отношениях, которые гегельянцы назвали бы «диалектическими» — в том смысле, что они прямо или косвенно реагировали на своих оппонентов и их высказывания понятны только в этом общем контексте. Невозможно понять ни одно из этих трех течений, доминировавших в русской мысли, кроме как принимая во внимание их отношения друг к другу: при всей взаимной враждебности они были тесно связаны.

Различие между радикалами и либералами в российской интеллектуальной традиции может быть легко определено: и те и другие хотели изменений, но радикалы считали, что этого можно достичь только путем революции, которая полностью уничтожит все существующие институты, тогда как либералы мечтали о постепенном и предпочтительно мирном развитии в рамках существующего порядка.

Русский либерализм черпал свои идеи в Западной Европе: за небольшими исключениями, все его сторонники принадлежали к западникам, хотя большинство осознавало особенности России, а некоторые признавали правильной доктрину славянофилов. Возможно, самую непосредственную формулировку их позиции дал писатель-романист Иван Тургенев: «Нет, я в душе европеец, мои требования от жизни тоже европейские!»[1]. У русского либерализма значительно менее оригинальная основа, чем у консерватизма или радикализма: его идеи вторичны.

Движение прошло через два этапа: первый продолжался примерно сорок лет с 1855 по 1895 год, второй — с 1895 года до конца старого режима. На первом этапе либерализм следовал умеренно консервативной линии поведения, будучи готовым пожертвовать демократией в обмен на гражданские права; на втором этапе он перешел в политическое наступление, познав на опыте, что гражданские права и самодержавие несовместимы.

Как мы видели, отдельные попытки ограничить самодержавную власть в России, предпринимавшиеся в XVIII и начале XIX века, не дали никакого результата. Их кульминацией стало восстание декабристов, настолько потрясшее и верховную власть, и общество в целом, что его итогом явились три десятилетия консервативной реакции, в условиях которой малейшие проявления либерализма жестоко подавлялись. В действительности же Николай I, при всех его реакционных инстинктах, следовал двум принципам, лежавшим и в основе либеральной идеологии: действию в рамках закона и соблюдению прав частной собственности. Однако эти принципы поддерживались верховной властью не как следствие признания прав человека, а как средство обеспечения внутренней стабильности. Неограниченные полномочия монарха оставались вне обсуждения: даже сомнение в них, согласно уголовному кодексу 1845 года, было преступлением, влекущим за собой большие сроки заключения и каторжного труда[2].

Поражение России в Крымской войне и одновременно смерть Николая I положили конец этой удушающей неподвижности. С этого момента в обществе нарастало единодушное мнение, что стране необходимо пережить всесторонние изменения, чтобы встать в один ряд с современным миром. Александр II, хотя и был по своему складу консерватором, возглавил либеральный курс, который в 1861–1874 годах воплотился в Великих реформах, значительно ослабивших контроль государства над обществом.

В одном вопросе Александр II оставался непреклонен: он не откажется от своих самодержавных прерогатив и не ограничит свою власть ни конституционным уставом, ни представительным органом даже совещательного типа. Он противился таким изменениям, потому что был твердо убежден, что любое ослабление царского абсолютизма в России приведет к хаосу. Он считал, что в России даже высшие классы «пока еще не приобрели уровень культуры, необходимый представительному правлению», тот уровень культуры, который еще его дядя Александр I — в Варшаве в 1818 году — считал непременным предварительным условием для установления конституционного порядка[3]. Александр II заверял Бисмарка, тогда прусского посланника в Санкт-Петербурге, что в России «необходимое политическое образование и благоразумие можно обнаружить пока только в относительно небольших кругах» и что русские люди воспринимают «монарха как отца и абсолютного хозяина страны, назначенного Богом; это чувство имеет силу почти религиозной веры… Отказ от полноты власти, возложенной на мою корону, вызвал бы брешь в том авторитете, который распространен в народе»[4]. Царское правительство, убежденное в политической инертности крестьянства и большинства дворян, приписывало все недовольство «шумному» меньшинству интеллектуалов, «чья способность создавать неприятности всегда казалась несоразмерной их числу»[5].

Однако на самом деле правительство знало о своей непопулярности, и это знание усиливало его решимость растоптать все либеральные предложения, вне зависимости от их скромности, чтобы они не дали волю неконтролируемым разрушительным силам. Правительство сознавало, что ему не хватает поддержки во всех слоях населения, и поэтому считало, что предоставление населению какого-либо голоса в делах государства было бы равносильно самоубийству. У нас есть авторитетное свидетельство П.А. Валуева, министра внутренних дел времен Великих реформ (1861–1868), который в секретном докладе императору от 26 июня 1862 года констатировал:

Правительство находится в состоянии изоляции… Дворянство… не понимает своих истинных интересов, недовольно, возбуждено, несколько непочтительно, раздроблено на множество различных течений, так что оно нигде в данный момент не представляет серьезной опоры. Купечество мало вмешивается в политику, но оно не пользуется доверием и не оказывает никакого полезного воздействия на массы. Духовенство содержит в самом себе элементы беспорядка; впрочем, оно не поддержало никакого прогресса и обладает влиянием только в качестве оппозиции или когда имеет тенденцию принести вред. Крестьяне образуют более или менее независимую или беспокойную массу, подверженную влиянию опасных иллюзий и несбыточных надежд. Наконец, армия — единственный магнит, еще удерживающий различные элементы государства в состоянии видимого единства, и главная основа общественного порядка — начинает колебаться и уже не представляет собой гарантии абсолютной безопасности… Преданность монархии и личности государя подорвана… Полнота власти государя не проявляется как полное самодержавие, но только как временная диктатура[6].

Такую цену царский режим должен был платить за упорное нежелание избавиться от патримониальной ментальности и начать сотрудничать с обществом.

Великие реформы страдали от глубоких противоречий, о которых те, кто находился у власти, похоже, и не подозревали: реформы были несовместимы с самодержавным режимом, который настаивал, чтобы все начинания, касающиеся общественной жизни, исходили от верховной власти. Хотя земства и не имели исполнительных полномочий, они не могли избежать конфликтов с бюрократическим аппаратом, не имевшим никакого опыта обращения с частными инициативами, в которых была заинтересована администрация земств. Новое независимое судопроизводство было несовместимо с принципом самодержавия, по которому вся власть целиком находилась в руках царя. Поэтому неудивительно, что почти с самого начала новые институты столкнулись с укоренившимися бюрократическими интересами и что бюрократия неизменно выходила победительницей из этих столкновений. По словам крупного французского специалиста по России того времени Анатоля Леруа-Болье,

не вполне осознавая, куда оно двигалось, не имея ясного понимания, чего оно хотело, подверженное разным влияниям, правительство боялось своих собственных действий. Оно стремилось забрать по частям, тихо то, что вручило торжественно en bloc, и таким образом оказывалось в постоянных противоречиях с собственным законодательством, сжимая и ускоряя время и возобновляя свои реформы, все еще слабо укоренившиеся, рискуя лишить их живительной влаги и задержать появление плодов[7].

Поначалу Великие реформы усилили авторитет самодержавия в либеральных кругах. Русские люди едва ли могли игнорировать факт, что отмена рабской зависимости крестьян, которую в Соединенных Штатах ускорила четырехлетняя гражданская война, стоившая сотен тысяч жизней, в их собственной стране произошла мирно, росчерком царского пера[8]. Чего еще не мог добиться самодержец? В целом можно считать доказанным, что в России, по крайней мере со времени вступления на престол Романовых, верховная власть была главным источником либеральных начинаний. В конце концов, это

Петр I развернул Россию на Запад. Это его наследницы облегчили условия дворянской службы, а благодаря Петру III она перестала быть обязательной. Екатерина II сделала возможным появление общественного мнения, а своей Жалованной грамотой дворянству 1785 года способствовала созданию в России настоящей частной собственности на землю. Осознание этого привело к возникновению уникальной школы «либерального консерватизма», которая отказалась от политической демократии в надежде, что основы либерального режима в России будут заложены самодержавным монархом, и в ожидании, что со временем эти основы вызовут к жизни конституционный порядок[*].

Эта позиция получила теоретическую поддержку от Гегеля, пользовавшегося большим влиянием в России XIX века. Под впечатлением от реформ, проведенных верховной властью Пруссии после ее поражения от Наполеона, Гегель интерпретировал всю историю как наделенный смыслом и необратимый процесс освобождения человека, который достиг кульминации в современном государстве. Как он писал в своей «Философии истории», в условиях древнего Ближнего Востока только один человек был свободным — деспот, в классическом мире — несколько, тогда как современное государство дарует свободу всем. С его точки зрения, «свобода современного мира стала следствием триумфа централизованного государства и распространения просвещения»[9].

Основными теоретиками либерально-консервативной школы в России являлись Константин Кавелин, Борис Чичерин и Александр Градовский.

Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885) был прежде всего ученым, а не общественной фигурой, специалистом по истории русского права, но его исследовательская работа оказала сильное влияние на его политические взгляды, которые во время Великих реформ пользовались большой популярностью. Сын не очень богатого дворянина, одно время он преподавал в Московском и Петербургском университетах, потом был занят на правительственной службе. Обычно он рассматривается как основатель «государственной школы» в историографии, которая подчеркивала доминирующую роль государства в России в противоположность Западной Европе, где, согласно Кавелину и его последователям, движущими силами были социальные группы и индивидуумы. В отзыве на научный труд Бориса Чичерина о местных учреждениях Кавелин определял различие между историей России и Западной Европы, соглашаясь с Чичериным, что в России все и всегда делалось «сверху», тогда как в Европе — «снизу»[*]. В России именно государство являлось движущей силой: «Вся русская история, как древняя, так и новая, есть по преимуществу государственная, политическая»[10].

Этот тезис Кавелин выдвинул в очерке «Взгляд на юридический быт древней Руси», первоначально прочитанном в качестве курса лекций в Московском университете и в 1847 году опубликованном[11]. Главным исходным положением этой работы, которая в то время получила огромную популярность, стал несомненно заимствованный у Гегеля тезис, что внутренняя история России была «не безобразной грудой бессмысленных, ничем не связанных фактов», а «стройным, органическим, разумным развитием», которое бесполезно критиковать («лучший критик, судья истории — сама история»)[12]. Эти замечания были адресованы недавно появившейся школе славянофилов, осуждавшей Петра Великого, — школе, с представителями которой Кавелин поддерживал тесные личные и даже интеллектуальные отношения, притом что не соглашался с ее основными положениями.

Русская история, по Кавелину, логически прошла путь от родового быта через вотчинный быт к третьей и заключительной стадии — государственного быта. Эта заключительная стадия началась с восхождения Москвы и достигла кульминации во время правления Петра Великого. Ее результатом стало постепенное освобождение человека. Кавелин не разделял славянофильское осуждение сильной царской власти до такой степени, что даже оправдывал жестокости Ивана Грозного, потому что они, в его интерпретации, разрушили власть аристократии и ввели принцип личных заслуг[13]. Самодержавие было естественной формой управления Россией на критических поворотах ее истории, и русские всегда к ней возвращались.

Внезапно российская история начала приобретать смысл. Она не была ни исторической аномалией, как считал Чаадаев, ни следствием насильственных отклонений от естественного курса, вызванных Петром I, как утверждали славянофилы, а являлась логическим движением вперед, ведущим к полному освобождению человека. Главная движущая сила этого развития — самодержавное государство.

Видя в самодержавии основной инструмент прогресса в России, Кавелин выступал против ослабления царской власти посредством конституции. «Я верю в совершенную необходимость абсолютизма для теперешней России, — писал он уже в 1848 году, во время правления Николая I, — но он должен быть прогрессивный и просвещенный. Такой, каков у нас, — только убивает зародыши самостоятельной, национальной жизни»[14]. В 1860-х годах, когда некоторые либералы настаивали, что России нужна конституция, Кавелин противостоял этому мнению, опираясь на опыт отечественной истории и считая, что страна не готова для усвоения конституционных начал: «Мы уверены, — писал он в 1862 году, — что если бы каким-нибудь чудом политическая конституция и досталась теперь в руки дворянства, то это была бы, конечно, самая горькая ирония над нынешним жалким его состоянием; она обнаружила бы вполне всю его несостоятельность и скоро бы пала и была забыта, как много конституций в Европе, не имевших твердых оснований в народе»[15].

Он сохранял свои просамодержавные симпатии даже после того, как в 1861 году его заставили уйти из Петербургского университета. Он оставался ведущим представителем школы либеральных консерваторов, которые доминировали среди центристских сил в российской политике до конца XIX века.

Борис Чичерин (1828–1904) был, вероятно, самым известным российским либеральным теоретиком XIX века и лидером либерально-консервативной школы. Человек огромной эрудиции и плодовитый писатель, он сделал больше, чем кто-либо другой в России, для формулировки последовательной теории либерального консерватизма, которая соединяла «начала свободы с началом власти и закона»[16]. Но даже если отдать ему должное, то, безусловно, будет сильным преувеличением называть его «самым важным и выдающимся либеральным мыслителем XIX столетия», как это делает один из его биографов[17]. Еще более неверно утверждение английской исследовательницы Эйлин Келли, что «термин либерал совсем не подходит» к политической философии Чичерина[18].

Чичерин оказался в оппозиции ко всем основным течениям российской мысли того времени — левым, правым и либеральному центру. Он был сторонником манчестерского либерализма и гражданских прав и в то же время поддерживал самодержавие. Его приверженность политике невмешательства в экономику, а также враждебность к социализму и революции сделали его «проклятой» фигурой для радикальных левых, в то время как акцент на гражданских правах и праве отдалил его от крайних консерваторов. При этом он не проявлял большой симпатии и к либералам. Он проводил различие между своим «охранительным либерализмом» и так называемым «оппозиционным либерализмом», который, как он считал, путал свободу со вседозволенностью:

Русский либерал теоретически не признает никакой власти. Он хочет повиноваться только тому закону, который ему нравится. Самая необходимая деятельность государства кажется ему притеснением… Русский либерал выезжает на нескольких громких словах: свобода, гласность, общественное мнение, слияние с народом и т. п., которым он не знает границ и которые поэтому остаются общими местами, лишенными всякого существенного содержания. Оттого самые элементарные понятия: повиновение закону, потребность полиции, необходимость чиновников — кажутся ему порождением возмутительного деспотизма. Этот присущий русскому обществу и глубоко коренящийся в свойствах русского духа элемент разгульной свободы, которая не знает себе пределов и не признает ничего, кроме самой себя, — это именно то, что можно назвать казачеством[19].

Чичерин вырос в высококультурной и богатой помещичьей семье, ведущей свой род от итальянцев, которые приехали в Россию в 1472 году в свите Софьи Палеолог, невесты Ивана III. В 1844 году, в возрасте 16 лет, он поступил в Московский университет. Там он быстро подпал под влияние Т.Н. Грановского, ведущего специалиста по средневековой Европе, и через него под власть Гегеля, чья философия истории сыграет решающую роль в его интеллектуальном развитии. Он стал «правым гегельянцем» и в этом качестве прославлял государство как прогрессивную силу, которая освободила человека. В то же время он хотел, чтобы правительство гарантировало своим подданным гражданские права. До середины 1860-х годов он считал самодержавный режим вполне совместимым с такими правами:

Русскому человеку невозможно становиться на точку зрения западных либералов, которые дают свободе абсолютное значение и выставляют ее непременным условием всякого гражданского развития. Признать это значило бы отречься от всего своего прошедшего, отвергнуть очевидный и всеобъемлющий факт нашей истории, которая доказывает яснее дня, что самодержавие может вести народ громадными шагами на пути гражданственности и просвещения[20].

«Крайнее развитие свободы, присущее демократии, — писал он далее, — неизбежно ведет к разложению государственного организма. Чтобы противодействовать этому, нужна сильная власть»[21].

Негативное отношение к предложениям даровать России конституцию и парламент он объяснил в своих воспоминаниях в выражениях, сходных со словами Александра И:

Время ли теперь начать подобные опыты? — спрашивал я. — Организация русского общества достаточно ли крепка, чтобы вынести на своих плечах такой порядок? На это нельзя отвечать иначе, как отрицательно. Россия вся обновляется; у нас нет ни одного учреждения, которое бы осталось на месте; которое бы не подверглось коренным переменам. Изменяется местная администрация, изменяется все судебное устройство, а без суда не мыслим конституционный порядок. Ныне пошатнулись основы всего общественного здания, отношение различных классов между собою и участие их в местном управлении. Освобождение крестьян нарушило весь прежний порядок, а новый еще не создался… Одним словом, при настоящем положении дел от народного представительства ничего нельзя ожидать, кроме хаоса[22].

Свое мнение он изменил довольно скоро, в 1860-х годах, когда царское правительство нарушило введенные им самим университетские уставы и резко сократило финансовые полномочия земств; во второй половине своей долгой жизни, во время контрреформ, последовавших за убийством Александра II, Чичерин перестал считать, что самодержавие продвигает либеральные институты, и пришел к защите конституционной монархии.

Чичерин не принимал два других господствовавших течения того времени — славянофильство и социализм. Первое он отвергал на том основании, что ничего уникального в России нет, ибо в действительности она следовала тем же путем эволюции, что и Западная Европа: этот аргумент он подкрепил своим исследованием, в котором утверждал, что крестьянская община — фетиш славянофилов — была не древнеславянским институтом, не основой для будущего социализма, а побочным продуктом петровского душевого налога. Он также отвергал отрицательное отношение славянофилов к Петру Великому как правителю, который, по их мнению, сильно повредил русские национальные традиции. Он считал славянофильскую теорию абстракцией: вне московских салонов, как писал он в своих воспоминаниях, «русская жизнь и европейское образование преспокойно уживались рядом, и между ними не оказывалось никакого противоречия; напротив, успехи одного были чистым выигрышем для другой»[23].

Что касается социалистов, то он не мог согласиться с их идеализацией крестьянства, их предсказаниями о неминуемой гибели европейской цивилизации, их стремлениями возложить на общество формирование морали и моральный контроль, ибо, по его мнению, это должно было привести к «ужаснейшей тирании, какую можно себе представить»[24]. На его взгляд, Чернышевский и Писарев, радикальные герои 1860-х, можно сказать, «участвовали» в Великих реформах «наподобие мух, которые гадят картину великого художника»[25].

В жизни Чичерина было две трагедии: одна заключалась в том, что он, третировавшийся как консерваторами, так и либералами, оказался изолированным и потому его мысли — относительно бесплодными; другая — в том, что российская аристократия не оправдала его ожиданий в плане содействия установлению верховенства закона и проявления уважения к гражданским правам.

В своей последней работе, опубликованной анонимно в Берлине в 1901 году, — «Россия накануне двадцатого столетия» — Чичерин выразительно описал, как репрессивная политика Николая I способствовала отчуждению от власти большей части образованного общества: «Не только люди крайних мнений, но и вся мыслящая часть общества привыкла смотреть на правительство как на своего врага»[26]. Эта позиция означала, что государство не получило надлежащей поддержки, когда начало осуществлять свою программу реформ, а те люди, которые, как и он, хотели, чтобы общество сотрудничало с правительством, оказались власти ненужными. На самом деле он был отвергнут популярными выразителями общественного мнения: Герцен и Огарев называли его «лакеем», Чернышевский был не намного добрее[27].

Игнорируемый левыми, Чичерин не лучше ладил и с правыми. Правительство, довольное его поддержкой, сначала было к нему благосклонно, но затем, в своей обычной нетерпимой манере, не принимая критику некоторых своих действий, начало чинить ему препятствия. В 1868 году он понял, что должен оставить должность профессора Московского университета в знак протеста против нарушения университетских уставов. В 1882 году, будучи московским городским головой, он был уволен, потому что призывал к увеличению полномочий местных органов и к созыву всенародного собрания[28]. После этого Чичерин удалился в свое поместье.

Находясь под впечатлением от различных проявлений властного давления и беззакония, как, например, репрессивных действий Александра III и травли евреев, Чичерин отказался от идеала прогрессивного абсолютизма. В своей последней опубликованной книге он писал, что самодержавие — первоначально сила, созданная во благо, — перестало быть таковой: реформированная Россия не могла жить под началом нереформированной власти. Неограниченные полномочия царя, осуществлявшиеся с помощью бюрократии, приведут Россию к катастрофе[29]. Единственный путь предупредить такое развитие событий — это ограничить царскую власть[30].

Самый молодой теоретик либерально-консервативного лагеря, Александр Градовский (1841–1889), был менее известен, чем Кавелин или Чичерин, потому что, целиком поглощенный научной работой, не участвовал в той же степени в общественной жизни. Специалист по праву, он тоже подчеркивал созидательную роль государства. Уже в молодости он писал, что в России «инициатива каждой меры, клонившейся к благосостоянию народа, истекала всегда от верховной власти»[31]. Он считал самодержавие полностью совместимым с гражданскими свободами и верховенством закона[32].

Такова была характерная черта российского либерализма во время правления Александра II и Александра III: это послужило причиной того, что Петр Струве в манифесте Российской социал- демократической рабочей партии, написанном им в 1898 году по ее просьбе, утверждал, что чем дальше к востоку от Европы, тем более застенчива «буржуазия», поэтому задача завоевания демократии ложится на плечи рабочего класса и социалистических партий. Действительно, либеральный консерватизм был абстрактной и нереалистичной доктриной. Представление, что неограниченная монархия может с уважением относиться к гражданским правам, было далеко от реальности; учитывая, что каждая политическая организация стремится усилить свою власть, правительство не могло способствовать достижению гражданских прав и свобод, видя в них раздражающие препятствия и стараясь их уничтожить.

По мере осознания этой реальности российское либеральное движение радикализировалось, его руководство переходило к тем силам, которые были сосредоточены в земствах и требовали, а в 1905 году добились конституционного режима для России.

Как я уже указывал, многие реформы, например введение в 1864 году местного самоуправления в виде земств и городских дум, не были должным образом подготовлены. Проводя их, правительство отчасти руководствовалось желанием переключить внимание образованного класса с политики на практическую, неполитическую деятельность, а отчасти — необходимостью способствовать решению таких местных неполитических проблем, как создание сельских медицинских и образовательных учреждений. Это были проблемы, с которыми обычный административный аппарат справиться не мог. Похоже, правительство не осознавало, что в обществе, управляемом жестким бюрократическим способом, органы самоуправления, вне зависимости от пределов их функций и власти, были чужеродны, что неизбежно приводило их к постоянным конфликтам с администрацией.

В 1899 году Витте, бывший тогда министром финансов, написал секретный доклад царю под названием «Самодержавие и земство»[*]. Его целью было препятствовать идее министра внутренних дел И.Л. Горемыкина ввести земства в тех регионах империи, где они отсутствовали (первоначально они были введены только в 35 губерниях с преимущественно русским населением). Витте говорил «о полном и фундаментальном противоречии между бюрократическими органами и органами самоуправления»:

В государстве же самодержавном противоположение местного самоуправления правительству или Верховной власти неизбежно в том смысле, что здесь означенная власть основана на одном принципе, — единой и нераздельной воли Монарха, не ограниченной самостоятельной деятельностью народных представителей, а местное самоуправление — на другом принципе — самостоятельной деятельности выбранных населением представителей его, действующих лишь под надзором Монарха и лиц, Им назначенных, от него доверенных[33].

А вот как Градовский писал о земстве: «Явление поистине необычайное! В руках правительственных мест и лиц (губернатор, губернское правление, полиция) осталась власть без компетенции; в руках земских учреждений сосредоточилась компетенция без власти»[34]. На этом основании министр внутренних дел Дмитрий Толстой в 1886 году тайно предлагал аннулировать закон 1864 года о создании земств, а органы местного управления полностью подчинить бюрократии[35]. Его предложение было отвергнуто как слишком радикальное, но в последующие годы земства постепенно лишились многих своих функций и подпали даже под больший бюрократический контроль.

Таким образом, с момента своего появления земства столкнулись с укоренившимися интересами бюрократии, которая не имела никакого опыта обращения с инициативами, возникавшими в обществе, и сильно возмущалась ими. В результате земства, первоначально не имевшие никаких политических планов, оказались вынужденными перейти в запрещенную сферу политики. «Дело в том, — пишет историк земства, — что как только земство принялось за исполнение своих основных задач, как только оно пожелало внести широкое просвещение в народные массы и поднять их экономический уровень, — тотчас же на этом пути оно встретилось с бюрократическим строем, оказавшим земству непреодолимое сопротивление»[36]. Эта оппозиция вела к периодически повторяющимся столкновениям с властями. В конце концов, такие конфликты убедят большинство земских депутатов: сотрудничество с самодержавием нереально и ничто, кроме конституционного режима, не поможет.

Проблему с земством можно было предотвратить еще до того, как оно появилось, учтя опыт общения дворянских собраний с правительством в период Великих реформ. 2 февраля 1862 года тверское дворянское собрание, наиболее либеральное в России, представило Александру II «всеподданнейший адрес», в котором содержались некоторые замечательные предложения. Приветствуя отмену крепостного права в предыдущем году, тверские дворяне утверждали, что эта мера недостаточна, потому что бывшие крепостные не получили ни всех гражданских прав, ни всей земли, которая принадлежит им по праву. Чтобы устранить эту несправедливость, они просили своего государя выделить крестьянам в собственность землю, которую они ранее обрабатывали. Но они пошли и еще дальше, выразив желание отказаться от привилегий, которые дворяне имели благодаря своему статусу:

Государь! Мы считаем кровным грехом жить и пользоваться благами общественного порядка на счет других сословий; неправеден тот порядок вещей, при котором бедный платит рубль, а богатый не платит ни копейки. Это могло быть терпимо только при крепостном праве, но теперь ставит нас в положение тунеядцев, совершенно бесполезных своей родине.

Мы не желаем более пользоваться таким позорным преимуществом и дальнейшее существование таких порядков не принимаем на свою ответственность. Всеподданнейше просим в. и. в. разрешить нам принять на себя часть государственных податей и повинностей соответственно состоянию каждого.

Более того, обращение предлагало лишить дворян исключительного права пополнять правительственные кадры и предоставить его всем сословиям[*]. В конце авторы обращения утверждали, что программа реформ не будет успешной, пока не станет отвечать желанию народа, и с этой целью они просили царя собрать «выборных всей земли русской»[37].

Читая этот необычный документ, можно только гадать, как бы отреагировал Карл Маркс, если бы узнал о нем, учитывая, что в этом документе привилегированный и имущий класс, который, по его теории, всегда защищает свои привилегии и использует государство в своих целях, умоляет главу государства лишить его и привилегий, и собственности. Правительство отреагировало жестко, отправив вдохновителя обращения Алексея Михайловича Унковского в ссылку.

В 1865 и 1867 годах земство Санкт-Петербурга просило правительство разрешить создание всероссийского земского органа и участие земств в законодательной деятельности. Указ 1864 года о земстве не предусматривал такого органа из опасения, очевидно оправданного, что его собрания превратятся в антиправительственные форумы. Правительство ответило на эти просьбы закрытием санкт-петербургского земства и ссылкой некоторых его лидеров[38]. В 1866 году верховная власть наделила губернаторов правом дисквалифицировать избранных земских депутатов, которые, по их мнению, были «неблагонадежными»[39]. Она также отказала земствам в праве издавать свой официальный общеземский орган[40].

Ограниченные в своих правах и не услышанные властью, земские лидеры перешли к неформальным собраниям. Подобные заседания, которые устраивались под прикрытием различных законных мероприятий и о которых полицейские органы были слабо информированы, продолжались в течение последующих тридцати лет и создали, по сути, неформальное общероссийское земское движение. Число людей, вовлеченных в эту работу, было поразительно небольшим: по скрупулезным подсчетам одного российского историка, в начале 1890-х годов в земском движении участвовало 1111 человек, 4/5 из них были потомственными дворянами, и всего лишь 300 принадлежали к его либеральному крылу[41]. И это в империи с населением в 125 миллионов. Несмотря на свою малочисленность, земские либералы были для царского режима источником постоянного раздражения.

Столкнувшись с такой непокорностью, в июне 1890 года власти выпустили новые правила, касавшиеся земств, усилившие представительство дворян, власть губернаторов над земствами и в то же время сделавшие их председателей и членов правления представителями бюрократии, подотчетными, таким образом, правительственной дисциплине.

В конце 1880-х годов, в период контрреформ, наиболее активные либеральные земцы создали неформальную организацию «Беседа», которая собиралась несколько раз в году для обсуждения общих проблем: их суть была бесспорно конституционной[42].

Конфликт между земствами и самодержавием назрел со вступлением на трон в 1894 году Николая II. Так как в российской истории в течение XIX века стало правилом, что реакционных правителей сменяли либеральные, то от нового государя повсеместно ждали пересмотра ультраконсервативной политики, проводимой его отцом. Однако вскоре Николай обманул эти ожидания. Он не был ни мыслителем, ни теоретиком. Его не особенно привлекали права самодержца. Больше всего в жизни он любил проводить время со своей семьей дома или на открытом воздухе. Но новый царь твердо верил, что власть самодержца, которую он унаследовал, — это священный долг и что он обязан передать эту власть наследнику в целости и сохранности. Поэтому он оставался глухим ко всем просьбам ее ограничить.

При вступлении на престол Николай II получил многочисленные обращения от земств, большинство из них с выражением почтения и лояльности. Но некоторые убеждали его привлечь земства для консультаций с правительственными органами. 17 января 1895 года, через два с половиной месяца после воцарения, Николай ответил на подобные просьбы следующим образом:

Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для заявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому.

Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный покойный Родитель[43].

Своими необдуманными словами Николай объявил войну умеренным элементам российского общества. Это была самая роковая ошибка, совершенная царизмом в конце XIX века, поскольку, отказывая умеренным, он толкал их в объятия радикалов. Неизбежный результат этого очевиден не только по прошествии времени, он был предсказан 25-летним Петром Струве в открытом анонимном письме царю, написанном сразу же после речи царя, вошедшей в историю как речь о «бессмысленных мечтаниях»:

Если самодержавие на словах и на деле отождествляет себя со всемогуществом бюрократии, если оно возможно только при совершенной безгласности общества и при постоянном действии якобы временного положения об усиленной охране, — дело его проиграно; оно само роет себе могилу и раньше или позже, но во всяком случае в недалеком будущем падет под напором живых общественных сил[44].

Земское движение с этого момента раскололось: большинство пришло к выводу, что, кроме конституции, ничто не спасет Россию или от полной деградации, или от гибельного общественного переворота, в то время как меньшинство осталось верным старой либерально-консервативной позиции. Полулегальные общероссийские земские собрания и встречи «Беседы» с этого времени стали все более частыми. Эта активность привела к созданию в 1902 году в Германии эмигрантского журнала «Освобождение» под редакцией Струве. Два года спустя его сторонники сформировали в Швейцарии коалицию конституционалистов под названием «Союз освобождения». Его российские отделения поведут политическую борьбу, которая достигнет высшей точки в революции 1905 года.

Петр Бернгардович Струве (1870–1944) был одним из самых выдающихся российских интеллектуалов позднеимперского периода, человеком удивительно широких интересов: влиятельным публицистом, профессиональным экономистом и, прежде всего, политическим и социальным теоретиком, который прошел в своей жизни весь политический спектр — от марксизма через либерализм к консерватизму. У него были обоснованные и оригинальные мнения практически по каждому вопросу, волновавшему российских интеллектуалов, — о самодержавии, а также об отношении России к Западу, о ее «особом пути», о роли интеллигенции и перспективах революции.

Струве были выходцами из Германии. Основатель их российской ветви Вильгельм Струве эмигрировал в Россию в начале XIX века, чтобы избежать призыва в наполеоновскую армию, и в своей новообретенной стране стал ведущим астрономом. Отец Петра, Бернгард, был выдающимся государственным деятелем. Сам Петр воспитывался в среде, сочетавшей русскую и немецкую культуры, и уже с юности демонстрировал необычную комбинацию идей: он был преданным западником и в то же время страстным русским националистом; марксист в молрдости, он видел цель социализма не в равенстве, а в свободе; будучи приверженным социализму или консервативной идеологии, в душе он всегда оставался либералом, для которого высшее благо представляла индивидуальная свобода. Эта необычная амальгама идей и его нежелание — кто- то может сказать, неспособность — идти на интеллектуальные соглашения ограничивали его влияние в стране, резко разделенной по идеологическим линиям. Тем не менее его идеи неизменно привлекают заслуженное внимание: они основаны на глубоком знании и выражены с предельной честностью.

Струве был одним из самых первых российских марксистов: его книга «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России», опубликованная, когда ему было 24 года, отвергала господствовавшее в радикальных кругах мнение, что Россия может проскочить капиталистическую стадию и перейти от «феодализма» прямо к социализму[45]. Для марксиста было необычным приветствовать полноценный капитализм как путь организации экономики, обеспечивавшей страну «буржуазными» свободами и таким образом прокладывавшей путь социализму. Струве был известным выразителем марксизма до конца 1890-х годов, когда открыто изложил сомнения на его счет, особенно в вопросе о социалистической революции как о неизбежном и желаемом побочном продукте зрелого капитализма. Его возражения схожи с идеями, высказанными в то время лидером немецких ревизионистов Эдуардом Бернштейном. Однако если немецкая социал-демократическая партия была достаточно терпима, чтобы найти место для человека с бернштейновскими еретическими взглядами, то ее российские единомышленники исключили Струве из своих рядов как «ренегата».

Изгнанный из социал-демократической партии Струве установил контакт с земским движением, которое в 1902 году поручило ему редактировать за границей периодическое издание, выражающее взгляды этого движения. До 1904 года редакция журнала «Освобождение» находилась в Штутгарте, а затем переехала в Париж.

Струве был как позитивистом (эмпириком), так и идеалистом и должен был немало побороться с самим собой, чтобы согласовать эти взаимопротиворечащие философские начала[46]. Как только, к своему удовольствию, он решил этот вопрос, то сформулировал политическую философию, в которой человек, существующий в реальности, превосходит государство, «фантастическое существо», в действительности не существующее[47]. Этот человек требовал твердых прав, чтобы реализовать себя, прежде всего свободы совести и гарантий со стороны закона. Такие права особенно важны в XX веке, потому что современное государство, которое «указует всему предел» и «всюду проникает», «ухудшило и ухудшает позицию личности»[48]. Только в атмосфере свободы, защищенной законом, народ может преуспевать — следовательно, либерализм является непременным условием подлинного национального величия: «Либерализм в его чистой форме, т. е. как признание неотъемлемых прав личности, которые должны стоять выше посягательств какого-либо коллективного, сверхиндивидуального целого… есть единственный вид истинного национализма»[49]. Эта идея, как признавался Струве, пришла ему на ум под влиянием Ивана Аксакова и его концепции общества.

В знаменательной газетной статье, написанной им на закате XIX века, Струве утверждал, что современная жизнь стала слишком «сложной», чтобы ею управляло самодержавие: «Усложнившаяся жизнь требует усложненных форм воздействия и, наталкиваясь на упрощенные формы и способы, ежеминутно испытывает от них боль»[50]. Таким образом, самодержавие оказывалось не только аморально, но и невозможно в современных условиях. Придя к этой идее и рассчитывая на создание широкой национальной коалиции всех сил, противостоящих самодержавию, Струве отказался от своей прежней мысли, что свобода может быть привнесена в Россию только одним классом — рабочим.

В 1901 году, когда Струве жил в Твери, куда был сослан за участие в демонстрации, богатый земский либерал предложил ему существенную сумму денег на издание за границей, без цензуры, печатного органа, «посвященного исключительно пропаганде идеи конституционного правления в России»[51]. Струве принял предложение и вскоре отправился в Швейцарию. Он намеревался создать журнал по примеру «Колокола» Александра Герцена, журнал, который объединил бы все оппозиционные партии на общей платформе. Он не смог привлечь к сотрудничеству две основные левые партии — социалистов-революционеров и социал-демократов, решивших держаться в стороне от «буржуазии», но, даже несмотря на это, его «Освобождение» стало мощным выразителем антисамодержавных сил. Он представлял себе журнал не как орган партии, а как форум, открытый для всех, кто разделял убеждение, что России нужны коренные перемены. Как писал он в программном заявлении, открывающем первый номер, [ «Освобождение»] будет развивать положительную программу широких политических и общественных реформ. Это не означает, однако, что редакция от себя предложит читателям готовую программу… Такая программа должна быть еще выработана общественными деятелями нашей страны и, прежде всего, деятелями самоуправления. Не дать программу им, а получить ее от них — вот на что рассчитывает редакция «Освобождения»[52].

Он выбрал эту стратегию, потому что хотел создать всеохватывающий, объединенный фронт всех тех, кто противостоял существующему порядку, — от социалистов до умеренных консерваторов. Такой союз исключал позитивную платформу, которая по самой своей природе порождала бы разногласия; по сути это означало сотрудничество под девизом «Долой самодержавие!». Как писал Струве в редакционной статье первого номера, его журнал посвящен «великому делу борьбы за всестороннее освобождение нашей родины от полицейского гнета, за свободу русской личности и русского общества»[53]. Созидательная работа последует за этим освобождением. Струве убеждал земцев на время попридержать свои конституционные устремления, чтобы сосредоточиться на создании общероссийского «освободительного движения». «Освобождение», печатавшееся тиражом примерно в 12 тысяч экземпляров, регулярно переправлялось в Россию контрабандой через слабо охранявшуюся финскую границу.

Струве был убежден, что самодержавный режим доживает отпущенное ему время, что на самом деле Россия представляет уже не подлинное самодержавие, а полицейское государство, управляющееся «всесторонним наблюдением, негласно осуществляемым на основании тайных инструкций и циркуляров»[54]. Как только полиция перестанет выполнять свои функции, фиктивное «самодержавие» погибнет. Единственный путь избежать гибели — это реформы: «Мы нисколько не сомневаемся в том, что если правительство не станет на путь коренных политических и экономических реформ, то в России рано или поздно произойдет революция», — писал он в 1902 году[55].

В то время Струве все еще благожелательно относился к левым радикалам — вплоть до того, что одобрял террор социалистов- революционеров в ответ, как он говорил, на «правительственный террор»[56], — об этом впоследствии он будет сильно сожалеть.

В январе 1904 года 50 человек, представлявших около 20 отделений «Союза освобождения», созданного в августе предыдущего года на нелегальной конференции в Швейцарии, втайне от полиции организовали всероссийский «Союз освобождения», выступавший за конституционный режим на основе всеобщего, равного, тайного и прямого голосования.

Кульминацией освободительного движения стал большой земский съезд, открыто собравшийся в Санкт-Петербурге в ноябре 1904 года с вялого согласия нового либерального министра внутренних дел П.Д. Святополк-Мирского. Это было революционное собрание 98 депутатов, которые проголосовали за предоставление русским гражданам неурезанных и равных гражданских прав и за создание представительного органа. Однако полномочия этого органа стали предметом резких разногласий между либеральными конституционалистами и либеральными консерваторами, последними — во главе с Дмитрием Шиповым.

Дмитрий Николаевич Шипов (1851–1920) был в одном отношении необычной фигурой: он соединял приверженность западным либеральным ценностям со славянофильской верой в российскую уникальность. Как и ранние либеральные консерваторы, он выступал за предоставление русским людям всего набора гражданских прав и свобод при сохранении самодержавия. Но, в отличие от Кавелина или молодого Чичерина, он поступал так не потому, что думал о неготовности России к демократии или неспособности царя-самодержца наилучшим образом защитить либеральные ценности, а потому, что считал самодержавие морально более совершенным, чем демократию. Его политические взгляды, при всей искренности, с которой он их исповедовал, поражают исключительной наивностью.

Согласно российскому историку В.В. Шелохаеву, основу политических убеждений Шипова составляла глубокая христианская вера[57]. Если Льва Толстого, с которым он поддерживал дружеские отношения, можно охарактеризовать как христианского анархиста, то Шипов был христианским консерватором. В отличие от Толстого, который рассматривал государство как силу подавляющую по самой своей природе, для Шипова это был необходимый институт для проведения в жизнь христианских идеалов. Он выступал против демократии, потому что представлял ее как поле битвы частных интересов, тогда как наследственная монархия облекала властью человека, стоявшего над ними. Идеальный режим — это режим, в котором стремление к этическому совершенствованию находится в центре общественного внимания:

Необходимость власти так же, как и правового порядка, вытекает из греховности человека и уклонения людей от выполнения Божественного закона любви и высшей справедливости. Власть является неизбежным условием государственного строя вследствие преобладания в жизни эгоистических инстинктов и интересов над сознанием нравственного долга, т. е. необходимость власти обусловливается, главным образом, господством в мире зла… Провозглашение идеи народовластия и стремление осуществить ее в государственном строе невольно выдвигают на первый план значение личных прав граждан и заглушают или отодвигают на второй план сознание нравственного долга и обязанностей, лежащих на них, как на людях. Принцип народоправства полагает в основу государственного строя личную волю, личные права граждан, тогда как необходимое условие государственной жизни, представляется мне, должно заключаться в подчинении личной воли иным, высшим началам. Идея народовластия, как бы, призывает всех граждан к отстаиванию своих прав, поселяет в них переоценку значения личных и классовых интересов и тем неизбежно влечет людей на путь социальной и политической борьбы[58].

На этом основании Шипов отказался от конституционных устремлений своих либеральных коллег в пользу монархии, в которой царь будет править самодержавно, но уважая права своих подданных. Он руководствовался славянофильским принципом «царю власть, народу мнение». «Самодержавие не поддается точному юридическому определению, — говорил он. —

Это самобытная русская форма правления, имеющая нравственное начало… Самодержец не деспот и не несет нравственной обязанности перед народом. В конституционном государстве — договор верховной власти с народом. У нас договора нет, а есть союз на нравственном основании. Самодержец должен следить за развитием общественного самосознания, и для этого ему надо знать потребности общества, откуда вытекает необходимость участия общества в государственной жизни страны»[59].

«Потребности общества» должны сообщаться через Земский собор, ограниченный совещательными правами.

Шипов был бесспорным лидером консервативного крыла земского движения, его уважали даже те, кто с ним не соглашался. Почти единогласно избранный председателем земского съезда в ноябре 1904 года, он убеждал его принять резолюцию о создании совещательного представительного органа, а не законодательного. Но ему не удалось убедить своих коллег: большинство депутатов, примерно 3 к 1, проголосовали за парламент с законодательными полномочиями. Это привело к расколу в либеральном движении, большая часть которого присоединилась к Конституционно-демократической партии, основанной в 1905 году, а меньшая — к Союзу 17 октября.

Разочаровавшись, Шипов постепенно отошел от политической деятельности. В 1919 году он был арестован ВЧК за участие в «контрреволюционном» Национальном центре и умер в тюрьме в январе следующего года.

Спор между конституционалистами и защитниками самодержавия был решен в пользу первых 17 октября 1905 года благодаря Октябрьскому манифесту, которым монархия, парализованная общероссийской забастовкой и испытывавшая сильное давление со стороны как либералов, так и радикалов, обещала даровать стране конституцию и выборное законодательство[*]. Оба обещания были выполнены следующей весной. Действительно, в первой статье конституции о царе говорилось как о «самодержце», но это русское слово было использовано в оригинальном значении, как «суверен», т. е. правитель, который ни от кого не зависит[*]. Конституция неоднократно нарушалась, но дожила до начала 1917 года, когда Февральская революция свергла монархию. В октябре 1917-го возникла новая форма автократии, гораздо более деспотичная и необузданная, чем предшествующая, а именно «диктатура пролетариата», которую ее глава Ленин определял как «ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть»[60].

Последний великий государственный деятель императорской России Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) был также ее последним выдающимся консерватором. Как государственный деятель он возвышался над массой российских бюрократов, исключая, возможно, только Сперанского, потому что понимал необходимость избавления от патримониального идеала путем установления некоего равновесия между обществом и правительством. В этом стремлении он не получил практически никакой поддержки ни от царя, который даровал конституцию под давлением и никогда себя с ней не отождествлял, ни от тех общественных деятелей, которые хотели реставрации чистого самодержавия, ни даже от оппозиции, желавшей такого режима, при котором власть перейдет либо к парламенту, либо к революционной диктатуре. Он умер от пули убийцы, не реализовав почти ничего из своих амбициозных планов по преобразованию России в современное государство.

Столыпин происходил из старинного дворянского рода, приближенного к царскому престолу. Его богатая и культурная семья жила в Ковенской губернии, где он получил прекрасное домашнее образование и овладел английским, французским и немецким языками. Он поступил в Петербургский университет, где изучал естественные науки, а не право, как это было принято среди молодых людей, готовивших себя для государственной службы. После окончания он несколько лет работал в министерствах, после чего вернулся в семейное поместье. Он был избран предводителем дворянства Ковенской губернии. В мае 1902 года его назначили губернатором Гродненской губернии, он был самым молодым человеком в империи, занявшим такой высокий пост[61]. Столыпин прослужил там меньше года, потом был переведен в Саратовскую губернию, где начались крестьянские волнения. Он проявил смелость и решительность в обращении с восставшими крестьянами. В Санкт-Петербурге заметили его выдающиеся способности и в апреле 1906 года пригласили в столицу взять на себя руководство Министерством внутренних дел; несколько месяцев спустя его назначили премьер- министром, оставив в его руках и министерство. Он сделал головокружительную карьеру, тем более поразительную, что у него не было никаких политических связей в Санкт-Петербурге. Похоже, двор не знал о политических убеждениях Столыпина: находясь под впечатлением от результативности его действий по отношению к бунтовщикам, он не предполагал его готовности сочетать репрессии с уступками. В письме к матери в октябре 1906 года Николай высоко отзывался о своем новом премьер-министре, рассказывая ей, как он любит и уважает его[62].

Несомненно, Столыпин был преданным монархистом, убежденным, что для эффективного управления России необходима сильная верховная власть. Он говорил о себе: «Я прежде всего верноподданный моего Государя и исполнитель его предначертаний и приказаний»[63]. Но он воспринимал монархию как развивающийся институт. В обращении к III Думе 16 ноября 1907 года он высказался следующим образом:

Ведь Верховная власть является хранительницей идеи русского государства, она олицетворяет собой ее силу и цельность, и если быть России, то лишь при усилии всех сынов ее охранять, оберегать эту Власть, сковавшую Россию и оберегающую ее от распада. Самодержавие московских царей не походит на самодержавие Петра, точно так же, как и самодержавие Петра не походит на самодержавие Екатерины Второй и Царя-Освободителя [Александра II]. Ведь русское государство росло, развивалось из своих собственных, русских корней, и вместе с ним, конечно, видоизменялась и развивалась и Верховная Царская Власть. Нельзя к нашим русским корням, к нашему русскому стволу прикреплять какой-то чужой, чужестранный цветок[64].

Хотя он должен был заявить о преданности монархическому идеалу, чтобы заслужить расположение Николая, нет никаких оснований сомневаться, что эта преданность была искренней.

Опыт работы в Саратове убедил его, что революционные выступления, сотрясавшие Россию, — не просто результат «подрывной» агитации, как склонны были думать двор и рядовые члены бюрократического аппарата: такие уродливые явления, считал он, имели «глубокие причины»[65]. Подавление насилия необходимо, но должно сопровождаться далекоидущими реформами, которые устранили бы эти причины. Главной целью его программы реформ было сделать основанием страны и государства право и частную собственность.

Ответ Столыпина на насилие был быстрым и безжалостным. Эсеровский терроризм, оживившийся в 1902 году после двадцатилетнего перерыва, отнял тысячи жизней, большей частью правительственных чиновников нижнего уровня, включая рядовых полицейских: история не знает другого примера такого кровопролитного террора[66]. Только в одном 1906 году 1126 человек погибли в результате террористических актов, 288 из них — сотрудники Министерства внутренних дел. В августе того же года Столыпин сам стал объектом покушения террористов, его дом был почти уничтожен взрывом, дети ранены. Двенадцать дней спустя Столыпин ввел для преступлений такого рода военно-полевые суды: они были уполномочены выносить скорый приговор без права на апелляцию. В течение девяти месяцев, пока они действовали, к смертной казни было приговорено 1102 человека — немногим меньше, как можно заметить, чем число жертв террора в 1906 году[67]. Эти жестокие меры стали причиной неослабевающей враждебности либералов и радикалов по отношению к Столыпину, а так как идеями последних длительное время определялись историографические оценки этого периода, то его конструктивные действия оказались в тени.

Как и Витте, Столыпин неоднократно пытался привлечь в свой кабинет различных представителей общественного мнения. Но напрасно. И консерваторы, и либералы всех оттенков решительно отказывались заседать рядом с чиновниками, требуя, чтобы кабинет был составлен исключительно из «общественных деятелей», назначенных Думой. Пропасть, разделявшая власть и общество, оказалась непреодолимой: победить должна была либо одна, либо другая сила, компромисс был невозможен. Это означало, что Россия стала неуправляемой.

Однако Столыпин героическими усилиями пытался заложить основания конституционного самодержавия. Главной проблемой России, по его мнению, было положение крестьянства. Столыпин разделял взгляд, некоторое время пользовавшийся поддержкой в консервативных и бюрократических кругах: община — это вредный институт, сковывающий крестьянство; в одной из своих речей он говорил о «рабстве», навязанном общиной. В ней нет ничего, что можно сохранить, она даже не предотвратила появление сельского пролетариата. Что она делала, так это препятствовала крестьянину в получении кредита, лишала его уверенности и надежд на лучшее будущее и мешала его обогащению[68]. Он мог красноречиво говорить по этому поводу:

А по существу община задерживает больше всего остального, вместе взятого, и наше государственное, и наше экономическое развитие. Она лишает крестьянство благ и шансов индивидуализма и препятствует формации среднего класса мелких поземельных собственников, который в наиболее передовых странах Запада составляет их мощь и соль. Что так быстро выдвинуло Америку в первый ряд, как не индивидуализм и мелкая поземельная собственность? Наша земельная община — гнилой анахронизм, здравствующий только благодаря искусственному, беспочвенному сентиментализму последнего полувека, наперекор здравому смыслу и важнейшим государственным потребностям. Дайте выход сильной личности в крестьянстве, освободите ее от воздействий невежества, лени и пьянства, и у вас будет прочная, устойчивая опора для развития страны без всяких утопий и искусственных вредных скачков. Община в ее настоящем виде не помогает слабому, а давит и уничтожает сильного, губит народную энергию и мощь[69].

Его идеалом был фермер-собственник, который должен был оживить деревню и стать главной опорой реформированной России. Он считал, что свобода и собственность неразрывно связаны, цитируя по этому поводу Достоевского: «Деньги — это чеканная свобода»[70].

Из-за того, что в I Думе, избранной в апреле 1906 года, преобладали конституционные демократы, номинально либералы, а фактически — радикалы, с презрением отвергавшие любое сотрудничество с правительством, Столыпин согласился на ее роспуск.

Затем в соответствии со статьей конституции о чрезвычайном положении он провел законы, позволявшие крестьянам выходить из общины и закреплять за собой принадлежавшие им участки земли в частную собственность. Но это было лишь начало того, что он рассматривал как «перестройку» России[*]. У него в запасе имелся целый ряд законодательных актов, совокупный эффект которых способствовал бы превращению страны в правовое государство с твердыми гарантиями гражданских свобод[71]. Предполагавшиеся реформы влекли за собой существенные изменения в местном управлении, законодательной системе, образовании, правах религиозных меньшинств (включая евреев), а также в страховании рабочих. «Вместо использования репрессий для насильственной поддержки царизма, правительство теперь намеревалось с помощью реформы создать общество, которое поддерживало бы существующий режим»[72]. Эта программа шла вразрез с традициями российской власти, привыкшей обращаться с обществом так, как будто у него нет собственных законных интересов, но есть единственная функция — служить государству.

Это было революционным нововведением, несмотря на то что Столыпин все еще придерживался многих установок старого режима. Он стал первым представителем царской власти, который обращался с избранными обществом депутатами как с равными, рассматривая их в своих речах как партнеров в деле перестройки и сохранения России. В то же время он не воспринимал Думу в качестве лояльной оппозиции: он ожидал от нее сотрудничества с правительством. В журнальном интервью, опубликованном после смерти Столыпина, он прямо заявлял, что, если Дума будет сотрудничать с правительством, все будет прекрасно, если нет, она будет распущена[73]. В этом случае он относился к народным представителям так же, как цари Московии относились к Земским соборам, чьей задачей было доводить до верховной власти нужды и пожелания их далеких губерний и способствовать исполнению законов, но не возражать против них и не препятствовать их изданию. Столыпин представлял Думу «неотъемлемой частью российского правительства» (т. е. исполнительной властью), а не равным игроком, как в случае с подлинными парламентскими режимами[74]. На самом деле он даже отрицал, что у России есть конституция: это слово, как он сказал в интервью американскому журналисту, выходцу из России, «определяет такой государственный порядок, который или установлен самим народом, как у вас, в Америке, или же есть взаимный договор между короной и народом, как в Пруссии. У нас же манифест 17 октября и основные законы были дарованы самодержавным Государем. Разница, конечно, громадная»[75].

После преждевременного роспуска как I Думы, так и II правительство в одностороннем порядке изменило избирательный закон, чтобы обеспечить более консервативный и расположенный к сотрудничеству состав парламента. Безусловно, это действие было незаконным, поскольку, согласно Основным законам, любые изменения в избирательном праве требовали одобрения Думы, но этот шаг был оправдан на том сомнительном основании, что царь, даровавший Основные законы, имеет право их изменять[*]. Правительство достигло своей цели: в III Думе, единственной, проработавшей полный срок в пять лет, преобладали умеренные партии во главе с октябристами, которые хотели сотрудничать с властями. Столыпин дорожил хорошими рабочими отношениями с думским большинством. Однако этот успех не улучшил его отношений с императорским двором, который возмущался формированием независимой политической базы и рассматривал сотрудничество с большинством как покушение на прерогативы царя[76]. Ко времени смерти Столыпина от пули убийцы его дни в качестве министра были сочтены.

Столыпин был искушенным либеральным консерватором, последним из этой породы. Провал его программы, за исключением аграрной реформы, которую ему удалось провести с помощью чрезвычайных законов, враждебность к нему со всех сторон, включая императорское окружение, подтверждают, что Россия не могла выбрать золотую середину: ее выбор лежал между крайностями черного и красного.

Заключение

Автократическая традиция господствовала в России в течение пяти веков как в действительности, так и в теории: теория приспосабливалась к действительности и обслуживала ее.

Действительностью был патримониальный режим, возникший в Средние века. Русское государство появилось в конце XV века непосредственно из княжеского владения, чей собственник-правитель не имел никакого представления о том, что у его подданных есть самостоятельные законные интересы: единственным назначением подданных, как он считал, было служить ему. Есть лингвистическое подтверждение этому факту: обычное русское название суверена — «государь» — происходит из частного права и первоначально означало хозяина рабов. Это представление о государственности и государственной власти как частном владении обязано русским княжествам, которые объединились в Московию, просуществовав более двух веков под властью монголов, отрицавших за ними какие-либо суверенные права, но в то же время признававших их права собственников. Как только монгольское владычество пало, сеньоры стали суверенами, непроизвольно перенеся старую собственническую ментальность на свою новую роль: в их представлениях суверенитет и собственность слились в одно.

Таким образом, совсем неудивительно, что Павел I, правивший Россией во времена Французской революции, запретил использование слов «отечество» и «свобода», приказав заменить первое «государством», второе — «дозволением»; слово «общество» вообще было выведено из оборота[1].

Идея государства как института, отделенного от личности правителя, была сама собой разумеющейся на Западе со времен Римской империи, но здесь закрепиться оказалась не в состоянии:

Русское государство никогда не существовало независимо от личности монарха, как это было во Франции или Англии. Понимание государства как безличного института, действующего по собственным законам, оставалось идеалом для просвещенных чиновников вплоть до начала XX века, но оно не могло получить поддержки в расписанном до мелочей и персонифицированном символическом мире русской монархии[2].

У нас есть прямое подтверждение этой позиции из уст самого царя Николая I. В ходе аудиенции с Юрием Самариным, устроенной, чтобы высказать высочайшее неудовольствие тем, что тот позволил себе критиковать российскую политику в балтийских губерниях, царь сказал: «Но Вы нападали и на Правительство, и на меня, ибо что правительство, что я — все одно, — хотя я и слышал, что Вы отделяете меня от правительства, но я этого не признаю»[3].

Неудивительно, что идея общества как отделенного и независимого от государства института находилась за пределами понимания правителей России и ее чиновников. Как писал в 1870-х годах Ростислав Фадеев, генерал, ставший публицистом,

Россия представляет единственный в истории пример государства, в котором весь народ без изъятия, все сословия, вместе взятые, не признают никакой самостоятельной общественной силы вне верховной власти и не могут признавать, не могут даже мечтать об ней, потому что такой общественной силы не существует в зародыше[4].

Если государство не могло рассматриваться отдельно от монарха, а общество — отдельно от государства, то все, что оставалось, — это личность монарха: все замыкалось на нем, он был единственной политической реальностью. Уникальным последствием этого исторического развития стало то, что русские цари, управляя своими владениями, практически не обращали внимания на нужды и желания своих подданных и, конечно, считали недопустимым предоставить им возможность участвовать в управлении государством. Управление для них было администрированием, т. е. сохранением внутреннего порядка в стране и обеспечением ее внешней безопасности. Закон для них являлся инструментом управления. Чем меньше другие вмешивались в это дело, тем лучше. Любая попытка со стороны подданных участвовать в этом процессе рассматривалась как недопустимое вмешательство и подавлялась.

У нас есть любопытный пример этого общего умонастроения, выраженного в словах последнего русского царя Николая II.

В канун Нового года и за два месяца до того, как его заставят отречься от престола, Николай принял сэра Джорджа Бьюкенена, британского посла. Это было трудное время, так как думское большинство выступило с резкими нападками на царя и его методы ведения войны, нападками, приобретавшими порой революционные черты. Бьюкенен, попросивший и получивший разрешение говорить откровенно, намекнул на этот политический кризис и затем продолжил:

«Ваше Величество, если мне будет позволено сказать так, то у Вас остается открытым один спасительный путь, а именно сломать барьер, отделяющий Вас от Вашего народа и восстановить его доверие». Выпрямившись и тяжело взглянув на меня, император спросил: «Имеете ли Вы в виду, что Я должен восстановить доверие моего народа или что он должен вернуть себе мое доверие?»[5]

Это патримониальное мировоззрение молчаливо поддерживалось крестьянством. Когда радикально настроенная молодежь 1870-х годов «пошла в народ» подстрекать его против существующего порядка, она, к своему ужасу, обнаружила, что крестьяне видели в царе хозяина России и надеялись получить от него земельные наделы, в которых отчаянно нуждались. Крестьянские восстания в России неизменно направлялись не против царя, а от его имени — против бездушных помещиков, которых восставшие воспринимали как узурпаторов царской власти. Пословицы, собранные в середине XIX века В.И. Далем, наряду с пренебрежительным отношением к закону показывают уважение к воле царя, граничащее с поклонением[6]. Современный историк обнаруживает поразительное постоянство в русских представлениях о хорошем правителе:

Традиционный образ государя в народном сознании России без особых изменений переходит из века в век. Истинный государь должен быть защитником православия, правителем суровым, но справедливым… Пока реальный царь, император, генеральный секретарь, президент и т. д. не нарушает предписанного ему народным сознанием образа «истинного государя»… он может чувствовать себя спокойно: даже если он убивает, убивает, убивает, современники и потомки находят ему оправдания и считают его действия вполне законными[7].

Патримониализм, уходящий корнями в неспособность российской государственности превратиться из частного института в общественный, поддерживался быстрой территориальной экспансией. Огромная военная мощь сначала Московии, а затем императорской России, а также отсутствие природных препятствий завоеваниям позволили их правителям расширять границы страны во все стороны и создать громадную империю, прилегающую к центру России и не отличающуюся от него. В течение почти 150 лет, отделявших правление Ивана I от княжения Ивана III, Московия выросла более чем в тридцать раз[8]. И она продолжала расширяться: с середины XVI до конца XVII века год за годом она приобретала территорию, равноценную современной Голландии[9].

Необъятность Российской империи способствовала ощущению, что Россия — это мировая держава и что она добилась такого высокого положения благодаря автократической системе правления.

В результате имперских завоеваний в конце XIX века великороссы составляли только половину населения империи. «Русь», Россия в этническом смысле слова, была поглощена «Россией», Российской империей[10]. Россия была империей до того, как стала нацией; это означает, что ее населению не хватало духа общности, который порождается жизнью в национальном государстве.

Более того, великороссы сами широко разбрелись по громадной территории империи, 4/5 из них проживали в маленьких автономных сельских анклавах, имевших слабые связи друг с другом и поэтому слабое чувство общей судьбы. По подсчетам демографов, плотность населения Московской Руси около 1500 года составляла 2,9 жителя на квадратный километр; в Англии же на полтора столетия раньше она была почти в 10 раз больше (28,1)[11]. До недавнего времени большинство русских людей в ответ на вопрос «Кто вы?» называли себя не «русскими», а «православными». По существу, они ощущали большую близость со своими единоверцами за границей, будь то греки или сербы, чем с вестернизированными русскими, которые не соблюдали православных обрядов.

Такие реалии вместе с отказом власти признавать нужды и желания народа стали причиной того, что большинство русских людей отвернулись от политики. Если власть настаивает, что политика никоим образом их не касается, то они и будут держаться вне политики и займутся сугубо личными делами. Поэтому, за исключением тонкого слоя образованных людей, подданные империи существовали вне политики. Они не проявляли также особого интереса и к своим соотечественникам, с которыми их не связывали общие интересы: ощущение солидарности не выходило за пределы семьи и круга друзей — тех, к кому они обращались на «ты», а не на «вы». Только этим людям они доверяли. Русские всегда были и до сегодняшнего дня продолжают оставаться крайне сосредоточенными на себе и замкнутыми, вполне готовыми уступить власти права на всю сферу общественной жизни: это видно из необыкновенно богатого словаря частных проявлений нежности и сухих, лишенных образности, в основном заимствованных названий общественных институтов. Такое самосознание, в свою очередь, создавало дополнительные препятствия для появления национального самоуправления: «Демократия может быть установлена лишь в тех странах, где люди научены соотносить себя не только с семьей или этнической группой и где они отождествляют себя прежде всего с нацией»[12].

Русские склонны рассуждать в категориях или-или: или полное подчинение государству, или полное освобождение от него. Эта позиция была замечена уже в XVII веке проницательным иностранным путешественником в Московию: «Бог настолько ослепил русских на темной дороге к процветанию, что они не видят никакого перехода между абсолютной свободой и полным порабощением»[13]. Ограниченная власть оставалась за пределами их понимания; похожим было и представление о патриотизме. Для них он выражался не в желании работать на благо России, а в шовинизме: только вторжение иностранных захватчиков заставляло их подниматься на защиту своей страны и своей власти.

Такие особенности, как огромные размеры страны, а также распыленное и этнически неоднородное население, вызывали у российских правителей чувство постоянного беспокойства о стабильности и, более того, о самом выживании их империи. Страх был основной причиной того, что цари решительно отказывались уступить хотя бы часть своей абсолютной власти, пока развернувшаяся по всей стране революция 1905–1906 годов не заставила это сделать. Они были убеждены — и не без основания, как покажут события 1917–1920 годов, — что при отсутствии сильной централизованной власти, действующей во имя сохранения целостности страны, независимо от конкретных требований разрозненного населения, страна сразу распадется. Это соображение удерживало от предоставления стране конституции даже такого относительно либерального царя, как Александр II. В ответ на призыв председателя губернского дворянского собрания завершить реформы предоставлением стране конституции Александр сказал: «Я даю тебе слово, что сейчас, на этом столе, я готов подписать какую-угодно конституцию, если бы я был убежден, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня, и завтра Россия распадется на куски»[14].

Такова была политическая реальность. Она питалась поддержкой множества консервативных теорий, которые господствовали в русском политическом мышлении с XVI по XX век и, в некотором отношении, продолжают существовать до сегодняшнего дня.

В XVI и XVII веках, во время Бодена, Гоббса и Локка, русские все еще не имели никакой светской политической теории и никакого представления о понятиях естественного права или общественного договора. Государственные дела не считались подобающим предметом для общественных дискуссий, а в тех редких случаях, когда это все-таки происходило, обсуждение велось в религиозных рамках: цари рассматривались как наместники Бога, по сути, находящиеся вне человеческого суда, держащие ответ только перед Богом.

Светская политическая доктрина впервые пришла в Россию с Запада в годы правления Петра I и в течение последующих двух столетий привела к развитию целого ряда консервативных теорий, которые этически обосновывали самодержавие. Его защитники, в общем, не настаивали на том, что самодержавие — лучшая форма правления для любого общества; некоторые из них признавали, что в теории лучше республиканские институты. Аргументируя свою позицию, они подчеркивали особый характер российской территории и российского народа, требовавший, по их мнению, неограниченной монархии. Основной аргумент в пользу самодержавия заключался в том, что Россия является слишком большой империей, а ее население слишком малообразовано и слишком разобщено, чтобы развиваться в условиях какой-либо другой формы правления. Этот тезис, в числе других, проводился Татищевым, Екатериной Великой, Сергеем Витте и в значительной степени был общим местом.

Как мы отмечали, были и другие аргументы в защиту самодержавия:

1. Говорилось, что самодержавие — столь же хорошая форма правления, как и любая другая, потому что важны не политические институты, а просвещение и достоинство граждан (Новиков и, до некоторой степени, Карамзин).

2. Что бы там ни было, это исконно русская форма правления; любые манипуляции с ней приведут к катастрофе (Карамзин).

3. Только самодержавие могло вести Россию к просвещению (Крижанич, Татищев, Пушкин).

4. Только царь мог освободить крепостных (Пушкин).

5. Русские люди по своей природе аполитичны и согласны оставить дела государства под контролем своего монарха (славянофилы).

6. Учитывая невежество и аполитичность населения, представительное правление в России превратится не в демократию, а во власть аристократов (Кавелин, Самарин).

7. Только самодержавие могло «подморозить» Россию и таким образом спасти ее от погружения в трясину «буржуазного» мещанства (Леонтьев).

8. Самодержавие необходимо, чтобы спасти Россию от утопического «нигилизма» (Победоносцев).

9. Самодержавие выше демократии, потому что поднялось над эгоистическими классовыми интересами (Шипов).

Действительность вместе с теорией породили в императорской России такие общественные настроения, при которых оказывались тщетными любые попытки политической либерализации, подчинения власти каким-то формам институционального сдерживания и предоставления народу возможности в этом участвовать. Как мы видели, на всем протяжении XVIII и XIX веков в этом направлении предпринимались усилия, и иногда они получали поддержку самих монархов. Но в итоге все они потерпели неудачу, отчасти потому, что даже такие либеральные правители, как Екатерина II и Александр I, боялись ограничить свою власть, чтобы не разрушить империю, а отчасти потому, что не имели поддержки широких слоев общества, которое, во многом, воспринимало такие действия как «эгоистичные». Свобода в широком смысле слова, как политическая демократия и гражданские права, предполагает наличие у населения чувства взаимного доверия и общего интереса. Там, где их нет, для людей будет естественно рассчитывать на то, что власть защитит их друг от друга, и поэтому возлагать на нее неограниченные полномочия, отказываясь от свободы в обмен на безопасность.

Слабость российского общества неизбежно вела к усилению авторитаризма и утверждению автократических принципов. Такова была судьба России

Список сокращений

Белинский

Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953–1956.

Б&Э

Энциклопедический словарь Общества Брокгауз и Эфрон. СПб., 1890–1907. Т. 1–84.

BE

Вестник Европы Витте

Витте С.Ю. Самодержавие и земство. Штутгарт, 1903.

ЖМНП

Журнал Министерства народного просвещения Гоголь

Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 т. М., 1940–1952. Достоевский

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972–1990. Кавелин

Кавелин К.Д. Сочинения. СПб., 1897–1900. Т. 1–4.

Ключевский

Ключевский В.О. Боярская Дума древней Руси /5-е изд. Пг., 1919. Леонтьев

Леонтьев К. Собрание сочинений. М., 1912–1913.Т. 1–9.

ЛН

Литературное наследство Пайпс

Пайпс Р. Струве: В 2 т. М., 2001. Т. 1: Левый либерал, 1870–1905; Т. 2: Правый либерал, 1905–1944. Писарев

Писарев Д.И. Сочинения: В 4 т. М., 1955–1956.

ПСЗ

Полное собрание законов Российской империи Пушкин

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М.; Л., 1949.

PB

Русский вестник СбРИО

Сборник Императорского русского исторического общества ТОДРЛ

Труды Отдела древнерусской литературы ИРЛ И АН СССР [РАН] Чаадаев

Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений: В 2 т. М., 1991.

SEER

Slavonic and East European Revie

Выходные данные

Ричард Пайпс

Русский консерватизм и его критики: Исследование политической культуры

Фонд «Либеральная миссия»

Выпускающий редактор Андрей Романович

Корректор Мария Смирнова

Компьютерная верстка Тамара Донскова

Производство Семен Дымант

101990, Москва, Мясницкая улица, дом 20 Телефоны (495)6234056,621 3313 Факс (495) 623 2858 e-mail liberal@liberal.ru www liberal.ru

Новое издательство

119017, Москва, Пятницкая улица, дом 41 Телефон / факс (495) 951 6050 e-mail info@novizdat ru, sales@novizdat ru http.//www novizdat.ru

Подписано в печать 25 мая 2008 года Формат 84хЮ8’/32

Гарнитуры Minion, Helios. Объем 11,76 уел печ л Бумага офсетная Печать офсетная Заказ № 376

Отпечатано с готовых диапозитивов в ООО «Типография Момент» 141406, Московская область Химки, Библиотечная улица, дом 1

Примечания

*

Слово «консерватизм» стало популярным благодаря газете Conservateur, которую Ф.-Р. де Шатобриан основал в Париже в 1818 году.

1

Pipes R. Karamzin’s Memoir on Ancient and Modern Russia: A Translation and Analysis. Cambridge, Mass., 1959.

2

Пайпс. T. 1–2.

3

Пайпс P. Россия при старом режиме / 3-е изд. М., 2004.

4

Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия. М., 1978. С. 6–7.

5

Гросул В.Я. Зарождение российского политического консерватизма // Русский консерватизм XIX столетия: идеология и практика / Под ред. B.Я. Гросула. М.,2000.С. 13.

6

Интервью П.А. Столыпина П.А. Тверскому: BE. 1912. Апрель. C. 186.

7

Financial Times. 2004. March 3; Известия. 2004.22 января.

8

Hume D. Essays Moral, Political, and Literary. London, 1875. Vol. 1. P. 125.

9

Comte A. Cours de philosophie positive. Paris, 1998.Vol. 1. P. 38.

10

Цит. no: The Economist. 2004. January 17. P. 72.

*

Некоторые историки подчеркивают роль Византии в эволюции российского самодержавия. Так, один известный специалист утверждает, что не может быть «никакого сомнения» в том, что идея самодержавия пришла из Византии {Дьяконов М. Власть московских государей. СПб., 1889. С. V). Однако нельзя отрицать тот факт, что Византия была далеко, а в течение двух с половиной веков монгольского правления в значительной мере и вне досягаемости. Историк Владимир Савва в своей книге «Московские цари и Византийские василевсы» (Харьков, 1901. С. 400) обращает внимание на то, что в предъявлении прав на царский титул в XV и XVI веках русские правители не утверждали, что являются преемниками византийских императоров. Вместо этого они ссылались на коронацию св. Владимира и Владимира Мономаха и на завоевание Казанского и Астраханского царств и Сибири. .

1

Myers A.R. Parliaments and Estates in Europe to 1789. London, 1975. P. 24. Это одна из немногих работ, в которой рассматривается важнейшая проблема развития представительных институтов в Европе. Точно так же, как собственность, которую западные историки принимают как само собой разумеющееся, они воспринимают и парламенты; в результате литература об этих институтах, которые во многих случаях определили своеобразие Запада, исключительно бедна.

2

Хорошо известное высказывание, приписываемое Людовику XIV, «Государство — это я», — вымышленное. Авторство его принадлежит Вольтеру: Olivier- Martin F. L’Absolutisme français. Paris, 1988. P. 38. Людовик XIV действительно говорил, что, как абсолютный суверен, он имел «в своем полном и свободном распоряжении все владения — как светские, так и духовные». Но он имел в виду не то, что обладал правом лишать своих подданных имущества, а то, что своей властью мог облагать их налогом, когда состояние государственных финансов, по его мнению, этого требовало (Ibid. Р. 170).

3

Забелин И.Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве // BE. 1871. № 2. С. 502. Оно имело то же значение, что и греческое слово «despotes», т. е. это понятие объединяло главу хозяйства и собственника рабов. Об этом см.: KoebnerR. Despot and Despotism: Vicissitudes of a Political Term // Journal of the Warburg and Courtland Institutes. 1951. Vol. 14. № 1–2. P. 276. Использование слова «государь» для обозначения хозяина крепостных дожило до середины XIX века, что видно, например, из рассказа Тургенева «Бурмистр» (Тургенев И.С. Полное собрание сочинений: В 28 т. М., 1963. Т. 4. С. 145).

4

Herberstein S. von. Moscovia. Weimar, [1975]. P. 78. Жан Боден, французский политический теоретик XVI века, ссылаясь на факт, что русские говорили о себе как о «рабах», заметил, что это относится и к подданным правителей Древнего Египта и Ассирии. См.: Bodm J. The Six Bookes of a Commonweale (1606). Cambridge, Mass., 1962. P. 200 (кн. II, гл. 2).

5

По этой причине мне кажется неверным обращаться к русской служилой аристократии как к «правящему классу», как это делает Джон Ле Донн в своей книге «Absolutism and Ruling Class» (N.Y., 1991).

6

Понятие «вотчина», или «allodium», означало землю, находившуюся в полной собственности без феодальных обязательств.

1

Pipes R. Karamzin’s Memoir on Ancient and Modern Russia: A Translation and Analysis. Cambridge, Mass., 1959. P. 139.

2

MoretA. Histoire de l’Orient. Paris, 1941. Vol. 1. P. 277.

3

Weber M. General Economic History. New Brunswick, N.J., 1981. P. 44.

4

Бартольд B.B. Сочинения. М., 1968. T. 5. С. 22–23; Khazanov A.M. Nomads and the Outside World. Cambridge, 1984. P. 229.

5

Mousnier R. La monarchie absolue en Europe. Paris, 1982. P. 93.

6

The Complete Works of Tacitus / Ed. by M.Hadas,trans.by A.J. Church, W.J. Brodribb. N.Y., 1942. P. 714, 712.

7

Khazanov A.M. Op. cit. P. 123.

8

Davies E. W. Land: Its Rights and Privileges // The World of Ancient Israel / Ed. by R.E. Clements. Cambridge, 1989. P. 358.

9

Hasebroek J. Griechische Wirtschafts- und Gesellschaftsgeschichte bis zur Perserzeit. Tübingen, 1931. P. 3; Jameson M. Private Space and the Greek City // The Greek City / Ed. by O. Murray, S. Price. Oxford, 1990. P. 173.

10

Pipes R. Land Tenure in Pre-Roman Antiquity and Its Political Consequences. Cambridge, Mass., 2000.

11

Mcllwain C.H. The Growth of Political Thought in the West.N.Y., 1932. P. 367.

12

Цит. no: Elliot J.H. Imperial Spain, 1469–1716. N.Y., 1967. P. 73.

13

Allen J. W. A History of Political Thought in the Sixteenth Century. London, 1960. P. 418–419.

14

Burns J.H. The Idea of Absolutism // Absolutism in Seventeenth Century Europe / Ed. by J. Miller. Hound-mills, England, 1990. P. 28–29.

15

Mcllwain C.H. Op. cit. P. 394.

16

Maine H. Ancient Law. N.Y., 1864. P. 124, 126.

17

Mousnier R. Op. cit. P. 63.

18

Ellul J. Histoire des Institutions. Paris, 1955. Vol. 1.P.684.

19

Mousnier R. Op. cit. P. 82.

20

Becher M. Charlemagne / Trans, by D.S. Bachrach. New Haven, 2003. P. 100–101.

21

Halphen L. L’idée d’État sous les Carolingiens II Revue Historique. Vol. 185 (1939). P. 63.

22

Ellul J. Op. cit. Vol. 1. P. 720–721; Riché P. The Carolingians. Philadelphia, 1993. P. 125–126.

23

Ibid. P. 322.

24

Mcllwain C.H. Op. cit. P. 116, 154.

25

Carlyle A.J. A History of Medieval Political Thought. Edinburgh, 1927. Vol. 1. P. 221; Mcllwain C. H. Op. cit. P. 173.

26

Reviron /. Jonas d’Orléans et son “De in- stitutione regia”. Paris, 1930. P. 93.

27

Johnson C. Royal Power and Administration // The Legacy of the Middle Ages. Oxford, 1938. P. 468.

28

Myers A.R. Parliaments and Estates in Europe to 1789. London, 1975. P. 29.

29

Upton A.F. Sweden // Absolutism in Seventeenth Century Europe… P. 104.

30

Holt /. C. Politics and Property in Early Medieval England // Past and Present. № 57 (1972). P. 7.

31

Bloch M. Feudal Society. Chicago, 1964. Vol. 2. P. 451–452.

32

См. по этой теме: Keller R. von. Freiheitsgarantien fur Person and Ei- gentum im Mittelalter. Heidelberg, 1933.

33

Miller J. Introduction // Absolutism in Seventeenth Century Europe… P. 7.

34

«Мне одному принадлежит законодательная власть, неограниченная и неделимая» (цит. по: HartungF., MousnierR. Quelques problèmes concernant la monarchie absolue II Rela- zioni of the Tenth International Congress of Historical Sciences. Florence, 1955. Vol. 4. P. 10).

35

Ibid. P. 8.

36

Olivier-Martin F. L’absolutisme français. Paris, 1988. P. 227–228.

37

Thompson I. A. A. Castile // Absolutism in Seventeenth Century Europe… P. 71–72.

38

Olivier-Martin F. Op. cit. P. 232.

39

Фадеев P. Русское общество в настоящем и будущем. (Чем нам быть?) СПб., 1874. С. 57.

40

Hittle J.M. The Service City: State and Townsmen in Russia, 1600–1800. Cambridge, Mass., 1979. P. 34.

41

Костомаров H. Начало единодержавия в Древней Руси // BE. 1870. № 12. С. 500–502.

42

Павлов-Сильванский Н. Феодализм в древней Руси. СПб., 1907.

43

Милюков П.Н. II БЭ. СПб., 1902. Т. 35а. С. 548.

44

Philipp W. Historische Voraussetzungen des Politischen Denkens in Russland II Forschungen zur Osteuropâischen Geschichte. Vol. 1 (1954). S. 20–21.

45

Poe M. T. A People Born to Slavery. Ithaca, 2000. P. 217–218.

46

Там же. См. также его книгу «Foreign Descriptions of Muscovy» (Columbus, Ohio, 1995).

47

Ключевский. C. 245.

48

Будовниц И. У. Русская публицистика XVI века. М., 1947. С. 8.

49

Taranowski T. Historya prawa rosyjskie- go. Lwôw, 1928.T. 1. S. 82–83.

50

Лучшим исследованием по теории и практике российского самодержавия, хотя оно и было издано очень давно, остается книга М. Дьяконова «Власть московских государей» (СПб., 1889).

51

Б&Э. СПб., 1893. Т. 9. С. 424 (статья М. Дьяконова).

52

Ключевский В. О. История сословий в России/2-е изд. М., 1914. С. 72.

53

Там же. С. 71.

54

Howes R. С. The Testaments of the Grand Princes of Moscow. Ithaca, N. Y., 1967. P. 3.

55

Taranowski T. Op. cit. S. 49.

56

Любавский M.K. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. М., 1915.С.213.

57

Ключевский. С. 74; Платонов С. Ф. Лекции по русской истории / 8-е изд. СПб., 1913.С. 114–116.

58

Коваленский М.Н. Происхождение царской власти / 2-е изд. М., 1922. С. 19.

59

Дьяконов М. Власть московских государей. СПб., 1889. С. 133–134; Еляшевич В.Б. История права поземельной собственности в России. Париж, 1948. Т. 1.С. 156.

60

Патриаршая или Никоновская Летопись // Полное собрание русских летописей. СПб., 1901.Т. 12.С. 181.

61

Сергеевич В. Лекции и исследования по древней истории русского права / 3-е изд. СПб., 1903. С. 155; Сергеевич В. Древности русского права / 3-е изд. СПб., 1908. Т. 2. С. 41–50.

62

Соловьев С.М. История России. М., 1960. Т. 3. С. 63.

63

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XV1 вв. М.; Л., 1950.

64

Чичерин Б. Опыты по истории русского права. М., 1858. С. 276–277, 284–285.

65

См. дискуссию по этому вопросу: Платонов С. Ф. Указ. соч. С. 111–119.

66

Philipp W. Ein Anonymus der Tverer Publizistik im 15. Jahrhundert// Festschrift für Dmytro Cyievékyj zum 60. Geburtstag. Berlin, 1954. S. 230–237.

67

The Moscovia of Antonio Possevino, S.J. Pittsburgh, 1977. P. 9.

68

Корб И.Г. Дневник поездки в московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла Императора Леопольда I, к Царю и Великому Князю Московскому Петру Первому в 1698 году, веденный секретарем посольства Иоанном Георгом Корбом. М., 1867. С. 277–278. Такая практика подтверждена историками (см., к примеру: Коваленский М.Н. Указ. соч. С. 84).

69

Ключевский. С. 289–311.

70

Там же. С. 225.

71

Taranowski T. Op. cit. S. 50–51.

72

Дьяконов М. Очерки общественного и государственного строя древней Руси / 4-е изд. СПб., 1912. С. 429.

73

Лазаревский Н.И. Русское государственное право /3-е изд. СПб., 1913. Т. 1.С. 165.

74

Хлебников Н. О влиянии общества на организацию государства в царский период русской истории. СПб., 1869. С. 171.

75

Путешествие в Московию барона Майерберга // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1873. № 86–87.4.4. С. 166.

76

Заозерский А. К вопросу о составе и значении земских соборов //ЖМНП. 1909. Июнь. С. 304.

77

Там же. С. 336; в очерке Ключевского о Земских соборах делается окончательный вывод об их политическом бессилии (Ключевский В.О. Опыты и исследования. Пг., 1918.С. 358–472).

78

Злозерскым А. Указ. соч. С. 314, 325.

79

Сергеевич В. Лекции и исследования… С. 226–227.

80

Хлебников Н. Указ. соч. С. 362.

81

Bodin J. The Six Bookes of a Commonweale (1606). Cambridge, Mass.,1962. P. 200.

82

См.: Ключевский B.O. Сказания иностранцев о московском государстве. М., 1916.

83

Bernier F. Travels in the Mogul Empire.London, 1891. P. 5.

84

Другие источники такого мнения neречислены: Krader L. The Asiatic Mode of Production. Assen, Netherlands,1975. P. 19–26.

85

См.: Варга E. // Очерки по проблемал политэкономии капитализма. М., 1964. С. 362–363.

86

Письмо Маркса Энгельсу от 2 июня 1853 года: Marx К., Engels F. Werke. Berlin, 1963. Bd. 28. S. 254.

87

Ашрафян К.З. К вопросу о «восточном деспотизме» // Феномен восточного деспотизма. М., 1993. С. 116.

88

Забелин И.Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве // BE. 1871. № 2. С 500.

89

Ключевский. С. 108.

90

Kaerst J. Geschichte des Hellenismus. Leipzig; Berlin, 1926. Bd. 2. S. 335.

91

ЛемкеМ. Чаадаев и Надеждин (по неизданным материалам) // Мир Божий. 1905. Сентябрь. С. 19.

92

Барсуков FI.T1. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1896.Т. 10. С. 538.

93

Татищев С.С. Император Александр II: Его жизнь и царствование. СПб., 1903. T. 1.С.525.

94

Сватиков С.Г. Общественное движение в России (1700–1895). Ростов- на-Дону, 1905. Ч. 2. С. 53, 57.

95

Татищев С.С. Указ. соч. С. 525.

96

Пирумова Н.М. Земское либеральное движение. М., 1977. С. 208.

97

BE. 1912. Июль. С. 290.

98

LeDonne J.P. Absolutism and Ruling Class. N.Y., 1991. P. 297.

99

Александров М. Государство, бюрократия и абсолютизм в истории России. СПб., 1910. С. 5–6 и др.

1

Моисеева Т.Н. Валаамская Беседа. М., 1958. С.4.

2

Ostrowski D. Church polemics and land acquisition in sixteenth-century Muscovy//SEER. Vol. 64. № 3 (July 1986). P. 355–379.

3

Зимин A.A. И.С. Пересветов и его современники: Очерки по русской общественно-политической мысли середины XVI века. М., 1958. С. 300–301.

4

Свидетельство Клеменса Адамуса приведено в изд.: Милютин В. А. О недвижимых имуществах духовенства в России. М., 1859–1861. С. 121. Цит. по: Голубинский Е. История русской церкви. The Hague, 1969. T. 2.4. 2. С. 107.

5

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1982. С. 17.

6

Будовниц И. У. Русская публицистика XVI века. М., 1947. С. 175.

7

Архангельский А.С.Нил Сорский и Вассиан Патрикеев. СПб., 1882. Т. 1. С. 194; см. далее: Казакова Н.А. Очерки по истории русской общественной мысли. Л., 1970. С. 159.

8

Ржига В. Ф. Опыты по истории русской публицистики XVI века. Максим Грек как публицист // ТОДРЛ. М.; Л., 1934. Т. 1.С. 13.

9

Там же. С. 11–13; Адрианова-Перец В.П. Крестьянская тема в литературе XVI века // ТОДРЛ. М.; Л., 1954. Т. 10. С. 205–207; Казакова Н.А. Вассиан Патрикеев и его сочинения. М., 1960. С. 257–258.

10

Адрианова-Перец В.П. Указ. соч. С. 200–211.

11

О Сорском см.: Архангельский А.С. Указ. соч. Этот единственный вышедший том посвящен Сорскому.

12

КлибановА.И. Реформационные движения в России в XIV — первой половине XVI вв. М., 1960. С. 135.

13

Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI века. М., 1955. С. 7–73.

14

Tschizewskij D. Russische Geistes- geschichte. München, 1959. Bd. 1.S.72; Сперанский М.Н. История древней русской литературы / 2-е изд. М., 1914. С. 429–432.

15

Хлебников Н. О влиянии общества на организацию государства в царский период русской истории. СПб., 1869. С. 137–141.

16

Жмакин В. Митрополит Даниил и его сочинения. М., 1881. С. 47.

17

Казакова Н.А.Очерки… С. 100–101.

18

Цит. по: Вернадский Г. II Patriarch Nikon on Church and State / Ed. by V. A. Tumins,G. Vernadsky. Berlin, 1982. P. 21.

19

Жмакин В. Указ. соч. Примеч. 91, 94–95.

20

Будовниц И.У. Указ. соч. С. 92–93.

21

Жмакин В. Указ. соч. С. 97–102.

22

О жизни Максима до приезда в Россию см.: Denissoff É. Maxime le Grec et l’Occident. Paris, 1943.

23

Казакова H.A.Очерки… С. 155–161.

24

Адрианова-Перец В.Л.Указ. соч. С. 205.

25

О Данииле см.: Жмакин В. Указ. соч.

26

Голубинский Е. История русской церкви. М., 1900. Т. 2.4.1. С. 816.

27

Зимин А. А. Общественно-политические взгляды Федора Карпова // ТОДРЛ. М.; Л., 1956. T. 12.С. 163–164.

28

Летописи занятий Археографической комиссии. Т. 21 (1908). Приложение под редакцией В.Г. Дружинина. СПб., 1909. С. 106–113.

29

ПайпсР. Собственность и свобода. М., 2000. С. 55.

30

Голубинский Е. Указ. соч. С. 744.

31

Там же. С. 771.

32

Соловьев В. Собрание сочинений. СПб., [1902].Т.5.Примеч. 513.

33

French R.M. The Eastern Orthodox Church. London, 1951. P. 28; Neubauer H. Car und Selbstherrscher. Wiesbaden, 1964. S. 34.

34

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. Париж, 1930. Т. 3. С. 50–53.

35

Полное собрание русских летописей. СПб., 1908.Т.21.С. 1913.

36

Они приводятся в книге Ивана Жданова «Русский былевой эпос» (СПб., 1895. С. 588–598), например, «Сказание о князьях Владимирских».

37

Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа: XVII — первая четверть XVIII века. М., 1976. С. 5.

38

Жданов И. Указ. соч. С. 589–603.

39

The Moscovia of Antonio Possevino, S. J. Pittsburgh, 1977. P. 27, 69.

40

Будовниц И. У. Указ. соч. С. 179.

41

КаптеревН.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1912.Т.2.С.59–60.

42

Tschizewskij D. Op. cit. S. 89.

43

Soloviev А. V. Holy Russia: The History of a Religious-Social Idea. The Hague, 1959. P. 7.

44

Tschizewskij D. Op. cit. S. 113,170.

45

Сочинения И. Пересветова. М., 1956. С. 171.

46

Там же. С. 165–168,170-184.

47

The Correspondence Between Prince A.M. Kurbsky and Tsar Ivan IV of Russia, 1564–1579 / Ed. by J.L.I. Fennell. Cambridge, 1955. В этом издании представлены как русский текст, так и его перевод.

48

Ibid. Р. 229.

49

Ibid. Р. 61.

50

Будовниц И. У. Указ. соч. Примеч. 289.

51

Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951.С.333.

52

The Moscovia of Antonio Possevino… P. 27.

53

Дьяконов М. Власть московских государей. СПб., 1889. С. 158.

54

Соловьев С.М. История России. М., 1961. Т. 4. С. 460. Текст этого документа представлен в кн.: Собрание государственных грамот и договоров. М., 1819. Т. 2. С. 299–300.

55

Ключевский. С. 358.

56

Хлебников Н. Указ. соч. С. 217–218. Подлинные документы см.: Собрание государственных грамот. Т. 2. С. 391–438.

57

Платонов С. Лекции по русской истории. СПб., 1913.С.330–331.

58

Крижанич Ю. Политика / Под ред. М.Н. Тихомирова. М., 1965. С. 482. Это издание на двух языках и первый перевод на русский.

59

Вальденберг В. Государственные идеи Крижанича. СПб., 1912.С. 169, 171–172,193.

60

Милюков П.Н. Указ. соч. С. 148–149.

61

Флоровский Г. Указ. соч. С. 64.

62

Цит. по: Patriarch Nikon on Church and State… P. 20.

63

Palmer W. The Patriarch and The Tsar. London, 1871. Vol. l.P. 130; Patriarch Nikon on Church and State… P. 206.

64

КаптеревН.Ф. Указ. соч. С. 132–133.

65

Там же. С. 489–490.

66

Зызыкин М.В. Патриарх Никон: Его государственные и канонические идеи. Варшава, 1934. Т. 2. С. 108; Каптерев Н.Ф. Указ. соч. Т. 2. С. 198.

67

ЗызыкинМ.В.Указ. соч. С. 7–130.

68

Palmer W. Op. cit. P. 251–253; Patriarch Nikon on Church and State… P. 313–314.

69

Попов H. B.H. Татищев и его время. М., 186 l.C. 80.

70

Русский архив. 1888. № 4. С. 533–552. О контактах России с Западной Европой и впечатлениях от нее во время правления Петра см.: Алпатов М.А. Указ. соч. С. 198–259.

71

Ключевский В.О. Петр Первый среди своих сотрудников // Ключевский В.О. Очерки и речи. М., 1913. С. 471–472.

72

ПСЗ. T. 5. № 3006. С. 325.

73

Павленко Н.И. Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 60. Другие примеры: Там же. С. 61, 64. Текст манифеста можно найти в кн.: Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, 1998. P. 386.

74

Staehlin J. von. Original Anecdotes of Peter the Great. London, 1788. P. 305.

75

Pufendorf S. An Introduction to the History of the Principal Kingdoms and States of Europe. London, 1728. P. 379.

76

Пекарский П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб., 1862.Т. 1.С. 325–326.

77

Пуфендорф С. Введение в гисторию европейскую. СПб., 1718. С. 407–408.

78

Корб И.Г. Дневник поездки в московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла Императора Леопольда I, к Царю и Великому Князю Московскому Петру Первому в 1698 году, веденный секретарем посольства Иоанном Георгом Корбом. Москва, 1867. С. II–III.

79

Плеханов Г.В. История русской общественной мысли. М., 1918. Т. 2. С. 107–108.

80

Феофан Прокопович. Сочинения. М., 1961.С. 76–93,467.

81

Гурвич Г. «Правда воли монаршей» Феофана Прокоповича и ее западноисторические источники. Юрьев, 1915.С. 10, 15.

82

Попов Н. Указ. соч. С. 4.

83

Корсаков Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII века. Казань, 1891. С. 348–349.

84

Татищев В.Н. История Российская. М., 1962. Т. 1.С. 360–362.

85

Татищев В. Н. Произвольное и согласное рассуждение и мнение собравшегося шляхетства русского о правлении государственном // Утро: Литературный сборник. М., 1859. С. 372–373.

86

Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. С. 72.

87

Самые лучшие описания кризиса 1730 года см.: Корсаков Д. Воцарение императрицы Анны Иоанновны. Казань, 1880; Милюков П.Н. Из истории русской интеллигенции. СПб., 1902.С. 1-51.

88

Ключевский. С. 391–394.

89

Meehan- Waters В. The Muscovite Noble Origins of the Russian in the Generali- tet of 1730 // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. Vol. 12. № 1–2 (1971). P. 34.

90

Татищев В.Н. Произвольное и согласное рассуждение… // Утро. С. 369–379.

91

Корсаков Д. Воцарение… С. 147–148.

92

СбРИО. СПб., 1870. Т. 5. С. 347.

93

Милюков П.Н. Из истории русской интеллигенции… С. 41.

94

Корсаков Д. Воцарение… С. 278.

95

Струве П.Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины. Париж, 1967. С.292.

96

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.,2004. С. 187–188.

97

Le Grand-Duc Nicolas Mikhailovitch de Russie. Le Comte Paul Stroganov. Paris, 1905. Vol. 2. P. 61–62.

*

0 жидовствующих и других средневековых ересях см.: Казакова НА., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI века. М., 1955. С. 109-224. Название их было если не придумано, то популяризировано Иосифом Волоцким (см. ниже), чтобы изобразить их не просто еретиками, а отступниками и потому заслуживающими казни

*

Иосиф Волоколамский. Просветитель. М., 1993. С. 52-53. Во введении к этому недавнему изданию, опубликованному с благословения нынешнего российского патриарха Алексия II, утверждается, что Иосиф не преувеличивает, «оценивая ересь жидовствующих как величайшую опасность, которой когда-либо подвергалась Русь, русское православие, русская государственность» (Там же. С. 8).

*

Зызыкин М.В. Патриарх Никон: Его государственные и канонические идеи. Варшава, 1934. Т. 2. С. 10. Кормчие книги являлись русским эквивалентом греческих nomokanons — собраний как церковных, так и светских законов

*

В 1393 году патриарх Антониос Константинопольский писал русскому великому князю Василию I, что «для христиан невозможно иметь церковь и не иметь императора: эти двое не могут быть разделены» {Schaeder Н. Moskau das Dritte Rom. Darmstadt, 1957. S. 1).

*

Иосиф Волоколамский. Указ. соч. С. 367. Об Агапите см.: ВалденбергВ.Е. Наставление писателя VI в. Агапита в русской письменности // Византийский временник. 1926. Т. 24. С. 27-34; $е\/бепко I. Bizantine Source of Muscovite Ideology // Harvard Slavic Studies. Cambridge, Mass., 1954. Vol. 2. P. 141-179.

*

БудовницИ.У. Русская публицистика XVI века. М., 1947. С. 90. Эта оценка, поддержанная значительным большинством российских медиевистов, была оспорена американским исследователем Дэниелом Островским (SEER. Vol. 64. № 3 (July 1986). P. 355-379).

*

Малинин В. Старец Елеазорова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901. Приложение. С. 45. Как и другие теоретики идеи translatio imperii, Филофей ссылался на отрывок из библейской книги Даниила, в которой пророк, толкуя сон вавилонского царя Навуходоносора, предсказал, что его царство будет последним и вечным. См.: Дан 2: 38 и след., особенно 44

*

Будовниц И.V. Указ. соч. М., 1947. С. 175-177. М. Дьяконов соглашается,что эта идея была популярна и до Филофея {Дьяконов М. Власть московских государей. [СПб., 1889]. С. 66-68).

*

Такие притязания не были уникальными для России: например, некоторые французские теоретики заявляли, что власть их королей происходит не от Рима, а от Трои и что поэтому Франция никогда не подчинялась правлению Рима. См.: MousmerR. La monarchie absolue en Europe. Paris, 1982. P. 58.

*

Русский эпитет «грозный» в английском языке, к сожалению, неправильно переводится как «ужасный»: так Иван Грозный становится «Ivan the Terrible». В то время «грозный» означал вовсе не нечто ужасное, а наоборот, «потрясающий», «внушающий почтение». На самом деле русские люди рассматривали «грозу» как одно из важнейших качеств хорошего правителя. Есть поговорка: «Царь без грозы что конь без узды» {SolovievА. V. Holy Russia: The History of a Religious-Social Idea.The Hague, 1959. P. 24).

*

Дж. Феннелл непонятно почему неверно переводит этот пассаж следующим образом: «And we are free to reward our servants, and we are free also to punish them» (The Correspondence between Prince A.M. Kurbsky and Tsar Ivan IV, of Russia, 1564-1579/Ed. by J.L.I. Fennel. Cambridge, 1955. P. 66). Иван использует слово «холопы», что означает «рабы», а не «слуги» (см.: Ibid. Р. 118-119, 216-217).

*

Сергей Платонов, главный специалист по Смуте, наоборот, отрицает, что эти обещания ограничивали полномочия Шуйского. По его мнению, они представляли лишь «торжественный манифест нового режима» (Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI—XVII вв. /3-е изд. СПб., 1910. С. 282-286). Но факт остается фактом: ни один из предыдущих царей таких обещаний не давал. На самом деле, как мы видели, за полвека до этого Иван IV недвусмысленно заявил о своем праве наказывать любого по своему усмотрению.

*

Palmer W. The Patriarch and the Tsar. London, 1873. Vol. 3. P. 383. В. Сокольский обратил внимание, что это требование было «почти буквальным переводом четвертой статьи второй главы византийского кодекса, известного как Ерапаподе» и являвшегося частью русского церковного законодательства (Spinka М. Patriarch Nikon and the Subjection of the Russian Church to the State // Church History. 1941.Vol. 10. №4. P. 351). Отсюда можно сделать вывод, что требование Никона не отходило от традиции (Ibid. Р. 353).

*

До недавнего времени ответы Никона были доступны только в английском переводе, опубликованном Уильямом Палмером в первом томе его труда «The Patriarch and the Tsar» (London, 1871 ). Полный русский текст впервые воспроизведен в книге под редакцией В.А. Туминой и Г.В. Вернадского: Patriarch Nikon on Church and State: Nikon's “Refutation". Berlin, 1982.

*

Однако, как заметил М. Дьяконов, голоса в пользу превосходства церкви над государством время от времени раздавались в России уже на протяжении трехпредшествующих столетий {Дьяконов М. Указ. соч. С. 121-132).

*

Петр начал с русского понимания царей как суверенов-собственников, но затем изменил свое мнение, узнав о естественном праве (см.: Stupperich R. Staatsgedanke und Religionspolitik Peters des Grossen. Kônigsberg, 1936. S. 24-25).

*

В этом отношении Петра, похоже, предвосхитил священник Симеон Полоцкий (1629-1680), который обучался в Киеве и Вильно и, как говорят, был знаком с сочинениями Аристотеля и св. Фомы Аквинского. См.: Lappo-Danilevskij A. L’idée de l’état et son évolution en Russie depuis les troubles du XVIIe siècle jusqu’aux reformes du XVIIIe//Essays in Legal History/Ed. by P. Vinogradoff. Oxford, 1913. P. 361.

*

Униаты были христианами восточного обряда, признававшими власть папы Униатская церковь основана в 1596 году на территории, принадлежавшей Польше.

*

Текст получил статус правительственного декрета и в таком качестве напечатан в «Полном собрании законов»: ПСЗ. Т. 7. N° 4870. С. 602-643

*

Харальд Йерне (Hjârne) процитирован П.Н. Милюковым в его книге «Из истории русской интеллигенции» (СПб., 1902. С. 8-11), а также Д.А. Корсаковым в его книге «Воцарение императрицы Анны Иоанновны» (Казань, 1880. С. 283-286). Но кондиции имели также сходство с английской Декларацией прав 1689 года, которая ограничивала полномочия Вильгельма III в качестве предварительного условия его восхождения на трон. Это дало парламенту больший контроль над вооруженными силами и определило монарху денежное содержание; закон о престолонаследии 1701 года поручал парламенту контролировать этот процесс. Датский посланник в Санкт-Петербурге сообщал, что Д.М. Голицын спрашивал его, какая, по его мнению, конституция лучше — шведская или английская, на что тот ответил, что шведская, потому что английская не подходит для России (см.; Корсаков Д. Указ. соч. С. 104-105).

1

Скабичевский А.М. Очерки истории русской цензуры (1700–1863 гг.). СПб., 1892.С.41.

2

Екатерина II. Антидот // Осьмнадцатый век / Под ред. П. Бартенева. М., 1869. Т. 4. С. 328. Французский оригинал в кн.: Сочинения императрицы Екатерины II. СПб., 1901. Т. 7.

3

Боголюбов В. Н.И. Новиков и его время. М., 1916. С. 109–110.

4

О взглядах Дидро на Россию см.: СемевскийВ.И. Вопрос о преобразовании государственного строя России в XVIII и первой половине XIX века // Былое. 1906. № 1. С. 8–11.

5

Боголюбов В. Указ. соч. С. 42.

6

Назывались соответственно «Пустомеля» (1770), «Живописец» (1772–1773) и «Кошелек» (1774). Они воспроизведены в изд.: Сатирические журналы Новикова / Под ред. П.Н. Берков. М., 1951.

7

Новиков Н.И. Избранные сочинения / Под ред. Г.П. Макогоненко. М., 1954. С. 215–219.

8

Боголюбов В. Указ. соч. С. 94–95.

9

Walicki A. A History of Russian Thought. Stanford, 1979. P. 25.

10

Боголюбов В. Указ. соч. С. 397.

11

Там же. С. 388–389.

12

СбРИО. СПб., 1872. Т. 10. С. 31.

13

О том, как Екатерина использовала идеи Монтескье, см.: AlexeievN.N. Ве- itrage zur Geschichte des Russischen Absolutismus im 18. Jahrhundert II Forschungen zur Osteuropàischen Geschichte. Bd. 6 (1958). S. 21–27.

14

Монтескье, «Дух законов», кн. 2, гл. 4.

15

Там же, кн. 2, гл. 1.

16

Там же, кн. 5, гл. 14; кн. 12, гл. 12; кн. 15, гл. 6; кн. 19, гл. 14; кн. 22, гл. 14. Основным источником информации о России для Монтескье был французский перевод (1716) книги капитана Джона Перри «The State of Russia Under the Present Czar», впервые опубликованной в Лондоне в том же году.

17

Montesquieu Ch. Persian Letters / Trans, by C.J. Betts. Hammondsworth, 1973.P. 111.

18

Walkin J. The Rise of Democracy in Pre- Revolutionary Russia. London, 1963. P. 38.

19

«Дух законов», кн. 2, гл. 4.

20

Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России. М., 1994. С. 92.

21

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. М., 1993. С. 80.

22

Alexeiev N.N. Op. cit. P. 18.

23

Проект «Нового Уложения» 1754–1756 годов описан в книге О.А. Омельченко «Законная монархия» (с. 54).

24

СемевскийВ.И. Указ. соч. С. 4.

25

Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. М., 1986. С. 65.

26

Екатерина цитируется в кн.: Walicki A. Op. cit. Р. 7; Пушкин — в кн.: Гуковский Г.А. Русская литература XVIII века. М., 1939. С. 250.

27

По этой теме см.: Кобеко Д. Цесаревич Павел Петрович (1754–1796) / 3-е изд. СПб., 1887.

28

Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981. P. 39.

29

Raejf M. Plans for Political Reform in Imperial Russia, 1730–1905. Englewood Cliffs, N.J., 1966. P. 67.

30

Ibid. P. 53–68.

31

Ibid. P. 64.

32

Ransel D.L. The Politics of Catherinian Russia: the Panin Party. New Haven, 1975. P. 121.

33

Madariaga I. de. Op. cit. P. 42–43.

34

Ransel D.L. Op. cit. P. 186.

35

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века. М., 1936. С. 158–160; Ransel D.L. Op. cit. P. 150–153.

36

Документ воспроизведен в кн.: Шумигорский Е.С. Император Павел I: Жизнь и царствование. СПб., 1907. Приложение 1. С. 1–20.

37

Там же. С. 7.

38

Там же. С. 11.

39

Walicki A. Rosyjska filozofia i my$l spo- feczna. Warszawa, 1973. S. 49–50.

40

Щербатов M.M. Неизданные сочинения. М., 1935. С. 55–56.

41

Сочинения князя М.М. Щербатова / Под ред. П.П. Хрущова. СПб., 1896. Т. 1. С. 219–268; особенно с. 222 и 225–226.

42

Shcherbatov М.М. On the Corruption of Morals in Russia / Introduction and trans. by A. Lentin. Cambridge, 1969. P. 31.

43

Сочинения князя M.M. Щербатова. T. l.C.269–334.

44

МякотинВ.А. Из истории русского общества/2-е изд. СПб., 1906. С. 141.

45

Сочинения князя М.М. Щербатова. T. 1.С.418.

46

Мякотин В. А. Указ. соч. С. 144.

47

Сочинения князя М.М. Щербатова. Т. 1. С. 749–1060.

48

Там же. Т. 1. С. 859; Shcherbatov М.М. Op. cit. Р. 74–79.

49

Сочинения князя М.М. Щербатова. Т. 2. С. 133–246.

50

Лушкин. Т. 7. С. 539–540.

51

СемевскийВ.И. Указ. соч. С. 29.

52

Скабичевский А.М. Указ. соч. С. 86.

53

Czartoryski A.J. Pamiçtniki i Memorialy Polityczne, 1776–1809. Warszawa, 1986. S. 322.

54

Семевский В.И. Указ. соч. С. 31–32.

55

Тельберг Г. Правительствующий Сенат. М., 1914. С. 34–80.

56

О политических идеях и деятельности Сперанского см.: Предтеченский А.В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века. М., 1957. С. 217–294. См. также: RaeffM. Michael Speransky: Statesman of Imperial Russia, 1772–1839. The Hague, 1957. P. 119–169,204-227.

57

Фатеев A.H.M.M. Сперанский (1809–1909): Биографический очерк. Харьков, 1910. Примеч. 32.

58

Воспоминания Фаддея Булгарина. СПб., 1848.4.5. С. 128.

59

Проект 1809 года напечатан в кн.: М.М. Сперанский: Проекты и записки. М., 1961.С. 143–237.

60

Записки Александра Ивановича Кошелева, 1812–1883. М., 2002. С. 27.

61

М.М.Сперанский… С. 145.

62

Там же. С. 77–83.

63

Там же. С. 77.

64

Там же. С. 153–154.

65

Там же. С. 154–155.

66

Там же. С. 160. Выделено автором.

67

Там же. С. 163.

68

Там же. С. 156, примеч.

69

Там же. С. 147.

70

Там же. С. 164.

71

Мироненко С.В. Самодержавие и реформы: Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989. С. 35.

72

Леонтович В. История либерализма в России, 1762–1914. Париж, 1980. С. 78–80.

73

М.М.Сперанский… С. 179–180;Мнроненко С.В. Указ. соч. С. 30–31.

74

RaeffM.Speransky… P. 125–126.

75

По этой теме см. мою статью «Karamzin’s Conception of the Monarchy», первоначально опубликованную в изд.: Harvard Slavic Studies. Vol. 4 (1957). P. 35–58, а затем перепечатанную в моей книге «Russia Observed» (Boulder, Colo., 1989. P. 37–58).

76

Карамзин H.M. Письма к И.И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 249.

77

Предтеченский А.В. Указ. соч. С. 219–220.

78

Pipes R. Karamzin’s Memoir on Ancient and Modern Russia: A Translation and Analysis. Cambridge, Mass., 1959. Harvard University Press также напечатал в виде дополнительного выпуска оригинальный русский текст под моей редакцией.

79

Ibid. Р. 122.

80

Ibid. Р. 138–139.

81

Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. С. 206.

82

Там же. С. 205, 206.

83

Мякотин В. А. Указ. соч. С. 239; также: Семевский В.И. Вопрос о преобразовании… С. 52.

84

Мироненко С.В. Указ. соч. С. 158–159.

85

Пыпин А.Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб., 1908. С. 377, 549–550. Tugenbund был основан в прусском Кенигсберге в 1808 году с высочайшего разрешения.

86

Довнар-Запольский М.В. Идеалы декабристов. М., 1907. С. 312–314.

87

Мякотин В. А. Указ. соч. С. 252, примеч.

88

Там же. С. 255.

89

Пушкин. Т. 7. С. 225.

90

Там же. С. 126.

91

Франк С.Л. Пушкин как политический мыслитель. Белград, 1937. С. 32.

92

Пушкин. Т. 7. С. 537.

93

Там же. С. 449.

94

Там же. С. 269.

95

Там же. С. 42–49.

96

Там же. С. 288–292.

97

Pipes R. Op. cit. P. 96–97.

98

Лучшее исследование на эту тему: Ri- asanovskyN. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley, 1959.

99

Ibid. P. 4.

100

Гросул В.Я. Русский консерватизм XIX столетия. М., 2000. С. 148.

101

Никитенко А.В. Дневник. Л., 1955. T. 1.С.174.

102

Оригинальный французский текст доклада 1832 года опубликован Андреем Зориным в изд.: Новое литературное обозрение. № 26 (1997). С. 92–95.

103

Шильдер Н.К. Император Николай Первый: Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1. С. 705.

104

Соловьев С.М. Мои записки для детей моих. СПб., 1914. С. 59.

105

Десятилетие Министерства народного просвещения, 1833–1843. СПб., 1864. С. 2–4.

106

Полное собрание сочинений Ф.И. Тютчева. СПб., 1913.С. 295.

107

Это тема рассмотрена в монографии: Klarnerôwna Z. Slowianofilstwo w lite- raturze polskiej lat 1800 do 1848. Warszawa, 1926.

108

Ibid. P. 36–37.

109

Ibid. P. 54–57.

110

Lelewel J. Historya prawodawstw slowi- ariskich. Warszawa, 1856–1865.

111

Полный текст на французском и в русском переводе можно найти в изд.: Чаадаев. Т. 1.С. 86-106, 320–339.

112

Там же. Т. 2. С. 96.

113

Милюков П. Главные течения русской исторической мысли. М., 1898. С. 381.

114

Письмо Пановой опубликовано в переводе в кн.: McNally R. Т. The Major Works of Peter Chaadaev. Notre Dame, Ind., 1969. P. 233–234.

115

Чаадаев. T. 1.C.97.

116

Там же. С. 89, 91.

117

Там же. С. 402.

118

Там же. С. 96.

119

Там же. С. 198–199.

120

Там же. Т. 2. С. 100–101.

121

Гершензон М. П.Я. Чаадаев. СПб., 1908.С. 137.

122

Чаадаев. Т. 2. С. 559.

123

Пушкин. Т. 10. С. 595–597. Письмо не было отправлено из-за ограничений, наложенных на Чаадаева полицией (Там же. С. 747).

124

Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1956. Т. 7. С. 91.

125

Чаадаев. Т. 2. С. 89.

126

Там же. С. 96.

127

Там же. Т. 1. С. 541, 543. То же самое он писал графу А. де Сиркуру: Там же. Т. 2. С. 190.

128

Там же. Т. 1. С. 293.

129

Впервые опубликовано в «Звеньях» (М., 1934.Т. 3–4. С. 372–380), воспроизведено в изд.: Чаадаев. Т. 1. С. 564–569. Французский оригинал см.: Cahiers du Monde Russe et Soviétique. № 3–4 (1974). P. 409–413.

130

Чаадаев. T. 1. C. 569. 131 Они основательно рассмотрены в кн.: WalickiA. The Slavophile Controversy. Oxford, 1975.

132

KoyréA. La Philosophie et le problème national en Russie au début du XIXe siècle. Paris, 1929. P. 161; Walicki A. The Slavophile Controversy… P. 48, 57.

133

Walicki A. The Slavophile Controversy.. P. 250.

134

Ibid. P. 138–142.

135

Статья из газеты «Русь» (1881); перепечатано в кн.: Бродский Н.Л. Ранние славянофилы. М., 1910. С. 96.

136

Гоголь Н.Б. Выбранные места из переписки с друзьями // Гоголь. Т. 8. С. 213–418.

137

Пыпин А. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов / 4-е изд. СПб., 1909. C.371–372.

138

Там же. С. 400–401.

139

Белинский. Т. 10. С. 294.

140

Там же. С. 214.

141

Гершензон М. Исторические записки. М., 1910. С. 126.

142

Сухов А.Д. Столетняя дискуссия. М., 1998. С. 74.

143

Гоголь. Т. 8. С. 256–257.

144

М.М.Сперанский… С. 43–45.

145

Staël, madame de. Dix années d’exil. Brussels, 1821. P. 235.

*

Я говорю «номинально» независимые от власти, потому что в действительности большинству дворян не хватало средств вести свободное существование, и у них не оставалось никакого выбора, кроме военной или бюрократической карьеры.

*

«Vous ne travaillez que sur le papier, qui suffre tout... tandis que moi, pauvre impératrice, je travaille sur la peau humaine qui est bien autrement irritable et chatouilleuse> (цит. no\ Madanagal.de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981. P. 339).

*

«Большая империя предполагает деспотическую власть того, кто правит» {Монтескье. «Дух законов». Кн. 8, гл. 19).

*

Идея Монтескье о разделении властей, похоже, впервые повлияла в России лишь на Михаила Сперанского — в 1809 году (М.М. Сперанский: Проекты и записки/Под ред. С.Н. Валка. М., 1961. С. 164).

*

Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / Под ред. Н.Д. Чечулина. СПб., 1907. С. 3. Чечулин относит параграф 10к «Духу законов» Монтескье, кн. 8, гл. 19. Нотам, где Монтескье говорит о «деспотической» власти, Екатерина смягчила ее до «суверенной» или «самодержавной».

*

По другим оценкам, дворянство составляло фактически 40% депутатов. См. в работе М.Т. Белявского в кн.: Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. М., 1963. С. 323.

*

Ransel D.L. The Politics of Catheriman Russia: The Panin Party. New Haven, 1975. P. 91. Рэнсел, притом что во всем остальном его книга очень информативна, делает неубедительную попытку отрицать, что при составлении проекта Императорского совета Панин находился под влиянием шведского примера (Ibid. Р. 95-96).

*

О.А. Омельченко упоминает более ранний «конституционный» проект 1754 года, составленный графом И.И. Шуваловым (1727-1797), одним из фаворитов Елизаветы (Омельченко О.А. «Законная монархия» Екатерины II. М., 1993. С. 65). Однако чтение этого проекта показывает, что он ни в каком смысле не может квалифицироваться как конституция, так как посвящен только реформам администрации, финансов, вооруженных сил, а также правам дворянства. Полномочия верховной власти в нем не затрагивались. Этот проект опубликован: Исторический архив. 1962. №6. С. 110-118.

*

В середине XVIII века потомственные дворяне продолжали занимать половину всех высших постов в правительстве (три высших чина), но они составляли только 21,5% чиновничества в целом: остальные 78,5% должностей перешли к возведенным в дворянство простым людям. См.: Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке. М., 1974. С. 366.

*

Статья 11 : «Державная власть неразделима; она сосредоточивается въ лице монарха». И статья 12: «Государь есть единственный источник всех в империи властей гражданских, политических, законодательных и военных. Он управляет исполнительною частию во всем ее пространстве. Каждое начальство исполнительное, управительное и судебное им одним постановляется» (Шильдер Н.К. Император Александр I: Его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4. С. 500).

*

М.М. Сперанский: Проекты и записки... С. 184,187. В этом Сперанский следовал французскому принципу различения «активных» и «пассивных» граждан.

*

Его друг П.А. Вяземский писал, что юношеский либерализм Пушкина был «больше отражением времени, чем раскрытием его собственных внутренних чувств и убеждений» {Вяземский ПА. Полное собрание сочинений. СПб., 1878. Т. 1. С. 323).

*

Пушкин. Т. 7. С. 360. Его критика радищевского «Путешествия»: Там же. С. 268-305. Кроме того, см. очерк В.П. Семенникова о Радищеве и Пушкине в его книге «Радищев: Очерки и исследования» (М., 1923. С. 268-269). Семенников полагает, что несчастный герой пушкинского «Медного всадника» есть не кто иной, как Радищев. См. о нем также: Пушкин. Т. 7. С. 288-289, 301, 355, 361.

*

Пушкин. Т. 7. С. 301-302. Это могло быть ответом на радищевское осуждение цензуры. См.: Мякотин В А. Из истории русского общества/2-е изд. СПб., 1906. С. 186. Ср. с Самуэлем Джонсоном: «Любое общество имеет право сохранять спокойствие и порядок и поэтому имеет обоснованное право запрещать распространение мнений, имеющих опасное направление» (цит. по: Baring М. Have You Anything to Declare? London, 1950. P. 239).

*

Головной убор, которым русские цари, по преданию, короновались с XII века.

*

Один исследователь считает, что она сознательно была сформулирована как ответ на лозунг Французской революции «свобода, равенство, братство». См.: WalickiA. The Slavophile Controversy. Oxford, 1975. P. 46.

*

«Любомудры» — буквальный перевод на славянский греческого слова «философы», т.е. любители мудрости.

*

Павел Милюков в своей книге «Главные течения русской исторической мысли» (М., 1898. С. 374-396) делает специальный акцент на том, чем Чаадаев обязан де Местру и де Бональду. В особенности он привлекает внимание к мнению де Местра, что все цивилизации вышли из Рима и что историческое развитие России сошло с этого пути из-за ее расхождения с католической церковью, а также из-за монгольского завоевания (Там же. С. 385).

*

Гершензон М. П.Я. Чаадаев. СПб., 1908. С. 26. Несмотря на то что книга устарела (у Гершензона не было доступа ко многим сочинениям Чаадаева, обнаруженным позднее), в некоторых отношениях она остается лучшей биографией Чаадаева.

*

Согласно Чаадаеву, который вскоре потерял с ней контакт, Панова в конце концов сошла с ума, сильно изменившись и вообразив себя бессмертной. См.: Чаадаев. Т. 2. С. 118. Он утверждал, что она никогда даже не слышала о его первом «Философическом письме» (Там же). См. также: Лемке М. Николаевские жандармы и литература. 1826-1855 гг. СПб., 1909. С. 448-451.

*

В этих оставшихся шести письмах он больше рассуждал о том, как русские могли бы лучше всего сохранить личную цельность в условиях, господствующих в стране, чем об историческом месте России.

*

В письме к брату вскоре после появления первого «Философического письма» Чаадаев, скрывая правду, утверждал, что не намерен был придавать его огласке. См.: Чаадаев. Т. 2. С. 118-119.

*

Чаадаев. Т. 2. С. 84. В частном порядке он заявлял, что выражал такие чувства, чтобы «сберечь свою шкуру» (Там же. Т. 2. С. 255, 391-392).

*

Их разногласия — предмет анализа М.О. Гершензона в его книге «Исторические записки» (М., 1910. С. 88-126). Однако Гершензон недооценивает религиозный фактор в мировоззрении Гоголя и преувеличивает его патриотизм.

*

Несмотря на это, цензоры сократили текст гоголевской книги почти на четверть. См.: Сухов АД. Столетняя дискуссия. М., 1998. С. 74. См. также: Гоголь. Т. 8. С. 783-785. Эти сокращения, убравшие явную критику современной России, сделали книгу Гоголя еще более «реакционной». См.: Там же. С. 784.

1

СакулинП.Н. Из истории русского идеализма: Князь В.Ф. Одоевский — мыслитель-писатель. М., 1913.Т. 1. 4. 1.С. 386–387.

2

Hegel bei de Slaven / H rsg. von D. Tschizewskij. Darmstadt, 1961. 5. 149.

3

Нольде Б.Е. Юрий Самарин и его время. Париж, 1926. С. 70.

4

Писарев. Т. 1. С. 135.

5

Там же. Т. З.С. 105.

6

Там же. С. 109.

7

Там же. С. 115.

8

Домашняя беседа. 1864.5 декабря; цит. в переводе с английского по: Moser Ch. A. Antinihilism in the Russian Novel of the 1860’s. The Hague, 1964. P. 44.

9

Сочинения И.С. Аксакова. М., 1886. Т. 2. С. 3–4.

10

Катков М.Н. Il PB. 1862. Июль. С. 411. Аксаков использовал почти идентичные выражения: Сочинения И.С. Аксакова. Т. 2. С. 675.

11

Достоевский. Т. 29. Ч. 1. С. 260.

12

Там же. Т. 23. С. 64. Письмо будущему царю Александру III с приложением экземпляра «Бесов» датировано 10 февраля 1873 года: Там же. Т. 29. Ч. 1.С. 260.

13

Этот термин, очевидно, немецкого происхождения. См. мою статью: Pipes R. “Intelligentsia” from the German “Intelligenz”? A Note // Slavic Review. Vol. 30. № 3(1971). P. 615–618.

14

Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Путешествие за границу. М., 1932. С. 22–23.

15

Пайпс. Т.2.С. 109, 111.

16

Письмо Александру III, 1887, в кн.: Письма Победоносцева к Александру III. М., 1926. Т. 2. С. 141.

17

Корнилов А. Общественное движение при Александре II (1855–1881). Париж, 1905. С. 68.

18

PyziurE. Mikhail N. Katkov: Advocate of English Liberalism in Russia, 1856–1863//SEER.Vol. 45.№ 105 (1967). P. 446, 449.

19

Russen über Russland: Ein Sammelwerk / Hrsg. von J. Melnik. Frankfurt am Main, 1906. P. 2.

20

Корнилов А. Указ. соч. С. 99–104.

21

Михаил Катков // PB. 1862. Июль. С. 425–426.

22

Pyziur Е.Ор. cit. Р. 455–456.

23

Корнилов А. Указ. соч. С. 169.

24

Неведенский С. Катков и его время. СПб., 1888. С. 420.

25

Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия. М., 1978. С. 128–130.

26

Русские ведомости. 1867.29 октября. № 237; цит. по: Твардовская В.А. Указ. соч. С. 81.

27

Там же. С. 109–110.

28

СементковскийР.И. М.Н. Катков. СПб., 1891.С. 72–74.

29

Kucharzewski J. Od bialego caratu do czerwonego. Warszawa, 1931. T. 4. S. 18–20.

30

Михаил Катков, письмо Александру III, 1886: Былое. 1917. № 26. С. 6.

31

Московские ведомости. 1881.9 апреля. № 99. Цит. по: Твардовская В.А. Указ. соч. С. 201–202.

32

Собрание сочинений Владимира Сергеевича Соловьева. СПб., [1902]. Т. 5. С. 196.

33

Неведенский С. Указ. соч. С. 242.

34

Walicki А. The Slavophile Controversy. Oxford, 1975. P. 475–476.

35

Нольде Б.Е. Указ. соч. С. 32–33.

36

Письмо И.С. Аксакову 7 мая 1861 года // Самарин Ю.Ф. Избранные произведения. М., 1996. С. 11.

37

Последнее и наиболее полное издание вышло в Лейпциге в 1850 году в 3 томах под заглавием «Geschichte der sozialen Bewegung in Frankreich» («История общественного движения во Франции»). О Штейне и Марксе см.: Mengelberg К. Lorenz von Stein (1815–1890): His life and work // Stein L. von. History of the Social Movement in France. Totowa, N.J., 1964. P. 25–33.

38

Stein L. von. Geschichte der sozialen Bewegung in Frankreich. Bd. 2. S. 5–6,481.

39

Сочинения Ю.Ф. Самарина. М., 1878. T. 2. С. 28.

40

Там же. С. 17–136.

41

Hucke G. Jurij Fedorovià Samarin. München, 1970. S. 85.

42

Correspondance de G. Samarine avec la Baronne de Rahden, 1861–1876. M., 1894. C.241–242.

43

Русь. 1881. № 29.С.13.

44

Сочинения Ю.Ф. Самарина. М., 1911. Т. 12. С. 68.

45

Русь. 1881. № 29.

46

Там же. С. 14.

47

НольдеБ.Е. Указ. соч. С. 72.

48

Ниске G. Op. cit. Р. 143.

49

Русь. 1881. № 29. С. 14.

50

Фадеев Р.А. Русское общество в настоящем и будущем: (Чем нам быть?). СПб., 1874. Это произведение включено в изд.: Собрание сочинений Р. А. Фадеева. СПб., 1889. Т. З.Ч. 1. С. 1–207.0 Фадееве см.: Thaden Е. С. Conservative Nationalism in Nineteenth-Century Russia. Seattle, 1964. P. 146–163.

51

НольдеБ.Е. Указ. соч. С. 227.

52

Фадеев РА. Указ. соч. С. 61.

53

Там же. С. 77–78.

54

НольдеБ.Е. Указ. соч. С. 228.

55

Самарин Ю., Дмитриев Ф. Революционный консерватизм. Берлин, 1875. С. 10.

56

Там же. С. 11.

57

Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978. С. 121–122.

58

Там же. С. 47–48,51.

59

Lukashevich S. Ivan Aksakov, 1823–1886. Cambridge, Mass., 1965. P. 48, 51.

60

Они собраны в изд.: Сочинения И.С. Аксакова. М., 1886. Т. 2. С. 26–59.

61

Там же. С. 281.

62

Там же. С. 47.

63

Цимбаев Н.И. Указ. соч. С. 179–180.

64

Сочинения И.С. Аксакова. Т. 2. С. 32–33. Написано в 1862 году.

65

Цимбаев Н.И. Указ. соч. С. 116.

66

Сочинения И.С. Аксакова. Т. 2. С. 422.

67

Там же. С. 37.

68

Там же. С. 267.

69

Там же. С. 49.

70

Там же. С. 672.

71

Цимбаев Н.И. Указ. соч. С. 109.

72

Сочинения И.С. Аксакова. Т. 3. С. 839–841. Антиеврейские обличительные речи Аксакова см.: Там же. С. 685–844.

73

Достоевский. Т. 10. С. 34.

74

Письмо А.Н. Майкову, 1870: Там же. Т.29.4.1.С. 145.

75

См.: Гроссман Л. Достоевский и правительственные круги 70-80-х годов. Победоносцев и Достоевский // ЛН. М., 1934. Т. 15. С. 83–162.

76

Достоевский. Т. 22. С. 90, 361–362.

77

Там же. Т. 26. С. 89.

78

Там же. С. 91.

79

Там же. Т. 25. С. 94–98.

80

Там же. С. 101.

81

Гроссман Л. Указ. соч. С. 108–113; Goldstein D.L Dostoyevsky and the Jews. Austin, TX, 1981.

82

Мочульский К. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж, 1947. С. 7.

83

Письмо А.Н. Майкову, 1870. Н.А. Серно-Соловьевич (1834–1866) был социалистом-революционером, одним из основателей организации «Земля и Воля».

84

Достоевский. Т. 24. С. 46.

85

Там же. С. 49.

86

Там же. Т. 25. С. 199.

87

Там же. Т. 26. С. 167–168.

88

Тамже. Т.25.С. 118–119.

89

На эту тему см.: Proyart J. de. Le haut- procureur du Saint-Synode Constantin Pobedonoscev et le “coup d’État” du 29 avril 1881 II Cahiers du Monde Russe et Soviétique. Vol. 3.№ 3 (1962). P. 408–458.

90

Письма Победоносцева к Александру III. М., 1925. T. 1. С. 315. 91 Собрание описано в изд.: Дневник Е. А. Перетца (1880–1883). М., 1927. С. 31–46.

92

Конституционализм: Исторический путь России к либеральной демократии / Под ред. А.В. Гоголевского и Б.Н. Ковалева. М.,2000. С.469.

93

См., например, статью Ларисы Захаровой в кн.: Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Ed. by В. Eklof et al. Bloomington, Ind., 1994. P. 34–35.

94

Leroy-Beaulieu A. L’Empire des Tsars et les Russes. Paris, 1882. Vol. 2. C. 599.

95

Цит. по: Твардовская В. A. Указ. соч. С. 203.

96

Милютин Д.А. Дневник. М., 1950. Т. 4. С. 35.

97

Проект Победоносцева в кн.: Победоносцев и его корреспонденты. М., 1923.Т. 1.4.1.С. 51–52.

98

Московские ведомости. 1881.30 апреля. Цит. по: Твардовская В. А. Указ. соч. С. 207–209.

99

Жировов В.И. К.П. Победоносцев — идеолог российского самодержавия рубежа XIX–XX вв. // Российская монархия / Под ред. М.Д. Карпачева. Воронеж, 1998. С. 143.

100

Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1.4.1. С. 318.

101

Там же. С. 347.

102

Byrnes R.F. Pobedonostsev: His Life and Thought. Bloomington, Ind., 1968. P. 301.

103

Thaden E. C. Op. cit. P. 188.

104

Мещерский В.П. Воспоминания. М., 2001.С. 633–634.

105

Витте С.Ю. Воспоминания: Детство, царствование Александра II и Александра III (1849–1894). Берлин, 1923. С. 333–334.

106

Архивный источник, цит. по: Новиков А.В. Российские консерваторы. М., 2002. С. 61.

107

Победоносцев К. Московский сборник. М., 1896. С. 102.

108

Pobedonostsev К. Reflections of a Russian Statesman. Ann Arbor, Mich., 1965. P. 256.

109

«Моя литературная судьба»: Автобиография Константина Леонтьева // ЛН.М., 1935.Т. 22–24. С.431.

110

Зенковский В.В. История русской философии. Париж, 1948. Т. 1.С.444.

111

Бердяев Н. Константин Леонтьев. Париж, 1926. С. 27.

112

Там же. С. 35–36.

113

Леонтьев. Т. 7. С. 59.

114

Сухов А.Д. Столетняя дискуссия. М., 1998. С. 104.

115

Леонтьев. Т. 7. С. 76–77.

116

Сухов АД. Указ. соч. С. 106. Ср.: Памяти Константина Николаевича Леонтьева. СПб., 1911. С. 149–150.

117

«Моя литературная судьба». С. 470.

118

Walicki A. A History of Russian Thought. Stanford, 1979. P. 306.

119

Леонтьев. T. 7. C. 216.

120

MacMaster R.E. Danilevsky: A Russian Totalitarian Philosopher. Cambridge, Mass., 1967. P. 120.

121

Данилевский Н.Я. Россия и Европа / 5-е изд. СПб., 1895. С. 83.

122

Там же. С. 96.

123

Леонтьев. Т. 5.С. 197.

124

Там же. С. 210.

125

Там же. Т. 7. С. 217–218.

126

Там же. Т. 5. С. 426.

127

Там же. Т. 6. С. 79.

128

Бердяев Н. Указ. соч. С. 203.

129

Леонтьев. Т.7.С Л26.

130

Masaryk Т. G. The Spirit of Russia. London, 1963. Vol. 2. P. 212.

131

Леонтьев. T. 7. С. 135.

132

Там же. С. 23.

133

Там же. T. 5. С. 113–114.

134

«Моя литературная судьба». С. 436.

135

Леонтьев. Т. 7. С. 216.

136

Там же. С. 241.

137

Русская мысль. 1915. № 3. С. 130–131.

138

См., например: Аврех А.Я. Политическая концепция С.Ю. Витте // Сергей Юльевич Витте — государственный деятель, реформатор, экономист. М., 1999. Т. 1. С. 111–152; Мартынов С.Д. Государство и экономика: Система Витте. СПб., 2002, особенно гл. 8,9, с. 304–399.

139

Архивный источник, цит. по: Романов Б.А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны, 1895–1907. М., 1955. Примеч. 126.

140

Кони А.Ф. На жизненном пути. Л., 1929. Т. 5. С. 262.

141

Витте. С. 206. Подлинник в кн.: Mackenzie Wallace D., Russia. N. Y., 1881. P. 202.

142

Мартынов С.Д. Указ. соч. С. 311.

143

Laue Т.Н. von. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. N.Y., 1963. P. 160–161.

144

Bumme.C. 194–195.

145

Докладная записка Витте Николаю II II Историк-марксист. 1935. № 2–3. С. 133.

*

СамаринЮ.Ф. Сочинения. М., 1878. Т. 2. С. 17-18; курсив мой. Эти идеи не были вовсе новыми. На полвека раньше граф Александр Воронцов советовал Александру I воздержаться от участия в европейской политике, так как России необходимо сконцентрироваться на внутренних реформах. В то время этот взгляд был достаточно широко распространен среди российской элиты, что объясняет ее враждебное отношение к решению Александра начать войну против Наполеона. См.: CzubatyJ. Rosja i éwiat. Warszawa, 1997. P. 98-104.

*

А.Ф. Кони, председательствовавший на суде, вспоминал о реакции общественности на оправдание Засулич следующим образом: «Приговор суда присяжных, быть может, и не правилен юридически, но он верен нравственному чутью; он не согласен с мертвою буквою закона, но в нем звучит голос житейской правды; общество ему не может отказать в сочувствии» (КониА.Ф. Воспоминания о деле Веры Засулич. М., 1933. С. 228).

*

Сементковский Р.И. М.Н. Катков. СПб., 1891. Примеч. 33. Газета получала скрытую правительственную помощь в виде публиковавшихся в ней официальных сообщений. См/ Твардовская В.А. Идеология пореформенного самодержавия. М., 1978. С. 4.

*

Нольде Б.Е. Юрий Самарин и его время. Париж, 1926. С. 47-49. Когда в 1868 году книга Самарина «Пограничные земли России» была напечатана за границей, в Праге, сын Николая I и его наследник Александр II отреагировал с таким же неодобрением (Thaden Е.С. Conservative Nationalism in Nineteenth-Century Russia. Seattle, 1964. P. 134).

*

Нольде Б.Е. Указ. соч. С. 157. В русском языке в ходу тогда были два обозначения — «евреи» и «жиды». В то время как в правительственных документах к ним неизменно обращались как к «евреям», в художественной и полемической литературе императорской России обычно использовалось уничижительное слово «жиды».

*

В молодости Достоевский был близок к радикальным кругам, за что был приговорен к смертной казни. «Человек редко способен на то, чтобы критиковать собственные взгляды, — писал Георг Брандес, — так же как и те взгляды, которых он никогда не придерживался; что мы все понимаем наилучшим образом, так это взгляды, которые мы когда-то разделяли, но более не разделяем» (Brandes G. Main Currents in Nineteenth Century Literature. London, 1923. Vol. 5. P. 327).

*

Достоевский. Т. 26. С. 130-131. У этой идеи были предшественники. Виссарион Белинский писал в 1838 году: «Назначение России есть — принять в себя все элементы не только европейской, но и мировой жизни... Мы, русские, — наследники целого мира... Мы возьмем как свое, все, что составляет исключительную сторону жизни каждого европейского народа» {Белинский. Т. 2. С. 552-553). В 1856 году славянофил Алексей Хомяков предсказывал, что, когда русские «вернутся домой», т.е. прекратят копировать западных европейцев и действительно станут самими собой, они «предложат такое ясное понимание окружающего мира, которое даже немцы не могут себе представить» (ХомяковА. Избранные сочинения. Нью-Йорк, 1955. С. 143).

*

Витте, однако, утверждал, что в то время почти все верили, что этот шаг неизбежно приведет к установлению конституционного режима {Витте. С. 116).

*

Согласно Струве, термин «либеральный консерватор» использовался князем П.А. Вяземским в 1830-х годах для определения политических убеждений Пушкина (Струве П.Б. Введение // Франк С.Л. Пушкин как политический мыслитель. Белград, 1937. С. 3). В самом деле, Вяземский писал о Пушкине как о «либеральном консерваторе, а не разрушающем либерале» (Вяземский ПА. Полное собрание сочинений. СПб., 1878. Т. 1. С. 322).

*

Кавелин. Т. 1. С. 556. Павел Милюков, знаменитый историк следующего поколения и лидер российской либеральной (Конституционно-демократической) партии, соглашался с этим мнением: «Европейское общество развивалось, так сказать, изнутри, органически, от нижних этажей к высшим... В нашей стране исторический процесс происходил как раз в противоположном направлении — сверху вниз» {Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры/4-е изд. СПб., 1900. Т. 1. С. 124-125).

*

На самом деле, как признавал Витте, эта работа написана не им, а несколькими его помощниками на основе его «мнений и размышлений». Об этом пишет А.Я. Аврех в книге «Сергей Юльевич Витте — государственный деятель, реформатор, экономист» (М., 1999. Т. 1. С. 114).

*

Это было сделано лишь четыре десятилетия спустя, указом от 5 октября 1906 года: WalkinJ. The Rise of Democracy in the Pre-Revolutionary Russia. London, 1963. P. 76.

*

Примечательно, что положение, введенное в 1906 году, не без умысла было названо не «конституцией», а «Основными законами», по названию первого тома Свода законов, составленного Сперанским, когда Россия управлялась самодержцем.

*

Словарь Академии Российской. СПб., 1822. Т. 6. С. 19. До 1906 года российские Основные законы называли царя «самодержавный и неограниченный». В Основных законах 1906 года второе прилагательное опущено. Шуйский во время своего краткого правления в начале XVII века тоже именовался «самодержцем», хотя его власть была ограничена подписанным им самим указом (см.: Ключевский. С. 244).

*

Он использовал этот термин во время выступления в Думе 6 марта 1907 года. См.: Столыпин ПА. Нам нужна великая Россия. М., 1991. С. 50. Это слово впервые стало популярным в середине XIX века, во время Великих реформ.

*

Правительство оправдывало сделанное в июне 1907 года изменение в избирательном законодательстве тем, что «только та власть, которая выпустила первый избирательный закон, историческая власть русского царя, способна аннулировать или изменить его» ( Waldron P. Between Two Revolutions: Stolypin and the Politics of Renewal in Russia. London, 1998. P. 68).

1

Цит. по: Панаева А. Воспоминания,1824–1870 / 3-е изд. Л., 1929. С. 282.

2

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 2004. С. 405.

3

Leroy-Beaulieu A. Un Homme d’état russe (Nicolas Milutine). Paris, 1884. P. 109.

4

Die politischen Berichte des Fürsten Bismarck aus Petersburg und Paris (1859–1862). Berlin, 1920. Bd. 2. S. 129–130.

5

Walkin J. The Rise of Democracy in Pre- Revolutionary Russia. London, 1963. P. 184.

6

Валуев П. А. О внутреннем состоянии России II Исторический архив. 1958. № 1.С. 141.

7

Leroy-Beaulieu A. Etudes russes and européennes. Paris, 1897. P. 17.

8

Чичерин Б. Россия накануне двадцатого столетия / 4-е изд. Берлин, 1901. С. 12–13.

9

Benson S. The Conservative Liberalism of Boris Chicherin // Forschungen zur Osteuropàischen Geschichte. Bd. 21 (1975).S. 20.

10

Кавелин. T. 1.C.277.

11

Там же. С. 5–66.

12

Там же. С. 57, 65.

13

Там же. С. 51–53.

14

Константин Кавелин // ЛН. М., 1959. Т. 67. С. 596.

15

Кавелин. Т.2.С. 141.

16

Чичерин Б. Несколько современных вопросов. М., 1862. С. 199.

17

Hamburg G.М. Boris Chicherin and Early Russian Liberalism, 1828–1866. Stanford, 1992. PI.

18

Kelly A. What is Real is Rational: The Political Philosophy of B.N. Chicherin// Cahiers du Monde Russe et Soviétique. Vol. 18.№ 3 (1977). P. 196.

19

Чичерин Б. Несколько современных вопросов. С. 78–79.

20

Чичерин Б. О народном представительстве. М., 1866. С. VII–VIII.

21

Там же. С. 518.

22

Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Московский университет. М., 1929. С. 113–114.

23

Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Москва сороковых годов. М., 1929. С.22.

24

Чичерин Б. Мистицизм в науке. М., 1880. С. 60.

25

Чичерин Б. Россия накануне… С. 19.

26

Там же.

27

Hamburg G.M. Op. cit. Р. 173.

28

WalickiA. A History of Russian Thought. Stanford, 1979. P. 397.

29

Чичерин Б. Россия накануне… С. 144.

30

Там же. С. 144–149.

31

Цит. по: Твардовская В. А. Александр Дмитриевич Градовский // Российские либералы / Под ред. Б.С. Итенберга,В.В. Шелохаева. М.,2001. С. 115.

32

Там же. С. 119, 124.

33

Витте. С. 27.

34

Собрание сочинений А.Д. Градовского. СПб., 1907. Т. 8. С. 540.

35

Пайпс. Т. 1. С. 406–407. Ср.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968.

36

Белоконский И.П. Земское движение / 2-е изд. М., 1914. С. 2.

37

Первоначально опубликовано в «Колоколе» Герцена (1862. № 126. С. 1045–1046); обращение перепечатано в изд.: Бурцев В. За сто лет: 1800–1896. Лондон, 1897. Т. 1. С. 61–63.

38

Белоконский И.П. Земство и конституция. М., 1910. С. 7; Витте. С. 94–95.

39

Белоконский И.П. Земство и конституция. С. 7–8.

40

Витте. С. 98.

41

Пирумова Н.М. Земское либеральное движение. М., 1977. С. 75, 91.

42

См.: Пайпс. Т. 1. С. 409.

43

Цит. по: Бурцев В. Указ. соч. С. 264.

44

Там же. С. 266.

45

Струве П. Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России. СПб., 1894.

46

Я проследил эту борьбу в кн.: Пайпс. Т. 1. С. 412–431.

47

Вопросы философии и психологии. 1901. Т. 12. № 59. С. 501.

48

Там же. С. 525.

49

Там же. С. 512.

50

Северный курьер. 1899.1–3 ноября. № 1.С.2.

51

Пайпс. Т. 1. С. 434–437.

52

Освобождение. 1902. № 1.С.5.

53

Там же.

54

Там же. 1903. № 20–21. С. 357.

55

Там же. 1902. № 7. С. 102.

56

Там же. 1902. № 1. С. 14.

57

Шелохаев В.В. Дмитрий Николаевич Шипов // Российские либералы… С. 442.

58

Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918. С. 144–145.

59

Цит. по: ПирумоваН. М. Указ. соч. С. 98–99.

60

Ленин В.И. Полное собрание сочинений / 5-е изд. М., 1958–1965. Т. 41. С. 383.

61

AscherA. P.A. Stolypin. Stanford, 2001. P. 29; The Letters of Tsar Nicholas and Empress Marie / Ed. by E.J. Bing. London, 1937. P. 220.

62

The Letters of Tsar Nicholas and Empress Marie / Ed. by E.J. Bing. London, 1937. P. 220.

63

Цит. по интервью П.А. Столыпина П.А. Тверскому: BE. 1912. Апрель. С. 194.

64

Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия. М., 1991. С. 107.

65

Столыпин П.А. Программа реформ: Документы и материалы. М., 2002. T. 1.С.30.

66

На эту тему см.: Geifman A. Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894–1917. Princeton, 1993.

67

Waldron P. Between Two Revolutions: Stolypin and the Politics of Renewal in Russia. London, 1998. P. 62–63.

68

Столыпин П.А. Программа реформ. T.l.C.61–63.

69

Интервью П.А. Столыпина П.А. Тверскому, с. 190–191.

70

Столыпин П.А. Программа реформ. Т.1.С.49.

71

Столыпин П.А. Нам нужна… С. 51.

72

Waldron P. Op. cit. Р. 68.

73

Интервью П.А. Столыпина П.А. Тверскому,с. 193.

74

Waldron P. Op. cit. Р. 58.

75

Интервью П.А. Столыпина П.А. Тверскому, с. 188.

76

Пайпс Р. Русская революция/ 2-е изд. М., 2005. Т. 1. С. 257.

1

Карпов А. С. Правовая идеология русского консерватизма. М., 1999. С. 20.

2

Wortman R. Scenarios of Power. Princeton, 2000. Vol. 2. P. 7.

3

Нольде Б. E. Юрий Самарин и его время. Париж, 1926. С. 48.

4

Фадеев Р. Русское общество в настоящем и будущем: (Чем нам быть?). СПб., 1874.С. 188.

5

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. Boston, 1923. Vol. 2. P. 46.

6

Даль В. Пословицы русского народа. М., 1957. С. 243–245.

7

Володихин Д.М. История книги Р.Ю. Виппера «Иван Грозный» // Российская монархия: Вопросы истории и теории. Воронеж, 1998. С. 71–72.

8

Будовниц И. У. Русская публицистика XVI века. М., 1947. С. 6–7.

9

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 2004. С. 120.

10

Hosking G. Russia: People and Empire, 1552–1917. Cambridge,Mass., 1997. P. XIX–XX.

11

Цит. no: Alef G. The Origins of Muscovite Autocracy: The Age of Ivan III // Forschungen zur Osteuropàischen Geschichte. Bd. 39 (1986). S. 61.

12

Parmentier G. И Financial Times. 2005. March 10. P. 15.

13

Mayerberg F.A.von. Voyage en Mosco- vie. Leiden, 1688. P. 348.

14

Татищев С.С. Император Александр II: Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1. С. 534.

Content

Ричард Пайпс Русский консерватизм и его критик

Предисловие к русскому изданию

Русский консерватизм и его критики

Введение

Глава I. Специфика российского самодержавия

Глава II. Рождение консервативной идеологии

Глава III. Начало полемики между консерваторами и либералами

Глава IV. Пореформенная Россия

Глава V. Недолгий триумф либерализма

Заключение

Список сокращений

Выходные данные

Примечания