Александр Некрасов

Вперед, русичи!

Посвящаю дочери. Ты для меня и есть – Вселенная!

© Некрасов А.Г., 2020

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2020

© «Центрполиграф», 2020

* * *

Глава 1. Узел времени

Год 1380-й

– Сенька, а ты чего расселся, никак тут вечеровать собрался?

Васюк Сухоборец обернулся к Быкову, который хмуро засопел, услыхав соратника.

– Давай топай. Я посля пойду, – пробормотал он глухо и тут же громко добавил: – И куда прем? Сами в мышеловку лезем. Того и гляди сковырнемся щас в его. – Он обреченно махнул в сторону вечернего Дона. – Так и булькнешь только. Тут бы стояли да Мамая поджидали. Пусть бы он через Дон сунуться попробовал.

– Тю-ю, малахольный. – Васюк обернулся на притихших и прислушивавшихся к разговору пешцев своей сотни. – Чай у Дмитрия Ивановича голова не ровня твоей. Зачем ему Мамая ждать, коли в гости не зазывали? А Дон, он и за спиной русскому человеку не помеха. Бежать нам все равно некуда. Не затем с нами женки в Москве последним целованием прощались, чтобы мы пятки Мамаю показали. А тебе-то и вовсе свой зад выставлять не след, сраму на всю Орду и Русь не оберешься.

Дружный хохот потряс округу. И смутившийся, но все еще хмурый Сенька поднялся с земли, одной рукой взяв бердыш, а другой придерживая на ягодицах оторвавшийся клок холщовых штанов, пошел вместе с сотней к берегу.

Дмитрий Иванович, наблюдавший эту сцену со стороны, улыбнулся. Но тут же эту мимолетную улыбку на челе его погасила тень забот и сомнений. Правильно сотник отметил: некуда русскому воинству бежать. Не затем спешили, опережая литовского князя Ягайло, который торопился на помощь Мамаю. Дон позади позиций, отступать некуда…

И не сомневался великий князь Московский и Владимирский в своем воинстве, в готовности каждого не пощадить своего живота за Русь святую, да слишком много пешей рати, пешцев, простых крестьян и горожан было в войске. Небывальцы, совсем неопытны в ратном деле, боя не видели. Дрогни один и… Дмитрий Иванович натянул поводья и поскакал вдоль берега, разгоняя одолевавшие его мысли. Что такое паника в сражении, ему приходилось видеть…

Над вечерним Доном опускался туман. Переправа шла дружно. Лишь гомон сдержанного разговора, плеск волн, бряцание мечей да копий, булав и суслиц да пофыркивание лошадей нарушали ночную тишину. Проезжая берегом, князь невольно обратил внимание на еще одну группу воинов. Степенно и внимательно осматривали и ласкали своих коней перед переправой Климент Поленин, Святослав, Григорий Судак. Но взгляд Дмитрия Ивановича остановился на юном лице Прошки Сапожника. С трудом сдерживал тот поводья разгоряченного коня, да и сам не мог на нем спокойно усидеть.

Молод, горяч, хоть и первая для него завтра будет битва, да уж удаль свою сумел показать парубок. Ведь именно он вместе со старшими ходил в сторожи к Мамаеву лагерю, и они языка оттуда выкрали. Тот и сказал, что не ждут монголы воинства русского, а стоят лагерем на поле Куликовом в ожидании своего союзника – Ягайло.

Знавал Дмитрий Иванович еще отца Прошки – Семена. Знатный был ратник, хоть и горожанин. Два года назад пал он на Воже, когда бежали монголо-татары с поля боя. Но дорога за каждую победу плата. И Прошка с того часа кормильцем стал в семье в свои неполные пятнадцать годков. Да и к ратному делу парня влечет. Ловок, удал, силен. Как-то для него сложится первая битва?..

Вновь помрачнело чело великого князя. Знал он, что для многих и многих битва эта станет последней. Но отступать нельзя. Доколе платить дань непотребную ненасытным завоевателям? Доколе сеять им смуту и раздор между князьями да землями русскими? Не совладать им с нами, коли мы вместе, а по одному – бьют. Ныне вся Русская земля поднялась на Орду. В войске Дмитрия Ивановича дружины союзных, вассальных князей, до полутора десятков городовых полков, пешее народное ополчение.

Окинул великий князь взглядом еще раз донские воды и направил коня к реке.

Дон, он как рубеж земли Русской будет за спинами воинов. Рубеж, переступать который нельзя. Но Мамай – хитрый воитель, тумены его хорошо обучены, у них за спиной свой «Дон».

– Ни един от вас, – услышали еще весной подданные приказ беклярибека, – не пашите хлеба, да будьте готовы на русские хлебы.

Так рассчитывал он прокормить свою Орду на Руси и разорить, вновь поставить на колени ее, начавшую было подниматься и возвышаться.

Ставки были сделаны. И начинавшийся туманный день 8 сентября 1380 года, светлый день Рождества Пресвятой Богородицы, еще не окрашенный потоками крови, должен был дать ответы на многие вопросы.

Год 2150-й

Вадька наконец-то остался один. Он давно ждал этого случая, и терпение было вознаграждено. Родители еще не вернулись из экспедиции на один из островов Тихого океана. Брат только что был вызван на конференцию, и дома его не будет как минимум неделю.

Целую неделю! Об этом можно было только мечтать. Главное, что ему никто не помешает пробраться к брату в лабораторию и привести в исполнение план, который он давно и детально разработал.

Вадька достал свою любимую, изрядно потрепанную книгу старинного издания. Именно она, «Республика ШКИД», уже несколько месяцев не давала ему покоя. Из тайника в стене вынул заранее приготовленную одежду. Весело рассмеялся, посмотрев на себя в зеркало, и, подойдя к двери лаборатории, в нерешительности остановился. Нет, готовность его не поколебалась, он только боялся, что брат перед отъездом сменил код замка. А даже этот узнать стоило ему невероятных трудов, находчивости и хитрости. Но дверь беззвучно отворилась, едва он набрал необходимые цифры.

Брат и не подозревал, что устройство кресла давно уже не секрет для Вадьки, который умел наблюдать, сопоставлять и время от времени задавать невинные вопросы. Так что теоретически Вадька был подкован неплохо. Но вот применять на практике свои собранные по крупицам знания еще не приходилось.

Поэтому, наверное, и похолодело у него в груди, когда опустился он на пластиковое сиденье. Да тут любой бы испугался. Но Вадька был не из тех, кто из-за простого страха отступает от намеченного. Хотя он и понимал, что поступает не совсем порядочно по отношению к брату и родителям. Вообще неизвестно, как отнесутся к его проступку, если кто-нибудь когда-нибудь о нем узнает. Дело может дойти даже до…

Нет, лучше уж об этом и не думать. Три дня ему вполне хватит, решил Вадька, а значит, никто никогда ни о чем не узнает. И он решительно установил рычажки на намеченных обозначениях: +, 1, 9, 2, 3, П. Плотнее вжался в спинку кресла и… нажал на большую красную кнопку на подлокотнике…

Год 1993-й

Павел заканчивал надевать костюм металлиста, собираясь на свидание. Конечно, это было не такое свидание, о которых пишут в книгах, да и Даша была ему не невеста. Но просто самому хотелось, чтобы это было свидание. И пусть Даша не таинственная незнакомка, встречаться с которой мешает ревнивый соперник или жестокий отец, а простая девчонка, с которой вместе рос в одном дворе, но она была не хуже всякой там книжной графини или принцессы.

Что же касается невесты, то ни о чем таком Павел еще не думал, хотя было ему почти пятнадцать лет и считал он себя вполне самостоятельным и взрослым человеком. А Даше позвонил потому, что действительно соскучился, так как целый месяц был в Москве.

Гостил у двоюродного брата, которого скоро должны были забрать в армию. Именно он, братец, широким жестом подарил ему свой видавший виды костюм, который по большей части состоял из различных цепочек, браслетов, шипов, заклепок и других металлических штуковин. Материи там почти не было, да и та больше напоминала металлизированный брезент.

От такого воистину царского подарка у Павла аж дух захватило. В его родном городе ничего подобного ни у кого не было. Еще и из-за этого костюма, едва приехав домой, он сразу позвонил Даше. Очень хотелось поразить ее воображение.

Она жила через двор, в доме напротив. Их родители дружили семьями. Вместе переехали они и в этот небольшой, тихий волжский город, как говорили сами: «Подальше от цивилизации, московской толкотни и суматохи».

В душе Павел осуждал тот давний поступок родителей. Каждое лето он ездил в Москву, но это было совсем не то, что быть москвичом. Он так и оставался посторонним на этих молодежных тусовках, куда водил его брат, не мог до конца понять их жаргон и восхищался вольной и беззаботной жизнью, которую те вели.

В часто возникающих жестоких драках он старался участия не принимать. Не больно-то хотелось вернуться домой с разбитой челюстью, сломанным носом или выбитыми зубами. Но, приезжая домой, друзьям он рассказывал об этих драках так, как будто сам был непосредственным их участником, причем в самых первых рядах. И вот теперь этот костюм. Павел нисколько не сомневался, что, увидев его, даже самые недоверчивые из друзей поверят в его рассказы. Но больше всего ему хотелось поразить Дашу.

Встретиться они договорились через час. Хотя дело было к вечеру, но Даша, как сама сказала по телефону, еще не закончила стирку. Да и ему этот час был необходим, чтобы разобраться с костюмом, примерить его и привести в порядок.

Через некоторое время Павел застегнул последние заклепки, расправил цепочки, подтянул пояса и с удовлетворением посмотрел на себя в зеркало. Сам себе он очень понравился. Пожалуй, только прическа не гармонировала с костюмом. Ну да ничего, решил он, и так сойдет. Во всяком случае, носить на голове то, что носили его московские знакомые, он не согласился бы ни за что на свете.

Дверь открылась, и в комнату заглянула бабушка.

– Батюшки, – выдохнула она, – ты откуда эту хламиду достал, из Москвы приволок?

– Ты, как всегда, права, бабуля. – Павел весело рассмеялся.

– Сыми ты его и не позорь меня перед людьми, – рассердилась бабушка. – Они ведь подумают, что тебе дома надеть нечего.

– Чем больше ты сердишься, тем лучше костюм. Это аксиома. Ты ведь у нас ретроград. А в Москве сейчас так все ходят.

– Тьфу, срамник. Понахватался словечек у своих непутевых родителей и туда же. А про Москву ты мне лучше не выдумывай. Я хоть давно и не была там, но телевизор смотрю. Таких чучел там отродясь не бывало. Не успел приехать и уже бабку всякими непотребными словами называть начал. Достукаются твои родители, доездятся. А я тебе передачи в дурдом носить не буду. В таком костюме прямая дорога только туда. И диагноза ставить не надо. Я ему тут любимых пирогов с капустой напекла, а он…

Никакое бабушкино ворчание не могло испортить настроения. Да и по ворчанию бабы Нади он уже порядком соскучился в Москве. И хоть называл он не раз бабулю «свой парень», знал, что любит она его, и сердить попусту не хотел. Поэтому поспешил перевести разговор на другое:

– От предков-то ничего не было?

– Не от предков, а от родителей, – продолжала ворчать бабушка, – а чего от них дождешься, вот два письма на неделе пришло, так и там больше про черепки всякие.

Его и Дашины родители каждое лето уезжали в очередную археологическую экспедицию. На попечении бабы Нади оставались не только он с Дашей, но и две квартиры. Так было всегда с самого раннего его детства, и все к этому привыкли. И если Даша почти не доставляла бабушке хлопот, то про родного внука этого сказать было нельзя.

Павел быстро пробежал глазами оба письма. Бабушка была права. Там было много «ахов» и «охов» про какую-то очередную находку в очередном раскопанном кургане, и лишь в конце ему давались привычные родительские советы типа «слушать бабушку, не бегать допоздна на улице, не есть много мороженого, а то можно схватить ангину» и прочая чушь. И еще они сообщали, что вряд ли сумеют вернуться до начала занятий в школе.

Это известие Павла порядком огорчало. Своих родителей он тоже считал «парнями что надо», с ними было интересно. Тем более после каждой экспедиции в доме было настоящее столпотворение. Приходили и уходили знакомые и неизвестные ему люди. Разговоры, рассказы, вечеринки затягивались, к неудовольствию бабушки, порой до утра. Жизнь кипела ключом. И вот теперь все это откладывалось по меньшей мере на месяц.

– А ты им свою фотографию в этом костюме пошли, – с иронией посоветовала бабушка, поняв его состояние, – как получат, с перепугу сразу вернутся.

– Не вернутся. Может, лучше им телеграмму послать, что я сломал себе руки, ноги и голову?

– Типун тебе на язык, – в сердцах сказала бабушка, – плетешь чего ни попадя.

– А что такое типун? – немедленно отреагировал Павел.

– Не знаю, это еще моя бабка так говорила, но уж, во всяком случае, не лучше чирья, наверное…

– Вот здрасте, чего родная бабуля любимому внуку желает. А как же я тогда твои знаменитые пироги есть буду? Тем более мне бежать уже надо.

– Я те побегу. Марш за стол, пока чай не остыл. А потом иди куда хочешь…

Дожевывая на ходу пирожок и схватив магнитофон, Павел выскочил из дому и побежал, побрякивая цепочками, через двор. Даша как раз выходила из своего подъезда. Костюм произвел на нее неотразимое впечатление, правда, не совсем такое, как ожидалось. Увидев его, бегущего и громыхающего, она сначала испуганно отшатнулась, но, услышав радостное «Привет», застыла на месте, а затем, сдерживая смех, сказала: «Да тебя просто не узнать».

Павла как холодным душем окатило. Он хотел было рассердиться, но, глядя на девушку, разжечь в себе обиду не смог. Он лишь подумал, что никакие металлистки из московской тусовки ей и в подметки не годятся.

– Привет, – еще раз повторил он, – пойдем в кафешку?

Деньги у него были, и он хотел угостить Дашу мороженым.

– Ты знаешь, – дипломатично ответила она, еще раз взглянув на его костюм, – не хочется в такой вечер в духоте сидеть. Пойдем лучше на Волгу, на наше место.

Павел, не раздумывая, согласился. Было у них свое излюбленное место на берегу, с тихой заводью, с неприметной тропкой, вдали от шумных компаний и пляжа. В детстве они играли там в казаки-разбойники, став постарше – просто разговаривали, слушали музыку, мечтали…

Наступил уже поздний вечер или ранняя ночь, на небе появились первые звезды, а ребята все ходили, разговаривали. Говорил в основном Павел. Рассказывал, как провел время в Москве, что видел, что слышал. Даша больше слушала, лишь иногда задавала вопросы, соглашаясь или не соглашаясь с его рассуждениями.

Неожиданно, совсем рядом с тропинкой, не со стороны реки, а с другой, где рос густой кустарник, раздался какой-то громкий, пронзительный свист. И треск ломаемых кустов.

От неожиданности они опешили, стояли, молча всматриваясь в сгущающиеся сумерки, но из-за кустов ничего видно не было. Но кто-то там был, в этом они убедились, когда недолгую тишину нарушило чье-то невнятное бормотание.

По спине у Павла пробежал холодок, но отступить в присутствии Даши он просто не мог. Осторожно, стараясь не шуметь, он начал подкрадываться к кустам. Даша, затаив дыхание, пошла следом.

Идти далеко не пришлось. Уже через несколько шагов ребята различали в сумерках человека, который, ежесекундно чертыхаясь, пытался что-то вытащить из середины зарослей. Подойдя еще чуть ближе, Павел облегченно перевел дух. Вокруг кустарника бегал и суетился парнишка лет двенадцати – тринадцати.

Павел распрямился и смелее пошел через кусты. Ветки затрещали, забренчали металлические атрибуты костюма. А парнишка, услышав эти звуки, остановился и испуганно обернулся. Увидев перед собой парня чуть постарше себя в непонятной, уродливой одежде, он неуверенно поднял руку в пионерском приветствии и несколько даже вопросительно произнес:

– Всегда готов. – Но, заметив настороженное и недоуменное выражение на лице незнакомца, неуверенно затоптался на месте и, смущенно пожав плечами, спросил: – Не так?

Позади раздался веселый Дашин смех, от которого и Павел, и паренек разом вздрогнули.

– С вас можно картину писать, – продолжая смеяться, сказала девушка.

И действительно, вид для постороннего наблюдателя открывался любопытный. На расстоянии нескольких шагов друг от друга стояли два парня. Тот, что постарше, как бы служил иллюстрацией к брошюре о достижениях металлургической и металлообрабатывающей промышленности. Помладше же будто только-только сошел с обложки старой книги под названием «Пионер – всем ребятам пример».

Широкие до колена белые шорты, белая же рубаха с короткими рукавами, гольфы с сандалиями, а завершили картину новый с цветочками платок, повязанный наподобие пионерского галстука, и жизнерадостная панама а-ля тридцатые годы.

Павел постепенно пришел в себя, внимательно осмотрел нелепо одетого паренька и, не удержавшись, рассмеялся вслед за Дашей.

– Ты что, из психушки сбежал? – весело обратился он к мальчугану.

Но паренек веселья не разделял. Услышав такие слова, он насупился, опустил руку и, взглянув на Павла исподлобья, негромко, но твердо заметил:

– А это еще надо разобраться, кто откуда сбежал.

Нет, Павел никогда драчуном не был, младших не обижал. Но то, что он мог простить Даше или бабушке, не собирался прощать первому встречному. От слов паренька его словно кипятком ошпарило. Какой-то сопляк норовит насмехнуться над его костюмом, да еще при Даше!

И Павел бросился на обидчика.

– Чур, маленьких не обижать! – схватив его сзади за пояс, закричала Даша.

Парнишка даже не отступил, только еще больше сжался, приготовившись к обороне. Буквально в двух шагах от него Даше все же удалось остановить нападавшего. И она тут же напустилась на Павла:

– Ты что, ударить его захотел? Тоже мне герой выискался перед младшим. Сам первый обзываться начал. – И тут же, обернувшись к пареньку, добавила: – А ты чего стоишь, скукожился, нашел где ночью шататься, да еще в таком виде. Дома-то, небось, мамка с папкой уже потеряли. И вообще, как тебя зовут?

Паренек посмотрел на Дашу, подумал немного, решил что-то про себя и, вздохнув, ответил:

– Во-первых, я не шатаюсь. Во-вторых, я не маленький, и неизвестно, кто кого из нас обидеть может. В-третьих, я не предполагал, что здесь уже почти что ночь, костюм я выбрал такой, как на рисунке, родители и брат у меня в командировке, так что никто меня не ищет, и зовут меня Вадик. Может, вы поможете мне кресло из кустов вытащить, – просяще добавил он, – пока совсем не стемнело.

Только тут ребята обратили внимание на предмет, который Вадик пытался вытащить из зарослей. Подойдя поближе, они удивились – это действительно было кресло. Правда, не совсем обычное, с какими-то рычагами, панелями с кнопками по бокам. В зубном кабинете, например, оно никакого бы удивления не вызвало. А здесь…

– Это кто же его запихал сюда? – удивленно присвистнул Павел.

– Никто, – коротко ответил Вадик, – оно само приехало. Помоги лучше.

После нескольких попыток удалось вырвать кресло из цепких объятий кустарника и поставить на землю. При этом сами они отделались лишь несколькими царапинами, а у Павла с костюма оторвалась одна из цепочек, на что он мужественно не обратил внимания.

– Ты где его нашел? – вновь задал Павел интересующий его вопрос. – И кто все же приволок его сюда, кругом ведь кусты?

– Говорю тебе, оно само приехало, – вновь ответил Вадик.

– Ага, а ты на нем, как ведьма на помеле, – усмехнулся Павел.

– Не веришь, так и иди отсюда.

– Ничего себе! – Павел даже возмутился. – Кресло ему, видишь ли, вытащи, а потом убирайся подобру-поздорову. А может, ты сам пойдешь? Причем один, без кресла. То, что ты его первым нашел, еще ни о чем не говорит. Может, о нем сообщить надо куда следует. Может, это катапульта с самолета сорвалась и ее сейчас везде ищут, – блеснул он познаниями в авиации.

– Сам ты катапульта, – беззлобно огрызнулся Вадик, – я же тебе говорю, что…

– Чего – что? – кипятился Павел. – Оно вообще тебе не по размеру, салага.

Сказав это, он подскочил к креслу и плюхнулся на сиденье. Но не успела его рука опуститься на подлокотники, как с каким-то диким криком Вадька прыгнул на него, вцепился в волосы, и через мгновение они уже катались по земле, волтузя друг друга кулаками.

Даша бегала вокруг этого бренчащего клубка тел и тщетно пыталась разнять противников. Поняв бесполезность своих попыток, она от отчаяния остановилась и пронзительно закричала своим звонким голосом:

– Милиция!

Противников как холодным душем окатило.

– Атас! – закричал Павел, отпрыгивая в сторону.

– Где милиция? – с заинтересованным азартом спросил Вадька, поднимаясь с земли и отряхивая с себя пыль.

Увидев, что противники оказались на почтительном расстоянии друг от друга, Даша быстро встала между ними.

– Мальчики, перестаньте драться. Хо-ро-ш, – растянула она слово, глядя на Павла. – Да и ты не лучше, – обернулась она к «юному пионеру». – И чего сцепились-то? А ты бы лучше рассказал, чего знаешь, может, мы и помогли бы дотащить это кресло до твоего кружка юных техников, – приговаривала она, энергично отряхивая поднявшегося с земли Вадьку.

– Никуда его тащить не надо, – громко чихнув, ответил Вадька, – это моего брата машина. Она ему по решению Совета выделена для лаборатории.

– Так тут еще и брат должен быть?

– Да нет, я же говорил, что брат в командировке.

– А ты, значит, пока его нет, стянул кресло, – вставил Павел.

– Не обращай на него внимания, – сказала Даша, заметив, как напрягся парнишка, – а то опять подеретесь. Тогда уж правда придется милицию вызывать. Лучше рассказывай.

– Да нечего рассказывать, – снова насупился Вадик. – Лучше… – Он на секунду замолчал, помялся и, глядя прямо девушке в глаза, спросил: – Лучше скажи, какой сейчас год?

– Еще не легче. – Даша приложила свою ладонь ко лбу мальчика. – Вроде и не перегрелся.

– Потеха, – смеясь, ответил Павел, на которого по-прежнему никто не смотрел. И тут же добавил: – Я же говорил, что он из психушки сбежал.

– Тысяча девятьсот девяносто третий, – поспешила сказать Даша.

– От Рождества Христова, – не преминул добавить Павел.

– Девяносто третий? – изумленно переспросил Вадик, – девяносто третий?

Он бросился к креслу и, склонившись над панелью, начал внимательно изучать какие-то цифры. Ребята подошли поближе.

– Вот балбес! – Вадик выпрямился. – То-то, я гляжу, вы какие-то не такие. Просто я поспешил, двойку с девяткой перепутал, вот не туда и попал, – добавил он, усаживаясь в кресло. – Ну ладно, я сейчас уеду, – и начал переключать какие-то рычаги. Кресло вдруг негромко загудело.

– А ты ничего не забыл? – нашлась Даша, почувствовав, что дело принимает какой-то нереальный, совсем фантастический оборот.

– А что? – оглядываясь, заерзал на сиденье Вадик.

– Ну вот, а еще пионер, хоть бы спасибо сказал, что кресло помогли вытащить.

– Да пусть едет, – с иронией заметил Павел, – поглядим, как это у него получится.

– Получится, – уверенно сказал парнишка, поправил на шее сбившийся платок и добавил уже повеселевшим голосом: – Ну что ж, спасибо за теплый прием, – и положил руку на красную кнопку на подлокотнике.

– Погоди, – бросилась к нему Даша.

Вадик вопросительно поднял глаза.

– Слушай, – как-то смущенно и робко спросила она, – а ты очень спешишь?

– А что?

– Может, расскажешь, что это такое. – Даша показала на кресло и уже более уверенно добавила: – Да и умыться тебе надо, куда ты в таком виде поедешь? Если и вправду уедешь.

– А где тут можно умыться? – спросил Вадик, для которого последний аргумент оказался более весомым, чем просьба что-то рассказать.

– Да тут Волга в двух шагах, – ответила девушка, махнув рукой в сторону реки.

– Волга? – изумленно переспросил парнишка, вылезая из кресла.

– Конечно, Волга, – не менее удивленно ответила Даша.

– Ладно, – сказал Вадик, оглядев притихших ребят. – Я вам сейчас быстренько все расскажу, а поверите или нет, это ваше дело. В общем, никакое это не кресло, – серьезно и даже несколько важно начал он, – а машина времени. Я прочитал вот эту книгу. – Он достал из кармашка в кресле «Республику ШКИД». – И очень захотел побывать в этом времени. Правда, точно не знал, куда надо ехать, решил настроиться на тысяча девятьсот двадцатые годы. Наверное, поспешил, двойку с девяткой перепутал, вот у вас и оказался. А оделся как в книжке было нарисовано. Приехал, а вы тут совсем не такие, я даже испугался поначалу… Вот и все, – добавил он после некоторого молчания, глядя на растерявшихся ребят.

– Так это твое кресло? – наконец спросила Даша.

– Нет. Я же сказал – брата. Он у меня ученый, историк. Сейчас уехал на конференцию.

– Он тебе разрешил машиной пользоваться?

Вадька насупился и промолчал. Именно это заставило Дашу поверить в то, что все рассказанное – правда.

– С вами, мальчишками, всегда так, – сказала она, – считаете себя умнее других, а сами пакостите. Сам-то ты в каком году живешь?

– В две тысячи сто пятидесятом, – угрюмо ответил Вадька.

– Вот-вот. А если ты у нас в двадцатых в какую-нибудь банду попадешь? Тогда ведь война была, гражданская. Ты хоть об этом-то подумал? Поставят тебя к стене, как шпиона какого-нибудь, и никакой брат не поможет.

– Ладно тебе, – пробурчал парнишка, – еще ты мне будешь лекцию читать. Твое-то какое дело, уеду сейчас, и живи себе спокойно. Выискался тут, реликт говорящий.

– А сам-то ты кто, – обиделась на реликта Даша, – ноль без палочки. Ты в своем-то веке еще никто, у брата машину своровал, а строишь тут из себя профессора. А у нас тут тебя пока еще и в «проекте» нет, ты даже не молекула, ты никто.

– Да подождите вы, – обрел наконец-то дар речи Павел, поверивший наконец, что ребята не ломают перед ним комедию. – Это, что ли, машина времени? – Он осторожно еще раз обошел вокруг кресла. – А как она работает?

Но Вадька, не обратив внимания на его слова, вдруг впился взглядом в магнитофон, который Павел поднял с земли.

– Ух ты! – восторженно сказал он. – Покажи! Я такую модель еще не видел.

Павел протянул ему свою порядком потрепанную и простенькую «сонату».

– Слушай! – восторженно начал Вадька. – Давай махнем. Я тебе за него две… – И, споткнувшись на полуслове, он вдруг замолчал и сник, вспомнив, что у него с собой ничего нет. Затем вздохнул, полез в карманы кресла, достал книгу и, с жалостью глядя на нее, добавил: – Ладно уж, бери книгу, пользуйся моментом.

– Книжку за магнитофон? – пришла очередь удивляться Павлу, и он энергично повертел пальцем у виска.

– На настоящей бумаге, – показал, перелистывая страницы, Вадька, но, вспомнив, в каком году он находится, вздохнул и положил книжку обратно в карман кресла.

– А ты покажи, как машина работает, – почувствовав себя хозяином положения, предложил Павел. – Я тебе, конечно, не магнитофон, но кассету подарю. На ней классный «металл» записан.

Вадька поспешно сунул протянутую ему кассету в тот же карман на кресле и, в восторге от выгодно заключенной сделки, начал объяснять:

– Да тут все просто. Я уже давно понял, как она работает, только все момента не было попробовать. Вот видите панель, – ребята склонились над подлокотником «кресла», – здесь всего-то шесть регуляторов. Сначала устанавливаем «+» или «—». Это значит в нашу эру или до нашей эры. У этого регулятора всего два положения и есть. Потом четырьмя регуляторами устанавливаем год. Вот, например, 1990. Хотя, как я сам понял, последняя цифра вполне условная. Машина не совсем точная, и несколько лет туда или сюда – вполне допустимая погрешность. И у последнего регулятора тоже два положения. Или устанавливается буква «П», это значит перенос вместе с креслом, если путешествуешь один. А можно установить «З», – он передвинул рычажок, – это значит заброска, когда в прошлое собрались несколько ученых. Тогда один садится в кресло, машина забрасывает его куда надо, а сама как бы остается на месте, затем садится другой, и в этом режиме она точно доставляет его туда, куда высадился первый, а последний переводит регулятор на «П» и приезжает к остальным вместе с креслом. Понятно?

Ребята дружно кивнули.

– А вот это что за кнопка? – спросил Павел, указывая на другой подлокотник.

– Это возвращение в исходную точку, то есть в лабораторию.

– А вот эти? – Даша показала на целый ряд выключателей, рычажков, расположенных сбоку под сиденьем.

– Не знаю, – смущенно почесал в затылке Вадька, – это, наверно, для специалистов. Во всяком случае, я и без них к вам доехал. Ну, пойдем умоемся, – добавил он, обращаясь к Павлу и разглядывая свои руки, – никогда прямо так в реке не умывался, да еще в Волге.

– А как вы там живете? – задумчиво спросила Даша.

– Нормально, только у вас тут, наверное, интересней, а уж в двадцатых годах – сплошные приключения. Я сам читал, – гордо добавил он.

– Ладно, бегите умойтесь, потом расскажешь.

И когда ребята уже почти скрылись за кустами, крикнула вдогонку:

– Посидеть на кресле можно?

– Садись! – крикнул Вадька. – Только кнопки не нажимай…

Продравшись через кустарник, ребята спустились к берегу Волги.

– Ух ты, красота-то какая! – восторженно произнес на бегу Вадька. – А огней почти нет.

Тишина ранней ночи уже окутала великую реку, в волнах которой отражались высыпавшие на небо звезды, яркий серп луны, да бросал чуть выше по течению свои огни небольшой волжский городок.

– Так вы там живете? – махнув в сторону этих огней, спросил Вадик.

– Конечно, а ты где?

– Я на Алтае, в Сростинском научно-культурном центре.

Ребята вместо того, чтобы просто умыться, не сговариваясь, разделись и бросились в воду.

– А как же ты сюда попал? – поразмыслив над сказанным, спросил Павел. – Лаборатория тоже на Алтае?

– Да.

– Но почему тогда ты здесь очутился? Ладно, допустим, в машину времени я поверил, но почему она тебя именно сюда доставила, а не осталась на том же месте? Или же ее можно настроить и очутиться где угодно?

– Не знаю, – беспечно пожал плечами Вадька, – но настраивать ее можно только во времени. Куда забросить, она сама выбирает, а как и почему так происходит, я еще не знаю.

– А если она тебя посреди океана бы высадила?

– Если бы да кабы… Высадила, тогда и думать чего-нибудь стал, – ответил Вадька, вылезая на берег. Он быстро надел свой незамысловатый костюм и присел, ожидая, пока Павел разберется с заклепками и цепочками.

А у того в темноте не все ладилось. С трудом, чертыхаясь, он наконец-то натянул брюки и только взялся за куртку, как из-за кустов, как раз с того места, где они оставили Дашу, раздался ее громкий, тут же оборвавшийся крик.

Вадька сразу вскочил и бросился к кустам. Опешивший было на секунду Павел побежал за ним, в мозгу его пульсировала только одна мысль: «Что-то случилось с Дашей».

Через кусты он продрался вперед Вадика, оставив на ветках зацепившуюся куртку. Кресло было пустым.

С каким-то отчаянием Павел подскочил к нему, начал ощупывать сиденье, подлокотники, как будто надеялся, что девушка могла спрятаться в складках или за рычагами машины. И в это самое мгновение позади раздался дикий крик Вадьки, который со всего разбега налетел на него и попытался оттащить от кресла. Но от толчка Павел потерял равновесие и полетел на землю. Падая, судорожно схватился за какой-то рычаг, но не удержался, а лишь повернул его до отказа…

Ребята молча и уныло сидели в темноте у пустого кресла. Оно по-прежнему ровно и негромко гудело.

– Как же я его не выключил, – в очередной раз покачал головой Вадька.

– Чего теперь гадать, ты лучше придумай что-нибудь, – грустно отозвался Павел. И, вздохнув, добавил: – Теперь уж и бабуля нас потеряла. Волноваться будет.

– Придумай, придумай, – схватился тот руками за голову, – тут и думать было не надо, если бы ты настройку не сбил. Всего-то и делов было, садись в машину да езжай за ней. А сейчас? Поди разберись, куда она поехала.

– Ага, я же и виноват, – отозвался Павел, – сам налетел сзади как ураган. Тут не только рычаг, все кресло перевернуть можно было.

– Так я же испугался, – смущенно оправдывался Вадик, – и ее нет, и ты в кресле шаришься. Может, вы сговорились. Вот и получилось.

– И все равно она не могла сама нажать кнопку. Даже не потому, что у нее смелости не хватит. Просто она очень дисциплинированный человек. Совсем не то, что я.

– Автоматически машина не срабатывает, а ее нет, значит, нажала. Случайно или не случайно, но нажала.

– Ну и чего делать будем?

Вадька молча поднялся с земли и подошел к креслу. В ночном небе светила луна и холодно освещала все вокруг. Наклонившись еще раз, он внимательно всмотрелся в панель. Позади над ухом сосредоточенно засопел Павел.

– Как тут ее найдешь? – негромко, как бы рассуждая сам с собой, произнес Вадик. – «Плюс» – это, конечно, в нашей эре. А дальше? Один, В, восемь, ноль. Тысяча икс восьмидесятый год. И угораздило тебя рычаг столетий выключать. «В» – это значит выключено. Какая там цифра была? В каком она теперь веке? В тринадцатом? Пятнадцатом? Девятнадцатом? Хорошо, что «З» стоит, а то бы вместе с креслом исчезла.

– Слушай, может быть, мне домой вернуться? – спросил он, повернувшись к Павлу. – Втыку, конечно, получу, но брат чего-нибудь придумает.

– Не-е-е, – неуверенно протянул тот, – ты улетишь, только тебя и видали.

– Ты за кого меня принимаешь? – рассердился Вадька. – Я же как лучше хочу…

– Да не злись ты, – остановил оскорбленного парнишку Павел, – я не про то. Ты же сам говорил, что и разброс во времени существует, и не знаешь, как на Волге очутился. Говорил?

– Говорил.

– Вот и подумай, ты сейчас улетишь, а назад как вернешься? То-то и оно, даже если очень захочешь, и то не сможешь. Самим надо искать.

– Легко сказать. А как?

Павел ненадолго задумался.

– Ты говоришь, родители и брат у тебя в командировке, а когда они вернутся?

– Родители еще не скоро, а брат через неделю, но может и дня через три нагрянуть. А к чему это ты?

– Значит, в нашем распоряжении как минимум три дня, пока тебя дома хватятся.

– Ну да, – заинтересованно ответил Вадька, догадываясь, что Павел что-то придумал.

– Шансы, конечно, не велики, – продолжал задумчиво рассуждать тот, – но попробовать стоит.

– Да не тяни ты, говори, что придумал.

– Надо лететь по ее следам.

– Не лететь, а ехать. Только где же след?

– В каждый век поочередно в восьмидесятые годы. Даже если на всю экспедицию потратить двое суток, то на каждый век придется часов по пять.

– А спать когда?

– По четыре часа. К тому же часть веков можно пропустить.

– Это почему? – заинтересованно спросил Вадька.

– А ты помнишь, что цифры на подлокотнике, когда ты объяснял, совсем другие ставил?

– Да, другие.

– Значит, эти поставила Даша. Представь себе, если она даже и не собиралась никуда улететь, то все равно на подлокотнике выставила те цифры, вернее, тот год, который ее чем-то привлекал. А чем может привлекать десятый или там пятнадцатый век? Я про них, честно говоря, и не знаю ничего.

– И я не знаю, – печально подтвердил Вадька, – я и про ваш-то век мало чего помню.

– А вот шестнадцатый, семнадцатый века, я понимаю, это уже интересней, – продолжал рассуждать Павел.

– Чего в них интересного-то?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Павел, – балы там всякие, гусары, Пушкин, а что еще девчонку заинтересовать может? Во всяком случае, хоть какая-то цивилизация уже была. Получается, если несколько веков отбросить, то в каждом из оставшихся еще больше времени проводить можно будет.

– Да хоть за целый день, чего мы там узнать-то сможем?

– Не знаю еще, но она обязательно о себе какой-то след оставлять будет. Не думаю, что она туда переселиться решила и догадывается, что мы ее искать будем. Значит, шанс есть.

– Ты же сам говорил, разброс времени и все прочее. Может, мы совсем в другом месте земли очутимся от нее. Как тут искать?

– И все равно, хоть небольшой шанс, да есть. Или ты можешь что-то лучше предложить?

Вадька задумчиво засопел.

– Нет, не получится, – наконец сказал он.

– Почему?

– А мы сюда вернуться все равно не сможем.

– Это почему? Ведь ты говорил, что машина настраивается на точку отправления, и если нажать на ту кнопку, то она возвращается в исходный пункт.

– Но ведь исходный пункт – лаборатория!

– А перестроить на это место нельзя?

– Конечно, можно.

– Так настрой.

Вадька не стронулся с места.

– Чего ты? – нетерпеливо спросил Павел.

– Но ведь тогда я не смогу точно и в свое время попасть домой, – негромко и как-то виновато сказал парнишка.

– У, черт, – от отчаяния Павел вновь сел на землю, обхватив голову руками, – но не можем же мы оставить ее там одну, без помощи.

Он сидел так, не замечая ни ночной прохлады, ни комаров, облепивших его обнаженный торс. Сидел и отчаянно пытался придумать выход из этой ситуации. Погруженный в свои мысли, он даже вздрогнул, когда подошел Вадька и положил ему руку на плечо.

– Вставай, я перенастроил кресло.

До Павла не сразу дошел смысл сказанного.

– Перенастроил? – переспросил он.

Вадька молча кивнул.

Поняв, что произошло, Павел вскочил, схватил паренька за плечи и взглянул ему прямо в глаза.

– А ты-то, ты-то как? Обратно-то? Может, еще чего-нибудь придумали бы?

– Семь бед – один ответ, – безнадежно махнул рукой тот и отвернулся, пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза непрошеные слезинки. – Я-то все равно домой смогу вернуться. Может, не в лабораторию и не совсем в свой год, но все равно к себе. Хоть и накажут меня крепко, может, и брату из-за меня достанется, но все равно поймут. А тебе же тут никто не поверит, да и девчонку жалко.

– Ну ты молоток! – радостно сказал Павел. – Спасибо. – Он протянул пареньку руку, и они обменялись крепким рукопожатием.

– Так что, поехали? – смутившись, спросил Вадька.

Павел сходил к кустам, высвободил свою куртку и натянул ее на плечи.

– Ты знаешь, – сказал он, вернувшись к креслу, – только вместе нам ехать никак нельзя. Я один должен.

– Так мы не договаривались, – покачал головой Вадька и добавил: – Если уж один, так я поеду, а ты – нет.

– Да ты пойми, – загорячился Павел, – нам сейчас как можно меньше глупостей наделать надо, а то совсем запутаемся и все потеряемся.

– Вот поэтому я и поеду, – решил Вадька, – ведь я же лучше машину знаю.

– Машину-то, конечно, лучше, – согласился Павел, – а Дашу? Ведь ты ее как следует и в лицо-то не запомнил. Это во-первых. Во-вторых, я все ее привычки знаю, а ты совсем из другого времени, даже если она оставит какой-либо знак, ты его можешь даже и не заметить. Ведь для тебя что семнадцатый, что двадцатый век – явление прошлое, так что мне-то легче будет ее след отыскать.

С этими доводами Вадик был вынужден согласиться.

– Но почему не вместе? – все же спросил он. – Ведь здесь от меня никакого толка не будет, а там я чем-нибудь помог бы.

– Ты только не обижайся, – Павел положил руку на Вадькино плечо, – я не знаю, как у вас там, в будущем, делается техника, а вот нашу – знаю. Так у нас во многих механизмах предусмотрена так называемая защита «от дурака». Может, ты слышал, это для того делается, чтобы кто-то незнающий не мог по своей глупости вывести технику из строя. Мне кажется, и у вас должно быть предусмотрено что-то такое на непредвиденный случай, и в этой машине тоже. Может быть, она след какой-то оставляет. А может, в лаборатории где-то фиксируется, куда она уехала. Может такое быть?

Вадька кивнул.

– Я даже помню, – сказал он, – что брат уезжал на выручку к какому-то своему коллеге-историку, который был в прошлом на своей машине времени. Только как это делается, как он его искал, я не знаю. – И он печально вздохнул.

– Вот видишь. Представь, что тебя начнут разыскивать, прилетят сюда…

– Приедут, – поправил Вадька.

– Ну, приедут, а ты уже по другим векам путешествуешь. Даже если я останусь, они меня не знают, ведь им нужен только ты, только тебя они знают, только с тобой они пойдут на контакт. А тогда вместе вы сможете помочь и мне, и Даше, если что случится. Вот это и есть в-третьих, почему ты должен оставаться здесь.

С этими доводами трудно было спорить, и Вадька лишь согласно кивнул. Грустным взглядом он оглядел окружающие их кусты, поежился от ночной прохлады и еще раз печально вздохнул.

– А вот это уже в-четвертых, – улыбнулся Павел, поняв его невеселые мысли, – если мы с Дашей исчезнем отсюда даже на два дня, не сказав никому ни слова, бабуля не только весь город, всю страну на ноги поднимет. Шуму тогда не оберешься. Поэтому ночевать тебе здесь ни к чему. Пойдешь ко мне домой и будешь перед бабулей «держать оборону».

– Да она меня на порог не пустит, что я ей скажу-то?

– Это ты зря, бабуля у меня – свой парень. Только что бы ей получше сочинить-то? – Он немного задумался. – Во! Скажешь, что мы с Дашей встретили дядю Петю, и он уговорил нас поехать с ним на дачу, на рыбалку, денька на два. А домой заскочить не успели, так как опоздали бы на электричку.

– Куда вы делись – понятно, а откуда я взялся?

– Ты? – Павел почесал затылок. – Скажешь, что приехал к родственникам на недельку, а их дома никого не оказалось, куда-то уехали. Вот ты и гулял по берегу, встретил нас, мы тебе дали свой адрес, чтобы ты переночевал да пожил денек-другой, пока родственники не вернутся. Годится?

– Вроде ничего.

– Только говори уверенно, а то бабуля тебя враз расколет. Она у меня почище Штирлица.

– Кого?

– Да это разведчик был такой в кино.

– А-а, – так ничего и не поняв, протянул Вадька.

– В общем, запоминай адрес: улица Декабристов, дом шесть, квартира пятьдесят один. А бабулю зовут баба Надя. Запомнишь?

– Баба Надя, улица Декабристов, дом шесть, квартира пятьдесят один.

– Точно! Пойдешь прямо по этой тропинке к городу, выйдешь на набережную, во второй переулок направо свернешь, дойдешь до старой пожарной каланчи, еще один квартал вниз, и будет тебе улица Декабристов, а там по номерам сориентируешься. А теперь давай еще раз подробнее объясни мне, как эта машина работает.

Павел уселся в кресло и внимательно выслушал объяснения Вадика.

– Хорошо, что я хоть последний рычаг на «З» поставил, – заметил тот, а то улетела бы она вместе с креслом, и еще неизвестно, смогла бы когда-нибудь вернуться.

– А может, оно и лучше было бы, – не согласился Павел, – она сообразительная. Ну что ж, – закончил он, – давай еще раз все проверим и попрощаемся.

Ребята склонились над пультом, на нем было набрано: +, 1, 3, 8, 0, «П». Хотя в душе Павел не верил, что Даша могла забраться так далеко, начать он решил все же с четырнадцатого века. Времени, как он считал, должно было хватить, поэтому решил «прочесать» за два дня семь веков.

– Днем я буду где-нибудь здесь сидеть, на всякий случай, – сказал Вадька уже держащему руку на красной кнопке Павлу.

– Возьми удочку, порыбачишь, – ответил тот и, поставив магнитофон на колени, решительно нажал кнопку. Кресло вместе с Павлом исчезло…

Глава 2. В стане князя Дмитрия

Переправившись через Дон, Дмитрий Иванович повернул коня вдоль берега. Опытный взгляд тридцатилетнего полководца и в густоте туманной ночи замечал овраги и холмы, ложбины и заросли кустов. Он отмечал каждую мелочь, которая могла пригодиться в завтрашнем бою.

Тактика уже давно была продумана князем Дмитрием. Войска он решил расположить традиционно. Впереди – большой полк, он и примет на себя основной и самый жестокий удар врага. За ним – сторожевой, который в ходе боя выдвинется вперед. Левый и правый фланговые. Но приготовил он Мамаю и сюрприз. Зеленую дубраву, о которой рассказывали сторожа, он углядел из-за Дона еще с вечера и решил расположить там засадный полк под началом Владимира Андреевича и Боброка Волынского. В случае необходимости засадный полк, расположенный левее и глубже полка левого фланга, должен был решить исход боя. Поэтому князь даже укрепил правый фланг за счет левого. Мамай об этом догадаться не должен.

И все же князь прекрасно понимал, что, несмотря ни на какие тактические хитрости, успех битвы решит мужество и стойкость воинов. Поэтому внимательно вглядывался в лица преодолевших Дон русских богатырей. Пусть сопутствует им удача!

– Осади! Осади коня, леший! И поперед батьки в пекло не лезь!

Князь вновь увидел уже переправившегося через реку Климента Поленина, выговаривающего Прошке. Конь последнего, чувствуя нетерпение седока, готов был, не разбирая дороги, скакать вперед. Но Климент строго следил за дисциплиной в своей сторожевой десятке и неторопливо, уверенно вел ее к дубраве, куда подтягивался весь засадный полк.

«Обязательно к ним заскочить надо будет», – отметил про себя князь. Он, как никто другой, понимал, что задача, стоявшая перед засадой, ох как непроста. Видеть, как льется кровь твоих братьев, и не сметь раньше времени помочь им… Есть ли большая мука для русского воина? Но обнаружить себя до сроку – значит позволить Мамаю разгадать хитрость славян. Выдержка и терпение – вот главное оружие. И хотя шансов остаться в живых здесь было больше, вряд ли кто по своей воле захотел бы с ними поменяться.

Повернув коня, Дмитрий Иванович поскакал к центру дружины. Здесь у пылающих костров уже расположились воины большого полка. Именно им отражать первый, самый жестокий удар монголо-татар. Им платить самую кровавую дань богу войны. По-разному вели себя воины в преддверии битвы. У одних костров то и дело раздавался веселый смех, при приближении князя все дружно его приветствовали, приглашая к себе. У других была сосредоточенная тишина, воины были заняты проверкой снаряжения или же просто сидели, погруженные в свои думы. Здесь, завидев Дмитрия Ивановича, лишь приветливо кивали, смягчая улыбкой суровые лица. Иные возносили молитву Господу, другие подремывали, экономя силы перед боем. И казалось, нет края у костров, разведенных русичами на своей земле, на правом берегу Дона…

В дубраве коротали ночь воины десятки Клима Поленина. Лишь один Прошка не мог сомкнуть глаз, мысленно находясь уже в завтрашней битве. Пробегал иногда внутри у парня холодок боязни: не оплошать бы, не осрамить отца погибшего. Предрассветную тишину нарушало лишь легкое потрескивание костра, редкое ржание лошадей да доносимый со стороны чей-то далекий разговор.

Вдруг где-то за спиной у Прошки раздался короткий пронзительный свист, а затем негромкий, но ясно различимый хруст валежника. Будто от тяжелого мешка, сброшенного на землю. Прошка вскочил и подбежал к своему заволновавшемуся коню. Проснулись и остальные. Они недоуменно переглядывались, уж не со сна ли прислышался им этот свист.

Как бы отвечая на их вопрос, Прошка молча указал вглубь дубравы, туда, откуда, по его мнению, и раздался непонятный звук. Так же молча поднялся от костра Григорий Судак и осторожно направился в указанную сторону. Прошка пошел за ним следом, тихо ступая по траве. Остальных жестом остановил Поленин, и они присели у костра, внимательно глядя в направлении ушедших соратников…

Нажав кнопку, Павел почувствовал на секунду лишь легкое головокружение и какую-то пустоту в желудке, так бывает, когда самолет проваливается в воздушную яму. Но больше ничего не произошло. Кресло, как ему показалось, осталось на том же месте. «Не получилось», – с горечью подумал он и еще раз нажал на кнопку. Равномерный гул кресла не изменился.

И только тут до него дошло, что вокруг него что-то не так. Не было Вадьки, еще секунду назад стоявшего рядом. Вместо кустарника вокруг росли большие деревья, окутанные туманом. А начинавшее светлеть небо заставляло предполагать, что скорее наступает утро, нежели ночь.

«Так это и есть четырнадцатый век? – подумав, нервно хихикнул Павел. – И где я есть? И где здесь Дашу искать?»

Он осторожно слез с кресла, поставил на сиденье магнитофон. Обошел кресло кругом, тщетно пытаясь хоть что-то разглядеть за деревьями, но отойти далеко побоялся. Неизвестно, какие сюрпризы приготовил ему далекий век, и надо ли вообще пытаться идти, и если да, то в какую сторону.

«До рассвета надо сидеть и не рыпаться», – решил про себя Павел и наклонился, чтобы завязать на кроссовке шнурок. Вдруг сзади на него что-то навалилось, крепкая рука зажала рот, не дав возможности даже вскрикнуть. Ему скрутили руки, засунули в рот кляп, накинули на голову какой-то мешок, подняли и понесли.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», – с тоской подумал он, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ничего не видя.

– Татар, однако, – сказал Прошка, неслышно появившись из тумана перед костром, и небрежно сбросил с плеча связанного человека. – Колючий, черт, – добавил он, показывая на шипы, торчащие из костюма плененного.

Воины удивленно уставились на странно одетого пленника с мешком на голове.

– А Гришка где? – нетерпеливо спросил Поленин.

Как раз в это время послышались грузные шаги, тут же появился Судак, который с трудом нес предмет, вызвавший изумленные восклицания. Он напоминал княжеский трон, но был каким-то нелепым, на нем еще стоял необычный, красиво расписанный ящик.

– Он около этого крутился, – пояснил Прошка, указав на пленника и кресло.

– Уж не самого ли Мамая ты, Прошка, в полон взял? – полушутя-полусерьезно спросил Поленин, сдергивая мешок с головы пленника. И тут же изумленно уставился на светловолосого, чуть конопатого паренька. – Не-е, – протянул он, – это не татар. Ты кто?

– Пашка, – совершенно искренне ответил тот, слегка ошалевший от всего произошедшего.

– Русич, что ли?

С тревогой всматриваясь в лица мужиков у костра, он кивнул.

– И чего ж тогда молчишь, будто язык проглотил? Откель ты тут взялся-то?

– Ну… да… в общем… – замямлил Павел, не зная, что и как он здесь может объяснить, – девушку одну ищу.

– Ах, девицу, – кивнул Поленин. – Да тут полно их. Только все бородаты…

Ратники дружно захохотали.

– И чего с ним огород городить, – проворчал Святослав, – порешить, да и дело с концом. Татар это. У Мамая всяких полно, все ему служат. Ты только на эту хламиду глянь, – показал он на костюм пленника, – русич выискался.

– Хиловат больно, – заметил Гришка, развязывая Павлу руки.

– Во-во, и я про то. В бою с него толку нету, а вынюхивать горазд.

Павел с удовольствием разминал затекшие руки и с тревогой вслушивался в разговор мужиков. Чего от них можно ждать?

– Меня больше интересует, откуда и как он эту штуковину приволок. Ненашенская работа.

– Говорю, татар он, – продолжал настаивать Святослав.

– Ну, так чего молчишь, русич? – с еле заметной усмешкой задал вопрос Поленин. – Откуда ты?

– Издалека, – только и нашелся что ответить Павел.

– Да и мы не тутошние. И московские, и владимирские, с Литвы даже есть, а ты каковский?

– Я с Волги.

Святослав победно хмыкнул:

– Ну, чего я говорил?

– Татары, татары, – возмутился Павел, – от ваших монголо-татар давно уже помину не осталось. Мы со всеми мирно живем.

– А кто это такие – вы?

– Русские. Российские.

– И дани не платите?

– Да я же говорю, – воодушевился парень, – никто никакой дани не платит, и Мамая вашего давно кости сгнили, и… Ну, то есть сейчас-то он, может быть, и есть, а потом не будет, – совсем запутался он в своих рассуждениях.

Никто и не заметил, как приблизился к костру и стал прислушиваться к разговору князь Дмитрий.

– Спасибо и на этом, – усмехнулся Поленин, – что хоть сейчас-то есть. А то уж я засомневался, чего мы тут за Доном собрались, вместо кабака на поле Куликовом расселись.

– За Доном?! На Куликовом?! – Павел даже привстал от возбуждения. – Ух ты! Так завтра что, Куликовская битва будет? – спрашивал он, а сам лихорадочно вспоминал то немногое, что еще помнил из истории.

– Какая-какая битва? – переспросил Прошка.

Но Павел от возбуждения даже не расслышал вопроса.

– А Дмитрий Донской с вами? А Пересвет здесь?

От последних слов паренька вздрогнул всадник, стоявший неподалеку, зашуршала металлом кольчуга, настороженно обернулись сидевшие у костра. Не таясь более, Дмитрий Иванович выехал к свету пламени.

– Князь! – поднимаясь с земли, радостно приветствовали его воины.

– Откуда ты про Пересвета наслышан, отрок? – спросил он, обращаясь к Павлу, и взмахом руки остановил Поленина, попытавшегося объяснить появление пленника.

– В школе по истории учили. Пересвет перед битвой сразился с монгольским богатырем Челубеем, они…

– Молчи! – решительно остановил его князь. И, спешившись, добавил несколько мягче: – Пойдем, пройдемся. – И сам первый неторопливо направился вглубь дубравы.

Есть в его дружине монах Пересвет, на днях благословил его на ратный бой сам великий старец Сергий Радонежский. Было в словах отрока что-то неясное, может быть, прозорливое… Уж не ведун ли? Не блаженный? Дмитрий Иванович обернулся к Павлу.

– Что ты еще ведаешь?

– Пересвет и Челубей погибнут. Потом будет битва, русские победят, – вспоминая, затараторил Павел, поняв, кто стоит перед ним. – Вы останетесь живы, только ранены будете. Про битву эту люди и через тысячу лет помнить будут, в школе учить. А вас станут называть Дмитрием Донским.

Тревожно забилось сердце князя: кто перед ним? Уж не посланец ли неба или… преисподней?

– И эта битва положит конец монголо-татарскому игу, – добавил Павел, силясь вспомнить еще что-нибудь.

Он не заметил, как от последних слов слегка вздрогнул Дмитрий Иванович, легкое разочарование выразилось на его лице. Кто, как не князь, знал, даже разбей он Мамая наголову, из ярма монгольского не выскочишь сразу.

«Видение, видать, пареньку было, – решил он, – а я уж чуть за посланца его не принял», – усмехнулся он своей тревоге и растерянности.

Неожиданно тишину предрассветной дубравы нарушила какофония нелепых звуков. «Магнитофон!» – догадался Павел и бросился к костру. Выхватив меч, Дмитрий Иванович поспешил за ним.

У костра произошло вот что. Когда Павел и князь скрылись за деревьями, Прошка, так и не понявший, кого же это он приволок из леса, внимательно осмотрел и ощупал кресло. Взял в руки красиво украшенный ящик. Все с любопытством наблюдали за ним. Прошка, приподняв его, потряс, прислушался, но ничего не происходило.

На кнопку он нажал совершенно случайно, из магнитофона сразу же обрушилась звуковая канонада одного из почитаемых Павлом местных ансамблей металлистов. Все в страхе бросились врассыпную. Прошка, уронив «ящик» на землю, пулей взлетел на дерево. У костра, распластавшись на траве и обхватив голову руками, остался лишь Святослав. Испуганно захрапели кони.

Павел, выскочив из дубравы, поднял магнитофон, убавил, а затем и вовсе выключил звук, убедившись в целости «ящика». Потом, оглядевшись, весело рассмеялся. К костру несколько смущенно, но с опаской, ежесекундно крестясь и озираясь, возвращались мужики. Смех этот вывел из оцепенения лежавшего Святослава. С безумными глазами он вскочил и, подняв бердыш, бросился на Павла. Тот слишком поздно заметил опускающийся на голову топор. В глазах потемнело, и, не успев даже испугаться, он рухнул на землю…

Сначала до его сознания дошел чей-то говор. Павел попытался прислушаться, мучительно соображая, где он, что происходит. Вспомнил воинов, князя, магнитофон и занесенный над головой топор. Попытался пошевелить руками, ногами – они слушались. «Живой», – радостно подумал он, нащупав на голове порядочную шишку.

– Кажись, очухался, – раздался совсем рядом малознакомый голос.

Павел открыл глаза и увидел рядом с собой Прошку, того молодого воина, который и приволок его к костру.

– Подымайся, коли очухался, неча разлеживаться, – сказал тот и добавил: – Хлипковат ты.

– Что случилось-то? – Павел сел, морщась и поглаживая ушибленное место.

– Святослав с испугу чуть не порешил тебя. Ежели бы князь меч свой не успел подставить, то тебе бы уж заупокойную отслужили. Может, оно и лучше бы было. Валандайся с тобой теперича.

– А ты не валандайся. Мне няньки не нужны.

– Князь повелел уберечь тебя. После битвы говорить с тобой желает, да и штуковины эти рассмотреть.

– Это у него вряд ли получится, – заметил Павел, вспоминая из истории, что восемь дней после битвы стояли русские войска на поле, хоронили убитых, а сам князь был ранен и, кажется, тяжело. – У меня времени столько нет.

– У меня не сбежишь, – по-своему понял его Прошка. – Давай лучше эти штуки, – он показал на кресло с магнитофоном, – перенесем подальше в дубраву. Там овражек есть. Да и сам там схоронишься, а то жарко станет, снесет лихой татарин твою башку, а мне ответ держать.

Только сейчас Павел обратил внимание, что утреннее солнце уже прогоняло остатки тумана, высвечивая вдали изготовившиеся к битве дружины. Видать, немало он провалялся в беспамятстве. Поднявшись, взял магнитофон и пошел вслед за Прошкой, который не без труда уже волок кресло.

– Ты мне про девицу-то тогда правду говорил аль так, понарошку?

Павла как холодным душем окатило. За всеми этими событиями он чуть совсем не забыл про Дашу. Вот тебе и расчеты – по пять часов в каждом веке.

– Серьезно, может, ты слышал что про нее? Ее Дашей зовут, она тоже такая… – он несколько замялся, – для вас необычная.

– Юродивая, что ль?

– Сам ты юродивый!

– Спрашиваешь, так не лайся. Монголы ее полонили?

– Не знаю. Может, и монголы. А может, и вообще ее здесь не было.

– Здесь-то уж точно не было, мы сюда быстро шли, бабы все дома остались. А во Владимире ничего про пришлую не слыхал.

– А тебе сколько лет? – вдруг спросил Павел.

– К Рождеству пятнадцать минет.

– Ничего себе, как же тебя в войско взяли? У нас в армию только с восемнадцати берут.

– Не пойму я тебя, – удивленно взглянул на него Прошка, – скоморох ты, что ли, али вправду юродивый. То вроде ничего, то опять заговариваться начинаешь. Кто ж с Мамаем драться будет, коли мужики по домам отсиживаться зачнут, годков дожидаться.

– Мужики, – иронично протянул Павел, – сам, поди, еще школу толком не закончил.

В ответ на непонятные речи Прошка только сердито засопел да пошел быстрее.

– Хотя и князь ваш не очень стар, – примирительно сказал Павел, догоняя его.

– Князь у нас что надо, ему уж тридцать минуло, мудрый воин, храбрый. И тут же добавил, спускаясь в небольшой овраг: – Давай-давай, пошевеливайся. Устроим здесь эти твои штуковины, никто их не тронет. А сами назад пойдем, битва того и гляди грянет.

Павел уже понял, что искать Дашу где-то поблизости бессмысленно. Если и оказалась она в этом четырнадцатом веке, то уж, скорее, совсем в другом месте. А если так, то на поиски и года не хватит. И вообще, вся эта затея с самостоятельными розысками, которая совсем недавно казалась ему единственно правильной, выглядела теперь нелепой авантюрой. Ведь только в случае маловероятного совпадения он мог найти Дашу, даже точно зная век, в который ее забросило. А уж не зная его… тут шансов и вовсе один на миллион, если не меньше.

Нет, он и в мыслях не допускал прекратить поиски и вернуться домой. Пока есть время, значит, есть и шанс, пусть даже совсем крохотный. Тем более и дома помочь было некому. Прекратить поиски будет просто предательством, хотя оставаться в этом веке, на Куликовом поле, и терять время было попросту бессмысленно. Но уж очень хотелось, хоть одним глазком, хоть издалека, хоть немного посмотреть на знаменитую битву.

Не обращая внимания на недовольное ворчание Прошки, магнитофон он взял с собой, пообещав не выпускать из него «бесов». Когда они вернулись к отряду, вдали уже началось сражение. Храп коней, звон мечей, крики торжества и боли, стоны и кличи, сливаясь воедино, доносили до дубравы мрачный рокот битвы.

«Не хотел бы я очутиться в центре этой мясорубки», – со страхом глядя на темную массу сражавшихся, подумал Павел, а вслух добавил:

– Эх, пулемет бы сейчас сюда, а еще лучше танк.

Но Прошка уже не глядел на него, не прислушивался к его словам. Закусив до крови губу, он внимательно всматривался в даль. Рука его, непроизвольно сжимавшая рукоятку меча, то белела от напряжения, то в бессилии опускала оружие. Тумены Мамая продвигались вперед, сминая большой и сторожевой полки русичей. Это было заметно и отсюда, из дубравы, где стоял засадный полк. Разгорался бой и на правом фланге. Это было совсем не то, что в кино, намного более жестоко и страшно. Павла сковал ужас.

– А вы-то чего, – дотронулся он до Прошки, – им же помощь нужна, – махнул он рукой в сторону сражающихся.

Он совсем не хотел обидеть того, и сказал так, лишь бы не молчать, не оставаться один на один со всем этим ужасом. Сказал и тут же отшатнулся от гневного взгляда воина, своего ровесника.

– Уйди лучше, – сквозь плотно сжатые зубы процедил тот, с трудом сдерживая себя, чтобы не выхватить меч. – Не доводи до греха. И без тебя тошно.

Павел попятился. На него никто не обращал внимания. И он, развернувшись, бросился к овражку. «Бежать, бежать отсюда. В другой век», – подгоняла его мысль. Никому он здесь не нужен, никому не может помочь, мешает только. Да и ему здесь никто не поможет. Уже почти добежав до цели, он вдруг увидел на другой стороне овражка конный отряд. Ошибиться было нельзя – монголы!

Павел остановился, а в голове зароились мысли: «С тыла заходят. Наши сейчас битвой увлечены, не заметят. А эти нежданные много бед натворить могут. Что делать? Предупредить!»

Развернувшись, он бросился назад. Но монголы заметили его. Два всадника отделились от отряда и помчались наперерез.

– Про-ошка! – отчаянно закричал Павел, понимая, что с такого расстояния тот не услышит его.

Задыхаясь, он бежал из последних сил, а всадники все ближе и ближе. Еще чуть-чуть – и грубая рука искусного наездника уже готова была со свистом опустить кривой монгольский меч на его голову. И тут Павел, споткнувшись, упал. Всадники, проскочив чуть дальше, развернули разгоряченных коней и с хищными улыбками стали приближаться к жертве, беспомощно сидящей на земле.

От страха или от отчаяния Павел вдруг вспомнил недавний ночной случай и… на полную катушку врубил магнитофон. Кони шарахнулись в стороны, и с криками, полными суеверного ужаса, монголы скрылись за деревьями. Тогда он вскочил и побежал дальше.

Шум этот услышали и в отряде Поленина. И уже через несколько шагов Павел наткнулся на скачущих ему навстречу русских воинов.

– Монголы, – обессиленно прошептал он, показывая рукой в сторону, где видел отряд, – сотня.

Истосковавшиеся в ожидании русичи отчаянно бросились на врага. Исход этой стычки был решен, Павел не сомневался в этом. Он повернулся и вновь неторопливо побрел в сторону оврага. «Свои бьют, чужие бьют. Да и кому я здесь свой», – устало подумал он.

Кресло стояло на месте. Неторопливо подошел, настроил, включил, и оно негромко загудело. Что ждет его в новом веке? Окинув напоследок взглядом дубраву, прислушался к шуму далекой битвы и, вздохнув, сел в кресло. Взял магнитофон на колени, положил палец на кнопку. Затем, повинуясь неожиданному порыву, вдруг вскочил, снял со своей руки один из браслетов с шипами и положил его на землю.

– Прощай, Прошка, удачи тебе!

И, вновь усевшись в кресло, решительно нажал кнопку.

Он уже не видел, как, не сумев сломить сопротивление большого и сторожевого полков, не прорвав оборону на правом фланге, тумены Мамая всей своей мощью обрушились на ослабленный левый и, прорвав оборону, потоком устремились к Дону, заранее торжествуя победу и отрезая русичам путь к отступлению.

Тогда кончилось ожидание для засадного полка. Словно соколы вылетели русские воины из зеленой дубравы навстречу не ожидавшему этого врагу. В смятении повернули монголы назад, к югу. Их отступающая конница сминала, топтала свою же пехоту, и тонули они в Непрядве, пытаясь с ходу переплыть ее, спасаясь от разящих мечей русских воинов.

Он уже не видел, как вместе со всеми бился с ненавистным врагом его ровесник Прошка Сапожник. Как ранен он был, но не оставил поле боя. Как через сутки только, вспомнив о своем пленнике, он вернулся в овраг, но нашел там лишь оставленный браслет.

Все это, уже через мгновение после нажатия кнопки, от Павла скрыла вековая толща времени. На пульте кресла был набран 1480 год.

Глава 3. «Свой парень» – баба Надя

Когда исчезла машина, Вадька остался один в этом диком и непонятном двадцатом веке. В длинных шортах и рубашке с короткими рукавами, он порядочно озяб после вечернего купания в Волге и, чем ближе приближался к городу, тем быстрее шел. А зубы начали помимо его воли выбивать быструю чечетку. Да еще донимали привычные комары, которые и в двадцать втором веке были такие же кровожадные. Так и влетел он на вечерние городские улицы вприпрыжку, стуча от холода зубами и беспрерывно хлопая себя ладонями по оголенным икрам. Комары не отставали. Ну, никак он не напоминал пришельца из будущего.

Это больно било по его самолюбию. Ведь не раз вечерами он представлял, как появится на машине времени перед далекими предками – блистающий, недоступный, мудрый, обогащенный опытом веков. Не получилось. Предки сначала чуть не набили ему морду, а после забрали машину, оставив его в диком веке с каким-то непонятным адресом.

Правда, улицу Декабристов он нашел сразу. Но вот дом с запомнившимся номером отыскать оказалось не просто. Это был район новостроек с рытвинами, ямами, котлованами, полными грязи. Именно за ними, как оказалось, и расположился пятачок ранее построенных девятиэтажек с небольшим уютным двориком, среди которых и оказался нужный ему дом.

Поднявшись пешком на седьмой этаж (пользоваться допотопным лифтом неизвестной конструкции Вадька не рискнул), он унял дрожь в коленях, привел в порядок мысли и решительно нажал на кнопку звонка.

Дверь открылась почти сразу, и он увидел перед собою немолодую, опрятно одетую женщину. Она строго смотрела на него, а из квартиры повеяло теплом, уютом и аппетитно пахнуло стряпней.

– Я тут встретил… – он запнулся, с ужасом поняв, что не узнал даже имени встреченного паренька, – вашего внука с Дашей… – нашелся он.

– Во-первых, здравствуй, – сказала женщина, – во-вторых, проходи, не в дверях же нам разговаривать.

Вадька вошел в коридор, облегченно перевел дух и попытался продолжить:

– Здравствуйте, вы – баба Надя? А я как раз по берегу Волги гулял…

– Погоди, – перебила его та, – я – баба Надя. А ты есть хочешь? – И, не дожидаясь ответа, добавила: – Проходи на кухню, я сейчас чаек подогрею.

Вадька снял сандалии, осторожно прошел на кухню. Уселся на краешек табурета за стол, и так ему стало хорошо и уютно, что напряжение и робость сами собой исчезли.

– Иди сначала руки помой.

Вадька встрепенулся и стал озираться по сторонам.

– Ванная в конце коридора.

Такие квартиры еще остались в двадцать втором веке, но под жилье уже не использовались. Вадька сначала растерялся, но, быстро сориентировавшись, пошел в нужном на правлении, с восхищением разглядывая обстановку, взятую будто из музея. Старинный телефонный аппарат, в комнате был виден ящик допотопного телевизора, а в ванной, помимо раковины, стоял непонятный громоздкий агрегат. Прочитав надписи на нем, он понял, что это электромеханический агрегат для стирки.

«Да-а, разобраться да покопаться во всем этом дня не хватит, – восторженно подумал Вадька, ополаскивая под «доисторическим» краном руки. – Вернусь, расскажу ребятам – не поверят!»

Проходя обратно на кухню, он заглянул в комнату и на полках громоздких шкафов увидел целые ряды аккуратно составленных книг, изданных на настоящей бумаге. От одного вида такого богатства у него даже дыхание перехватило. В его коллекции раритетов из двадцатого века было только пять книг, с бесценной «Республикой ШКИД».

На других полках он увидел различные черепки, обломки, сам вид которых указывал на их древний возраст.

«Наверное, здесь тоже историки живут», – подумал он, вспомнив о таких же черепках, разложенных и разбросанных в лаборатории брата. От мысли о лаборатории он вздохнул, вспомнил, что здесь – не на экскурсии, и восторгов поубавилось. В кухне на столе уже дымился ароматный чай, а на тарелке высилась горка румяных пирожков.

Баба Надя сидела и с удовольствием смотрела, как под Вадькиным напором эта горка заметно таяла.

– Ешь, ешь, – приговаривала она, подкладывая пирожки и жестом останавливая готовность Вадьки продолжить объяснение, – поговорить мы еще успеем. Или ты спешишь?

Вадик поспешно замотал головой, отрицая такое предположение.

«Прямо как в сказке, – усмехнулся он про себя, – напои, накорми да спать уложи, а потом уж и дело пытай». Как оказалось, он изрядно проголодался, к тому же капустные пироги бабы Нади вряд ли кого могли оставить равнодушным.

– Ой, спасибо большое! Больше не могу, – совершенно искренне сказал он, вытирая руки салфеткой, – вкусно очень. У нас такие делать не умеют.

– Где это у вас? – с интересом взглянув на него, спросила баба Надя.

– Дома, – не смутившись, ответил Вадик.

– Капустники эти меня еще моя бабушка печь научила, – заметила баба Надя, – у нее они еще лучше получались, да и мука-то была не машинного помола. Пашка их тоже очень любит, вот и настряпала их к его приезду.

– Пашка – это ваш внук? – неосторожно задал Вадик вопрос.

– Вот те привет, – встревожилась та, – а я думала, ты его знаешь. Я уж волноваться было начала, а тут ты пришел… Ну, думаю, опять моего родного куда-то занесло, гонца вместо себя прислал. Ан нет? Давай рассказывай, самого, небось, родители дома потеряли. Да и познакомимся заодно.

– Меня Вадиком зовут, – собравшись с духом, начал он. – А внука вашего я знаю, только времени не было узнать, как его зовут. Вот с Дашей познакомились. – На Вадьку, казалось, нашло вдохновение. Во всяком случае, сам он решил, что такой бабуле можно сочинять спокойно. – Я по берегу гулял и их встретил. Они с каким-то мужчиной спешили на электричку. Сказали ваш адрес и просили передать, что они с дядей Петей уезжают на два дня к нему на дачу, на рыбалку.

– Погоди-погоди, – перебила его баба Надя, – а ты-то чего поздно по берегу один гулял?

– В том-то и дело, я сегодня приехал к своим родственникам в ваш город, а они, наверное, тоже на дачу уехали. А где она, я и не знаю. Вот и бродил, мне ведь переночевать даже негде. Я больше никого здесь не знаю. А ребята сказали, что вы, может быть, и переночевать пустите.

– Ах вот оно что, – кивнула бабушка, – ты сегодня только приехал?

– Ага.

– И ночевать тебе негде?

– Да.

– А ты не вместе с Пашей на поезде ехал? Он ведь тоже только сегодня из Москвы вернулся.

Вадька согласно кивнул.

– Значит, обо всем вы договорились, пока спешили на электричку?

– Я их проводил немного, чтобы время не терять.

– А где же твои вещи? Ты так и приехал в гости?

– Так и приехал, а вещи пневмотроном отправил.

– Чем? – удивленно переспросила бабушка.

– Ну, вещи я раньше отправил, – поправился Вадик, поняв, что ляпнул что-то не то. О пневмотронах в этом веке, похоже, еще не слыхали.

– К кому же ты приехал? Может, и мне знакомые?

– К Ивановым, к тете Маше, – не запнувшись, придумал он.

– Не знаю вроде таких, – задумчиво покачала головой баба Надя, – а живут-то где?

– Да тут недалеко, на улице Космонавтов.

– Нет, не знаю. Не слыхала. – И тут же добавила: – Ты спать-то сильно хочешь?

Вадька перевел дух от града бабушкиных вопросов, из которых он, к своему удовольствию, с честью вывернулся, и, улыбнувшись, ответил:

– Не-а, можно мне книжки посмотреть?

– Значит, спать еще не хочешь? – настойчиво переспросила бабушка.

– Нет, – уже осторожнее, почувствовав какой-то подвох, ответил Вадик.

– Тогда пойдем на диванчик в зал, я так общую комнату называю, сядем рядком да поговорим ладком. Ты мне всю правду и расскажешь. А книжки еще посмотреть успеешь.

Вадька ошарашенно поплелся вслед за бабушкой. Благодушного настроения как не бывало. Он уселся на краешек дивана и стал ожидать новых вопросов. Но баба Надя их задавать не спешила, внимательно, по-доброму посматривая на паренька.

– Это, наверное, мой оболтус тебя так отвечать научил, – не спросила, а скорее утвердила она, – а ты врать-то не мастак. Во-первых, Петра уж третий день в городе нет. Во-вторых, в таком наряде никто тебя на поезд из дома не отправит, тем более никто заранее вещи не отправляет. Ведь не контейнер же их у тебя. Иванова тетя Маша, может быть, и живет у нас в городе, только улицы Космонавтов у нас здесь нет. Уж город-то я хорошо знаю. Так что давай выкладывай все начистоту, что там мой лоботряс удумал и во что Дашеньку втравил.

Вадька вздохнул, подумал и уже открыл рот, чтобы выдвинуть новую версию всей этой истории, но вдруг легко рассмеялся.

– Не зря он вас каким-то Штирлей обозвал. – Вадька весело взглянул на бабушку.

– Не Штирлей, наверное, а Штирлицем, – улыбнулась та ему в ответ, – а еще как он меня называл?

– «Баба Надя – свой парень!» – попытался подражать Пашиному голосу Вадик.

Теперь они рассмеялись вместе.

– А все же, что случилось? Где они сейчас отсиживаются?

Улыбка на лице у Вадика погасла.

– Я вам всю правду могу рассказать, только вы мне все равно не поверите.

– А ты попробуй. Правда-то всякая бывает, может, и поверю. Я теперь уже мало чему удивляюсь. – И баба Надя ласково потрепала его по вихрам.

Тогда Вадик, вздохнув, выложил ей всю историю подробно, ничего не утаивая. И как воспользовался машиной времени, как встретил ребят, потом пропала Даша, как они решили вести ее розыск. Баба Надя слушала его не перебивая. И как внимательно ни вглядывался в ее лицо Вадька во время рассказа, по нему ничего нельзя было понять: верит или нет. Не упустив, казалось, ни одной подробности, он замолчал. Молчала и бабушка.

Затем она так же молча поднялась с дивана, вздохнула и пошла в другую комнату. Вадька подождал немного, а потом пошел за ней. Заглянув в комнату, он с недоумением увидел, что она стелит постель.

– Иди умывайся да ложись спать.

– Так вы… Вы мне поверили?

Вадька никак не мог взять в толк: рассказываешь этим взрослым простую, почти правдивую историю – не верят. А уж в такую-то фантастику вовсе не должны верить. Нет, молчат, не спорят. И он продолжал стоять, прислонившись к дверному косяку, удивленно вытаращив на бабушку глаза.

– Ложись, говорю, – уже сердито добавила она, – спи. Утро вечера мудренее.

– А книжки-то можно посмотреть? – решился несколько заискивающе попросить он.

– Посмотри, – смягчилась бабушка, – только недолго. Завтра вставать рано.

Вадька, боясь, как бы она не передумала, не задавая больше никаких вопросов, быстро шмыгнул к книжным стеллажам. Глаза разбежались от расставленного здесь богатства. Он быстро выбрал книгу, боясь, что в случае задержки бабушка отправит его спать, умылся и забрался в постель. С выбором не ошибся. Приключения героев книги А. Рыбакова «Кортик» моментально захватили его. Забыв обо всем, он даже бурно протестовал, когда бабушка решительно забрала у него книгу и выключила свет.

Уже засыпая, он с горечью подумал о своей ошибке: как было бы здорово, если бы он сразу попал в двадцатые годы. До чего интересно там жили ребята, сколько приключений там можно было бы пережить!

А в кухне по-прежнему горел свет. Баба Надя не спала…

Проснулся Вадька оттого, что кто-то тормошил его за плечо. Он попытался глубже зарыться в одеяло, но это ему не удалось. С трудом открыв глаза, он увидел бабу Надю и сразу вспомнил события вчерашнего дня. Сон как рукой сняло.

– Значит, все это мне не приснилось, – утвердительно сказал он, вскакивая с кровати.

– Не приснилось, – добродушно проворчала бабушка, – беда с вами, пострельцами. Одевайся вон.

Перед Вадькой на табурете лежали рубашка и брюки. Не его.

– Надевай, – заметив нерешительность паренька, поторопила баба Надя, – это Пашина одежда. Немного великовата будет, да ничего, подвернешь. Он ведь тоже нормально не одевается, нацепит какую-то хламиду – и нос кверху.

Вадька хихикнул, вспоминая Пашин наряд.

– А мой костюм где?

– Постирала. Сохнет в ванной. Никуда не денется. Умывайся, одевайся и за стол.

В кухне его вновь ждали пышущие жаром пироги.

«И когда она только успела», – удивленно подумал Вадька, заметив, что из духовки в плите она достала еще один большой, во всю сковороду, пирог.

– Курник, – пояснила она, – он мне тоже удается. Но это не сейчас, этот с собой возьмем.

Уплетая пироги, от вопросов Вадька решил пока воздержаться. А бабушка загрузила хозяйственную сумку пирогами, водой в банке, клубками шерсти, удовлетворенно оглядела поднявшегося из-за стола паренька.

– Ну вот, совсем другой вид. Наелся?

– Спасибо. Сыт.

– Удочку взять? Рыбалить будешь?

– Так мы что, на Волгу идем? На то же место? – догадался Вадик.

– На то, на то, – ответила баба Надя, – ты найдешь его днем-то?

– Найду! – уверенно ответил он, но, чуть смутившись под пристальным взглядом бабушки, добавил: – Там кусты сломанные будут.

– Тогда пойдем.

– А можно я вместо удочки вчерашнюю книгу возьму?

– Чего ж нельзя-то, бери.

И, уложив принесенную из комнаты книгу, показала ему на кроссовки.

– Обувайся. Я прикинула по сандалиям, впору должны быть. Ноги у вас сходные.

Вадик обулся и вопросительно посмотрел на бабушку.

– Ну что, с Богом, – сказала та, оглядев его.

И они покинули квартиру.

Глава 4. Русич!

Гридя Ратоборец в отчаянии еще раз попытался напряжением рук ослабить узел. И еще раз убедился в тщетности подобных попыток. Руки уже затекли, онемели, а обида и отчаяние выматывали последние силы.

И отец его, и дед, и прадеды воевали с Ордой, но в таком позорном положении никто из них не был. От дум таких слезы наворачивались на глаза, но Гридя усилием воли сушил их. Не след ратнику на пятнадцатом году жизни уподобляться плакальщицам, да и вороги не должны видеть слабость русского воина.

Хотя вряд ли кто мог видеть Гридины слезы. Монгол, управлявший конем, поперек которого вниз лицом лежал связанный юный ратник, внимательно всматривался в даль, нетерпеливо погоняя уставшего скакуна. Два его спутника молча скакали несколько поодаль. Вскоре должны были показаться огни костров монгольского тумена. Там ох как нужен был этот молодой русич, которому без труда можно будет развязать язык и узнать планы русских воевод. Слишком часто последнее время неудачи преследуют ханских воинов.

Не первый день длится противостояние на берегах реки Угры, не первый день здесь возникают стычки, льется русская кровь. Ордынский властитель Ахмед-хан поклялся, что не уйдет побежденным, что вернет времена монгольского владычества на Руси. И нынешний 1480 год должен решить это.

Костры все не показывались, и без привала, похоже, было не обойтись. Гридя почувствовал, как замедлил бег конь, услышал, как обменялись его пленители несколькими непонятными фразами. Затем грубые руки схватили его за веревки и сбросили на землю. В глазах померкло, и сознание его отключилось…

Первое, что почувствовал Павел после того, как секундный прыжок во времени закончился, был холод. Даже на предрассветном Дону было теплее. К тому же вокруг опять была ночь. Ярко сверкали звезды, и, судя по всему, до рассвета было еще не близко.

Но рассмотреть место ему не дали дикие крики, полные ужаса, и раздавшийся топот копыт. Все это он с испугом услышал раньше, чем разглядел разведенный неподалеку костер.

Первая оторопь прошла быстро, Павел сообразил, что это не его пугали, а сами испугались и разбежались. Успокоившись, он поднялся с кресла и попытался определить, где находится. Неплохо было бы и понять, кто стал свидетелем его появления и что от них можно ждать в ближайшее время, когда суеверный ужас пройдет.

Неподалеку, по редким всплескам, угадывалась река, у небольших кустов был разведен костер, около которого валялась какая-то поклажа. Значит, хозяева должны обязательно вернуться, и он внимательнее стал вслушиваться в ночную тишину. Больше ничего приметного не было ни видно, ни слышно. Ночь есть ночь.

«Итак, если верить набранному на пульте, на дворе конец пятнадцатого века, – подумал он. – И снова ночь, и снова поле, ну где здесь искать?»

Пронизывающий холод, говоривший скорее о первых осенних заморозках, нежели о лете, заставил его поспешить к костру. Улетать сразу не имело смысла, так можно все века проскочить, ничего не узнав. И он решил подождать хозяев поклажи или же дождаться рассвета, чтобы разобраться в обстановке.

К своему удивлению, приблизившись к огню, он увидел в свете пламени, что у костра лежит не мешок, как ему показалось поначалу, а связанный человек. Это был молодой парень в воинской одежде, такой же светловолосый и слегка конопатый, как и он сам. Глаза его были закрыты.

Забыв о холоде, Павел приблизился к нему и с облегчением увидел, что тот дышит. Более того, в ту же секунду, будто почувствовав его присутствие, веки у лежащего дрогнули, с усилием поднялись, и вскоре взгляд прояснился. Увидев перед собой странно одетого незнакомца, парень удивленно и испуганно на него уставился.

– Ты кто? – спросил Павел.

– А ты?

– Тебе первому отвечать, ведь ты связанный, а не я.

Парень помолчал немного, поразмыслил и произнес:

– Володимирский я, Гридя. Из сотни Ярослава. А ты кто? – повторил он свой вопрос.

– А я Пашка. Здесь случайно оказался.

– Пашка? – вдруг заволновался лежащий. – Пашка Русич?! Пашка Рыжий? Девицу ищешь?

Тут уж пришла очередь заволноваться Павлу. От неожиданности он даже на месте подскочил и, бросившись к парню, затормошил его.

– А ты… откуда ты это знаешь? Ты видел Дашу? Она про меня говорила? Где она? Говори же!!! Чего молчишь? – засыпал он вопросами.

– Да погоди ты, больно же, – почти простонал парень, – развяжи хоть.

Трясущимися руками Павел попытался распутать узел на пленнике, но ничего у него не получилось. Оглянувшись вокруг, он увидел валявшийся кривой меч и перерезал сыромятный ремень. Парень сел и, морщась, начал растирать затекшие руки. Кровообращение восстанавливалось медленно.

– Не тяни ты душу, рассказывай, – не выдержал Павел, – с ней все в порядке? Жива? Здорова?

– А монголы куда подевались? – оглядевшись, спросил Гридя.

– Какие монго… – начал было Павел, но тут же осекся на полуслове.

Разочарованию его не было предела. Видимо, прыжка во времени не получилось, он просто из одного места Куликова поля переместился в другое. Может быть, на день-другой позже. Отсюда и вопросы, и волнение Гриди, его ведь наверняка искали в овраге после боя, а он исчез. «Как оказалось, ненадолго», – горько усмехнулся он про себя.

– Какой сейчас год-то? – решил уточнить он.

– Шесть тысяч девятьсот восемьдесят восьмой от Сотворения мира, – не без гордости за свои познания отозвался Гридя.

– Угу, – уныло кивнул Павел, – шесть тысяч девятьсот восемьдесят восьмой от Сотворения мира, – со вздохом повторил он. А по-нашему это как, интересно? – И, не ожидая ответа от Гриди, безнадежно махнул рукой. Обстановка говорила сама за себя. – Значит, на сей раз не получилось…

И вдруг вскочил от пронзившей его мысли: а что, если машина испортилась и он навсегда останется в этом далеком, пусть героическом, но варварском для него веке? Поэтому до его сознания не сразу дошли слова Гриди:

– Сто лет назад мой прадед славу на Дону завоевал. А я… – Гридя испытывал не меньшее отчаяние.

После этих слов Павел запутался окончательно.

– На Дону? – переспросил он.

Гридя кивнул.

– Погоди-погоди, – вновь затараторил Павел, пытаясь разобраться в собственных мыслях. – А тогда при чем здесь монголы? Их же еще вчера, то есть сто лет назад, на Дону разбили, или это не так?

– Разбили. – Гридя еще раз кивнул. – Мамая в великую битву разбили, – уточнил он. – А Русскую землю от поганых еще не очистили. Орда-то осталась. Сейчас вот с Ахмед-ханом бьемся. Скоро их совсем не останется на Руси.

Это было для Павла совершеннейшей новостью. Конечно, историю он знал не так чтобы хорошо, но твердо был уверен, что после победы на Куликовом поле с монголо-татарским игом было навсегда покончено. Оказывается, он не знал о жизни и борьбе поколений целого столетия, а может, и больше.

– Тогда совсем непонятно, – подумав, сказал он, – откуда ты мог узнать про меня, про Дашу?

Вместо ответа, Гридя уже послушными руками ослабил ворот, полез за пазуху и вытащил висевший у него на шее талисман, в котором Павел с изумлением узнал… свой браслет. Да-да, немножко потускневший, но тот самый браслет, который он оставил в овраге у Куликова поля. Гридя, заметив его удивление, так же неторопливо засунул браслет обратно.

– Мы его сохранили, – со сдержанной гордостью сказал он. – Мой прадед воевал на Куликовом поле, с князем Дмитрием Ивановичем, оттуда он и привез эту штуковину. Сказывал, явился к ним перед боем совсем ниоткуда рыжий паренек, одетый не по-нашенски, блаженный или нет – непонятно. Но Русичем назвался, Пашкой. Девицу, сказывал, ищет. На вид хлипкий, а о монгольской сотне вовремя упредить сумел, а то бы худо пришлось засаде. Еще у него трон был и ящик, в котором бесы сидели и по его приказу шум поднимать могли. Только после боя не нашли нигде этого парубка. Исчез он, и трон с ящиком исчезли. Вот эту штуковину только и нашел прадед на том месте. Взял он ее, и хранила она его в боях. Из любых переделок невредимым выходил. Он и рассказал эту историю моему деду, а тот – отцу. Все они ратники были, всех их талисман берег. Вот отец и передал его мне перед первым сражением, и про тебя поведал. Только больно-то я не верил в это, а тут очухался, гляжу, ты какой-то чудной, и трон неподалеку. Точно, думаю, Пашка Русич. Видать, не ошибся. – Он посмотрел вопросительно.

– Да уж, не ошибся, – пораженный рассказанной историей, задумчиво ответил Павел, – а прадеда-то твоего как звали?

– Прохор. Прохор Сапожник. А я – Гридя Ратоборец.

– Жив, значит, остался Прошка в той мясорубке. Молодец!

– Жив. Только ранен был немного. А после, с талисманом, его ни меч, ни стрела не брали.

Не только сам рассказ вызвал удивление Павла. Удивляло и то, как спокойно, во всяком случае, не как чудо, воспринял его появление Гридя. Да и сама случайность – наткнуться через сто лет на «знакомого» человека – это настоящая фантастика.

– А твои дед и отец ничего не слышали про эту девицу, Дашу?

– Нет, – простодушно ответил Гридя, – батюшка мыслил, что девицу ты эту попросту измыслил, а сам на помощь русскому воинству появился.

– Да нет, не измыслил. Найти мне ее надо. Очень надо. Как бы беды с ней не приключилось. Но здесь ее, наверное, не было.

– Так ты столько лет и все ее ищешь? – удивился Гридя. – Видать, хороша девка.

Павел, смущенный намеком, промолчал.

– У меня тоже суженая есть, – не заметив смущения собеседника, продолжал Гридя, – ладная, стройная, работящая. Ольгой зовут. Вот спровадим хана, вернусь домой, да и обвенчаемся.

– Сколько же тебе лет?

– Скоро шестнадцатый пойдет.

Павел второй раз удивился, как рано становились мужиками его сверстники в те далекие века. Но на этот раз, в отличие от разговора с Прошкой, промолчал. Иной был век, иные порядки, иная жизнь – и мерки двадцатого столетия к ним никак не подходили.

– А сюда-то ты как попал? И связал тебя кто? – спросил он, возвращаясь к действительности.

– И вправду, растрепались тут. Монголы-то куда делись? Их тут трое было. – И, стушевавшись, добавил: – В полон они меня взяли. Сам не знаю, как получилось, и охнуть не успел. В бою-то я бы им спуску не дал, так они же крадучись, я и не слыхал ничего, – оправдывался он. – Кабы не ты, они бы уж меня к себе в лагерь доставили и выпытывать про дружину стали. Только не сказал бы я им ничего, нехристям поганым, – с гневом закончил он.

– Меня твой прадед тоже ловко пленил, – успокаивающе сказал Павел.

– В роду у нас все воины знатные.

– А монголы меня увидели и убежали. Так чего теперь делать будем, где ваш лагерь-то?

– Там, в роще, выше по реке. Верст на десять они меня увезли, не дале. У нас там целый полк стоит, а монголам про то неведомо.

– Ну что ж, – решил Павел, – давай двигай к своим, пока монголы не очухались да не вернулись за тобой. А я дальше отправлюсь Дашу искать, больше мне здесь делать нечего.

– Вернутся, обязательно вернутся, – хмуро заметил Гридя, – им без языка хан головы поснимает. У них порядок строгий.

Он ненадолго задумался, а потом, вскочив, порывисто схватил Павла за плечи.

– Слушай, – торопливо заговорил он, сдерживая голос, – ты ведь еще и из-за меня сюда явился? Раз талисман не помог, сам от полона и позора избавить решил, ведь так?

– Ну, считай, что так, – глядя на разгорячившегося парня и не в силах объяснить всей правды, ответил Павел, – и что из этого?

– Да знаю я, что так, – убежденно прошептал Гридя. – Но ведь ты не только мне, всем нам помочь можешь!

– Кому – нам?

– Русичам!

– Ты погоди, не горячись. – Павел тоже заговорил шепотом. – Чего я могу? Чем помочь-то? Я ведь и меча-то в руках ни разу не держал. Да и уезжать мне надо, и так уж второй раз время попусту теряю.

– Тебе и меча брать не надо! Ты только согласись. Мы к утру весь этот тумен монгольский разобьем, и полк цел останется, – задумав какой-то план, продолжал убеждать его Гридя. – А тогда они и вовсе уберутся. Сколь уж на Угре стоим без битвы. Ударим больно – уберутся. А если они сумеют полк взять, на большую битву решиться могут. А ведь здесь у них один из самых крупных отрядов.

– Пойми ты, не могу. – Павел прикинул, что такая помощь, в чем бы она ни выражалась, украдет у него много времени, столь необходимого ему для поисков. – У меня всего два дня и осталось. Рад бы помочь, да не могу.

– Да мы тебе потом лучшего коня дадим, отряд для сопровождения! Все, что ты хочешь!

– Нет, не могу, – с сожалением, но твердо ответил Павел.

Гридя, услышав ответ, отступил, плечи у него поникли, голова опустилась. А когда он поднял ее, то глаза уже не горели азартом и возбуждением, а потемнели от гнева. Да так, что Павел в страхе отшатнулся.

– Русич, говоришь? – медленно произнес Гридя и вдруг, сорвав со своей шеи талисман, бросил его под ноги. – Русич… – еще раз презрительно повторил он. – Варнак ты и нехристь! Убирайся отсюда и не попадайся мне больше на пути. Без тебя обойдемся! – Повернувшись, он пошел в ночь.

Несмотря на холод, Павла бросило в жар. Лицо его горело так, будто кто-то надавал ему пощечин.

– Погоди! – крикнул он севшим до хрипоты голосом.

Но Гридя даже не обернулся.

– Да постой ты! – крикнул еще раз и, догнав парня, схватил его за плечи, поворачивая к себе. – Ты хоть объясни, что задумал.

Тот хоть и остановился, но молча сопел, не поднимая головы.

– Помочь-то я не против, – заторопился Павел, – только пойми, времени у меня мало. Ты объясни, что делать надо, я все равно поначалу утра хотел дожидаться. Может, и управимся?

– Теперь нам с ханом не разминуться, – заговорил Гридя, – много крови будет. А с тобой бы мы монголов обманули.

– Но как?

– Как? Да просто! – В глазах юного воина вновь появился азартный блеск. – Ты бы сейчас побежал к нашим, к утру бы добрался. А меня пусть монголы везут в свой лагерь. Я их утром поведу к роще. Ты же упредишь наших, они им устроят ловушку.

Павел задумался, а Гридя с надеждой, но настороженно смотрел на него.

– А куда идти надо?

– Я же тебе говорил, верст десять вверх по Угре, туда, где меня полонили, да потом с версту от берега до рощи. Там и стоим. Только осторожней иди, кабы не поймали, монголы здесь часто шастают.

– А вдруг не дойду или не найду, – с сомнением проговорил Павел, – а ты утром монголов приведешь к лагерю. Тебя ж за изменника сочтут и наших полусонных побьют.

– Надо дойти! – насупившись, ответил Гридя.

– Если и дойду, – продолжал рассуждать Павел, – поверят ли мне? А то решат, что монголы им ловушку готовят, меня подослали. Ведь на Куликовом поле меня чуть за их разведчика не посчитали.

Гридя в раздумье почесал голову.

– Да-а, – наконец протянул он, – однако ничего не получится, – и, повернувшись, пошагал дальше.

– Стой ты! – закричал Павел и зло добавил: – То чуть не убить готов, то сам бежит. Тут подумать надо. Может, какой другой план придумаем.

– А какой? – остановился Гридя и затем медленно вернулся к костру.

И тут Павел, неожиданно даже для самого себя, вдруг выпалил:

– Тебе надо к нашим бежать, а меня пусть монголы забирают.

У костра повисла напряженная тишина.

– Это как так? – наконец ошарашенно-вопрошающе прошептал Гридя.

А Павел, стараясь не думать о последствиях, попытался развить пришедшую мысль.

– Монголы тебя в лицо-то и не разглядели. Пусть меня у костра подберут, если вернутся. Я соглашусь их вести утром по берегу. А ты за это время доберешься до наших и все им расскажешь. Тебе-то они поверят.

Выпалив все это, он замолчал. У него вдруг щемяще засосало под ложечкой. В глубине души ему очень хотелось, чтобы Гридя сам отверг этот рискованный план. Он старался не думать, что могут сделать с ним монголы в лагере. Как он вообще сможет выбраться из этой переделки, даже если задуманное удастся, а русские одержат победу. В конце концов, и Гридя может не дойти до рощи, мало ли что случается, тогда верная смерть будет грозить ему с двух сторон. Все эти мысли в одну секунду пронеслись у него в голове. Но отступать было поздно, и он с тревогой ожидал ответа Гриди.

– А чего, – снова разгорелись у того глаза. – Годится! – И, глядя на Павла, уважительно добавил: – Русич!

У того же похолодело внутри. Но чтобы этот далекий предок не заметил проснувшегося в нем страха, произнес:

– Сам погибай, а товарища выручай.

– Сгинуть мы тебе не дадим, это точно, – уверенно произнес Гридя, уже захваченный новым планом и не сомневаясь в его успехе.

Павел же его уверенность никак не разделял. Он, конечно, мог бы еще сесть в кресло и перенестись в другой, менее жестокий век. Ведь никто его здесь не видел, никто не мог уличить в трусости. Но… сам он никогда не сможет этого забыть. Лучше было бы не лезть со своим языком. Бабушка про это не раз ему говорила, а заканчивала всегда так: «Не дал слова – крепись, а дал – держись».

Бабушка… Вроде бы совсем недавно он покинул свой волжский город, свой такой понятный век, а вспоминались они ему как что-то далекое, нереальное. Павел грустно вздохнул. Увидит ли он еще когда свою родную Волгу, поест ли румяные бабушкины пироги. И от мыслей этих ему вдруг очень захотелось… есть. Он только сейчас вспомнил, что давно уже не завтракал, не обедал и не ужинал.

– Давай что-то делать, – сказал он, пытаясь скрыть растерянность и нахлынувшие чувства.

Гридя уже был полон энергии и вовсе не заметил состояния напарника. Когда цель была для него ясна, он предпочитал действовать, а не раздумывать.

– Ложись скорее, я тебя свяжу, а сам побегу. Время дорого.

– Погоди, – досадливо поморщился Павел, – сразу уж и ложись. А кресло, а костюм?

Энергичный Гридя и сообразительный Павел, объединившись, быстро закрутили дело. Кресло и магнитофон спрятали под навесом из корней берегового тополя. Закидали ветками и бегом вернулись назад. Затем обменялись костюмами. Со страхом, но одновременно трепетно надел на себя нехитрую, но добротную амуницию русского воина Павел. Гриде же пришлось повозиться. Хотя с не меньшим восторгом и трепетом принял он штаны и куртку, увешанную металлическими побрякушками, но надеть их без помощи хозяина не сумел.

А Павел во время переодевания заметил, скрывая улыбку, как подобрал с земли Гридя брошенный ранее талисман и, осенив себя крестным знамением, поцеловал, прежде чем спрятать. Как оказалось, все приготовления были закончены очень вовремя, так как из ночной дали послышался еле уловимый перестук лошадиных копыт.

– Ложись скорее, – прошептал Гридя.

Павел покорно повалился на землю. Сыромятным ремнем Гридя крепко связал ему руки и ноги.

– Не боись! – шепнул он ему на прощание и скрылся в темноте.

Павел, напряженно вслушиваясь в приближающийся топот копыт, удивился только ловкости парня, даже многочисленные побрякушки его костюма ничем не выдали юного воина, он будто растворился в ночи. К его удивлению, стих и звук лошадиных подков.

Костер почти потух. Холод и голод вновь напомнили о себе. Павел заерзал, закрутился на месте, пытаясь согреться.

«Вот черт, – подумал он, вслушиваясь в тишину, – а если монголы не вернутся? Тут же окочуришься до утра! А если они другого языка нашли или же с перепугу передумали возвращаться за пленником, кто поможет? Гридя с полком и до обеда в засадах просидят. Даже если и не забудут обо мне, сдохнешь тут в этом дурацком веке, и вспомнят о тебе только лет через пятьсот».

Павел с удвоенной энергией начал извиваться у костра, пытаясь ослабить узел на руках. Но ничего не получалось.

«Намертво завязал, вояка, – со злостью подумал он, – ишь, обрадовался, а на меня-то наплевать».

Тут он вспомнил эпизод из одного виденного ранее фильма, как попавший в плен герой мужественно пережег спутывавшую его веревку в огне, опустив туда руки. Павел подполз ближе к еще тлеющим угольям и осторожно приблизил к ним узел, стараясь по возможности уберечь руки. Но какой-то зловредный уголек попал ему прямо под кисть. Громко взвыв от боли, он быстро откатился от костра. В кино все выглядело проще…

Он не видел, как за всеми его манипуляциями из темноты внимательно наблюдали три пары глаз. Монгольские разведчики, утомив бешеной скачкой лошадей, но еще не доехав до своего лагеря, очухались и остановились. Возвращаться назад смертельно не хотелось. Такого ужаса, как от неожиданно раздавшегося громкого свиста и появления самого дьявола или его приспешника на троне, они никогда не испытывали.

И в лагерь возвращаться нельзя. Там, без сомнения, ждала позорная смерть. Хан и без этого в гневе от последних неудач, так что никакие оправдания про нечистую силу даже и выслушивать не станет. Головы с плеч покатятся наверняка! Ханская немилость страшнее любой преисподней.

Поэтому, не сговариваясь, повернули они коней. И к удивлению своему, приметили, что в страхе ускакали довольно далеко от костра. Но возвращались не спеша, придерживая коней и озираясь по сторонам, готовые в любую минуту вновь дать стрекача. Когда же увидели впереди неясный огонек затухающего костра, вовсе спешились.

Неслышно ступая во тьме, они подобрались ближе и, к своему удовлетворению, увидели, как перед костром отчаянно извивается пришедший в себя их пленник, тщетно пытаясь освободиться от пут. Ничего тревожного или незнакомого поблизости не было. Они так и не смогли понять, что же их напугало. Думать об этом было некогда. Выскочив к костру, закинули связанного пленника на коня и, вскочив в седла, так же молча поскакали к своему лагерю, огни которого, хотя и не так скоро, показались вдали.

«Поехали», – с тревогой подумал Павел, когда его, как мешок с поклажей, забросили на конский хребет. Больше за всю дорогу думать он ни о чем не мог, мечтая о том, чтобы выжить в этой бешеной скачке. Ведь каждое движение, каждый скачок отдавал во всем теле нестерпимой болью. Он был уверен, что все его ребра переломаны, и, приходя в себя от очередного толчка, удивлялся, что все еще жив.

Когда кони наконец остановились, чьи-то руки, сбросив его с коня, развязали ремни и принялись растирать затекшие руки и ноги, Павел застонал от нестерпимой боли. Монголы, встав, обменялись непонятными фразами, видимо довольные тем, что пленник очухался. Затем принялись отряхивать пыль со своих костюмов, совсем не отличавшихся богатством, протирать лица. В это время из высокого шатра вышел их соплеменник, по его окрику Павла подняли с земли и, подталкивая, повели прямо в откинутый полог.

Нельзя сказать, что Павел ничего не боялся. Да он просто отчаянно трусил и физически страдал от всего пережитого. Но, к чести своей, никак не хотел обнаружить страдания перед пленителями. Поэтому когда в шатре его грубо подтолкнули в спину, чтобы он, как и вошедшие монголы, пал ниц перед их повелителем, он устоял. Хмурое лицо хана не предвещало ничего доброго. Хотя он как будто и не замечал пленника, глядя мимо него.

Наконец он взмахнул рукой, и поднявшиеся с земли разведчики, оставаясь согнутыми в раболепном поклоне, пятясь задом, вышли из шатра. Павла отвели в сторону, и он немного огляделся. Помимо продолжавшего потягивать какой-то напиток хана здесь находилось три стражника, два у входа и один подле повелителя. Позади того стоял обнаженный до пояса человек довольно жуткой наружности с лицом исполосованным шрамами.

Перед ханом в полупоклоне стоял еще один человек, совсем не похожий на монгола. «Скорее всего, русский», – подумал Павел и, как оказалось впоследствии, не ошибся. И лишь один старичок с клиновидной седой редкой бороденкой сидел на коврике в ногах у своего повелителя. Он что-то шептал ему, изредка жестикулируя. Причем дважды показал в сторону пленника.

О чем шел разговор, Павел понять, конечно, не мог. И язык был незнаком, да и слишком тихо говорил старик. Когда тот закончил, хан по-прежнему молчал. Если бы не боль во всем теле, то всю эту обстановку можно было бы принять за какую-то инсценировку, розыгрыш. Павлу на миг даже представилось, что вот-вот откроется полог шатра, зайдет сюда какой-нибудь кинорежиссер, одетый нормально, как принято в родном двадцатом веке, и скажет: «Снято».

Ему однажды довелось видеть съемки фильма о войне. Кругом ездили машины, шумела нормальная жизнь, а на съемочной площадке у дома актеры в ужасе прятались от бомбежки. Но как только режиссер говорил: «Снято», все опять становились обычными людьми, курили, весело перешучивались. Так, может, и хан сейчас подмигнет ему, мол, не робей, Пашка, и дружелюбно, весело рассмеется.

Вместо этого хан, по-прежнему не глядя в его сторону, произнес какую-то резкую команду. Двое стражников тут же вышли из шатра, а старичок удовлетворенно закивал головой, поглаживая бороду. Прошло совсем немного времени, и стражники вернулись, втолкнув впереди себя связанного русского воина. Павел расширившимися от страха глазами смотрел на его могучую фигуру, открытое лицо с окладистой русой бородой и следами побоев.

– Готов ты отвечать на вопросы? – повинуясь жесту хана, спросил по-русски стоявший в полупоклоне человек.

– Мой бы меч сейчас, тогда б я и поговорил с вами, погаными. А об тебя, гнида, я б его и пачкать не стал, я б тебя одним мизинцем раздавил. Чтоб землю Русскую не позорил. Холуй.

«Переводчик», – догадался Павел, когда тот, кланяясь, начал по-монгольски повторять сказанное пленником хану. Но тот жестом остановил его. Гнев и презрение в словах русича не требовали перевода. Затем, глядя прямо в глаза связанному витязю, он твердо произнес длинную фразу.

– Всемилостивейший хан дает тебе последний шанс остаться в живых, – начал переводчик, – солнце не успеет разогнать утренний туман, когда славные воины, владыки мира, разобьют непокорных. Владычество великих монголов над миром засияет новым, немеркнущим светом. Будь же благоразумен, служить сильному – не значит предавать свою родину. Хан любит преданных людей, – добавил он, – послужи ему – и господином, не простым воином домой вернешься.

Эти слова вызвали лишь гордую и презрительную улыбку на устах воина.

– Передай своему хану, что скорее Угра потечет вспять, чем он одолеет русичей. И день не успеет смениться ночью, как полетят их собачьи головы с поганых плеч, и очистится земля Русская. А твой конец будет страшен! – бросил он в лицо переводчику. – Не укроешься ты ни от людского, ни от божьего суда.

Лицо предателя исказилось от злобы, когда он переводил сказанное хану. А русич гордо оглядел шатер и вдруг вздрогнул, когда увидел Павла. Совсем юного, напуганного всем происходящим, но в такой милой сердцу воина родной одежде.

– Не робей, хлопец, – громко сказал он, – я-то думал, чего они сызнова меня сюда приволокли, а они тебя запугать хотят. Не робей! И страху своего поганым не показывай. Пусть они нас боятся. Мы же русичи!

Договорить ему не дали. Повинуясь приказу, вперед вышел стоявший позади кресла полуголый человек и с радостным хищным блеском в глазах, накинув на шею воина сыромятный ремень, стал его затягивать.

– Не смотри! – успел крикнуть тот Павлу. И уже почти прохрипел: – А доведется живым быть, сказывай нашим: Любомудр не испужался поганых…

Скованный ужасом, Павел видел, как обмякло сильное тело, как посинело лицо и страшно выкатились глаза, как начали затихать страшные хрипы, вырывавшиеся из горла пленника. Не выдержав всего этого, он на какое-то время потерял сознание и не видел, как выволокли из шатра бесчувственное тело Любомудра, как удовлетворенно кивал головой старичок и усмехался хан, глядя на него, ошалевшего от страха. Реальность происходящего вернулась к нему с вопросом переводчика, который тот вынужден был повторить дважды.

– Как зовут тебя, юноша?

– Пашка, – помертвевшими губами прошептал он.

– Ты не бойся ничего, – ласково продолжал переводчик, – хан мудр и справедлив, щедро одаривает слуг своих. А не из княжеской ли ты дружины будешь?

Павел кивнул и увидел, как загорелись глаза у присутствующих в шатре.

– А далеко ли вы встали лагерем?

Павел отрицательно помотал головой. Нет, это было не кино. И перед его глазами все еще стояло посиневшее лицо Любомудра. Мог ли он представить себе такое, когда предложил Гриде поменяться с ним местами? Смог бы он вот так же гордо смотреть в лицо врагу, встречая свою смерть? Не объехал бы он этот век стороной, зная, что его здесь ждет? И ответы на эти вопросы, приходившие Павлу в голову, совсем не были геройскими.

Переводчик взял какой-то рисунок – видимо, это был план местности – и предложил показать, где именно расположились русские воины. Но Павел лишь замотал головой, он действительно не имел представления, где кто находится, тем более не мог указать это место на самодельном плане. Но, заметив, как потемнели глаза хана от этого его жеста, он торопливо сказал:

– Я на бумаге ничего не понимаю.

– Ты не спеши, подумай, опиши то место. – Переводчик внимательно глядел на него.

– Меня же связанным везли, а вот от того места, где меня полонили, недалеко будет, с версту всего, – вспомнил он свой разговор с Гридей. С облегчением до него дошло, что в создавшейся обстановке ему даже не пришлось исполнять роль запуганного языка, ни на что другое он был просто не способен. Страх так и не отпускал его.

– Ты нас проводишь к тому месту, – передал ему ханский приказ переводчик, – а пока пошли со мной.

Выйдя с Павлом из шатра, он приобнял юношу за плечи и повел его мимо костров к другому шатру, стоявшему несколько поодаль.

– Вот здесь я и обитаю, – сказал он, – располагайся, отдохни, я тебе сейчас поесть принесу. Часа через два выступим, не ране, как раз на рассвете у лагеря будем. – Да не тушуйся ты, – добавил он, глядя на Павла, – ничего страшного с тобой не будет. А сумеешь хану угодить, милостями осыплет. Ты только меня держись, еще рад будешь, что вовремя полонили. – И он громко захохотал.

– А Любомудра убили? – задал интересовавший его вопрос Павел.

– Оклемается, собака, – со злостью сказал переводчик, – живучий. Хан за здорово живешь работников не переводит, а из этого раб добрый будет, сильный, гордыню-то ему быстро пообломают. Хотя когда хан зол, так у него головы без разбора летят, что своих, что чужих, – со вздохом добавил переводчик. – Да ты о Любомудре не думай. Дураков на свете много. Только против силы не попрешь. И чего он своей гордостью добился? Ничего! Будет так себя вести – сгниет скоро, ну а проку что? Нет, не от большого ума это.

Болтливые рассуждения предателя, пошедшего на службу к монголам, были совсем не по душе Павлу. Но он молчал, не перебивал, иногда даже согласно кивал, с радостью думая лишь о том, что Любомудр жив. А когда переводчик принес мяса и хлеба, Павел, успокоив себя рассуждениями о том, что силы подкрепить в любом случае необходимо, принялся за обе щеки уписывать снедь.

В лагере слышался топот коней, оживленный разговор, бряцанье оружия. Монголы собирались в поход, чтобы на рассвете застать русских воинов сонными. «А если Гридя не дойдет, если не сумеет предупредить?» – с ужасом подумал Павел. И от мысли этой не только аппетит пропал, совсем пакостно на душе сделалось.

Не прошло и двух часов, как тумен вышел в поход. Спешили. Лагерь сворачивать не стали. Шатры и обоз остались под охраной небольшого отряда. Павла усадил впереди себя на коне уже знакомый разведчик, доставивший его в лагерь. «Этот в случае чего сразу голову отрежет», – с содроганием подумал он. Выпутаться живым из переделки ему показалось практически невозможным. И это никак не поднимало настроения.

Второй раз за одну ночь ему приходилось скакать на коне. И как он вскоре убедился, сидеть верхом было нисколько не лучше, чем лежать поперек коня связанным. И уже через полчаса пути он не мог думать ни о чем другом, кроме боли. И мечтал только о том, чтобы скачка эта скорее кончилась.

Ночное небо на востоке начало уже бледнеть, когда отряды остановились. Он со стоном сполз на землю, но его тут же подняли и повели. Как он понял, именно здесь пленили Гридю. Вспомнив его объяснения, Павел уверенно показал направление к лагерю русских, надеясь, что сильно не ошибся. И сразу же в ту сторону отправился небольшой отряд разведчиков.

В ожидании их возвращения монгольский тумен, казалось, замер, растворился в предрассветной тишине. Не слышалось ни разговоров, ни бряцанья оружия, даже лошади, казалось, понимали ситуацию. Выучка у отрядов была отменная, даже Павел не мог этого не заметить.

Не прошло и получаса, как разведчики воротились, и после небольшого совещания отряды двинулись вперед. Над Угрой занимался рассвет нового дня. Монголы двигались быстро и молча. Павел вместе со своим «напарником», от которого с радостью бы избавился, находился в первых рядах.

«Настоящая психическая атака», – вздрогнув, подумал Павел. Конь, уставший от двух седоков, стал несколько отставать и в рощу влетел тогда, когда впереди уже раздались крики злого отчаяния. Не видя, что происходит, Павел, решившись на отчаянный шаг, закрыл глаза и, сильно оттолкнувшись, с криком свалился с коня из ослабевших объятий своего конвоира.

Удар о землю смягчился еще не пожухлой травой и оказался не таким сильным. И парень, не поднимаясь с колен, на карачках быстро пополз в сторону. От толчка конь шарахнулся, и когда монгол обернулся, то увидел только смыкающиеся за Павлом ветки густого кустарника. Возвращаться он не стал, не до пленника тут, его уже захватил азарт предстоящей битвы. Лишь еще проскакав вперед, он понял, что произошло, и присоединил свой злобный крик к общему. Не было сомнений, что русский лагерь еще несколько часов назад располагался именно здесь. Но людей здесь больше не было. Лишь передовые всадники монголов, издав вопли торжества, успели увидеть хвосты лошадей небольшого отряда русичей. Он специально оставался на месте только затем, чтобы ввести в заблуждение вражескую разведку. Но и отряд успел скрыться при приближении основных сил противника.

Павел, забравшись поглубже в кусты, ничего не видел, но внимательно вслушивался во все происходящее, стараясь как можно лучше затаиться, никому не попадаться на глаза, и все еще до конца не веря в свое спасение. Злобные крики, раздавшиеся из головной части монгольского тумена, сменились воплями отчаяния из его хвостовой части. Затем топот коней и звук битвы удалились в сторону реки. После чего вновь стали приближаться. И тогда совсем недалеко по роще гулко и мощно вновь раздался топот копыт. Но Павел так и не увидел, чей это отряд проскакал. Битва с новой силой закипела около рощи, но очень скоро звуки ее откатились куда-то вдаль и вовсе смолкли. Наступила почти полная тишина, которая пугала парня не меньше, чем шум близкой битвы. А не видел-то Павел вот что.

В то время, когда передовые ряды монголов разразились злобными криками, обнаружив, что русский лагерь оставлен, совершенно неожиданно из-за холма вылетел отряд русских воинов, ударивший в самую середину мчащейся орды, расколов и повергнув в смятение рассчитывавших на легкую добычу всадников. Они хаотично начали отступать к реке, посчитав, что весь русский княжеский полк обрушился на них с фланга.

Растерянность недолго царила в рядах опытного монгольского войска. Повинуясь командам, они, не доскакав до берега, перестроились, готовясь дать решительный бой преследователям. Но на этом их беды не закончились. Едва изготовились для ответной атаки, как в тылу раздался дружный клич русичей. Из-под берега выскочил еще один засадный отряд. Оказавшись меж двух отрядов, основная часть тумена бросилась вразрез между ними, пытаясь оторваться от преследователей и вновь перестроиться.

Возможно, им это и удалось бы, но, когда они добрались до другой оконечности рощи, навстречу им вылетел третий отряд, скрывавшийся до поры до времени в ее глубине. Топот его коней и услышал Павел недалеко от себя в самый разгар битвы.

Появление этого отряда окончательно посеяло панику и превратило доселе еще упорядоченное отступление монголов в хаотичное бегство. И хотя численный перевес был на их стороне, умело организованные засады заставили их в ужасе бежать. Монголы, уже не слыша команд и нигде не находя спасения, были полностью рассеяны и разбиты. Так закончилось одно из редких столкновений великого противостояния на Угре-реке в конце пятнадцатого века. Но Павел, сидя в кустах и настороженно вслушиваясь в наступившую тишину, еще ничего об этом не знал.

Неизвестно, сколько бы он так сидел, не искушая судьбу и боясь попасть в очередной переплет, как вдруг вдали ему послышался голос, звавший его по имени:

– Па-аш-ка-а-а!

Он насторожился, прислушиваясь. Но тут голос раздался ближе:

– Па-аш-ка-а-а!

Сомнений не оставалось, кричал Гридя.

– Я здесь, здесь! – вскочив, закричал он в ответ.

Вскоре раздался хруст ветвей, и перед Павлом появился на взмыленном скакуне молодой воин, еще разгоряченный битвой, но с широкой радостной улыбкой на лице.

– Вот ты где, а я уж тебя обыскался. Думаю, уж не исчез ли опять. Вот горе-то было бы. – Тут же добавил, соскочив на землю: – Видал, как мы их!

Улыбка погасла на лице Павла.

– Ничего я не видел. Тут отсиживался, – махнул он рукой в сторону кустарника и даже как-то с вызовом посмотрел на Гридю, ожидая насмешки.

– Наголову разбили, – возбужденно продолжал тот, не обратив внимания на изменение настроения Павла, – нет больше Ахмет-хана! И все ты, все ты! – С восхищением глядя на нахохлившегося парня, от избытка чувств шагнул к нему и обнял за плечи.

– Да ладно тебе, – смутился тот.

– Я, когда к нашим прибежал, – продолжал рассказывать Гридя, – они поначалу-то мне сильно и не поверили. Я им все рассказал и про прадеда, и про Куликово поле. Они на меня как на блаженного смотрели. Не знаю, если б не твой костюм, поверили бы до конца или нет. Уж больно он чудной у тебя.

Только тут Павел обратил внимание, что одет Гридя в то же, что и он сам, а костюм металлиста куда-то исчез.

– Да я снял его, – заметив внимательный взгляд парня, смутился Гридя. И, как бы извиняясь, добавил: – Уж больно неудобно и на коня не сядешь. Но он цел! – горячо проговорил он. – Я его схоронил. Сейчас поедем и заберем.

Но Павел уже забыл о костюме, о томительном ожидании, перед его взором всплыло посиневшее, с выкатившимися глазами лицо Любомудра. И он торопливо остановил радостные объяснения Гриди:

– Там лагерь! Монголов там немного осталось! Там Любомудр, – вдруг неожиданно и непонятно начал он кричать, дергая опешившего воина за рукав.

– Ты погоди. Объясни толком, что случилось? – Гридя с тревогой смотрел на него.

Павел как мог торопливо рассказал ему о том, что видел в лагере монголов, о геройском поведении Любомудра. Гридя, привыкший скорее действовать, чем рассуждать, споро вскочил на коня.

– Жди здесь! – крикнул он. – Только не уходи никуда. И, пришпорив скакуна, исчез за деревьями. – Только не исчезай!

Павел обессиленно опустился на землю.

«Вот так, – подумал он, – вот тебе и по пять часов в каждом веке. А что делать?» Действительно, что ему было делать? Только ждать. И он ждал, понимая, что вернуться за ним могут и не так скоро. А после того, как, задремав на начавшем пригревать солнышке, ненадолго проснулся, то и вовсе потерял счет времени. Эх, с каким бы удовольствием он поменял сейчас магнитофон на наручные часы!

Вновь проснулся он от лошадиного топота. И когда увидел сквозь кусты взмыленного коня и устало припавшего к его шее всадника, тут же вскочил и, схватив за уздцы шатающегося от усталости скакуна, остановил его.

Гридя – а это, конечно, был он – поднял голову и устало произнес:

– Успел? Все боялся, что исчезнешь. – Сказав все это, парень буквально свалился на траву. – Там тебя ждут, поехали, – сказал он, а сам в изнеможении прислонился к стволу дерева.

– Куда ехать? Где костюм? Где кресло? Что с Любомудром? – самые важные вопросы почему-то приходили в голову последними.

– Любомудр там, у костра на берегу, видеть тебя хочет, – сидя с закрытыми глазами у комля, устало, но довольно отвечал Гридя. – Кресло на месте, и костюм я там же сховал. – Он неожиданно рассмеялся. – Пашка, а я уж сомневался, что ты здесь. Мыслил, что ты мне привиделся.

– Не привиделся, – заверил приятеля Павел, – да только как мы поедем-то? Ты вон весь вымотался, да и конь твой еле стоит.

– Серко выдержит, – приоткрыв глаза, он ласково посмотрел на своего боевого скакуна, – а сейчас сюда еще хлопцы прискачут. Тебе коня приведут. Я просто упредил всех.

И действительно, как бы в подтверждение его слов, вдали послышался топот копыт, нараставший с каждой минутой. Из-за кустов показался небольшой отряд русских всадников.

– Ну, где тут наш герой? – сказал один из них, соскакивая на землю. После чего, подойдя к смутившемуся парню, крепко обнял его за плечи: – Спасибо, сынок! Чудно! – добавил он, оторвав Павла от себя и любовно оглядев. – Чудно! Гридя вчера такого наплел, что уж не ведали, верить аль нет. Ужель все правда?

Павел, у которого от волнения перехватило горло, лишь молча кивнул.

– Чудно! – еще раз повторил воин и, видимо по праву старшего, отдал команду: – Коня сюда!

Павел со страхом посмотрел на могучего скакуна, которого подвели к нему, и с ужасом вспомнил о том, что пришлось испытать во время ночных скачек. Но тогда его просто везли, а как же он сам-то поедет? Воины же, не предполагая даже о тех мыслях, что зароились в голове парня, уселись в седла и поджидали его. Им и в голову не могло прийти, что для кого-то езда верхом может быть непривычной, а уж тем более вовсе не знакомой.

Собравшись с духом, Павел решительно подошел к коню, вставил ногу в стремя и… ничего у него не вышло. Покраснев, он отчаянно предпринял еще одну попытку, но вновь потерпел фиаско. Воины, поначалу смотревшие на него с удивлением, заулыбались, раздались смешки. Но старший, сам погасив улыбку и еще не поняв, в чем дело, нарочито сердито прикрикнул на них:

– Чего заржали? Устал парень. Вы-то в засаде всю ночь просидели, а ему глаз сомкнуть не удалось. Не ровен час, приспит на скаку, убьется. Давай-ка ты со мной, Пашка, – добавил он и, подхватив паренька, усадил его впереди себя. – Поехали!

На сей раз скачки не показались столь утомительными и болезненными. Но даже несмотря на то, что воин придерживал коня, бережно полуобняв Павла, особых прелестей верховой езды он все равно не почувствовал. И с облегчением увидел, что вдали, на берегу реки, показалось становище русского отряда.

– Остальные-то сейчас в монгольском лагере. Раны залечивают. Убитых земле предать собираются. Тут лишь сотня, – пояснил подъехавший ближе Гридя, – хотя на тебя все желали посмотреть. Каких только слухов про тебя уже нету.

И гордо поскакал рядом, ловя любопытные и чуть восхищенные взгляды.

– Принимайте героя, – без всякой иронии сказал встречающим воин, ссаживая Павла с коня.

А тот сразу же увидел усталый, но такой добрый с лукавинкой взгляд на израненном лице сидящего у костра Любомудра. Улыбнувшись в ответ, шагнул к нему.

– Жив. – Парень остановился, не зная, что еще сказать.

– Жив, Пашка, жив, – ответил тот, поднимаясь. – Дай хоть поглядеть на тебя толком. А то здесь такого наговорили… Да нет, парень как парень, и выглядишь получше, чем вчера. Страшновато у монголов-то было?

– Страшно. – Продолжая улыбаться, Павел кивнул. – А я думал, что тебя убили.

– Куда им, сморчкам поганым, а еще с Русью совладать решили. Тут вон какие орлы. – Он добродушно хлопнул Павла по плечу. – А сейчас к костру давай. Проголодался, небось.

И Павел с благодарностью отдал должное приготовленной снеди, хоть и смущаясь пристального внимания, уписывал приготовленное за обе щеки.

Гридя не терял времени зря. Пока все разглядывали Павла, окружив его и прислушиваясь к разговору с Любомудром и чуть не заглядывая в рот во время еды, сбегал на берег и приволок кресло с магнитофоном и аккуратно сложенный костюм.

– Переоденься, – сказал он, пробравшись сквозь окружение, – вот он, костюм, в целости и сохранности.

Павел смутился, ожидая насмешек воинов по поводу нелепого одеяния. Но те во все глаза, с опаской и уважением смотрели на многочисленные цепочки, нашивки и заклепки. Павел на секунду заколебался. Может быть, лучше продолжить поиски в новом наряде? Ведь не откажут воины в таком подарке. Но, решив, что уже в следующем веке он будет выглядеть одинаково нелепо, что в том, что в другом костюме, а собственный все же роднее, как ниточка, связывающая со своим веком, он решил переодеться.

О том, чтобы отойти и укрыться, не могло быть и речи. Воины все так же стояли, окружив его плотным кольцом и, не сводя глаз, наблюдали за каждым движением. Смущаясь такого внимания, он снял Гридину одежду, оставшись в одних плавках, которые вызвали не меньшее изумление, чем костюм, и торопливо начал натягивать свой «металл». Одевшись, поднял глаза и во взгляде Любомудра заметил что-то новое, какое-то отчуждение.

– Такой, да не такой, – прошептал тот.

Будто этот костюм, этот наряд двадцатого столетия, разорвал те завязавшиеся ниточки, породнившие его с этими бесстрашными, могучими людьми пятнадцатого столетия. Почувствовав это, Павел заторопился.

– Ну что ж, пора ехать, я и так много времени потерял, – сказал он, отыскивая глазами Гридю.

– Вон трон-то, – поманил его тот.

И Павел, все так же окруженный воинами, подошел к машине времени. Оглядел ее и аккуратно переключил рычаги на следующее столетие, набрав 1580 год.

– А ты не можешь поведать, – робко обратился к нему Любомудр, – откуда ты к нам прибыл?

Павлу не хотелось огорчать этих суровых, но добрых и наивных людей, которые за последние часы стали ему близки. Но и рассказывать всю правду он не мог, все равно не поймут, не поверят.

– Я из будущего, – попытался все же объяснить он, – потом жить буду. Через много-много лет. Через пятьсот. Тогда люди вот такую машину сделают. Вот так, – растерянно закончил он.

У кресла повисла напряженная тишина. Сказанные слова были не понятны для воинов, и неловкая напряженность от этого только усилилась.

– Ну и Господь с тобой, – прервал затянувшуюся паузу Любомудр, – откуда бы ты ни был. Может, и говорить об этом нельзя. – Он оглядел своих боевых товарищей. – Спасибо, что помог. В беде не оставил, и пусть будет тебе удача в твоем деле, Пашка.

Тот уже устроился в кресле, поставив на колени магнитофон, когда к нему приблизился Гридя.

– Слушай…

Видно было по лихорадочному блеску глаз, что была у парня какая-то просьба, которую не решался он высказать.

– Да говори ты, Гридя, – улыбнувшись, успокоил стушевавшегося приятеля Павел, – может, надо чего?

– Ты не мог бы, – решившись, высказал тот, – выпустить из этого ящика бесов, хоть на маленько.

И он замолчал, ожидая ответа.

Павел, помня, какой переполох произвело включение магнитофона на Куликовом поле, когда его чуть даже не убили, хотел уже ответить отказом. Но, поглядев еще раз на Гридю, согласно кивнул. О «бесах» были уже наслышаны, видимо, все, потому что, когда он взялся за магнитофон, они непроизвольно, в страхе попятились. Когда же он включил запись и раздались первые звуки, все вздрогнули от неожиданности. Но вскоре во взглядах отразилось разочарование. «Бесы» оказались не такими уж страшными, легенды значительно преувеличивали. Невдомек им было, что, не желая их напугать, Павел установил громкость почти на минимальную отметку.

– Спасибо вам, мужики, – сказал он, выключив магнитофон, – и прощайте!

– Храни тебя Господь, – ответил за всех Любомудр.

Взглянув на Гридю и улыбнувшись ему, Павел нажал кнопку.

В ту же секунду кресло исчезло с глаз изумленных воинов, вызвав суеверный страх. Только что было, и вот его уже нигде нет! Многие осенили себя крестным знамением.

– Прощай, Русич, – прошептал побелевшими от волнения губами Гридя.

Но Павел уже не мог слышать этих слов. Он был совсем в другом столетии…

Глава 5. Ожидание

Правду говорят, нет ничего хуже, чем ждать да догонять.

Вадька хорошо понял смысл этих слов на берегу Волги. Весь день просидели они с бабой Надей на берегу. Сначала он взахлеб читал книгу, потом искупался. Перекусили запасенными пирогами с водой.

Читать больше не хотелось. В голову все настойчивее лезли мысли о Пашке. Как он там, что с ним, сумеет ли найти Дашу или хотя бы вернуться вовремя. Страшили мысли даже не о возможном наказании, а о том, что навсегда может застрять в этом далеком непонятном двадцатом веке. Такая перспектива Вадьку никак не устраивала.

Полеживая в траве и размышляя, он не без удивления посматривал на бабу Надю, которая, казалось, не замечала медленно ползущего времени и продолжала свою бесконечную вязанку. Причем ни беспокойства, ни тревоги, ничего не было заметно у нее на лице.

– Вы как будто даже не волнуетесь, – наконец не выдержал Вадька, – а вдруг что-нибудь случилось?

– Волноваться-то надо было вам, да пораньше, – строго поглядев на него, ответила бабушка, – а от моих или твоих волнений сейчас проку никакого не будет.

– И все же, – продолжил Вадька, скорее чтобы поддержать начавшийся разговор, – нельзя же вот так лежать и ждать, ничего не делая.

– Это почему «ничего не делая». Я вот Паше свитер к школе довязываю.

– Свитер-то будет, а Пашки – нет, и неизвестно, где он.

– Экой ты, – не на шутку рассердилась бабушка, – ну чего ты взялся душу травить? Что ты-то предлагаешь?

Никаких, понятно, предложений у Вадьки не было. Поэтому, вздохнув, он промолчал и повернулся на другой бок.

– Да не валяйся ты на солнце, перегреешься. Отойди вон лучше в тенек да почитай, и то проку больше будет.

Но книга вываливалась из рук паренька.

– Ждать – это целая наука, – помолчав, заговорила бабушка. – Я вот, почитай, всю жизнь жду. Мои-то археологи каждое лето, а то и зиму в экспедиции. И где их только не носило. И в Африке, и в Америке, и в степи, и в горах, и в пустыне. Чего только не было. Иной раз уж думала и не дождусь. Мало ли какая беда может приключиться. Они хоть не все мне и рассказывали, да узнавала потом и как змеи кусали, и как в наводнение спасались. А то без воды и поклажи в пустыне остались, чуть живых нашли. А чем я им могла помочь? Только ждала и верила. Да Паша с Дашенькой у меня на руках были, отвлекали от дум да переживаний. Подросли – и их начала ждать. Даша-то поспокойнее, а Пашка, он всегда в какую-нибудь историю вляпается. Вон прошлым летом поехал на дачу, день, два – нету. Петро возвращается, а его и на даче, оказывается, не было. Мы уж и в милицию было обращаться, глядим – заявился. И где, думаешь, его носило? Не придумаешь нарочно. Решил испытать себя на прочность в экстремальных условиях. Переплыл на остров и решил прожить Робинзоном, сколько выдержит. На три дня его только и хватило. Нет, он упрямый. Конечно, дольше бы продержался, и спички, и леску, и топор с собой прихватил. Только попер его с этого острова рыбнадзор, когда додумался он себе хижину строить и деревца для этого вырубать начал. Насилу уговорила, чтоб в милицию не сдавали. А надо бы было. А ты говоришь – не волнуюсь. Волнуюсь, конечно, да только ждать надо, больше нам ничего не остается. Разве ваши там только хватятся да придумают чего. – Она вопросительно поглядела на паренька.

– Не-е, – неуверенно протянул тот. – Так быстро хватиться не должны. Пока брат не вернется, никто ничего не заметит.

– Вот то-то и оно, – вздохнула бабушка, продолжая споро работать спицами. – У вас-то там, наверное, спокойнее жить. Поди, уж не дадут человеку в пустыне пропасть или в наводнении сгинуть.

– Всяко бывает, – протянул Вадька. – Особенно в космосе, на базах. На земле-то проще, а там не всегда помощь успевает. Да и во времени историю изучать небезопасно. К этому редко кто допускается. Да и в океане небезопасно. У меня вот родители заняты разведкой залежей на больших глубинах, а это почище космоса будет.

– Во-во, – в очередной раз вздохнула бабушка, – значит, и у вас там покою нет. Значит, и там ждать и тревожиться приходится. Да еще такие пострелы номера откалывают. Сладу с вами нет и ни в каком веке, наверное, не будет.

Бабушка замолчала, погрузившись в свои мысли. Молчал и Вадька, задумавшись над ее словами. День начал клониться к закату, но солнце еще припекало, и никакие посторонние звуки не нарушали прибрежную тишину.

– А мы что, здесь и ночевать будем? – спросил Вадька.

– Да нет уж, милок, мне еще простудить тебя не хватало. Ночевать домой пойдем. Если уж они ночью появятся, пускай сами добираются. Тогда хоть машину твою в кустах можно оставить будет. Здесь ночью-то никто не ходит.

– Да здесь и за весь день никого не было, – резонно заметил Вадька.

– Береженого Бог бережет. А то растащат твою машину, куда деваться будешь? Мне второго такого шалопутного внука не надо. Ты уж своим родителям да бабушкам хлопот доставляй. Есть у тебя бабушка-то?

– Ага. Только она не с нами живет. Они с дедом полярниками были, так на Севере и остались. Сейчас только на праздники порой прилетают, да я к ним на каникулы иногда езжу.

– Так-то легче, – заметила бабушка, – хоть всех проказ твоих не видят.

Разговор снова затих, и Вадька раскрыл книгу. Вечером начали одолевать комары, и он с облегчением увидел, как баба Надя начала укладывать в сумку свое вязанье.

– Собирайся, – сказала она, поднимаясь. – И ужинать уже пора, одними пирогами сыт не будешь, да еще всухомятку.

Домой пришли, когда на небе стали появляться первые звезды, а в окнах домов зажигался свет. Умывшись, пока бабушка занималась ужином, Вадька отвел душу от дневной скуки тем, что пересмотрел все книги, многие из которых у него вызвали полный восторг.

Затем разобрал стиральную машину, вскрыл крышку телевизора и убедился, что разобраться в их устройстве довольно сложно. Пожалуй, даже посложнее, чем в самых современных моделях его века. Сам принцип устройства был совершенно иным, давно устаревшим. От всех этих занятий его отвлек возмущенный бабушкин голос:

– Ты гляди, чего натворил, – заохала она, заметив наведенный им беспорядок. – На полчаса оставить нельзя. А кто же собирать все это будет? Или прикажешь мне по старинке без телевизора сидеть и стирать вручную?

– Я сейчас все быстренько соберу, – засуетился Вадька, – все будет в порядке.

Но баба Надя, заставив его вымыть руки, прогнала в кухню. После тарелки наваристого борща да доброго куска подогретого курника он с трудом вылез из-за стола. Стиральную машину собрал быстро, и она даже работала. А вот с телевизором, пока бабушка наводила порядок на книжных полках, попотел изрядно, но все же добиться приемлемого изображения на экране ему не удалось. Хотя звук был хорошим. Он бы так и продолжал эти попытки, если бы баба Надя решительно не выдернула шнур из сети и, строго покрикивая, не отправила его спать.

Так закончился первый день, проведенный Вадькой в двадцатом веке.

Так закончился первый день ожидания.

Глава 6. В библиотеке Грозного

Страшно хотелось есть, судорогой сводило промокшие ноги, но надеждам Ерохи не суждено было сбыться. И этот ход заканчивался тупиком. К непроглядной темноте подземелья он уже привык, а вот к холоду и голоду привыкнуть оказалось невозможно. Не первый раз уже в его голову приходила мысль: сесть на пол, в хлюпающую под ногами воду, прислониться к осклизлой стене, закрыть глаза и отдаться на волю Божью.

Радость оттого, что сбежал от стражи, давно уже прошла. Он даже был готов ругать себя за то, что убег, а не отдался на волю этих царских собак, как сделали остальные.

– Беги, сынок, – шепнул ему на ухо отец, когда проходили они мимо одного из многочисленных ответвлений подземного хода. И, не давая времени на раздумье, чувствительно толкнул его в спину.

Он и бежал. Стража отстала быстро. Да и не с руки было им преследовать одного, бросив всю оставшуюся группу землекопов. А он долго бежал, путая след, ныряя из одного перехода в другой, пока окончательно не заблудился. И теперь показалась Ерохе завидной участь остальных, они хотя бы были вместе. На миру, как говорится, и смерть красна. Хотя он и не верил догадкам отца, что вели их на смерть.

Где он теперь, отец? Где остальные? Где все люди? Где Москва? Как будто на дворе был не конец шестнадцатого века, а попал Ероха в мрачную, страшную сказку, кои сказывала ему матушка. Сколько он уже бродит по этим переходам, наталкиваясь только на подернутые сыростью стены, запертые двери да крыс. Сутки? Двое? Или уже целую вечность?

Внезапно вдалеке послышался какой-то шум. Уж не почудилось ли? Он затаил дыхание, перекрестился и стал напряженно вслушиваться в темноту. Нет, не пригрезилось, шаги и приглушенный разговор различались все яснее. Только звук шел, казалось, из-под ног, из стены. Вдруг на воде промелькнули блики пламени. Ероха пригляделся и увидел, что в стене у самого пола есть отверстие, как бы для стока воды. Он встал на четвереньки и убедился, что звук и свет шли именно оттуда.

Теперь, когда долгожданная встреча с людьми оказалась так близка, он забыл о голоде и холоде, только одна мысль запульсировала в голове: кто там? Спасение или… Стараясь шуметь как можно меньше, он начал протискиваться в узкий, но, как оказалось, довольно длинный лаз.

Ободрав плечи о каменные плиты, Ероха добрался до конца хода и осторожно выглянул. Лаз заканчивался неглубокой канавой, по которой неспешно журчала вода, а выше тянулся темный длинный коридор с невысокими закопченными сводами. Вот по нему-то и шли четверо. Впереди и позади два стражника с факелами в руках. А между ними какой-то старец, которого поддерживал мужчина в боярской шапке и длинном кафтане. Пламя факела колыхнулось, высветив сухую сгорбившуюся фигуру старика.

Царь! Иоанн! Грозный! Как молния поразила эта картина подростка. И он не удержался от вскрика. И крик этот громом разнесся под сводами. На секунду опешившие стражники тут же бросились к канаве.

Ероха отчаянно пытался протиснуться по лазу назад, но было слишком поздно. Наклонившись, стражник схватил его за волосы и дернул с такой силой, что только искры из глаз посыпались…

Стражники вытащили Ероху из узкого лаза, в котором тот застрял, и приволокли к царю. Иоанн лишь мельком взглянул на него и тут же гневно обратился к сопровождавшему боярину:

– Так-то, Никита Романович, ныне царскую волю блюдут, – несмотря на телесную старческую немощь, глаза его грозно сверкали, – в потайные ходы смерды забираются! Они скоро все тайники наши поразорят! Крепка ли Русь будет, коли порядка нет?

Стоявший рядом боярин, как разглядел ошалевший от страха Ероха, был также немолод. Внимая царским речам, он лишь спокойно склонил голову, как бы прислушиваясь, соглашаясь, и почтительно молчал, пока гнев того не поостыл.

– Намедни только последние работы закончили, – ответил он спустя время, – сам проверял. Знатно каменщики потрудились, и, не поверишь, ране в тех местах проходы были. Всех их вывели, подземелье очистили, в ум не возьму: откеле сей отрок взялся?

Опершись о руку боярина, Иван Васильевич Грозный – а это был именно он – повернулся и вновь пошел по тайному ходу. Повинуясь знаку его руки, один из стражников вышел вперед, освещая факелом дорогу, другой шел позади, одновременно приглядывая за Ерохой, чтобы тот ненароком не удумал бежать. Но паренек и не мыслил об этом. Растерянный и оглушенный всем произошедшим, он покорно шел, подталкиваемый иногда стражником в спину.

Оглушен он был не только тем, что вдруг очутился перед лицом самого царя. Как гром его поразили слова боярина о том, что каменщиков всех вывели. Значит, зря бежал? Значит, все это были лишь досужие байки? Ведь все каменщики после оговора стражника были уверены, что им из-под земли не выбраться. И что вместе с последним тайным ходом они заложат собственный склеп. Да и усиленная охрана работ только подтверждала это предположение.

Оттого и толкнул его отец, крикнув «Беги!», чтобы хоть он, может быть, выбрался и вернулся в семью кормильцем. Получается, все это зря? Выходит, отец и старший брат уже наверху, уже дома? А он здесь, возможно, жизнью рассчитается за свой и отцов опрометчивый поступок. Ероха понурил голову и покорно шел навстречу своей судьбе.

Совершенно неожиданно из бокового прохода, который заканчивался тупиком, раздался пронзительный свист, громом прокатившийся под темными сводами подземелья. Все, вздрогнув, остановились. Шедший впереди стражник, перекрестившись, шагнул в пугающий зев прохода, с опаской высвечивая его факелом. Боярин и царь подались несколько назад. Выдвинувшись вперед, второй стражник как бы прикрыл их от неведомой еще опасности…

Уже через мгновение после нажатия кнопки Павел понял, что оказался совсем в другом месте. Исчезли лица русских воинов, не светило солнце, не было звезд. Пахло сыростью, плесенью и еще чем-то затхлым. Абсолютно ничего не было видно или слышно, и только звук упавшей капли отдался под сводами подземелья.

«Пещера», – подумал Павел. А через секунду, услышав осторожные шаги и заметив отсвет пламени в проходе, так же мысленно добавил: «Обитаемая». Это его несколько насторожило. В шестнадцатом веке он надеялся попасть в более развитое, цивилизованное общество, а не в какую-то дикую пещеру. Пламя факела высветило фигуру человека в непривычной, но смутно знакомой по историческим фильмам военной форме. Видны стали и своды, которые явно были выложены человеческими руками. Павла это немного успокоило.

«Ну что ж, познакомимся», – хотя и не без опаски подумал он, вставая с машины при приближении военного.

Стражник тоже заметил парня и нерешительно остановился, держа в одной руке факел, в другой саблю. Затем молча махнул, приглашая Павла подойти. Большого страха не было, он уже понял, что стоящий перед ним военный – русский. А своих он, пережив монгольский плен, боялся меньше. Да и пережитые опасности притупили это первоначальное паническое чувство страха при встрече с незнакомым веком.

Разглядев, что перед ним всего-навсего молодой парень, хотя и странно одетый, стражник все так же молча пропустил его вперед себя, а затем, схватив за шиворот, грубо вытолкнул из прохода. Он боялся, что царь заметил его первоначальную робость, и стремился загладить это впечатление.

– Еще один, – хрипло сказал он, освещая Павла.

– Мы будто по площади гуляем! – Гнев вновь охватил Грозного. – А ведь тебя, Никита, я просил оберегать тайну от стороннего глаза. Таково-то твое усердие? На кого я еще положиться могу? Кругом измена! Предательство!

От появления нового пленника даже невозмутимое доселе лицо Никиты Романовича выказало удивление. На сей раз он вовсе промолчал на гневную тираду государя. Да и что было отвечать? Необходимо было во всем разобраться. И вся эта странная группа, повинуясь царскому знаку, молча пошла дальше. Попытку Павла заговорить прервал хороший подзатыльник стражника, после чего он решил не спешить с инициативой, пока не разобрался, что к чему.

Долго идти не пришлось. Жестом остановив стражников с пленниками, Никита Романович взял один из факелов и прошел с царем вперед. Они остановились у глухой стены. Павел не видел, чем привел боярин тайный механизм в действие, но казавшаяся монолитной стена разошлась, открыв еще один проход. Царь и боярин шагнули в него, стражники с ребятами остались на месте. Вскоре помещение за открывшимся проходом ярко осветилось.

– Куда они делись-то? – не выдержал Павел.

Но ответом ему послужил еще один подзатыльник.

Из прохода появился Никита Романович.

– Тащи их сюда, – приказал стражникам боярин.

Те резво и довольно чувствительно для ребят бросились выполнять приказ. Брезгливо осмотрев их перед входом, боярин отступил в сторону, давая пройти, а стражников жестом отправил назад. Но тут один смиренно попросил выслушать его и, оглянувшись по сторонам, что-то зашептал Никите Романовичу на ухо.

– А ты чего же раньше-то молчал? – строго спросил боярин, выслушав.

– Да государь гневался, – робко промолвил тот.

– Ладно, никого здесь боле нет, быстро, одна нога здесь, другая – там, волоките его.

Повинуясь приказу, стражники бросились назад, в темноту.

Войдя в освещенный проход, Павел и Ероха в изумлении остановились. Это был довольно просторный зал с невысокими сводами. Освещали его укрепленные в стене зажженные факелы. По стенам зала были настроены полки, на которых лежали какие-то свитки, толстые книги, украшенные разноцветными каменьями, на полу стояли сундуки, короба, ящики.

С любопытством осматривая все это, Павел не сразу заметил худую, немощную фигуру старичка, примостившегося около одного из стеллажей. Тот внимательно разглядывал вошедших. И когда увидел, что его заметили, недобро усмехнулся.

– Ну что ж, проходите, располагайтесь, гости незваные. Жаль, потчевать вас нечем, – елейно проговорил он. Помолчал немного. А затем вдруг громким, не по-старчески зычным голосом, в котором чувствовалась привычка повелевать и держать в страхе, добавил: – Сказывай, кто таков и по какой причине, словно тать, хоронился в подземелье.

Было непонятно, к кому из пареньков был обращен вопрос, но более привыкший к повиновению и подчинению Ероха, услышав слова Грозного, сразу упал на колени.

– Не вели казнить, государь! – Он в поклоне склонил голову, не смея взглянуть на царя. – Ероха я, Посадский. Мы тут проходы закладывали. А потом… – он несколько замялся, – потом заплутал я. Выхода найти не мог. Уж другой день брожу, однако. Ежели б не свет ваш, так и околел бы тут от холода и голода.

Сказав это, он снова распластался на полу, а плечи его сотрясались от едва сдерживаемых рыданий. Павел изумленно смотрел на разыгрывавшуюся перед ним сцену. «Неужели это настоящий царь?» – думал он, с сомнением поглядывая на старика. Или же он неверно понял обращение каменщика.

– А, так это ты – беглый, – с удовлетворением произнес Грозный. – Как же, как же, мне уже докладали. А чего бежал-то? – смягчая голос, спросил он.

Но Ероха молчал, лежа в той же позе и боясь сказать правду царю.

– Отвечать! – крикнул тот.

Парень поднял от пола заплаканное лицо и, опустив глаза, робко заговорил:

– Помилуй, государь! С перепугу все это. Как повела нас стража, решили все, что не видать нам больше свету божьего, не выпустят нас наверх. Стражник один об этом молвил. Мол, теперь осталось вам только самих себя замуровать, и дело будет кончено. Вот и подтолкнул меня батюшка, когда шли проходами. Чаял, если его с братом ждет смерть неминучая, может, я спасусь. Для матушки опорой останусь, кормильцем для младших, – сдерживая рыдания, со всхлипом закончил он и тут же снова рухнул ниц.

– Распустили языки, – задумчиво проговорил царь. – Никакого порядку нет. А порядку не будет – все дело рухнет. Все труды будут загублены…

Странно, но никакого страха у Павла не было. Он лишь молчаливо смотрел, стараясь понять, где это он очутился, а резкие окрики старика его совсем не пугали. И чего он может ему сделать? Да и не виноват он перед ним еще ни в чем. Царь не царь, но не монгольский же хан, в конце концов. Свой. Русский.

– А ты что за птица? – обратив взор на Павла, начал допрос государь. – На каменщика что-то не похож. Уж не скоморох ли? Ишь, как вырядился. Или блаженный наподобие моего Васьки? Али вынюхиваешь чего?

– Да чего вы все: то блаженный, то лазутчик. Будто сговорились, – совсем не робко ответил Павел, глядя государю в глаза.

– Измена кругом, измена, – покачал головой старик. – Так кто же ты будешь, такой обидчивый.

– Павел я, Пашка, обыкновенный нормальный человек. Обыкновенный ученик обыкновенной школы. Я же вас царем не обзываю, даже если вы и вправду царь.

Или же от таких непонятных речей, или же оттого, что парень не выказал страха перед ним, привыкшим к беспрекословному повиновению и подчинению, Иван Васильевич поначалу опешил. Но затем негромко так, весело рассмеялся:

– Горячий, ох горячий. А кто таков, не возьму в толк.

Он еще что-то хотел добавить, но тут у прохода вновь послышался шум. Появился Никита Романович, волоча машину времени вместе со стоящим на ней магнитофоном. Павел усмехнулся, глядя, как немолодой уже царедворец пытался сохранить невозмутимость и боярское достоинство, выполняя эту не свойственную для него работу. Стражники, судя по всему, в зал не допускались.

– Вот это с ним было. – Поставив кресло и отдуваясь, Никита Романович кивнул в сторону Павла.

Грозный, не сумев скрыть удивления, посмотрел сначала на внесенные предметы, на тяжело дышащего боярина, затем перевел взгляд на ухмыляющуюся физиономию Павла.

– Ты смотри-ка, смешливый какой, – задумчиво заметил он и замолчал, пытаясь оценить увиденное, уяснить, разобраться, кто же все-таки этот отрок и что означают эти предметы. Как опытный властитель, он не хотел выказывать своей растерянности, продолжая допрос. – Давай выкладывай. Больно уж меня любопытство разбирает, – молвил он.

– А вы сначала скажите хоть, какой нынче год?

Взгляд Грозного, не привыкшего к такому неповиновению, начал темнеть, но тут же поспешил разрядить обстановку Никита Романович, сам немало пораженный всем происходящим:

– Семь тысяч восемьдесят восьмое лето от Сотворения мира, – ответил он и сердито прикрикнул: – И не стой истуканом, когда с самим государем разговариваешь!

– Так вы и вправду царь? – удивленно протянул Павел. – А какой?

– Да ты что, смеешься, что ли? – буквально заорал боярин.

– Что вы, нисколько, – обернувшись к нему, ответил паренек. – Но ведь их много, царей-то, было.

– Много?

От гнева и возмущения Никита Романович аж побагровел. Иван Васильевич же на удивление спокойно посматривал на все происходящее, как бы не замечая неосторожных слов юноши, оскорбляющих его царское достоинство.

– Да я тебя… Да ты у меня… – задыхаясь, повторял боярин, выбирая, какие кары обрушить на голову Павла, – заживо сгною, смерд, за речи такие. Да я тебя…

– Хватит! – прервал его старик, грозно сверкнув очами. – Иоанн Васильевич я. Может, слыхал о таком?

– Грозный?! – От сомнения и удивления у Павла округлились глаза. – Иван Васильевич?!

Реакция паренька все же доставила удовольствие властителю.

– Так слыхивал аль нет?

– Как же, слышал, – ответил Павел, а сам лихорадочно начал копаться в своих скудных исторических знаниях, угораздило же на самого царя нарваться. – Слышал, – повторил он, – вы тут опричнину вводили, с Казанью воевали и… – Он замолчал.

На ум больше ничего не приходило, кроме картины «Иван Грозный убивает своего сына» и веселого фильма «Иван Васильевич меняет профессию», благодаря которому он и угадал царя по имени.

– Негусто, – нарушил молчание государь, – а про каких таких других царей ты говорил? Давай-ка выкладывай.

– Да… разные были, – замямлил Павел, поняв свою оплошность. Вынесло опять с языком, но продолжать отмалчиваться он уже не мог. – Александр Первый, Павел, Петр Первый, последним – Николай Второй. – Он призадумался, лихорадочно отыскивая в памяти еще какое-нибудь имя. – Да, еще Елизавета была, Екатерина, даже две Екатерины! – радостно затараторил он.

– Бабы на царство! – остудил его гневный оклик Грозного. – Да ты плети хоть, чтоб складно было!

– И не плету я вовсе, – оскорбился Павел высказанным сомнением в его познаниях. – Какая-то одна из них даже очень хорошей царицей была, у нас так и говорят – век золотой Екатерины. Только все это потом было, после вас, – опомнившись, с кем ведет спор, добавил он.

– А-а, так ты ведун, стало быть, – удовлетворенно кивнул Иван Васильевич. – Васька-то мой блаженный тоже часто пророчил мне. Только ты на блаженного не похож. Нет, не похож, – закончил он, еще раз внимательно оглядев паренька.

– Да не ведун я, – загорячился Павел и без особой надежды на понимание попытался рассказать все, как было на самом деле. Только на сей раз попробовал сделать это более доступно для своих слушателей.

– Много-много лет пройдет, научатся люди и по воздуху летать, и по земле без лошадей ездить. Города большие построят, царей много разных будет, а потом сделают вот такую машину. – Он показал на кресло. – Сядешь в нее и где захочешь сможешь оказаться. Хоть на сто лет назад езжай, хоть на сто лет вперед. Я вот еще вчера на Куликовом поле был, когда наши с монголами бились, – для убедительности добавил он.

– А сюда-то зачем пожаловал? – будто поверив ему, спокойно спросил Грозный.

– Я девушку одну ищу, Дашу. Она на такой же машине уехала куда-то, может и сюда, и потерялась. А мне очень найти ее надо.

– Девушку, говоришь, – как-то устало и, потеряв интерес, проговорил Грозный. – Да, много я всяких сказок слыхивал. Такой еще нет.

Его слова остудили Павла, уже почти уверенного в том, что ему поверили. В зале повисла тишина. Слышно было лишь, как сопел у прохода не оправившийся еще от гнева боярин. Ероха по-прежнему лежал, распластавшись на полу, и похоже было, что он потерял сознание от выпавших на его долю переживаний.

– Да ты садись, – несмотря на явное неодобрение боярина, предложил Павлу государь. – Гляжу, еле стоишь, а мы отселя не скоро еще пойдем. У нас с Никитой Романовичем здесь дел еще много.

Павел не преминул воспользоваться царским предложением, так как не только устал стоять, но и веки его потяжелели. После совсем недавнего сытного обеда на Угре-реке, в окружении русских воинов, его сильно клонило в сон, несмотря на всю необычность обстановки. Ведь уехал он из своего века поздно вечером, побывал еще в двух, добрался до третьего, а подремать ему удалось немного только у монголов да в роще. Пока Гридя не приехал.

Поэтому с удовольствием опустился он на один из стоящих сундуков и расслабленно прислонился к стене. Он еще видел, как Никита Романович, опершись о стену, с трудом наклонился, опять что-то нажал или повернул, и стена сомкнулась, закрыв проход. Сам же боярин вместе с царем пошел к полкам с рукописями и свитками.

Глаза закрывались сами собой. Но уснул он не сразу, так как Грозный, рассматривая и перекладывая что-то, начал говорить:

– Огорчил ты меня, парень, огорчил. Значит, говоришь, летать как птицы научатся, без лошадей ездить начнут, да… – как бы рассуждал он вслух. – А про меня только и помнить будут опричнину да Казань… Огорчил… А про то, что Русь объединил, что с Ордой покончил, Крымское да Казанское ханства покорил… Что Русь сильной сделал, измену да разлад повыкорчевал, это что, все забудут?..

– Да нет, помнят, – уже засыпая, слегка заплетающимся языком ответил Павел, – просто я еще не все учил.

– Леность, пустозвонство да дурь, это бы как повыкорчевать, – словно не слыша его, продолжал рассуждать Иван Васильевич. – А то крут, говорят, жесток. Может, и крут, да и как иначе растормошишь, из спячки выковырнешь? Как порядок наведешь? Как измену изведешь? Как Русь сильной сделаешь? Как? Все растащить норовят по своим амбарам. Каждый сам царем норовит быть, абы день прожить да брюхо полно было. А дальше? – Он тяжело вздохнул. Помолчал немного. – Недолго мне осталось. Телом немощен стал. На кого дело оставить? Кто Русь дальше крепить будет? Прощаюсь вот сегодня. Не спущусь уж боле сюда. Тут ведь богатства несметные. На разор пустят, варнаки. Нет, прятать! Прятать! Поглубже да подальше! И чтоб следов никаких. Эй, ведун, – с еле уловимой усмешкой добавил он, – а нашли ль мою библиотеку через сто-то лет ай нет?

«Какую еще библиотеку?» – успел подумать Павел, проваливаясь в глубокий сон.

– Не слышит. Спит. Умаялся, сердешный, – внимательно посмотрев на спящего парня, проговорил Грозный. – Эх, Никита, ведь не варнак я. Жаль мне его, обоих жаль, а нельзя иначе. Нельзя! – твердо добавил он. – Измена. Кругом измена…

Удобно устроившись на сундуке, Павел спал крепким здоровым сном без всяких сновидений. Он не почувствовал, как положил ему под голову Грозный толстый рукописный том в мягком кожаном переплете.

Проснувшись, парень громко с хрустом потянулся, и на лице его появилась довольная улыбка. Но когда открыл глаза, она тут же потухла. Огонь догорающего, одиноко торчащего в стене факела еле высвечивал силуэты полок и сундуков. Он тут же вскочил, вспоминая последние события, которые основательно перепутались в голове.

Гридя, монголы, битва, Грозный… Вспомнив все и насторожившись, он внимательно огляделся. Казалось, в помещении никого не было. Павел встал, прошелся, осмотрел полки. На них действительно лежали книги.

«Библиотека! – вспомнил он слова Грозного. – Так это, наверное, и есть та знаменитая библиотека Ивана Грозного, которую и по сей день найти не могут. Спорят только, была или нет. А она есть! Вот она!»

Пребывая в возбуждении от пришедших в голову мыслей, он чуть не налетел на спавшего у стены паренька. Увидев его, Павел вздрогнул и только тут со страхом подумал о том, куда делись царь с боярином. И с ужасом огляделся в поисках выхода. Его не было. И хотя в библиотеке было довольно прохладно, он моментально вспотел. Быстро обойдя стены, Павел убедился, что все они выглядели мощно и монолитно, и даже намека не было на ход, которым их сюда привели. Бессильно опустившись на один из сундуков, он в отчаянии обхватил голову руками.

– Замуровали, демоны, – прошептал он, даже не заметив, что повторил известную фразу из своего любимого фильма про Ивана Грозного.

«А кресло! – пришла ему в голову спасительная мысль. – ему ведь никакие стены не помеха!» Вскочив, он обыскал все углы большого зала, все полки с сундуками. Хотя уже через минуту понял, что ни кресла, ни магнитофона в библиотеке больше нет. Их, видимо, как диковинки, забрали с собой.

«За что?» – с отчаянием подумал Павел и тут же увидел, что сидящий у стены его невольный товарищ по несчастью проснулся и наблюдает за ним.

– Замуровали, – дрожащим голосом сказал Павел и бессильно развел руками.

Парень у стены молча кивнул.

– И чего делать будем?

Тот по-прежнему безмолвно пожал плечами, в воздухе повисла напряженная тишина.

– Так не годится, надо же что-то делать. А они не вернутся за нами? – Он с надеждой посмотрел на парня.

– Нет, – тот уверенно помотал головой, – все выходы закладываются. Иоанн свои тайники прячет. Не выбраться нам отсюда.

– Должны, должны выбраться, – отчаяние породило в Павле какую-то злость, – не подыхать же в этом проклятом веке.

Он принялся расхаживать по библиотеке, превратившейся для них в гробницу, и цепочки на его костюме ни к месту весело побрякивали в такт шагам.

– Слушай, – обратился он к парню, – если факел потухнет, мы в полной темноте останемся. Нельзя ли его как-нибудь разжечь посильнее?

Тот, вздохнув, поднялся, выдернул факел из крепления, осмотрел его. Огонек предательски мерцал. Затем он осмотрел полки, порылся в сундуках и, удовлетворенно хмыкнув, достал какой-то свиток. Павел не мог в точности разобрать, что он там делал, но через минуту факел, хотя и отчаянно коптя, разгорелся с новой силой.

– Так, одно дело сделано, – уже весь заряженный энергией, констатировал Павел.

Часть его энергии, видимо, передалась и парню, который скупо улыбнулся то ли его словам, то ли своей удаче с факелом.

– Тебя как зовут-то? – спросил Павел, решивший действовать немедленно.

– Ероха…

– Не боись, Ероха, помереть всегда успеем. Давай-ка лучше внимательно осмотрим все стены. Какой-нибудь выход должен быть. Не бывает так, чтобы выхода не было.

И, взяв из рук Ерохи факел, он начал внимательно осматривать каменные своды подземелья.

– Здесь сухо и воздух свежий, – вслух рассуждал он, взяв на себя роль лидера и невольно подражая героям ранее прочитанных книг, которые всегда находили выход из любой ситуации. – Значит, есть вентиляция, а вентиляция – это отверстия, а отверстия – значит, пролезть можно.

Говоря это, он медленно, метр за метром продвигался вместе с Ерохой вдоль каменной кладки. Но чем ближе они подходили вновь к тому месту, откуда начали поиски, тем меньше оптимизма и уверенности оставалось в голосе. В вентиляционные отверстия, которые они все же обнаружили по колеблющемуся пламени факела, с трудом можно было просунуть лишь руку.

– Ну и что дальше делать будем? – спросил Павел, когда тщательное исследование стен было закончено, а бодрости в его голосе совсем не осталось.

– Можа, секрет поищем, – потупясь, предложил Ероха.

Павел вдруг сразу отчетливо вспомнил, как с трудом наклонялся боярин к полу, закрывая проход в стене.

– Чего же ты раньше молчал? – Он попытался скрыть смущение оттого, что эта простая мысль не ему первому пришла в голову.

Энергия снова вернулась к нему вместе с надеждой на успех. Они подошли к тому месту, где совершал свои манипуляции боярин. Рычаг, кнопка или что-то другое, что приводило в действие секретный механизм, должны были находиться на полу или в самом низу стены. Тяжело склонялся немолодой боярин в глубоком поклоне, это парень хорошо помнил.

Ероха подсвечивал факелом, а Павел внимательно осмотрел участок стены и пол около нее, но ничего особенного не заметил. Неровностей было достаточно, как на любом камне после не особенно тщательной обработки. Но ничего не напоминало ни рычагов, ни кнопку. Стараясь не пропустить ни одного участка, ни одной мало-мальской неровности, Павел начал нажимать, простукивать каждый сантиметр.

Он начал со стены, так как пол был более ровный, и на нем было бы труднее устроить любой секрет. В тишине раздавалось лишь его сопение да глухие удары по камню. Так продолжалось довольно долго, но в итоге раздался торжествующий крик.

Одна из выпуклостей на камне вдруг дрогнула под нажимом. Ероха с факелом наклонился ближе, Павел внимательно осмотрел этот участок стены. Секретный механизм был замаскирован мастерски: тонкая, как паутинка, щель была еле заметна невооруженным глазом. И лишь при очень внимательном изучении можно было проследить небольшой очерченный ею прямоугольник.

– Свобода! – закричал Павел и с силой надавил на этот прямоугольник.

Медленно тот начал утопать в стене. Павел давил и давил, однако, уйдя в стену сантиметра на три, прямоугольник остановился намертво. Между тем ничего не произошло, стена по-прежнему оставалась монолитной. Тогда он убрал руки – прямоугольник вернулся на место. Павел нажал еще раз – все осталось по-прежнему. Он начал давить еще и еще, боясь признаться себе, что все это бесполезно, но вскоре совсем выбился из сил.

– Может быть, он снаружи отключается, – предположил он, устало усевшись у стены…

Очень хотелось пить. Ероху, помимо жажды, мучил еще и голод. Положение становилось отчаянным. Каждый из них понимал, что если в ближайшие часы выход не будет найден, у них просто не останется сил на дальнейшие поиски. Поэтому, встряхнувшись, Павел начал осматривать стену дальше, предположив, что найденный прямоугольник – обманка, где-то рядом есть другой, настоящий. Но уже через полчаса бесплодных поисков он окончательно убедился, что никаких других секретов поблизости не было. Предложений и мыслей, как найти выход, больше не было. Говорить ни о чем не хотелось. Парни молча присели у стены, и ничего больше уже не нарушало тишины. Лишь Ероха иногда добавлял «топлива» в бесполезный уже факел, и тот, разгораясь ярче, высвечивал их осунувшиеся лица…

Сколько они так просидели, определить было сложно. Время терялось в этих безмолвных стенах подземелья. Павел то погружался в дремоту, то вдруг вновь принимался строить планы спасения один фантастичнее другого. Но нереальность выполнения этих фантазий была понятна и ему самому.

Еще и еще раз он вспоминал склоненную фигуру боярина. Ведь раздвигалась же стена. Может, слово надо волшебное сказать было? Да нет, в волшебство из сказок Павел не верил, а техника в этом веке совсем примитивная, так что ни о каком слове, конечно же, и речи быть не могло.

И тут в голову ему пришла еще одна мысль, заставившая подняться и вновь подойти к стене. Ероха даже не пошевелился. А Павел начал простукивать стену выше обнаруженной «кнопки», на уровне своего роста. Уже через несколько минут его радостный крик, вырвавшийся из пересохшего горла, заставил встрепенуться и Ероху.

Вторая «кнопка» была! Павел нажал ее. Все оставалось по-прежнему, но это его нисколько не огорчило. Значит, не зря он предположил, что не от немощи так тяжело склонялся боярин, просто не одну, а сразу две «кнопки» нажимал Никита Романович.

– Нажимай! – скорее прохрипел, чем прокричал он Ерохе, спеша проверить свое предположение.

Тот вскочил и непонимающе уставился на товарища.

– Нажимай, – нетерпеливо повторил Павел, – нижнюю нажимай!

Сам он попробовал дотянуться, но тогда не хватало сил удержать верхнюю. Сообразив наконец, что от него требуется, Ероха прислонил факел к стене и обеими руками нажал кнопку.

Стена со скрежетом подалась, проход открылся!

– Свобода! – хрипло закричал Павел, торопясь выскочить из библиотеки.

Схватив факел, Ероха бросился за ним. Он панически боялся, что стена вдруг может вернуться на место. Выскочив, ребята, не сговариваясь, бросились к ближайшей лужице воды, скопившейся на каменном полу подземелья, и жадно стали пить. Здесь был совсем другой микроклимат. В отличие от сухого воздуха библиотеки, подземные коридоры были влажными, сырыми, стены местами покрыты мокрой слизью. Но сейчас это только радовало ребят. Напившись и отдышавшись, они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Живы? – весело спросил Павел.

– Живы. Теперь бы пожрать чего, – мечтательно произнес Ероха.

– Выберемся наверх, там и найдем, что пожрать. – В отличие от товарища голод пока его не донимал.

– Да-а, – враз погрустнел Ероха, возвращаясь к реальности, – я здесь долго бродил, день или два, никакого выхода не нашел.

– Найдем! – Энергия лидера вновь вернулась к Павлу. – Это тебе не библиотечная клетушка. Да тут и секретов больших делать не будут, чего беречь-то?

Избегнув смертельной опасности быть заживо погребенным в библиотеке, он уже твердо верил, что из подземелья они выберутся наверняка. Ероха хоть и промолчал, но видно было, что этой уверенности не разделяет.

– А чего они нас заперли-то? – неожиданно спросил Павел. – Неужто уморить захотели, так за что?

– Глупый, что ли? – пробурчал Ероха. – Мы ж в тайник государев попали, а о нем наверняка никто не знает.

– А Никита Романович? А стражники?

– Никита-то знает, так он государев родственник. А стражников внутрь и не запускали, они и не знают, чего за стеной, темница али что еще. Да и не с руки им болтать, тогда сам в темнице очутишься.

– Но ведь был кто-то, кто строил это подземелье, эту библиотеку, механизм секретный делал.

– Эти теперь навряд ли что скажут. Они, поди, сами давно в этом подземелье сгнили. Государь умеет свои тайны схоронять. Знаешь, сколько у нас каменщиков пропало? Возьмут для работы – и нету больше человека. И спрос учинить не с кого. Сюда желающих работать нету, со стражей собирают. С родными сразу прощаются. Вот так-то, – вздохнул Ероха.

«Жестокий век», – содрогнувшись, подумал Павел, но вслух ничего не сказал. Пора было идти, и он, взяв факел, двинулся вперед по тому самому проходу, по которому их вели в библиотеку. Не удержался, заглянул в тот ход, в котором оказался вместе с креслом. Как и следовало ожидать, там ничего не было. Парни пошли дальше.

– Ты здесь бродил-то?

– Нет. – Ероха покачал головой. – Сюда я на свет факелов вылез. Так бы я и лаза не заметил, он у самого пола был.

Учтя это, Павел стал внимательно смотреть не только вперед и на стены, но и под ноги.

– А тут ловушек, случаем, нет?

– Чего? – переспросил Ероха.

– Ловушек. Я читал, что в пирамидах фараонов пол неожиданно мог провалиться, а сверху песком засыпало.

– Про такое не слыхал, – с опаской посмотрев на потолок, поежился Ероха. – Ты, что ль, грамоте обучен?

– Обучен, – вздохнул Павел.

– Чудно! – о чем-то подумав, заметил Ероха. – А здесь-то ты откуда взялся? Не из нашенских вроде.

– Да я ж при тебе все царю рассказывал.

– Там я не слыхал ничего. Там я с жизнью прощался.

– Вот выберемся, потом я тебе все расскажу, – пообещал Павел.

Вскоре коридор разветвился на два хода. Ребята пошли по правому, но буквально через несколько десятков шагов уперлись в плотно закрытую мощную дверь. Остановились, прислушались, но вряд ли сквозь нее могли проникнуть хоть какие-то звуки, даже если они и были. На всякий случай Павел навалился на дверь плечом, но с таким же успехом он мог подпирать и каменные стены.

Осмотревшись, ребята заметили в верхней части стены отверстие, более напоминающее нору. Вряд ли это был ход, так как взрослый человек не втиснулся бы туда.

– Давай назад, по второму ходу, – предложил Павел.

Вернувшись в коридор, они пошли по его левому рукаву. Он тянулся долго, но вновь привел в тупик. На этот раз не было даже двери. Ход заканчивался каменной стеной.

– Недавно заложено, – оглядев ее, профессионально заметил Ероха.

– А разобрать нельзя?

– Не, здесь с мужиками да с хорошим инструментом и то ничего не получится. Мощная закладка.

– Слушай, пойдем назад, в ту нору попробуем.

Ероха лишь с сомнением пожал плечами, но пошел следом. Они вернулись, но забраться в высоко расположенное отверстие оказалось не так-то просто. Павел полез первым. Ероха подсадил его, и он не без труда, но протиснулся в непонятный ход. А вот развернуться в его тесноте и подать руку Ерохе не было никакой возможности. Необходимо было что-то придумать, и он снова спустился вниз.

Выход нашелся быстро. Павел снял куртку и, держа ее в руках, с помощью Ерохи снова забрался в лаз. Протиснувшись вперед, он за один рукав держал куртку, а другой хоть и немного, но спускался из лаза. Плечами и коленями он как можно крепче уперся в стенки узкого прохода. Ероха подпрыгнул и, схватившись за рукав, сумел подтянуться до его края. Куртка слегка затрещала, но испытание выдержала с честью. После чего Павел, как мог, быстрее прополз вперед, освобождая товарищу место.

Лаз оказался не только узким, но и длинным. Похоже, что строители к его созданию не имели никакого отношения, а потрудилась здесь сама природа. Острые кромки камней то и дело впивались в тело. Ободрав локти и плечи, Павел был рад, что снял куртку, иначе она своими металлическими побрякушками только мешала бы движению.

К его ужасу, через какое-то время и без того тесный лаз начал еще сужаться. И вскоре он понял, что продвинуться дальше уже не в силах. Пот заливал глаза, саднило поцарапанное тело, а сам он плотно застрял в каменных тисках.

Назад пути не было. В обратную сторону, пятясь, просто не проползешь. Что впереди и есть ли дальше вообще проход, он не знал. Павел полежал, отдыхая, попытался присмотреться, но темнота была полной. Вытянув руку, попытался ощупать пространство впереди и понял, что еще чуть-чуть, и будет посвободнее. Надолго или нет, но свободнее. Лишь бы преодолеть этот кусок породы, донельзя сузивший проход. Напрягая все силы, он попытался протиснуться дальше. Тщетно. Лишь сильнее застрял, не одолев и десятка сантиметров.

– Чего там? – глухо раздался позади голос Ерохи.

– Узко. Застрял.

– Ты шибче попробуй, – не нашел тот лучшего совета.

– «Шибче», – передразнил его Павел, – рад бы, да не получается. А там впереди вроде свободней, – добавил он.

Ероха ничего не ответил, но Павел вдруг почувствовал, как тот стягивает с его ноги кроссовку.

– Ты чего? – спросил он. – Обувь-то не мешает.

Но тот молча продолжал снимать, пока нога не оказалась разутой. Через секунду, взвизгнув от щекотки, Павел, словно пробка из шампанского, выскочил из узкого места, еще больше ободрав руки и плечи и потеряв со штанов несколько заклепок. Устало, но удовлетворенно похохатывая, Ероха протиснулся следом. Ему это удалось легче.

Дальше пошло проще. Лаз хотя сильно и не расширялся, но и не сужался. И вскоре Павел уловил дуновение свежего, прохладного воздуха. Но сколько он ни вглядывался вперед, никакого просвета не было видно. Между тем с каждой минутой становилось яснее, что свежий воздух не иллюзия и не плод больного воображения.

Павел сильнее заработал руками и ногами, лишь изредка поднимая голову и присматриваясь. Так он и полз, пока не уперся головой во что-то твердое.

«Тупик», – испуганно подумал он в первый момент. Но тут же понял, что упирается его голова явно не в камень. Он попробовал толкнуть преграду, и она неохотно, но подалась. Он надавил сильнее, что-то с шумом упало, а в легкие ему хлынула волна свежего воздуха, пахнущего травами, лесом и рекой.

Вздохнув полной грудью, он осторожно выбрался наружу. Оказалось, что была ночь. Рядом журчала река, в волнах которой отражались яркие звезды и лунный серп. Позади послышалось сопение, и из лаза появился Ероха. Павел зябко поежился от ночной прохлады и, морщась от саднящей боли ранок и царапин, натянул куртку и надел протянутую товарищем кроссовку.

– Эвон, чем он был закрыт-то, – протянул Ероха, указывая рукой на дырявое подобие деревянного долбленого корыта. – Али в половодье его сюда занесло, али кто специально эту нору прикрыл. Да окромя ребятишек, в ее никто и не пролезет. Главное – выбрались! – закончил он. – И слава богу!

Глава 7. В поисках машины времени

Павел внимательно посмотрел вокруг. Еще раз подошел к лазу.

– Это вода постаралась, – определил он, – река-то сюда и в половодье не доберется, а вот дожди да снег талый, наверное, и промыли этот ход.

Он показал на высохшее русло ручейка, проложившего путь к «норе», а именно так ход и выглядел снаружи.

– Слава тебе, Господи, – благодарственно проговорил Ероха, осеняя себя крестным знамением, и добавил: – Я тут, почитай, все места знаю, а про нору эту не слыхивал.

– Так ты знаешь, где мы находимся? – обрадовался Павел.

– Знамо так, у Москвы мы, на реке, вишь – Кремль. – Он показал рукой вдоль берега.

Какое-то сооружение действительно виднелось вдали, но разобрать, что это, было невозможно.

– Москва? Кремль? Так чего же мы стоим-то, пошли быстрее туда.

– Погодь, – насупился Ероха, – на кой ляд нам в Кремль соваться, да еще ночью. Снова в подземелье захотелось? Домой надо подаваться. Наш поселок каменщиков тут, недалече. – Он махнул рукой.

Домой… Тут только до Павла, опьяненного свободой после цепких объятий каменного лаза, со всей очевидностью дошло, что Ероха уже дома, а он? Доберется ли он до своего дома вообще?

– Слушай, – прервал он Ероху, продолжавшего звать его к себе, – а куда они кресло могли утащить?

– Кто? Какое кресло?

– Ну, царь ваш с боярином, ту штуковину, которую в библиотеку приносили.

– А-а-а, – протянул Ероха, – я толком-то ее и не разглядел. Не до того было. А утащить… да куда ж, к себе в палаты, наверное. Куда ж еще. Они до диковинок иноземных охочи.

– А где эти самые палаты?

– Ну как где? – искренне удивился Ероха. – В Кремле, конечно.

– Слушай, давай сходим туда. Ты знаешь, мне во как надо эту штуковину вернуть!. Без нее я домой никак не попаду.

– Так они ее тебе и отдали.

– Да нам, главное, найти, где она, а там сообразим что-нибудь.

– Нет, – подумав, ответил Ероха, – ночью туда соваться нельзя. Стража не пустит, да еще схватит. – Нет, – уже увереннее добавил он, – пойдем домой. Утро вечера мудренее. Днем с народом и в Кремль попасть можно. Может, и отец с братом воротились, вместе измыслим чего-нибудь.

Против таких доводов Павел возражать не стал и, вздохнув, пошел за пареньком, который хорошо ориентировался на знакомой местности и в темноте. Ему не хотелось терять время понапрасну, но и излишней спешкой можно было только все дело испортить. До поселка они дошли быстро и дом Ерохи отыскали без всяких приключений. Паренек постучал в двери.

– Кто там? – сразу же ответил испуганный женский голос.

– Это я, мама, – взволнованно прошептал Ероха.

Дверь тут же распахнулась.

– Ерошенька-а, – запричитала женщина, как только они переступили порог. Обняв сына, она осыпала его поцелуями. – Ерошенька, – сквозь слезы повторяла она и вдруг, словно вспомнив о чем-то, посмотрела ему в глаза и спросила с надеждой: – А где же отец с братом? За тобой идут?

– Они еще не возвращались? – вопросом на вопрос ответил тот.

Мать, услышав это, крепче прижала сына к груди.

– Мамка, кто там? – раздался вдруг с полатей заспанный детский голосок.

– Спите вы, неслухи, – заглушая рыдания, сердито прошептала она, – завтра все узнаете.

И только тут она обратила внимание, что вместе с Ерохой в избу вошел незнакомый, странно одетый паренек.

– Ой, здравствуй, – засуетилась она, – проходи, садись. Сейчас я на стол приготовлю.

Они оба сели за стол и с воодушевлением наблюдали, как на нем появился хлебный каравай, горка лепешек, большая крынка молока.

– Может, щец налить? Подостыли только. – И она вопросительно посмотрела на ребят.

Те так дружно кивнули, что она с радостью бросилась к печи. Павел почувствовал, что основательно проголодался, и без всякого стеснения принялся за радушно предложенное угощение. И все же до Ерохи ему было далеко. Изголодавшийся паренек, казалось, не успевал пережевывать взятое, как уже тянулся за следующим куском. Наблюдая за ними, женщина присела на скамью и тихонько качала головой своим думам, время от времени смахивая с глаз набежавшую слезу.

– А я и не спала, все глазоньки уже выплакала, вас поджидаючи, уж и не чаяла больше увидеть. Четвертую ночь Бога молила, вот и внял он моим слезам. Ты вернулся. А может, и отец с братом воротятся…

Когда наелись, Ероха рассказал матери о том, что с ним произошло. Затем она коротко поведала им свою печаль. Оказывается, из тех каменщиков, которых забрали неделю назад на работу в подземелье, никто еще домой не воротился. И не у кого было узнать, куда они подевались.

– Так ты что, целую неделю по подземелью плутал? – искренне изумился Павел, слушая разговор матери с сыном.

– Не-е, – протянул Ероха, – мы же, почитай, три дня работали безвылазно. А потом, когда закончили и повели нас, отец и подтолкнул бежать.

– Чуяло, видать, его родительское сердце, – запричитала женщина вновь, – что не вернуться ему домой от этих проклятых иродов… А вы-то кто будете? – обратилась она к Павлу.

– Не здешний я.

– Да я уж и по одежке вижу – не нашенский.

– Случайно я в эти края попал и в подземелье оказался.

– Весь век буду благословлять этот случай, – горячо прошептала женщина. – Господь тебя привел сюда заступиться за Ерошеньку. Благослови тебя Бог. – Она порывисто схватила его руку и поцеловала ее.

– Зачем вы так, – смутился тот, – если бы не Ероха, я бы тоже оттуда не выбрался.

И, не зная, что еще сказать, без всякой надежды на успех, решил рассказать про Дашу.

– Дашенька, – внимательно выслушав его, проговорила женщина, – странная, говоришь, тоже не нашенская. Подумав, горестно покачала головой: – Нет, родимый, не слыхала. У нас в поселке все на виду, а из других мест… Нет, не слыхивала.

Ее слова прервал негромкий, но настойчивый стук в дверь.

– Прячьтесь скорее, – энергично вскочив и на ходу вытирая слезы, скомандовала она.

– Это еще зачем… – начал было Павел, но она, не слушая, подтолкнула его и Ероху к небольшой двери, ведущей в кладовую.

– Быстрее, – прошептала она, – и сидите тихо, как мыши. – И, закрыв за ними дверь, пошла отпирать входную.

– Никак гости у тебя, Марфа, – спросила вошедшая в дверь соседка, – которую ночь не сплю, а тут вижу, вроде как к тебе кто-то зашел. Ай, привиделось?

Она бросила внимательный взгляд на стол, на котором еще стояли остатки ужина. Марфа перехватила этот взгляд и вовремя поняла, что отрицать приход гостей – лишь усилить недоверчивость соседки.

– Были, Матрена, были путники, да только ушли уже. Покормила, ночевать оставляла, да только не остались, дальше пошли.

– И далече они это в ночь-то?

– Бог их ведает, я выпытывать не стала.

– Про наших-то новостей никаких не сказывали? – Женщина всхлипнула.

– Нет, Матрена, нет. Я уж сама которую ночь глаз не смыкаю. Куда мне теперь со своей оравой деваться? Трое ведь еще у меня, мал мала меньше.

– Так вот я и пришла, вдруг, думаю, про наших что узнала, сердце-то щемит. – Она безутешно заплакала.

– Если кто что узнает, неужто ж таиться будет, горе-то одно, общее, – заметила Марфа.

– Да, так все это, – успокаиваясь, ответила Матрена, – только каждый слова лишнего боится сказать. Кабы чего не вышло.

– Вестимо, так. Да ведь и жизнь ноне такая.

– Ну ладно, побегу я, – засуетилась Матрена, – а то мои там проснутся, перепугаются. Ты уж коли что услышишь, шепни мне, а я тебе. Все легче будет.

– Конечно-конечно, – приговаривала Марфа, провожая гостью к двери. Но, уже открыв ее, вдруг остановила соседку за локоть и порывисто сказала: – Уйду я отсюда, Матрена. Чует мое сердце, не свидимся мы боле на этом свете с Петром и старшенькими. Но ежели что, скажешь им: ушли, мол, под Володимир, в село мое родное.

– Так как же ты пойдешь-то? – опешила та.

– А вот так. Соберем завтра с детьми манатки да под вечер и пойдем. Небось, в дороге люди добрые милостью своей не оставят, а в селе у меня родня. Помогут.

– В селе-то ноне тоже не сладко. Здесь-то ты хоть вольный человек и дети твои вольные.

– Где она, воля-то, коли живота лишились? Пусть лучше к земле прикрепят, да живы, да на глазах пусть растут.

– Ну, да бог с тобой, – вздохнула Матрена, – может, оно и вправду так лучше будет. А я ждать буду. Да и идти мне некуда.

Когда дверь за соседкой закрылась, ребята вышли из кладовки.

– Мам, так ты ей правду сказала, про село-то, – спросил Ероха, – ужель уйдем?

– А как иначе, сынок? Я и тебя-то потому спрятала, ведь не у одних нас мужиков увели. Прознают, что ты воротился, все потянутся, и до стражи скоро дойдет. Придут и уведут тебя, кровинушку, куда спрячешь-то? Нет уж, двоих потеряла, а тебя мне Господь вернул, он и на мысль об уходе меня сейчас навел. Другого выхода нет. Поутру надо будет собираться, а пока спать ложитесь.

– Завтра Пашке надо будет только помочь в Кремль добраться, – заметил Ероха.

– Ложитесь спать. Не ваша это забота. Я все устрою.

Повторять еще раз не пришлось. Ребята, раздевшись, забрались на полати, где уже посапывали два младших брата да сестренка Ерохи. В такой уютной компании встретил Павел свою очередную ночь в чужом веке. Он уже запутался во времени и не имел представления, что сейчас дома, день или ночь. Сколько прошло с той самой мину ты, как покинул он родной берег Волги? Но спать после всех переживаний хотелось, поэтому он закрыл глаза, и вскоре его мирное посапывание присоединилось к общему хору.

Не спала ночью лишь Марфа. Иногда тихонько всхлипывая в ответ на свои же мысли, она споро и тщательно укладывала нехитрую поклажу, готовясь к завтрашнему вынужденному путешествию…

Проснулся Павел, когда солнце стояло уже высоко. На полатях больше никого не было. Он соскочил на пол, и сразу же в него впились три пары любопытных глазенок.

– А мамка где? Ероха? – Улыбнувшись ребятишкам, он начал одеваться.

Но те при виде проснувшегося незнакомца испуганно молчали. Зато из кладовой послышался шум, и оттуда, отряхиваясь, вышел Ероха.

– Давай за стол, – сказал он, – мамка сейчас придет. – И добавил, заметив вопросительный взгляд Павла: – По твоему делу пошла. Скоро обоз в Кремль пойдет, с ним и доедешь. Потому поспешай, а то разоспался. Я уж будить тебя думал…

Павел заканчивал завтрак, когда дверь отворилась и в избу вошла Марфа.

– Поднялся? Вот и хорошо, – приветливо обратилась она к парню. – Скоро поедем. Мужики тут быка забили, повезут, и мы с ними.

– Так вы тоже поедете? – удивился Павел.

– Ерошенька-то не может на людях показываться. Я сегодня даже младшим из дома запретила высовываться, вдруг проговорятся. А я все в дорогу еще ночью собрала, не велики пожитки-то. Провожу тебя в Кремль и ворочусь, а к ночи и мы в путь.

– Да вы меня посадите к мужикам, я и сам доберусь.

– Ну уж нет. Коли провожу до места, на сердце будет покойнее. Не ровен час, стражникам попадешь, коли в дороге с расспросами приставать начнут, упаси бог!

– Спасибо, – сказал Павел, поднимаясь из-за стола. – Я готов, можно и ехать.

– Погоди, еще рано, – остановила его Марфа, – да наряд этот ты уж, будь добр, сыми. Я вот тут приготовила тебе Егорушкино, – она всхлипнула, – старшого мово. Его с отцом в подземелье забрали, – пояснила она, подавая Павлу одежду.

Он быстро переоделся, а свой костюм сложил в тряпицу, которую дала ему Марфа, и завязал в узелок.

– Забери его с собой, – сказала она, – тебе сгодится, а нам без надобности. Не дай бог на глаза кому попадется, греха не оберешься.

В узелок, не смотря на все его протесты, она уложила лепешек, хлеба и добрый кусок вареного мяса. Все было готово, но ждать пришлось около часа. Наконец Марфа, который уже раз выходившая на улицу, вернулась и сказала:

– Пора!

Павел поднялся, потрепал по вихрам ребятишек, крепко пожал Ерохе руку.

– Всего тебе хорошего, – сказал он.

– И тебе удачи, – с чувством ответил тот.

Павел вышел вслед за Марфой из дома. С благодарностью и облегчением он подумал, что ни Ероха, ни мать его так и не выспрашивали, откуда он взялся. Ему уже удалось убедиться, как трудно, даже невозможно объяснить это людям, не знающим самых элементарных технических понятий.

– Этот твой-то? – услышал он вопрос одного из подъехавших мужиков.

– Племянник, – пояснила Марфа, – у меня там свояченица при дворе у боярина, может, куда сироту и пристроит.

– Садись, поехали, – подбодрил Павла мужик, – у всякого своя беда, свое дело.

В Кремль они приехали быстро. Места Павлу были абсолютно незнакомы и никак не напоминали Москву его века, которую он хорошо знал. Стража не обратила на обоз никакого внимания, и они без всяких происшествий проехали за толстые стены Кремля. Его Павел тоже не узнавал, но уже ничуть не удивлялся этому.

Обоз поехал дальше, а они сошли. Марфа остановилась, обняла его, крепко троекратно поцеловала, перекрестила, и глаза ее повлажнели.

– Иди с Богом, сынок. Боле ничем помочь тебе не могу. Вон там царские палаты, – показала она рукой, – а как попасть в них, не ведаю. Да хранит тебя Христос, – произнесла она на прощание и низко, в пояс, поклонилась.

– Вам спасибо, – от всей души, с чувством сказал Павел, неловко поклонившись в ответ. – Будьте счастливы.

Марфа ушла. А он, отойдя в сторону, чтобы не стоять на дороге, остановился в нерешительности. Что предпринять дальше, он просто-напросто не знал. Подумав, решил присмотреться к царским палатам, поискать вход. Нет, не этот парадный, который был виден и отсюда. Ему нужен был другой, который вел бы в подсобные помещения, чтобы он смог пройти незамеченным.

Стараясь не попадаться стражникам на глаза, он пошел по тропинке, внимательно приглядываясь к окружающей обстановке. Мало отличаясь от слуг, рабочих, торгового люда, которых сновало туда-сюда немало, он если и мог привлечь чье-то внимание, то лишь тем, что никуда не спешил, а праздно шатался. Поняв это, Павел решил найти какое-нибудь укрытие, чтобы спрятаться от посторонних глаз.

Место такое он нашел довольно быстро. Небольшая горка уложенных тесаных камней была со всех сторон хорошо скрыта кустами. Вот у ее подножия он и устроился. Вряд ли кто-то мог увидеть его в этом сером домотканом наряде на фоне серых камней сквозь густые заросли. Он же в просветы между кустами видел все хорошо.

Из всех замеченных им выходов больше внимания привлек один. Он вел в полуподвальное помещение здания, и за час, который провел он на своем наблюдательном пункте, туда уже несколько раз заходили работные люди в такой же, как у него, одежде. Входили и выходили женщины с корзинами, а однажды даже прошмыгнула целая стайка ребятишек.

Посидев еще немного, он приготовился. Сердце забилось чаще. Павел понимал, что наступил решающий момент. Удастся проникнуть в палаты и отыскать кресло – сможет продолжить поиски и вернуться домой. Не удастся… и он, содрогнувшись, вспомнил подземелье. Но отступать или надеяться на чью-то помощь было нельзя. Он вновь был один. Павел поднялся и…

– Стой! – тут же раздался позади повелительный окрик.

По спине у него заструился пот. Он медленно повернулся и, к облегчению своему, вместо стражника увидел худощавого, невысокого, богато одетого паренька ничуть не старше себя.

– Чего тебе? – внезапно охрипшим голосом спросил он.

– Я за тобой уж давно наблюдаю. Ты чего здесь вынюхиваешь?

– А твое какое дело?

– Как разговариваешь, смерд! – Парнишка гневно топнул ногой. – Али плетей захотел? Сейчас стражу кликну.

– Я тебе кликну. – Павел постепенно приходил в себя. – Я тебе ноги выдерну, а спички вставлю.

Паренек, раскрыв рот, оторопел от такого нахальства.

– Ты только пикни, – продолжал наступать Павел, видя произведенное впечатление, – я тебя всю жизнь на аптеку работать заставлю.

Для того не все слова были понятны, но тон, каким они произносились, не оставлял никаких сомнений в намерениях противника.

– Стой! – взвизгнул он. – Попробуй только еще шаг сделай, я так заору, что вся стража сюда прибежит.

Такой поворот событий Павла никак не устраивал.

– Стою я, стою, – примирительно сказал он, – ты не ори только, говори потише. – Он и без того опасался, что громкий разговор за кустами привлечет чье-то внимание.

– Да ты знаешь, кто мой отец? – оправившись от испуга и постаравшись принять гордый вид, спросил парнишка. И, не дожидаясь ответа, со значением произнес: – Князь Иван Петрович Шуйский, – и победно уставился на Павла.

– Ну и что? – безразлично спросил тот.

От того, что громкое имя не произвело никакого впечатления, надменное выражение на лице паренька вновь сменилось удивлением.

– Что, что, – пробурчал он, – тронь только попробуй, сам знаешь, что с тобой будет.

– Да я и пальцем задевать тебя не собирался, – ответил Павел, – руки еще марать. Сидел тут, никого не трогал, ты же сам прицепился.

– А ты чего вынюхивал-то?

– Да, говорят, диковину одну в палаты притащили, – нашелся Павел, – трон какой-то чудной. Больно уж увидеть охота.

– А ты откуда об ентом знаешь? – еще больше насторожился княжич. – Про то еще никому не ведомо.

– Ты же знаешь.

– Мне-то батька доверяет, по секрету сказал, – многозначительно ответил княжич, не признаваясь, что узнал о чудо-троне, подслушав утром разговор взрослых. – А ты откуда прознал – непонятно.

– Сорока на хвосте принесла, – не найдя ничего лучшего, сказал Павел.

– Слушай, а не друг ли ты тому скомороху, что за ведуна себя выдавал и в подземелье остался? – Увидев, как парень вздрогнул от его догадки, княжич злорадно добавил: – Ага, угадал! Сейчас стражу кликну, то-то мне батюшка спасибо скажет.

Не надо было ему говорить этих слов. Подвела юного боярина привычка торжествовать над вроде бы поверженным соперником. Да и соперников у него, похоже, не было благодаря высокому роду и покровительству. Но Павлу-то на родство и титулы было наплевать. Услышав очередную угрозу, он молниеносно кинулся к княжичу и, повалив его на землю, зажал рукой рот. А потом, оседлав довольно хилого княжича в нарядной одежде, спокойно связал того его же поясом. Понимая, что он может закричать, и не найдя ничего подходящего для кляпа, Павел заткнул ему рот приличным куском мяса, который лежал в узелке.

– Лежи и не рыпайся, – отвесив для устрашения подзатыльник, сказал он на прощание.

А сам, отряхнувшись, спокойно, насколько мог, направился к ранее замеченному входу в палаты. Времени терять было больше нельзя. Ему казалось, что все смотрят только на него. И еле переставляя ставшие от волнения ватными ноги, он очень удивился, когда не только никем не остановленный подошел к двери, но и вошел в нее беспрепятственно. Это придало ему уверенности, и, спустившись по лестнице, он остановился, отдышался. Полуподвальный коридор утопал в полумраке.

– Чего расшаперился! – пришел он в себя от окрика мужика, который с мешком на плече вошел за ним следом.

Грубо оттолкнув его, тот прошел вперед, продолжая негромко ворчать. Павел пристроился вслед за ним. Никаких других ориентиров в этом лабиринте ходов все равно не было. Так за мешком он и пришел, как сам догадался, на кухню. Кругом все щипалось, разделывалось, варилось, жарилось, и к потолку поднимались благоухающие клубы пара. Спрятавшись за колонну, он понял, что, занятые каждый своим делом, на него никто не обращает внимания.

– Митька, – крикнул кто-то сверху, – зелень тащи! Требуют!

Он увидел, как молоденький подавальщик, схватив блюдо с зеленью, бросился вглубь помещения. Павел быстро пошел за ним. По-прежнему на него никто не обращал внимания.

Подавальщик быстро поднялся наверх, и, как ни спешил за ним Павел, когда добрался до коридора, в нем уже никого не было. Он решил не отступать и смело пошел вперед. Навстречу из-за поворота выскочил еще один «официант», как мысленно окрестил он этих ребят. Но и тот ничего не сказал, лишь удивленно поглядел на него. Конечно, в своей мешковатой одежде Павел никак не вписывался в эти расписные коридоры.

Услышав шум за одной из дверей, он приоткрыл ее. Похоже, именно сюда и шныряли подавальщики, так как здесь вовсю шумела какая-то гулянка. Не зная, что предпринять дальше, он, закрыв дверь, просто пошел по коридору дальше, понадеявшись на случай.

Коридор вывел его в широкий просторный зал. Парень осмотрелся и решился пересечь его, чтобы войти в одну из самых нарядных дверей. Он уже сделал несколько быстрых шагов вперед, как вдруг одна из дверей распахнулась, и с шумом в зал ввалилась целая группа стражников. Повинуясь знаку своего начальника, разгоряченные, они остановились, а затем вновь вышли из зала. А тот, оправив на себе мундир, направился именно к этой, облюбованной Павлом двери и вошел в нее.

Павел, решившись, быстро пробежал через зал. У нарядной двери висели тяжелые портьеры, за них он и юркнул, с облегчением переведя дух. И тут же вздрогнул, расслышав гневный голос Грозного. Когда же разобрал, о чем идет речь, затаил дыхание и прислушался.

– Нашел повод государя беспокоить! Бестолочь! Да этого недоумка все не любят. Ей-богу, ежели дворовая ребятня когда побьет – виновных искать не буду.

– Так… – начал было начальник стражи.

– Ну и что, что Шуйский, – не дав ему сказать, продолжал Грозный, – не в батюшку пошел. Недоумок, подлец и хитер, ако ехидна, и все себе на уме. Эка беда – связали да мясом пасть заткнули. Жив же, змееныш, оклемается.

– Негоже так, Иван Васильевич, – вставил кто-то третий, в ком по голосу Павел узнал знакомого уже боярина Никиту Романовича. – Негоже, а как сам Шуйский про то прознает?

Эти слова остудили пыл Грозного.

– А что, любезный, сильно побили княжича? – дружелюбно обратился боярин к стражнику.

– Дел боле у меня нет, – иронично и зло заметил Грозный, – коли по каждой дворовой драке к государю бегут разборки устраивать.

Павла удивило, что княжича уже нашли. Ведь и пяти минут не прошло, как спустился он в кухню. Кажется, везение отвернулось от него.

– Да больно речи он странные говорит, – еще не оправившись от испуга, но почувствовав поддержку боярина, пояснил стражник. – Про то, что какой-то дружок скомороха чудной трон ищет, который-де в царских палатах стоит, и что это он его и связал.

Павел слышал, как за дверью после этих слов повисла довольно долгая тишина.

– Вон что этот варнак измышляет. – Гнева в голосе Грозного уже не было. Скорее слышалось удивление. – Тащи-ка его сюда, да поживее!

Дверь распахнулась, и Павел услышал совсем рядом простучавшие по каменному полу шаги стражника, бросившегося выполнять распоряжение государя. Дверь так и осталась открытой. Даже негромкие голоса оставшихся слышно было теперь яснее.

– Что скажешь, Никита Романович?

– Ума не приложу, уж больно непонятно все.

– Наплести и измыслить-то он горазд, да вот откуда он про трон чудной узнать мог? Кто ему поведал? – Грозный сурово посмотрел на боярина. – Ужель и самые верные из стражи языки распускать начали? Али допрос им учинить?

– Ивана Петровича-то я сегодня по вашему распоряжению посвятил в событие. Он и трон осматривал, зело удивлялся нелепости его и мастерству неведомому… – задумчиво начал рассуждать боярин.

– Да не отец же ему поведал, – нетерпеливо перебил его царь, – ужо в это я никогда не поверю. Он и сам своего младшого не особо чтит.

Как раз в это время мимо спрятавшегося Павла к царю привели заплаканного княжича. Он жалобно протирал глаза, хитро поглядывая из-под рукавов на Грозного и боярина, стараясь угадать, как ему себя вести и какую выгоду из этого можно получить. Павел всего этого, конечно, не видел, но зато все хорошо слышал.

– Оставь нас, – сказал Грозный стражнику, – да побудь в зале, понадобишься еще. Гляди, чтобы к двери никто не приближался. Кругом измена.

Дверь снова затворилась. Павел замер, услышав рядом с собой шаги стражника. К счастью, тот в своем рвении, дабы и его не заподозрили в излишнем любопытстве, вышел почти на середину зала и принялся там мерно расхаживать, приглушая шаги. Павел снова прильнул к двери. А за ней происходило вот что.

– Поведай, – обратился Никита Романович к княжичу, – что за оказия с тобой приключилась и о чем ты там наплел страже.

Княжич негромко захныкал и вновь начал тереть глаза рукавом своего кафтана. Грозный, до этого молча и сурово поглядывавший на отрока, не выдержал и в раздражении прихлопнул ладонью о колено.

– Да в кого ты есть, мокрица ты эдакая, тьфу! Род высокий позоришь только.

– Я по двору прогуливался, за порядком присматривал, – заторопился рассказывать княжич, поняв, что ведет себя совсем не так, как хотел бы царь. На жалость тут рассчитывать совсем не приходилось. – Вижу, какой-то смерд за кустами супротив палат царских затаился на каменьях и выглядывает чего-то. Я за ним долго наблюдал. Он, почитай, цельный час прятался и вынюхивал. Гляжу, подниматься стал, идти куда-то собрался. Тут я его остановил, спужался он сильно. Говорит, мол, дюже хотелось взглянуть на чудной трон, что в палаты ноне доставили. – Княжич заговорил смелее, увереннее, видя, что его внимательно слушают. – Смекнул я тут, что дело нечисто. Про трон-то ентот еще никому не ведомо. Уж не друг ли ты, говорю, тому скомороху, что в подвале споймали. Тут уж он и вовсе перепужался. Я решил было его схватить, до стражи доставить, да конфуз вышел, споткнулся о камень, подвернул ногу, упал. Тут он меня лежачего и спутал.

Княжич, довольный, что так ловко вывернулся из затруднительного положения, уверенно посмотрел на царя.

– Уж что ловок, то ловок, – покачал головой Грозный, – супротив смерда постоять не мог. Куском мяса подавился, честь княжескую роняешь. На кого Русь оставим?! Помест того чтоб без дела по двору шастать да вынюхивать, лучше б науками или искусством воинским занялся. Глядишь, покрепче был, хошь не головой, так телом. Где нам прикажешь теперь того смерда для допросу брать, суд чинить? Может, он в палаты уже по твоей глупости проник, за дверями стоит, злое что замышляет, а?

Опустив глаза и всем своим видом выражая притворное раскаяние, выслушал Шуйский-младший речь государя, но на последние слова поднял взгляд и отрицательно замотал головой:

– Не, государь, он из Кремля побег. Сам видел. Говорю же, спужался сильно.

Павел в душе поблагодарил хвастливого отрока за то, что, желая себя возвысить в глазах царя, тот отвел от него беду. А то после слов Грозного о смерде, стоящем за дверью, он уже сам начал подумывать, куда бы бежать. Если бы Павел видел реакцию государя на последнее утверждение отрока, то бы не спешил с благодарностью. Иван Васильевич лишь с сомнением покачал головой и задумался.

– Так, говоришь, про трон спрашивал?

Княжич в ответ быстро закивал.

– А тебе откель про него ведомо? – вдруг быстро наклонившись к нему, сурово спросил Грозный. – Откель про скомороха слыхивал?

Не ожидавший такого вопроса, княжич опустил голову и засопел, лихорадочно размышляя, к месту или нет будет сейчас пустить слезу. И начал опять рукавом потирать глаза.

– Да отвечай ты, варнак! – взорвался гневно Никита Романович, с брезгливостью взглянув на парня. – Нечего сопли распускать.

– Я поутру ваш разговор с батюшкой ненароком слыхал, – не поднимая головы, пробурчал княжич.

– У, пакость, и здесь вынюхал, – задохнулся от возмущения боярин.

– Убирайся с глаз моих долой, дабы я тебя вовсе не видел близ палат! – раздраженно закричал Грозный. – Да прикуси язык про это дело! Отрежу! – И, топнув ногой, бросил: – Вон!

Княжич, распахнув дверь, опорометью бросился через зал.

– Что будем делать, Никита Романович? – спросил царь. – Что мыслишь? Сей хлюст хоть и мастак брехать, но неспокойно мне что-то от его слов стало.

– Может, послать кого в подземелье, скомороха того проведать?

– Вот и я о том же подумал. Только посылать никого нельзя. Возьми давешнего стражника да вдвоем и сходите. Мне спокойнее будет. Погоди, – остановил он направившегося к дверям боярина и тихо добавил: – Ты уж проход-то широко не открывай, а то греха не оберешься. Уж чего сделано, так тому и быть. Убедишься и назад, про этого смерда вести дознание будем. Чует мое сердце – проболтался кто-то. Всех на дыбу подниму, а дознаюсь. Ну, иди. Поспешай.

Когда шаги смолкли и в зале никого не осталось, Павел расслабился, но нерешительно продолжал топтаться за портьерой, не зная, что делать дальше. Или попробовать все же поискать кресло. Авось кто-то и проговорится, где машина времени. Он уже не сомневался, что бегство их вскоре будет раскрыто, но и в надежности своего убежища за портьерой убедился. Так что он решил подождать.

Делом это оказалось совсем нелегким. Во-первых, он устал стоять. Начали затекать ноги, а зал недолго оставался пустым, и размять как следует их ему не удавалось. А во-вторых, время тянулось очень медленно, и он начал сомневаться в правильности выбранной тактики.

Прошло часа полтора, показавшиеся Павлу сутками, когда появился Никита Романович. Не обращая внимания на прохаживающихся в зале бояр, он сразу прошел к государю, плотно затворив за собой дверь. Павел, прильнув к небольшой щели между косяком и дверью, весь обратился в слух.

– Убегли они, – устало и обреченно доложил царю боярин.

– Как?! – удивленно воскликнул Грозный.

– Секрет, видать, разглядели и створ отворили.

– А дальше?

– Факел мы нашли перед запертой дверью, а над ней, на самом верху, заприметили лаз, тот, что вода проточила. Через него, видать, и утекли.

– А куда он ведет?

– Да кто ж его знает, взрослому мужику туда не пролезть. А мальца какого я без вашего позволения пущать не решился. Уж больно сомнительно, чтобы через него наружу можно выбраться было. Кабы не застрял да не задохнулся где.

– Вот оно, значит, как повернулось, – задумался Грозный. – Не задохнулись… Не задохнулись, не сумлевайся, Никита Романович. Иначе откеле тому смерду взяться? А смерд этот, как ни на есть, наш старый знакомец. Не помнишь, как того каменщика-то звали?

– Ероха вроде, – подумав, ответил боярин, – а вот дале запамятовал.

– Слаб, слаб боярин памятью стал, а ведь не больно стар еще. Ероха, правильно. Ероха Посадский. Сказывал, с братом и отцом в подземелье работал, кладку делал. Ты давай-ка пошли кого-либо из верных людишек в поселок каменщиков. Коли вылез, непременно дома объявится. Да и дружка свово, скомороха, с собой притащить может. Так что пусть разнюхают все да, коли улыбнется удача, волокут всех сюда. И не только двоих, все семейство. Коли нет их еще, пусть сторожей оставят и поджидают.

Никита Романович, поклонившись, направился к двери.

– Постой, – остановил его государь, – кого послать думаешь?

– Малюту в палатах видел.

– Нет, – Грозный досадливо поморщился, – говорю тебе – надежного. Малюта хоть пес и верный, да головой слабоват, дров наломать может.

– Гришку бы послать, но… – Боярин развел руками. – Он с отрядом к озеру ускакал, часа через два будет, не ране.

– Вот и ладно, – решил Грозный, – его и пошлешь. Через два так через два, здесь горячку пороть нечего. Если птички в клетке, днем не выпорхнут. А нам уже и трапезничать пора.

Открыв дверь, Никита Романович хлопнул несколько раз в ладоши, из соседних выскочили трое царедворцев, чтобы проводить государя в трапезную. Через несколько минут в зале никого не осталось. Наступило время обеда.

Павел облегченно вздохнул, потоптался на месте, разминая затекшие ноги, сделал несколько приседаний и осторожно вышел из-за портьеры. Стараясь ничем себя не обнаружить, он медленно начал открывать дверь.

По-видимому, это был рабочий кабинет первого русского царя. Во всяком случае, вся обстановка говорила об этом. Озираясь, он вошел внутрь, прикрыл за собой дверь и огляделся. К своему большому разочарованию, кресла нигде не увидел. Зато приметил еще одну дверь. Осторожно приоткрыл ее. Похоже, эта вторая, небольшая комната служила стареющему государю для короткого отдыха во время работы. Павел робко вошел и тут же, не сдержавшись, радостно вскрикнул. У небольшого столика стояла его машина времени, а перед ней лежал магнитофон.

Отбросив всякую осторожность, он подбежал к столу и внимательно осмотрел кресло. С облегчением он понял, что все доставлено было в целости и сохранности. Никто и не помышлял, похоже, даже притронуться к непонятным рычагам и кнопкам. Робость предков перед странным предметом была ему на руку.

Положив узелок с костюмом и лепешками на кресло, он включил его. Настроил на 1680 год, уселся и взял узелок на колени. Он спешил, как бы кто не вернулся в кабинет, от того и суетился. Уже был готов нажать кнопку, но вспомнил о магнитофоне. Вскочил, взял его и снова уселся. Одной рукой придерживая на коленях узелок и магнитофон, другую положил на кнопку и уже вновь был готов нажать ее, как вдруг…

Его словно током ударило, так быстро рука отскочила от кнопки и осталась поднятой. Павла поразила одна мысль. Вот сейчас он нажмет кнопку и очутится в новом, совсем незнакомом веке. Возможно, опасностей там будет не меньше, но, может быть, ему и повезет. А Ероха? А Марфа? А трое еще маленьких ребятишек? Они уже к вечеру будут в подземелье или на дыбе. И пытать их будут про него, «скомороха». Представив это, ему стало страшно. Не за себя, за них. Марфа всю ночь собиралась в дорогу, и, если бы не он, скорее всего, ушли бы из поселка до рассвета. А теперь же до вечера носа из дома не высунут. Вечером же будет поздно.

«Два часа, два часа, – лихорадочно вспоминал Павел слова Никиты Романовича. – Да ведь до них за полчаса добежать можно».

И уже не думая о том, сможет ли он вернуться в эту комнату, он поставил магнитофон на место, схватил свой узелок и быстро, но осторожно вышел из комнаты, а затем и из кабинета. А в комнате осталось кресло, которое очень негромко, но ощутимо гудело в тишине. Павел забыл его выключить.

Он спешил и даже не удивился тому, что выйти из палат оказалось еще проще, чем войти. Удача пока сопутствовала ему. Ни в зале, ни в верхних коридорах он никого не встретил. В нижних же помещениях он не отличался от большинства работающих там людей и ни у кого не вызвал подозрения. Выйдя из Кремля, он сориентировался, нашел знакомую дорогу и припустил по ней к поселку каменщиков.

В полчаса он, конечно, не уложился, несмотря на то что почти всю дорогу бежал. Но минут через сорок, изрядно запыхавшийся, был на месте. Знакомая ему дверь на стук распахнулась не сразу.

«Наверное, Ероху прячут», – подумал он.

И, как оказалось, не ошибся. В ожидании вечера Марфа уже вся извелась, боясь любой неожиданности, каждого стука в дверь. И когда она увидела запыхавшегося Павла, кровь отлила от ее лица, и, побледнев как мел, она опустилась на лавку.

– Стража? – лишь одно слово выдавила она из себя.

Тот согласно кивнул. Но, увидев, как тут же бессильно опустились натруженные руки женщины, как поникла и сжалась ее фигура, быстро добавил:

– Да вы не волнуйтесь, вы успеете, – и торопливо вкратце пересказал разговор царя с боярином.

Марфу как подменили. Куда подевалась растерянная поникшая женщина? К уходу было все готово. И хотя рискованно было отправляться в путь днем, иного выхода не было.

– Ерошка, – торопливо наказывала она, успевая отшлепать захныкавшего малыша, – ты давай задами на реку и пробирайся к дороге на Новгород. Туда пойдем, пусть под Володимиром ищут, коли уж докопаются до Матрены. А мы выходим и пойдем дорогой, пока из поселка не скроемся. Потом тоже к реке. Все поняли?

Она обратилась не только к старшему, но и ко всем детям. И те, стоя с котомками за плечами, казалось, осознавали всю опасность момента и, широко открыв глаза, серьезно смотрели на мать.

– А ты уж прости, сынок, – обняла она Павла. – Недосуг нам долго прощаться, да и проводить тебя на сей раз не смогу. Не обессудь уж. Да хранит тебя Господь в твоем нелегком пути. Так и не узнала, кто ты и откуда. Да и не все ли равно, просто добрый ты человек. Каждый вечер за тебя Бога молить буду, чтобы послал он тебе удачу. Прощай!

Она перекрестила его, поцеловала и, повернувшись, шагнула в дверь. Младшие гуськом потянулись за ней. Ероха выходил последним. Он остановился на пороге, повернулся к Павлу, и они крепко пожали друг другу руки на прощание. Через мгновение, пряча навернувшиеся слезы, Ероха исчез за дверью. А растерявшийся Павел, так и не успевший сказать ни слова пожелания уходящим, остался один в пустом, осиротевшем доме.

Правда, растерянность эта длилась недолго. Вскоре он со своим узелком вновь шагал по дороге в сторону Кремля, но уже не так быстро.

– Садись, подвезу, – раздалось сзади.

Павел оглянулся, его догнала телега, загруженная кулями с мукой, управлял которой один мужик.

– Спасибо, – ответил он, усаживаясь на свободное место.

– В Москву?

– Ага.

– Сам-то кто таков?

– Да племянник Марфы.

– Посадской, что ль?

– Ага.

– Чегой-то не слыхал я про тебя.

– А я намедни только пришел, из-под Володимира.

– Верно, родом-то она оттуда. Я их тут всех хорошо знаю. А в Кремль чего?

– Ко двору, может, пристроюсь, – отвечал Павел, повторяя легенду, придуманную Марфой.

– Сама-то чего с тобой не пошла?

– Да с ребятишками пока, недосуг. Сам решил попробовать.

– Про мужика-то ее с сыновьями ничего не слыхать? – доверительно спросил возница, наклонившись к нему поближе.

– Нет, – помотал головой Павел. – Не спит, плачет ночами.

– Да-а, – горестно протянул мужик, – плохо ноне бабам. Мужикам не сладко, а им и вовсе…

Некоторое время ехали молча.

– Слушай, – вдруг пришла вознице в голову мысль, – а ты муку стаскать подмогнешь? Мой-то старшой, твоих годков будет, убег куда-то, одному пришлось ехать.

– Помогу, конечно.

– Вот и ладненько. Стаскаем, и я тебя на кухне с Петром познакомлю, глядишь, куда и пристроит.

– На какую кухню, в палаты? – с вдруг возникшей надеждой спросил Павел.

– А то куда ж, – гордо ответил мужик, – муку-то туда везем.

Больше за весь оставшийся путь не было сказано ни слова. Возница что-то тихонечко напевал себе под нос. Павел был занят своими мыслями, да и побаивался он, что мужик начнет расспрашивать про жизнь во Владимирщине, о которой он ничего не знал. Уже на подъезде к Кремлю им навстречу проскакал отряд стражников. Мужик только плюнул им вслед, а паренек, вздрогнув, с радостью подумал, что он вовремя успел. Марфа с детьми теперь далеко и от дороги должна уже уйти. Да и вряд ли стражники сразу надумают отправить погоню. А пока разнюхивать да выпытывать будут, вечер настанет.

По суете стражников в Кремле, по настороженным взглядам Павел понял, что произошло какое-то событие. Но какое, предположить не мог. Отряд только что уехал, значит, с ним-то эта суета никак не связана. Знал бы он, как ошибался! Но, может, и лучше, что не знал, а, спокойно подъехав на телеге к уже знакомому полуподвалу, собрался помогать мужику.

– А это кто с тобой, Митрофан? – подозрительно спросил один из вышедших работников.

– Да мой-то пострел удрал куда-то, племянника Марфы вот с собой прихватил. А чего у вас-то случилось?

– Шут его знает: то ли ищут кого, то ли нашли чего. Только велено было всех подозрительных хватать.

– Ну и пусть их. – Митрофан пренебрежительно махнул рукой. – Господа перебесятся да успокоются и жрать попросят. Значит, муку-то таскать надо. Так?

Он вопросительно посмотрел на Павла, подмигнул ему весело и, поплевав на ладони, взвалил куль на плечи. Примостил его поудобнее и остановился, ожидая, когда это же сделает паренек. С трудом взвалив на себя мешок, Павел на подгибающихся ногах пошел вслед за возницей.

– Не отставай! – весело прикрикнул тот и, глядя на пошатывающуюся фигуру, со смехом добавил: – Хлипковат немного, да ничего, привыкай. Как-никак не боярского роду.

Еще сидя в телеге, Павел перекусил лепешками, а узел с костюмом прикрепил к поясу. Сейчас это могло пригодиться. В любой момент можно будет сбежать от мужика и пробраться к креслу, не возвращаясь к телеге за костюмом.

И такая возможность представилась почти сразу. Еле дотащив куль и сбросив его с плеч, он повалился тут же, тяжело дыша.

– Лиха беда начало, – балагурил Митрофан, – скоро с кулем как рысак носиться будешь. А пока давай через раз. Сейчас отдохнешь, я еще один притащу, после снова пойдем вместе. Годится? – и, не дожидаясь ответа, пошел к выходу.

Поняв, что такую возможность упускать нельзя, Павел быстро поднялся и пошел на кухню. Она была совсем рядом. Здесь по-прежнему царила суматоха. И на него, к тому же присыпанного мукой, вовсе никто не обращал внимания.

Уже смелее, чем прошлый раз, он поднялся по лестнице. Вошел в знакомый и такой же пустой коридор и пошел по направлению к залу.

– Стой! Куда! – вдруг раздался за спиной громкий окрик.

Павел обернулся и увидел, как к нему приближаются двое стражников. Недолго думая, он бросился бежать.

– Держи его! – громогласно раздалось за спиной.

Он бежал, забыв обо всем: об усталости, о только что принесенном мешке, о Ерохе, о Даше, о своем веке. Лишь одна мысль пульсировала в голове: только бы кресло было на месте. Тяжелый топот и крики стражников раздавались позади, не отдаляясь, но и не приближаясь.

Вот она и дверь. Распахнув ее, он выскочил в зал и тут же увидел привлеченных криками новых стражников, которые выскочили ему наперерез. Павел заметался. Путь к кабинету Грозного был отрезан. Позади, в дверях, тоже показались бежавшие за ним стражники. Он кинулся вправо, но и оттуда в зал выбежали дворовые, привлеченные шумом. Оглядевшись, он понял, что у него остался единственный шанс, чтобы не быть пойманным. И, не раздумывая больше, что было сил бросился вразрез между смыкающимися преследователями.

На какой-то миг он оказался быстрее. Ближайший страж успел схватить его за рубаху, но удержать не смог. Павел буквально проскользнул между двумя здоровенными стражниками и бросился к первой попавшейся двери.

К счастью, это была не комната, а какой-то очередной длинный коридор. Не теряя времени, пока стражники разворачивались, мешая друг другу, он бросился вперед. Один поворот, другой, как вдруг послышался новый непонятный звук. Павел остановился, прислушался и понял. Все кончено! Позади уже раздавался топот стражников, скрытых от него поворотами коридора, но впереди слышался такой же топот. Никаких дверей не было. Скорее всего, он попал в переход, ведущий из одного здания в другое.

«Все», – обреченно подумал Павел и, враз обессилев, прислонился к стене. Но она вдруг подалась под ним. Не удержавшись от крика, он начал падать куда-то, как ему показалось, сквозь стену. Его подхватили чьи-то руки и втянули внутрь.

– Тихо! – прямо в ухо предостерегающе прошептал чей-то скрипучий голос.

Он с удивлением увидел, как закрылась потайная дверь, все погрузилось в темноту. Буквально через несколько секунд в коридоре раздались отчаянные недоуменные вопли и ругань. Столкнувшись друг с другом, стражники потеряли того, кого преследовали. Ругаясь, они так и не могли разобраться, куда же он делся. Павел, с тревогой вслушиваясь в эти голоса, совсем забыл о неизвестном спасителе и вздрогнул, когда позади него раздался сухой, резкий и злобный смех, от которого мороз пробежал по коже. В полной темноте чья-то рука потянула его за собой. Он безропотно подчинился.

Прошли совсем немного, остановились. Впереди открылась еще одна дверь. Войдя вместе с неизвестным спутником в комнату, Павел поначалу зажмурился от яркого света. А когда через мгновение открыл глаза и обернулся, никакой двери в стене не было.

– Хорош, хорош, – услышал он уже знакомый скрипучий старческий голос.

Повернувшись, обомлел от неожиданности. Перед ним стояла древняя старуха довольно высокого роста со всклоченными седыми волосами, обмотанная какими-то ремками с засаленными мешочками, висящими наподобие бус у шеи.

– Хорош, хорош, – повторила она и вновь рассмеялась своим жутким смехом. – Ловят, а не поймали. – Уродливо гримасничая, она подмигивала ему красными слезящимися глазами.

«Ведьма! Баба-яга! Полоумная!» – пронеслось у него в голове. И будь возможность вернуться к стражникам в коридор, он, наверное, сделал бы это, если бы ноги не стали ватными от испуга.

– Садись, касатик, садись, – продолжала гримасничать старуха, – я на тебя полюбуюсь.

«Хорошо, что не на лопату садиться», – отметил Павел, буквально упав на лавку и не отводя взгляда от старухи.

– А то им Софья старая стала. Софья плохая стала, ненужная. Будто этот козел моложе! Да он ни в травах, ни в заклинаниях ничего не смыслит!

«Точно полоумная», – утвердился в своем мнении юноша, прислушиваясь к ее причитаниям. Но уже вскоре изменил свое мнение. Перестав радостно приплясывать и гримасничать, она уселась напротив и посмотрела на него долгим внимательным взглядом слезящихся глаз.

– Так что, касатик, почитай, что я тебя от лютой смерти спасла. Быть бы тебе сейчас на дыбе за злодеяния свои.

– За к-к-какие такие злодеяния? – несколько заикаясь, спросил он.

– Ой ли, – засмеялась старуха, – и не знаешь? А чего ж тогда по коридорам бегал?

– Но я и вправду ничего плохого никому не сделал. А бегал с перепугу, раз гнались за мной.

– Ужель и трон колдовской не твой? – с тревогой спросила старуха.

– Кресло-то… – Павел смутился. – Трон мой. Но кому от него вред-то?

– Слышь, касатик, – повеселела старуха, – ты передо мной не таись. Ты теперь мне вроде как жизнью обязан. Я ведь и страже могу тебя вернуть, может, меня за это милостями осыпят. Только я другое удумала. Слышь сюда. – Она наклонилась ближе. – Княжича ты связывал?

Павел кивнул.

– В кабинет царский и покои ты пробрался?

Он опять кивнул.

– А из подземелья ты замурованный выбрался?

Павел кивал, не понимая, к чему клонит старуха. А та, получив ответы, довольно рассмеялась и даже ободряюще хлопнула его по плечу костлявой рукой.

– Тогда договоримся! Тут ведь никак без колдовства не обошлось. Простому человеку это не под силу.

Павел и не подумал разубеждать ее в этом мнении, внимательно прислушиваясь к словам.

– А я ведь тоже колдунья и знахарка, – гордо добавила она и вдруг зло продолжила: – И государь меня приближал. Хворобу с него снимала. Только из-за подлости боярской охладел ко мне, сплетням поверил, другого к себе приблизил. Я и не нужна стала. Никому не нужна! Давно уж… – Она ненадолго замолчала. – А тут ты со своим троном. Как все переполошились, когда с трапезы воротились, а трон гудит, мелко так, но гудит. Порчу напускает. Перепугались и удрали оттуда. Царь-то тут же велел всякого подозрительного хватать. А трон этот стражники, они люди подневольные, со страхом и молитвами принесли к козлу этому старому… – Старуха разразилась проклятиями в адрес своего конкурента.

Павел, разинув рот, выслушал сказанное и с ужасом понял, что, убегая, забыл выключить кресло. А если кто-нибудь случайно кнопку нажмет?

– Но тот тоже струхнул, – несколько успокоившись, продолжала Софья, – колдун-то и знахаришка он липовый. Не то что я, – с вызовом добавила она. – Так вот. Сказал, что пошел за разными травами да каменьями, дабы порчу, напускаемую троном и ящиком красивым, снять. А сам потихоньку дал деру со двора. Думает, вернется через денек-другой с травами, а тут все само по себе разрешится. Без него. Так я, милок, провожу тебя в его комнатушку, а ты научи меня, как мне этими колдовскими штуковинами пользоваться.

У Павла от такого предложения, от неожиданной возможности добраться до машины времени аж пот на лбу выступил.

– Посрамлю я этого ирода проклятого, – продолжала уговаривать старуха, приняв его молчание за колебания. – В милость царскую войду и тебя не забуду. Не только из палат и Кремля выведу, но и одарю знатно. Ну что, согласен?

Павел согласно кивнул и тут же, чтобы старуха ничего не заподозрила, добавил:

– Только уж уговор: из дворца выведешь.

– А как же, касатик, а как же.

Засуетилась старуха, а про себя торжествующе подумала: «Ты только покажи, я и знахаря посрамлю, и тебя самого пред царские очи доставлю. Такую услугу государь уж точно не забудет и вернет мне свои милости».

– Так пойдем скорее, чего время терять-то, – сказала она вслух.

В комнату знахаря она провела его через многочисленные коридоры, несколько потайных дверей. С радостью он увидел свое кресло и магнитофон, но постарался не суетиться и не выдать волнения. Старуха была рядом и внимательно следила за каждым его движением. Готовая на любую пакость, она была настороже, ожидая ее и от другого.

– Вот из этого ящика, – Павел многозначительно указал на магнитофон, – можно вызвать бесов.

– Покажи! – потребовала Софья.

Он торжественно подошел к «сонате», поставил громкость в среднее положение и включил. Старуха вздрогнула, и глаза ее хищно заблестели.

– А чего они еще, кроме как орать, делать могут? – заинтересованно спросила она.

– Все, что пожелаешь, – заверил Павел, разочарованный тем, что «бесы» ее не испугали. – Только для этого их выпустить надо.

– А как?

– Тут уж дело мудренее, – многозначительно произнес он, лихорадочно придумывая, как бы ему добраться до кресла. – Для этого надо в трон сесть и приказы им отдавать.

– Ну-ка, ну-ка, давай, милок, попробуем. – Старуха без всякой робости попыталась усесться в кресло, рядом с которым стояла. Видать, ей очень не терпелось отдать два-три приказа бесам, да побыстрее.

– Нельзя! – заорал Павел.

Старуха испуганно остановилась.

– Нельзя так просто садиться. Давайте я сначала покажу, поучу.

Софья ненадолго задумалась.

– А бесов не выпустишь?

– Да нет, – заверил ее Павел, – я покажу только, а вы уж потом сами с ними разбирайтесь.

Старухе и хотелось верить, но и подвоха опасалась. Подумав, в итоге она решилась.

– Ладно, садись, только не выпускай. А то они, не разобравшись, бед натворят.

Павла уже забавляла эта наивная старуха, верившая в колдовство, бесов и в то, что она сама – колдунья. Но понимал он и то, что спешить было нельзя. При любом возникшем подозрении от нее можно было ожидать любых неожиданностей. Главное – сесть в кресло, проверить положение рычагов, не стронул ли их кто ненароком при переносе. А уж потом нажать кнопку…

– Не выпущу, – еще раз заверил он ее, – я их сейчас угомоню немного. – И он почти совсем приглушил звук.

Глаза старухи округлились от того могущества, которое выказал паренек, одним движением пальца заставив бесов почти совсем умолкнуть. Ей еще больше и скорее захотелось овладеть секретами такого могущества.

– Давай-давай, показывай, – заторопила она его.

– Подержите. – Павел протянул ей магнитофон.

Это еще больше успокоило подозрительность Софьи, которая дрожащими от возбуждения и некоторой робости руками приняла бесценный ящик с подвывающими бесами. Павел сел в кресло, которое продолжало ровно гудеть. Он уже хотел проверить расположение рычагов на подлокотнике, как совсем неожиданно раздался требовательный стук в дверь. Они оба вздрогнули и повернулись в ее сторону. Стук повторился.

– Пойдем отсюда, – зашептала старуха, указывая на потайной ход, – потом вернемся.

Застучали еще требовательнее и громче.

– Отворяй, колдун, – закричали за дверью, – нам ведомо, что ты здесь! Велено тебя к государю доставить, а пакость эту, прости господи, под охрану взять. Отворяй, не то двери вышибем.

Услышав, что кресло собираются взять под стражу, Павел испугался, что все пропало. Он схватил магнитофон и попытался вырвать его из рук Софьи. Но старуха цепко вцепилась в него. В этой безмолвной борьбе силы их оказались равны. Дверь уже трещала под ударами стражи, когда Павел, изловчившись, повернул регулятор громкости на максимум. Грохот «металла» сотряс небольшую комнату знахаря.

– Ага, я же говорил, что он там! – сразу же раздался торжествующий крик из-за двери. – Ломай ее!

А старуха, буквально ошалев от неожиданно раздавшегося прямо под ухом громоподобного вопля «бесов», непроизвольно ослабила хватку. Павел тут же воспользовался этим. Выхватив магнитофон и придерживая его на коленях вместе с привязанным к поясу узелком с одеждой, он другой рукой решительно нажал на кнопку. На проверку рычагов времени не оставалось, надо было рисковать.

Последнее, что он увидел в шестнадцатом веке, были растерянная взлохмаченная старуха и появившиеся в проеме выломанной двери стражники грозного царя.

«Отколдовалась», – успел не без некоторого сожаления подумать он о старухе, которая, не желая того, выручила его, как тут же в глазах потемнело, и на секунду привычно уже закружилась голова.

В очередной раз время поглотило его, перенося на своих волнах к новому острову…

Глава 8. Встречи

– Вставай!

Вадька проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним бабу Надю.

– Что, уже идем? – потянувшись, спросил он.

– Умывайся да в булочную сбегаешь, пока я завтрак готовлю. Здесь недалеко, поди, не заплутаешь.

В ответ Вадька пренебрежительно фыркнул, резво вскочил с постели, сделал несколько разминочных упражнений и побежал в ванную комнату. Закончилась его третья ночь в двадцатом веке. Второй день почти ничем не отличался от первого. Бабушка так же вязала, а он провалялся, читая и скучая, на берегу. Павел так и не появился.

Он считал, что первые два дня они попросту теряли время, ну не мог Пашка так быстро отыскать Дашу. Но сегодня истекал намеченный ими срок поисков. Поэтому Вадька был полон надежд. Честно говоря, ему уже здесь надоело, и он с удовольствием бы вернулся домой, к друзьям. Уж он сумел бы рассказать им о своих приключениях, которых, увы, так и не было.

– Я готов, – заявил он бабушке, обувая кроссовки.

– Вот тебе пакет и деньги. Возьмешь полбуханки черного и батон. Я тебе показывала, где булочная. Не забыл?

– Все понял, все помню! – уже на бегу крикнул он.

Первый раз днем он очутился на улице без сопровождающего. Весело насвистывая, побежал, огибая рытвины и канавы новостройки. На булочной висел внушительный замок и объявление, что именно сегодня здесь санитарный день.

– Вот беда-то.

Обернувшись на голос, Вадька увидел сухонькую старушку с костылем и большой хозяйственной сумкой в руках.

– А вы не знаете, где еще можно поблизости хлеба купить? – обратился он к ней.

– Хороший только в гастрономе, так до него еще три квартала идти, – тяжело вздохнула она.

– Давайте я и вам куплю, я быстро сбегаю.

– Спасибо, конечно. – Старушка несколько удивленно посмотрела на него. – Ты тутошний, что ли?

– Нет, но я к бабе Наде приехал, вон в том доме она живет…

– Не знаю, – вздохнула та, – я тут мало кого знаю. Сами недавно переехали. В своем доме жила, огородик был, садик. Снесли вот. В клетушку на старости лет поселили.

– Уж что клетушки, то клетушки, – согласился, усмехнувшись, Вадька.

– Так ты сбегай, коли нетрудно. Вот деньги, полбулочки возьмешь, мне и хватит. А я тебя здесь подожду.

– Да вы домой идите, скажите только, какой дом и квартира, а я занесу.

– Нет уж, хоть на воздухе посижу немного. А гастроном-то вон за тем домом, повернешь и увидишь.

Вадька взял деньги и побежал туда, куда показала старушка.

Гастроном располагался на довольно широкой улице, по которой то и дело сновали машины. Раньше Вадька видел такие только в музее и кино, да и то далеко не все. Причем там они стояли чистые, пахнущие краской, здесь же проносились, изрыгая клубы далеко не ароматной копоти. Нет, чего-чего, а желания покататься на этих совсем небезопасных чудовищах у Вадьки не было. Заскакивая в магазин, он обратил внимание на двух подростков, моющих на площадке белый автомобиль.

Быстро купив хлеба, он вышел и с удивлением увидел, что они моют уже другую машину, красного цвета. Заинтересованный, он подошел поближе. Ребята не обратили на него внимания, споро продолжая свое дело.

– Ваша? – спросил он.

– А как же, – усмехнулся один, продолжая поливать машину из шланга.

– А белая тогда чья была?

– Тоже наша.

– У нас их много, – со смехом поддержал напарника второй паренек, показывая на расположившуюся рядом платную автостоянку, – мыть не успеваем.

– Годится, орлы! – сказал подошедший к машине мужчина и расплатился.

– Так вы, значит, чужие моете! – догадался Вадька, когда машина отъехала.

– Смотри, какой понятливый, чего тебе надо-то? Катись отсюда.

– Ой, – вдруг сказал один из пареньков, – все, Петька, я побежал, а то мать с ночной заявится, опять влетит.

Как раз в это время со стоянки выехал еще один автомобиль и подъехал на площадку к ребятам.

– Моете?

– Конечно! Двадцатка, – деловито ответил оставшийся без напарника Петька.

– Только живо, я пока в гастроном заскочу.

– Бу сделано, командир, как в аптеке, – засуетился Петька и тут же, повернувшись к Вадьке, добавил: – Бросай свою сетку и хватай шланг.

– Помочь? – не понял тот.

– Конечно. Трояк твой, хватай шланг, говорю.

Совсем не из-за денег, просто чтобы не обидеть паренька, Вадька взял шланг и начал поливать автомобиль. Сетку с хлебом повесил на крюк у колонки. Петька покрикивал, подсказывал и сам работал очень быстро и ловко.

– Это что, отработка? – поинтересовался Вадька.

– Какая еще отработка? Больше вымоешь – больше заработаешь.

– А, так это из-за денег, – догадался Вадька, вспомнив, в каком он времени.

– Нет, просто так, тимуровец, по велению не живота, а сердца, – съехидничал парнишка.

– А это что за явление?

Сзади на плечо Вадьки опустилась чья-то рука. Обернувшись, он увидел парня чуть постарше себя, одетого в новую, видимо, модную куртку, который как-то нехорошо ухмылялся.

– Юрик, я его даже не знаю, – засуетился, оправдываясь перед подошедшим, Петька. – Витюха домой убежал, а тут клиент. А этот мимо как раз проходил…

– Сколько он тебе обещал? – глядя прямо в глаза Вадьке, спросил Юрик.

– Трояк, – не понимая, что происходит, ответил Вадька, – да мне его и не надо, просто помочь решил.

– Так ты просто энтузиаст, – расхохотался паренек, – даже денег не надо. Не боись, я к тебе без претензий, – добавил он, покровительственно похлопав его по плечу. – А тебя я, кажется, уже предупреждал. – Он повернулся к сразу осунувшемуся Петьке. – Тебе что, место надоело? У меня на него желающих – во сколько, – он провел рукой по горлу, – или ты себя за хозяина считать стал? Думаешь, не знаю, сколько зажучиваешь? Смотри, допрыгаешься. Возьму и хоть ему место отдам. Хочешь? – Юрик повернулся к Вадьке.

– Не-е, – тот замотал головой, – мне ведь и вправду денег не надо. Я только помочь…

– Так катись отсюда, чтобы я тебя больше не видел. А ты… – Он опять повернулся к Петьке. – По пятнадцать с машины отстегивать будешь. И попробуй просчитаться.

– Да ты что, Юрик! – заканючил Петька. – Я так и на сигареты не заработаю.

– Курить вредно, – усмехнулся тот. – А не хочешь, катись! Сам знаешь, здесь никто никого не держит. Ты еще здесь? – Он вновь повернулся к Вадьке. – Я же сказал, катись отсюда. Или помочь? – И он угрожающе начал приближаться.

Еще раз повторять Вадьке не пришлось. Схватив пакет с хлебом, он побежал домой. «Нет, не потому, что испугался этого напыщенного Юрика, – успокаивал он сам себя, – просто бабушка уже волнуется».

Он добежал до булочной, около которой сидела старушка.

– Быстренько ты сбегал, – обрадовалась его появлению та, – пока бы я, старая, доковыляла. Спасибо, касатик, а я тут посидела, погоревала своим думкам, теперь и домой можно. И ты беги, небось, ждет кто…

– За смертью тебя посылать, – совсем по-другому встретила его баба Надя. – Я уж и волноваться начала. Еще одного, подумала, бежать спасать надо.

– Булочная была закрыта, я в гастроном ходил, а потом с пацаном машину мыл, – выпалил Вадька. – Чудные они какие-то.

И он рассказал бабе Наде о встрече с ребятами.

– Чудные, говоришь? – вздохнула та. – Вот и я их не понимаю. То ли чудные, то ли дурные. Хоть и бедно живут некоторые. Да и мы не богаче жили, только в наше время все по-другому было.

– В ваше время?

– А ты что, думаешь, я всегда бабушкой была?

– Да нет, просто я… – И он, смутившись, замолчал.

– Вон ты о чем, – улыбнулась баба Надя, – нет уж, ниоткуда я не прилетела. Просто жизнь долгую прожила. Ты вот их, пацанов этих, не понял, и я не понимаю. Неплохо, конечно, что деньги сами зарабатывают. Только вот ни желаний, ни стремлений, кроме денег, не видно. А учиться не хотят. Эдак Россия опять безграмотной станет.

– Не станет, – заверил ее Вадька.

– И слава богу, если так, очень уж хочется в это верить. Пока ты бегал, – перевела она разговор на другое, – тут телеграмму от моих непутевых, Пашкиных родителей, принесли. Спрашивают, все ли в порядке. Завтракай, а я пойду на телеграф, ответ дам.

– А что вы напишете? – поинтересовался Вадька.

– Все в порядке. А как же иначе?

– Но ведь это неправда, – съязвил парнишка.

– Зачем же их волновать? Помочь-то они все равно ничем не смогут. И, заметив лукавую улыбку Вадьки, добавила: – Поймать старую решил. Почему же неправда? Разве что случилось? Ну, решил внучек в прошлое прокатиться, так теперь что же, тревогу объявлять? – И она так же лукаво улыбнулась.

Вадька невольно расхохотался:

– А вы и вправду ничего…

– Свой парень, – договорила за него баба Надя. – Ладно, завтракай давай, а я пойду. Время терять негоже, третий день ведь сегодня. А до телеграфа пока дойдешь да воротишься, побольше часа пройдет.

– Так, может, я сейчас быстро позавтракаю и на берег побегу, а вы позже придете?

Бабушка ненадолго задумалась.

– Ладно, давай так. Только иди сразу на наше место, никуда больше не встревай. А я вернусь, сумку соберу и к тебе приду. Договорились?

– Идет, – весело ответил Вадька и пошел на кухню.

Быстро проглотив завтрак, он взял книгу и почти вслед за бабушкой выскочил из дверей, не забыв их запереть. Зная, что время у него есть, баба Надя придет на берег часа через полтора, не раньше, а Пашка вряд ли появится с утра, он несколько изменил привычный маршрут. Решил получше познакомиться с городом.

Но ничего интересного не увидел. По пути попались несколько магазинов, кинотеатр, пустующий стадион. Вадька собрался было свернуть ближе к реке, как увидел впереди двух подростков. Они с трудом, но быстро тащили какую-то странную конструкцию и оживленно переговаривались. Он решил догнать их. Но успел лишь увидеть, как они свернули к многоэтажному дому и спустились в подвал.

Заинтересованный, подошел поближе и увидел вывеску «Клуб технического творчества». Вадька без всякой робости спустился по лестнице. К своему удивлению, увидел чистый, хорошо освещенный коридор с рядом дверей, на каждой из которых висела вывеска. Он открыл ближайшую дверь, на которой была табличка с надписью «Воздухоплавание». В довольно просторном помещении он увидел лишь троих ребят. Они ожидающе посмотрели на Вадьку.

– Здравствуйте.

– Здорово, коли не шутишь, – нарочито грубовато ответил один из них.

– Можно посмотреть, что вы тут мастерите?

Поняв, что никакого дела у пришедшего нет, ребята повернулись к конструкции и продолжили спор.

– А я говорю, этот клапан обязательно заклинит еще на старте.

– Да он и перегрузок-то испытывать не будет.

– Как не будет? А это, по-твоему, что? Филькина грамота? – Говоривший сунул под самый нос спорившему листок с какими-то расчетами.

– Ты мне своими формулами не тычь, ты же рассчитывал без этих, новых растяжек. Причем твердотопливных, а не как сейчас, – жидкостных.

– Да на жидком мы герметичности не добьемся.

– Васькин отец обещал помочь. Так что расчеты менять надо.

– Сейчас посчитаем. – И парнишка, взяв листок с формулами, достал из кармана калькулятор и погрузился в расчеты.

Вадька подошел ближе и присмотрелся к конструкции. Несмотря на свои не такие уж большие познания в технике, он понял, что ребята конструируют модель космического корабля. На него по-прежнему никто не обращал внимания. Один был занят расчетами, двое других увлеченно полировали и без того, казалось, идеально ровное зеркало металлического отражателя.

– Это уже устаревшая конструкция, – небрежно бросил он, обиженный полным пренебрежением к нему ребят.

Но никто не отреагировал на это замечание.

– Причем устарел сам принцип, – продолжал настойчиво Вадька, – направление просто бесперспективное.

– А какой принцип, по-твоему, перспективен? – оторвался от вычислений парнишка.

Двое других по-прежнему делали вид, что не слышали его слов.

– Ясно какой, – обрадовался он вопросу, – гравитационного модулирования. Иначе ни о каких полетах к дальним системам нечего и мечтать. Во всяком случае, человек их совершить не сможет. Жизни не хватит.

– Я с тобой согласен, – заинтересовался парнишка, – нужен новый принцип. Сегодняшние корабли – это лишь колымаги на космических трассах. Но что ты предлагаешь? Что за принцип гравитационного модулирования? Я вроде за всеми новинками слежу. – И он с интересом уставился на Вадьку.

– Это… – Вадька запнулся.

Он учил и прекрасно знал, что именно принцип гравитационного модулирования позволил космическим кораблям в его время не только сделать возможным дальние экспедиции, но и заселить уже целый ряд планет. Ведь полет от Земли до Марса, например, занимал чуть больше пяти часов.

– В общем, – нашелся он, – этот принцип позволяет кораблям развивать за короткое время огромные скорости, причем почти без перегрузок. Не только при дальних перелетах, но и при местных рейсах в нашей Солнечной системе.

– Это я понимаю, – досадливо поморщился парнишка, – только в чем этот твой принцип заключается? Расчеты какие-нибудь есть?

– Расчетов нет, – вздохнул Вадька, – а принцип как раз и заключается в гравитационном модулировании.

Ребята, полировавшие отражатель, дружно прыснули.

– Клуб фантастов напротив, – сквозь смех сказал один из них.

А Вадькин собеседник, безнадежно махнув рукой, снова погрузился в свои расчеты.

Краска бросилась Вадьке в лицо, но он понял, что ни помочь, ни что-то объяснить этим увлеченным ребятам не может. Несмотря на свое гораздо более позднее рождение, знаний у него было явно маловато. А многое в своем веке он воспринимал как само собой разумеющееся, даже не пытаясь проникнуть в суть. Поэтому, молча признав поражение, вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Направившись к выходу, он все же не удержался и решил заглянуть за дверь с надписью «Электроника». Во всяком случае, в компьютерах он разбирался лучше многих ровесников даже в своем веке. Двадцатый же был, насколько он знал, лишь началом компьютеризации и электроники вообще. Войдя в не менее просторную комнату, он увидел лишь одного паренька, молча склонившегося над столом с какими-то таблицами. Этот был даже младше Вадьки и также не обратил на него никакого внимания.

– Ты чего, один?

– Рано еще, – ответил тот, не оборачиваясь.

– А чего делаешь?

– Садись где хочешь, столы свободны, – махнул парнишка рукой.

– Да нет, ты чего делаешь?

– Дело. – Парнишка по-прежнему не оборачивался.

Вадька подошел поближе и увидел помимо схем и таблиц программирования, разложенных на столе, почти собранный кустарно, как описывалось в учебнике, громоздкий, доисторический, сборный дизилятор Чернова.

– Растюнился?

– Кто? – спросил парнишка.

– Дизилятор, – ответил Вадька и взял блок в руки.

Парнишка стремительно обернулся и взглянул на него.

– Ты чего хватаешь?

– А что, нельзя?

– Займись чем-нибудь другим. Тебе делать нечего?

– А ты меня учить надумал?

– Я тебя здесь раньше не видел, – с сомнением сказал парнишка.

– А я здесь раньше и не был. – Вадьку все больше охватывало раздражение.

– Слушай, валил бы ты отсюда, – как-то устало сказал парнишка. – У меня правда времени нет. И что вы все сюда лезете?

– Вали да вали, сговорились вы, что ли? – почти закричал Вадька. – Строите из себя изобретателей, ученых. А толку-то? И корабли уже на Марс летают, и ваших вонючих автомобилей давно нет, и компьютеры уже такие, что вам и не снились. Понаставили тут гробов, – он махнул рукой в сторону столов, – музейная рухлядь…

– Ты чего? – удивленно поглядел на него парнишка.

– Да ничего! С вами по-человечески не поговоришь.

– Пойми, мне и вправду некогда, через полчаса на автобус бежать, к бабушке надо съездить, а со схемой не ладится. Ночью одна мысль пришла, хотел проверить, да ты тут налетел.

– Налетел, налетел, – остывая, пробурчал Вадька, – я же по-человечески хотел, а со мной и разговаривать никто не желает.

– Ты бы после обеда приходил, у меня тут отец с кружковцами занимается. Слушай, – уже несколько заинтересованно спросил парнишка, – а чего ты там про корабли, про машины плел?

– Ничего я не плел. Просто для вас я из будущего времени. Это ты можешь понять?

– Могу, – спокойно сказал парнишка, – а как тебя зовут?

– Вадька.

– А меня Антон. Ну и как?

– Чего как?

– В будущем-то у вас как?

– Нормально в будущем.

– Так ты расскажи поподробнее, интересно же.

– Чего рассказывать-то, живем и живем.

– А сюда как попал?

– На машине времени.

– Изобрели?

– Ага, – кивнул Вадька, – давно уже.

– Так теперь каждый может к нам добраться или ты первый?

Заметив в вопросе Антона легкую иронию, Вадька вспыхнул и, сам не зная почему, начал рассказывать подробнее о своем брате, его работе, путешествиях в прошлое. Ему хотелось убедить этого малознакомого паренька, даже вызвать его изумление. Увлекшись, он не замечал, что парнишка вновь погрузился в свои мысли и повернулся к разложенным чертежам.

– Ах, ты так! – вспылил Вадька, когда понял, что его даже не слушают.

Антон от крика повернулся к нему, несколько смешался и вдруг, похлопывая себя по карманам, расстроенно сказал:

– Вот черт, наверное, дома забыл. Слушай, не выручишь?

Вадька, который только что собирался сказать парнишке все, что он о нем думает, от неожиданного и спокойного обращения сразу остыл и с интересом спросил:

– Чего надо-то?

– Будь другом, сходи ко мне домой, там микросхема лежит на столе. Принеси, а то мне правда скоро ехать, если пробегаю, ничего не успею. А так пока подготовлю все, и ты придешь. Может, и сделаем вдвоем. – Парнишка протянул ему ключ и снова уставился в схемы.

– Ты где хоть живешь-то? – спросил Вадька, еще не решивший, сердиться ему на поведение паренька или нет.

– Да в соседнем подъезде, слева от входа сюда, пятьдесят первая квартира. Там в моей комнате, на столе, сразу увидишь.

Вадька хотел все же выразить возмущение, но лишь вздохнул и, махнув рукой, пошел. Не велик труд помочь человеку, хотя он своим поведением вовсе этого и не заслужил.

Квартиру он нашел быстро. Позвонил на всякий случай, но никто не открыл, тогда он отпер дверь и вошел. Комнату Антона, одну из трех в квартире, он вычислил сразу. И не только по царящему в ней беспорядку, но и по разложенным везде деталям, чертежам, конструкциям, микросхемам. На столе же был кавардак, и, какую из микросхем следовало взять, догадаться было довольно трудно. Вадька присмотрелся и взял три, лежавшие на краю, несколько обособленно.

«Сам разберется», – решил он и пошел на выход. Но не тут-то было. В коридоре у дверей улеглась лохматая собака величиной, пожалуй, с теленка и довольно дружелюбно посматривала на него. Едва он попытался подойти к двери, как она приподняла голову и глухо зарычала. От такой недвусмысленной демонстрации намерений у Вадьки сразу пересохло во рту, а по спине заструился холодный пот.

– Песик, – ласково позвал он, – Шарик, Бобик, Тузик.

В ответ на все клички собака дружелюбно принялась бить хвостом по полу, с любопытством наблюдая за пленником. Но стоило тому вновь попробовать приблизиться, как снова послышалось предупреждающее рычание.

Вадька знал, что такое дрессированная собака, и понял, что путь к двери до появления хозяев ему отрезан начисто. Но особо это его не огорчило, ведь Антон сказал, что скоро ему ехать, значит, с минуты на минуту должен появиться дома.

Однако прошло пять, десять, пятнадцать минут, полчаса, но никто в квартиру не пришел. Вадька начал не на шутку волноваться. Скоро уже на берег вернется бабушка Надя, а его там нет. Что она подумает? Угораздило же его спуститься в этот подвал! Он начал обследовать квартиру. Прыгнуть с шестого этажа, конечно же, невозможно. Около окон никаких лестниц или водосточных труб не было. Балкон был одиночным, а ниже, на пятом этаже, и вовсе застеклен. Так что и на него не переберешься.

«Все, – решил Вадька, – остается положиться на волю случая и ждать». Он взял прихваченную из дома книгу, лег на диван и, призвав на помощь бабушкину науку, начал читать и терпеливо ждать. Собака у дверей подремывала, но Вадька прекрасно знал, что обойти ее ему не удастся. Поэтому таких попыток и не предпринимал.

Так прошел час. За ним – другой. Потом Вадька и вовсе заснул. Проснулся от того, что щелкнул замок входной двери и послышалось радостное повизгивание этого теленка, по ошибке родившегося собакой. Он встал, посмотрел на часы и ужаснулся: был уже четвертый час, дело близилось к вечеру.

«Ну и задам я сейчас этому изобретателю!» – со злостью подумал он, протирая глаза, и с удивлением увидел, что в комнату вошла миловидная девочка лет десяти. Она тоже увидела его, растерянно стоявшего посреди комнаты, остановилась и с любопытством оглядела.

– А вы кто?

– Вадька, – внезапно охрипшим голосом ответил он. – А ты?

– Настя, – сказала она, еле сдерживая смех.

– Настенька, милая, выпусти меня поскорее отсюда, а то этот крокодил, – указал он на пса, – никаких человеческих слов не понимает.

– Это не крокодил вовсе, – серьезно ответила девочка, – а Найда.

Собака, услышав свою кличку, радостно повизгивая, подошла к ней.

– Пусть Найда, лишь бы дорогу дала, меня уже бабушка потеряла.

– Подождите немного, сейчас папа придет, он только в магазин заскочил.

– Да пойми ты, у меня минуты свободной нет.

– А если бы я с папой в магазин пошла? – резонно ответила ему Настя и тут же с лукавой улыбкой спросила: – А вы вправду гость из будущего?

– А! – догадался Вадька. – Так ты с Антоном заодно! Выпускай меня сейчас же, я и до него еще доберусь!

Настя собралась ответить, но тут входная дверь вновь отворилась. В квартиру вошел мужчина, которого Вадька уже где-то видел. Но где, он никак не мог вспомнить. Тот, конечно, очень походил на Антона, вернее, Антон на него. Только дело было совсем не в этом. Именно это лицо было хорошо знакомо, очень хорошо. Но ведь он ни с кем практически не встречался в этом веке. И все же он видел этого человека или очень похожего на него.

– Здравствуйте, – войдя в комнату, сказал тот, – вы уж извините, пожалуйста. Это опять все Антоновы шуточки. Он один раз трех друзей своих, которые ему работать мешали, весь день здесь промариновал. А теперь, видно, повторить решил. Ох и выпорю я его, когда вернется. А мы пришли с Настей на кружок, там записка. Да, впрочем, вот она.

Мужчина протянул лист бумаги Вадьке.

«Папа! – прочел он. – Там у нас дома гость. Ему сильно поговорить или подраться хотелось, я не понял, потому и отправил его к Найде. Правда, сам он говорит, что он гость из будущего. Если так и до нашего времени добраться сумел, так уж из квартиры-то выберется. А если остался погостить, передавай ему привет. Я уехал. Антон».

Вадька стоял красный и боялся поднять глаза. А мужчина продолжал оправдываться:

– А я в кружок, как хотел, с утра-то не выбрался, только сейчас. И когда вы сюда пришли?

– Часов в десять, – все еще не поднимая глаз, пробурчал Вадька.

– Ну и задам я ему ремня. Вы уж извините. – Мужчина и вправду испытывал неловкость. – А сейчас пойдемте все чай пить, я за колбасой в магазин забежал. Тут и говорить нечего, как вы проголодались.

– Нет-нет. Меня ждут. Потеряли уже.

– Должен же я хоть чем-нибудь замолить сыновний грех. Так что без чая не выпущу.

– Но меня правда потеряли. Мы должны с бабушкой на берегу были еще утром встретиться, она и сейчас там. Волнуется.

– С бабушкой на берегу? – Задав вопрос, Настя, не сдержавшись, захохотала.

Вадька побагровел еще больше, и сил хватило лишь на то, чтобы кивнуть. Он уже и сам понял, насколько нелепо выглядят его объяснения, особенно после такой записки.

– А может, и мне с вами сходить, объяснить все бабушке, чтобы она не ругалась? – Мужчина внимательно посмотрел на паренька.

Вадька отрицательно покачал головой и, когда дверь в квартиру наконец оказалась открытой, пулей выскочил на лестничную площадку и побежал по ступенькам, даже не прощаясь с хозяевами. Попадись ему сейчас Антон, он наверняка бы посчитался за пережитый стыд и унижение. Выскочив из дома и постепенно остывая, Вадька вовсю припустил на берег. А вдруг Пашка уже вернулся?

– Господи, хоть один объявился, – сразу перечеркнула его надежды баба Надя, по-прежнему занятая вязанием. – Рассказывай, где тебя черти носили, – вздохнула она с видимым облегчением, – а то уж я извелась вся. Поди, голоден?

Вадька, переводя дух, энергично закивал. Бабушка достала припасы из сумки, и он, уплетая их, успел рассказать все, что с ним произошло. Не вдаваясь в подробности последней сцены, сказал только, что пришел отец Антона с дочкой и его выпустил.

– И смех и слезы, – заключила бабушка, внимательно выслушав паренька. – Теперь никуда без меня ни шагу.

Потом несколько помолчала, задумавшись.

– А ведь я, однако, этого Антона знаю, и отца его. К нему в кружок и Пашка ходил одно время. – Она еще немного подумала. – Правильно, вспомнила. И Антон к нам как-то приходил, а отца Александром Ивановичем зовут. Точно, Чернов Александр Иванович. – И она, довольная тем, что память ее не подводит, сноровисто продолжила вязание.

Если до последних слов Вадька, сыто развалившись, лишь вполуха прислушивался к словам бабы Нади, то здесь чуть не подавился и, поперхнувшись, закашлялся.

– Да что с тобой? Что случилось-то? – приговаривала бабушка, хлопая его по спине. Она заметила странную реакцию паренька на свои слова, но никак не могла понять, что уж такого неожиданного она сказала.

– Понял! Понял! – закричал Вадька, прокашлявшись.

– Чего ты понял? – недоумевала баба Надя.

– Раз отец – Александр Иванович Чернов, – взахлеб рассуждал Вадька, уже уверенный в собственном предположении, – значит, сын – Антон Александрович Чернов.

– Ну да.

– Так у нас Антона Александровича даже в школе изучают, ему памятники везде стоят! Ведь его биодизилятор – это целая революция в науке была. Он сейчас так и называется – дизилятор Чернова. А я, значит, видел, как он его изобретал! Он еще много чего сделал! А я его побить хотел…

Вадька в восторге от собственного открытия почти кричал, а бабушка слушала его, удивленно качая головой. Неизвестно, когда бы Вадька успокоился от удивительной встречи, если бы в зарослях кустарника не раздался громкий пронзительный свист, который они ждали уже третий день, и треск ломаемых веток.

– Пашка вернулся! – заорал Вадька, вскочив и рванувшись к тропинке.

Баба Надя, бросив вязанье, не отставала. К зарослям они подбежали почти одновременно. Так же одновременно вскрикнули от увиденного.

Кресло стояло почти на том самом месте, на которое и показывал Вадька. Но в кресле… Нет, это был не Пашка. В нем сидел здоровый бородатый мужик, в каком-то рванье. Бабушка с Вадькой изумленно ойкнули, и тут же из кресла раздался крик, полный животного страха и отчаяния.

Глава 9. В «гнезде Петровом»

Год 1684-й

Митрий продирался сквозь кусты, не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветки, на раздирающие рубаху и тело колючки, на боль и усталость во всем своем могучем теле.

– Если догонят, то возьмут, антихристы, – приговаривал он. – Нет мне покоя на этом свете.

Он уже не раз проклял тот день, когда, опьяненный волей и разгулом, бежал под знамена Стеньки Разина.

– Нет на этой земле правды и воли не будет, – со злобой не раз уже цедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Стеньку на Москве уж почитай как пятнадцать годов тому назад четвертовали, а ему с тех пор жизни нет. О семье мечтал, о деле своем, о детях добрых, да так думки думками и остались. Кому он такой нужен, с обезображенным палачами лицом? Беглый!

Не в его бы годы бегать, да как быть-то? К Москве пробирался, ночами все шел, знакомец там схоронил бы, спрятал на время отсидеться. А тут черт дернул нарваться на пацанов этих! Вырядились в форму воинскую да потешаются целыми днями, земляную крепость с пальбой да криками штурмуют. Забавляются недоросли вместе с царем Петром малолетним.

Да цепкие чертенята оказались, того и гляди через них на плахе окажешься. Насилу оторвался, да останавливаться нельзя, хоть темень уж – глаз коли. От них всего можно ожидать. Того и гляди, только передохнуть сядешь, как обложат со всех сторон…

На Яузе, в царских хоромах, в потешной фортеции Пресбурга, при свечах сидел четырнадцатилетний Петр, разглядывая привезенные ему российским послом Яковом Долгоруким из Франции астролябию и готовальню с математическими приспособлениями. Уж год назад услышал он о таком приборе, по которому можно брать дистанцию и расстояние, не доходя до того места. И вот привез. А как сей штуковиной пользоваться, никто толком не знает.

– Черт подери это невежество наше русское да нелюбознательность.

Петр вновь в раздражении вскочил из-за стола и начал метаться по комнате. Затем так же порывисто снова сел и склонился над прибором:

– Да что там наши, и иноземцы окрестные только руками разводят на астролябию.

Шум у дверей заставил его поднять голову. В комнату ввалился Алексашка.

– Там, Петр Ляксеич, наши опять беглого ловят. Надысь он ушел, да, видать, недалече. Тут вот опять на сторожу нашу нарвался. Тяперича не уйдет!

– Вам бы только ворон ловить. – Петр в сердцах запустил кубком в Алексашку, тот ловко увернулся. – Я сколь раз тебя учил не вваливать с докладом, как медведь. И не ковыряй в носу, когда с тобой государь разговаривает! Вот ведь подлая натура, хоть и люб ты мне, Алексашка. Но кого люблю сильней, того и бью больней, помни об этом.

– Да хватит вам лаяться-то, – ответил тот примиренчески. Он уже хорошо знал вспыльчивую, жесткую, но и отходчивую натуру молодого государя. Да и угодить ему умел при случае.

– А может, я тебя со временем генералом сделаю. Смогешь генералом? А, Меншиков?

– Чего не смочь-то, хоть генералиссимусом при твоем-то царстве чего будет не служить.

– Ладно. Пшел вон. В носу будешь ковырять – так в холопьях на побегушках и останешься. И не беспокой боле по пустякам, – добавил Петр, беря в руки астролябию. – Как споймаете того беглого, тащи сюда. Мне с таким человеком дюже интересней поговорить, чем с тобой, неучем. Пшел, говорю, отсель.

Дверь за Алексашкой захлопнулась…

Открыв глаза, Павел увидел, что на этот раз он снова очутился на улице. Вокруг опять были кусты.

«Уж не дома ли?» – даже с надеждой подумал он и посмотрел на расположение рычагов. К сожалению, в присутствии полоумной старухи сделать это раньше ему не удалось. С облегчением увидел, что все рычаги стояли так, как он поставил их еще в комнате Ивана Грозного. Сместился немного, пожалуй, лишь один. Так что, скорее всего, он оказался не в начале, а в середине или конце восьмидесятых годов семнадцатого столетия.

Он не стал пробовать исправить допущенную ошибку, решив, что все, что ни делается, – к лучшему. «Если Даша здесь уже несколько лет, – подумал он, – то уж теперь-то точно слухи или легенды о ней уже распространились». Павел осмотрелся. Стало понятно, что ночь только начиналась, а яркая луна четко высвечивала все окрестности. Поблизости никого видно не было.

«Странно, – задумался Павел, – впервые я попал туда, где людей поблизости не видно. Или же, как на Куликовом поле, кто-то уже крадется с мешком наготове».

Он замер и внимательно прислушался. Нет, ничто не нарушало ночной тишины. Нигде не раздавалось ни шороха, никого не выдавал неосторожный треск сучка.

«С одной стороны, это хорошо, – отметил он, – можно осмотреться, разобраться. Но с другой, вдруг придется здесь ночевать, а может, тут зверюги какие водятся».

Думай не думай, а действовать надо. И первое, что решил сделать Павел, – это переодеться в свой костюм. Век новый, неизвестный, а в этом наряде каменщика прошлого столетия его запросто, не разобравшись, могли принять даже за беглого. Ведь кругом уже, должно быть, крепостное право. А костюм металлиста с честью выдержал все испытания. Он вызывал удивление, а значит, любой прежде начинал размышлять, а потом действовать.

Он натянул свои штаны, подарок же Марфы сложил обратно в узелок, в котором, увы, уже не осталось ни мяса, ни лепешек. А увешанную побрякушками куртку решил надеть прямо поверх рубахи каменщика. Только просунул руки в рукава, как сбоку на него налетел неизвестно кто и повалил на землю.

«Волк!» – с ужасом подумал Павел и заорал от страха.

– Ори, не ори, добегался, – юношеским торжествующим голосом проговорил «волк».

Уже через минуту руки Павла оказались связанными за спиной, а сам он, повинуясь приказу, поднялся с земли.

– Надысь убег, так думаешь, ловок, – рассмеялся юноша. – От нас не уйдешь.

Павел увидел перед собой такого же, как и он, парня в ладно сидящей военной форме старинного покроя. И никак не мог понять его слова. Лишь огорченно подумал, что опять попался врасплох, не сумев принять достаточных мер предосторожности.

– И чего у вас всех за привычка сразу хватать, – пробурчал он. – А теперь давай начинай плести про юродивого или лазутчика.

Звуки Пашкиного голоса заставили парня замолчать, он подскочил к пленнику, развернул его лицом к лунному свету и разочарованно присвистнул.

– А ты кто таков, откуда взялся? То-то гляжу, что хлипковат больно. Куда же беглый делся? Ох, осерчает Петр Алексеич. Да ладно, хоть тебя доставлю. Он заморские штучки всякие любит, так что и этот ларец прихватим. – Слова свои он сопровождал действием, и магнитофон тут же оказался у него под мышкой. – Да и стул твой не мешало бы взять. Ну да ладно, за ним потом воротимся. Как только ты доволок его сюда? Где спер-то? Сам вроде нашенский, не иноземец, а одет чудно…

Парень болтал без перерыва, задавал вопросы и вовсе не ждал на них ответа. Рассуждал, спорил сам с собою, а на Павла, казалось, не обращал никакого внимания. Болтая так, он осмотрел окрестности, несколько раз возвращался к креслу, недоуменно качая головой, наконец, повернулся к пленнику.

– Потопали, – махнул рукой с зажатым палашом в ту сторону, куда следовало идти.

Выглядел он с магнитофоном довольно комично, и Пашка, слушая его болтовню, только удивлялся, как это тому удалось застать его врасплох. Пробиваясь через кусты, он явно видел, что парень ни осторожностью, ни умением бесшумно ходить не отличался.

Он и предположить не мог, что свалился этому юному воину воистину как снег на голову. Тот, ошалев от страха, оглушенный раздавшимся пронзительным свистом, замер за ближайшими кустами, не в силах пошевелиться, когда прямо перед ним появилось кресло с сидящим в нем Павлом. Несколько минут он молча наблюдал за ним в темноте, приходил постепенно в чувство и решил, наконец, что это и есть тот самый беглый, которого все ловят по приказу государя. А внезапное появление кресла объяснил тем, что, наверное, соснул немного.

Такое простое объяснение очень его утешило, и он действовал гораздо лучше, чем размышлял. Суета же и болтливость были вызваны пережитым страхом. Они так и не заметили, что за всеми их действиями очень внимательно наблюдала еще пара глаз. Их обладатель гораздо лучше сориентировался в темноте и совершенно бесшумно передвигался…

– Петр Ляксеич. – Меншиков опять ввалился к государю, но в носу боле не ковырял. – Там Ботало кого-то споймал и сюда приволок.

– Кого поймал? Кого приволок? Какой еще Ботало? – Петр опять начал наливаться гневом.

– Ботало-то? Да это барабанщик из преображенцев. А кого приволок, ума не приложу. Ловили-то беглого, а это иноземец вроде. Весь в регалиях непонятных.

– Тащи сюда сначала этого Боталу.

– Вот он, – сказал Алексашка, вводя в комнату через минуту слегка оробевшего перед лицом государя молодого воина, а сам вновь вышел за дверь.

– Так ты что, – гневно начал Петр, – беглого от иноземца не отличишь? Кого приволок? Перессорить меня со всеми хошь?

– Никак нет, – подтянулся в струнку парень, что доставило юному государю большое удовольствие. – Не иноземец он, по-нашему бает. А взял я его в лесу, когда он переодевался. А вот сундук с ним, видать, иноземный был. Знатной работы.

– Где сундук?

– Его Меншиков забрал.

– Ляксашка! – громогласно закричал Петр.

В ту же секунду тот, явно подслушивавший у двери, проскользнул в комнату.

– Сундук где?!

– Там стоит. – Он неопределенно махнул рукой в сторону двери.

– Волоки его сюда, ирод!

Меншиков исподлобья взглянул на стоявшего навытяжку Ботало, насупился и вышел. Через несколько минут вернулся в комнату, осторожно на вытянутых руках неся магнитофон.

– Знатная работа! – порывисто вскочив и выхватив непонятную вещь из рук денщика, восхищенно сказал Петр.

Он поставил магнитофон перед собой, осмотрел со всех сторон, удивленно пощелкивая языком, постучал по корпусу.

– Не сундук это, а что за хреновина, не пойму.

– Там еще у него стул чудной был, – бодро отрапортовал Ботало, – тоже ненашенской работы.

– Где ж он? – Петр грозно взглянул на Меншикова. – Опять ты забрал, Алексашка?!

– Побойся Бога, Петр Лексеич.

– Он в лесу остался, – опять отчеканил Ботало.

– Да как же ты бросить его посмел? – Гнев государя перекинулся на него.

– Никак не мог и сундук, и пленного, и стул тащить.

– Не мог, не мог, а почему сразу не доложил?

– Никак нет, доложил своему командиру.

– И что он?

– Велел пойти и проспаться.

– Вон отсюда! – закричал Петр. – Бери своего командира и бегом в лес. И чтоб стул этот у меня в целости и сохранности был.

Дважды повторять команду не пришлось.

– А ты, Алексашка, волоки сюда этого пленника. Да смотри у меня, со всем почтением. Прознаем, кто таков, там уж видно будет.

Павел в это время сидел под охраной в одном из солдатских помещений. Он так и не мог еще понять, где очутился. Война ли идет или мир, и почему так странно выглядит армия, сплошь составленная из его ровесников. Но никакой игры заметно не было, все делалось основательно и серьезно. Решив попусту не гадать и не пытаться чего-либо предпринять, он терпеливо сидел, ожидал, что предпримут в его отношении дальше хозяева здешней крепости. Наконец дверь отворилась, вошедший Меншиков поманил его за собой. Павел встал, расправил костюм и, не спеша, пошел вслед за этим мешковатым, но с плутовскими глазами пареньком. Он не раз мог сбежать: и тогда, когда шел по лесу с незадачливым стражником, и из этой солдатской комнаты. Но был ли смысл бегать, если не знаешь, куда и от кого?

– Государь требует, – сказал Меншиков, подводя его к двери.

«Опять государь, – удивленно успел подумать Павел, вспомнив Грозного. – Везет мне на этих самодержцев последнее время. Нет чтобы у нормальных, обычных людей оказаться, с ними хоть поговорить нормально можно».

С этими мыслями он вошел в комнату и стал озираться по сторонам. За столом был порывисто обернувшийся к нему юноша и больше никого. Никакого государя в комнате не наблюдалось.

– Али потерял кого? – заметив блуждающий взгляд вошедшего, спросил Петр, с видимым интересом разглядывая паренька.

– Да тот вон. – Павел махнул в сторону двери. – Сказал мне, что государь требует.

– А я, значит, не похож?

– Какой же ты государь, – усмехнулся Павел, – молодой больно, да и вообще не такой. Я тут одного царя видел, так еле ноги унес.

– Какого еще царя? – нахмурил чело Петр. – Братца мово имеешь в виду али сестрицу, черт бы ее побрал.

– Нет, твоих родственников я вряд ли встречал. И не тут это было. Я у Грозного, Ивана Васильевича, был.

– У кого, у кого? – И без того круглые, чуть навыкате глаза юного государя еще больше округлились. И, не дожидаясь ответа, он громко расхохотался.

Смеялся Петр долго, прихлопывая себя ладонями по коленям, то и дело вытирая выступающие слезы. Остановился он так же неожиданно, как и начал.

– А ты, брат, шутник, люблю веселых. – И он стремительно подошел к Павлу. И начал внимательно разглядывать и ощупывать цепочки, заклепки и прочие металлические побрякушки на его костюме. – Тонкая работа, мастеровая, – приговаривал он, – иноземная. Но и наши могут. Могут! – выкрикнул он. – Учиться нам больше надо. Не кафтанами выхваляться и не кивать на древность рода, а учиться у иноземных мастеров. Лексашка! – крикнул он, и денщик тут же появился из-за двери.

– Чего надо?

– Стул еще не приволокли?

– Не было никого.

– Как принесут, пусть немедля сюда тащат.

– Да знамо дело, говорили уже.

– У, скотина ленивая! – крикнул Петр. – Тебе бы все дрыхнуть да воровать. И вообще, как с государем разговариваешь при госте.

Меншиков, не дожидаясь, чтобы в него полетел очередной предмет с царского стола, быстро выскочил за дверь.

– Так ты и вправду государь? – удивился Павел. – Или игра у вас тут такая?

– Государь, государь, – раздраженно сказал Петр, – только без государства государь. Сестричка моя править вздумала, рада, что я тут потешками занимаюсь. Ничего, и мое время придет, мы еще посмотрим, чья возьмет…

Брат, сестра, потешки… Павел тщетно копался в памяти, пытаясь сообразить, где же он все-таки очутился и что происходило в России в конце семнадцатого века. Тем более, когда он думал или говорил о царях, никогда их не представлял своими ровесниками. Царь – это суровый взгляд, корона, трон, скипетр да держава. Лишь одно слово – «потешки», вырвавшееся у юного государя, навело его на мысль.

– Тебя не Петром Алексеевичем, случайно, зовут? – спросил он, спеша ее проверить.

– Конечно, – оторвавшись от своих мыслей и прервав гневную речь, удивленно ответил тот.

– А какой сейчас год?

– Девяносто пятый. Слушай, ты давай-ка о себе расскажи, кто такой и откуда? А то мы все попусту болтаем.

– Я – Пашка, – вздохнув, в очередной раз начал рассказывать он свою историю. А сам лихорадочно пытался сообразить, на сколько лет при переносе он ошибся. Отсчитывал от даты, которую назвал Никита Романович, он ее запомнил. Выходило, почти на пять-шесть лет. – Хочешь верь, хочешь не верь, – между тем продолжал он свой рассказ, – но я совсем из другого века. Ищу здесь девушку Дашу, она тоже из нашего времени.

– Неужто сбежала?

– Нет. Просто неосторожно переехала, а куда, точно я не знаю. Вот и езжу везде, ищу ее. И на поле Куликовом был, и на Угре-реке, и у Грозного, теперь вот к вам приехал.

Павел говорил, а сам внимательно наблюдал за Петром. Но в глазах того ничего, кроме веселого любопытства, прочесть было нельзя.

– Так, а сам-то ты где живешь?

– На Волге, в одна тысяча девятьсот девяносто третьем году.

– В каком?! – Не дожидаясь ответа, Петр вновь громко расхохотался. – Это по-каковски будет? Ну, раз ты так далеко живешь, значит, все про нас знаешь?

– Все не все, но кое-что знаю.

– Так ты потому и спросил, как меня зовут?

– Конечно, я же не знал, где оказался.

– А что ты слыхал про Петра Алексеевича Романова?

– Про Петра Первого! – воодушевленно начал Павел. – Ты славно царствовать будешь, шведов разобьешь, Санкт-Петербург на Неве построишь, флот в России создашь и вообще, – замялся парень, не зная, что еще сказать, – тебя во все века помнить будут.

Глаза Петра, слушавшего эти слова, явно заблестели.

– Уважил, уважил, – заметил он, – твои бы слова да Богу в уши.

В это время двери распахнулись, и в комнату вошли Алексашка и Ботало.

– Все обыскали, нету там стула, – бодро отрапортовал Ботало.

– Как нету? – гневно нахмурил брови Петр. – Ты же говорил, что в лесу оставил.

– Тогда было, сейчас нет.

– Это как это нет? Кто взял? Или ты место перепутал?

– Никак нет. Место есть – стула нет.

– Слушай, – повернулся Петр к Павлу, – он говорил, где тебя встретил, стул был какой-то, не нашенской работы. Так это?

– Не стул, а кресло, – заволновался Павел. – Вернее, даже машина времени, так это ее потеряли, что ли?

– Да вот этот остолоп говорит, что боле его там нет.

– Петр Алексеевич, государь, – горячо заговорил Павел, собирая все титулы собеседника, – его обязательно найти надо. Если утащил кто любопытный, большую беду наделать может. Ведь я на нем и приехал сюда к вам.

– На стуле? – Брови царя удивленно поднялись вверх.

Павел согласно закивал.

– Слыхивали? – грозно спросил Петр, оборачиваясь к вошедшим. – Носом землю ройте, все кругом обыщите, но без стула чтобы не смели мне на глаза показываться. Так-то с ними! – обернувшись и весело подмигнув Павлу, заметил Петр, когда дверь закрылась. – Теперь найдут. А чуть слабинку дать, на шею готовы сесть и ножки свесить. Ты давай-ка мне про этот сундучок поведай. Зело любопытство разбирает, что за штуковина такая.

– Это магнитофон, – пояснил Павел, – чтобы музыку слушать.

– А, так это шкатулка музыкальная, видал такие, только другой работы.

– Можно считать, что шкатулка, – согласился парень, включив магнитофон на минимальную громкость.

Петр вздрогнул от раздавшихся звуков и с любопытством следил за манипуляциями своего гостя.

– Знатная штуковина, – заметил он, – только не музыка это.

– Это смотря на чей вкус. Но магнитофон не только это может, – осенило вдруг Павла, – он и речь записать может.

– Это как? – не понял явно заинтересованный диковиной Петр.

– Ну-ка, отдай какой-нибудь приказ, – включая запись, попросил Пашка.

– Кому?

– Да хоть кому, только чтоб громко и с чувством.

– Ляксашка! – начал орать Петр.

К его удивлению, дверь отворилась, и на пороге появился денщик.

– Ты здесь? – Тут Петр не на шутку осерчал. – Я ж тебе сказывал, чтоб без стула ноги твоей здесь не было. Запорю, сгною заживо, пошел вон, пес шелудивый. Так-то царского приказа слушаешь? Выполнять, что говорено! Живо!

Меншиков, поначалу захотевший было оправдаться, пулей вылетел за дверь.

Павел выключил магнитофон, а Петр, отдуваясь, сел на скамью, еще остывая от вспышки гнева. И вдруг снова вскочил со скамьи.

«– Запорю, сгною заживо, пошел вон, пес шелудивый», – раздалось его голосом из магнитофона. А оттого, что Павел добавил звука, эффект был потрясающий. Петр оторопело замер на месте, глядя то на магнитофон, то на хохочущего парня. Наконец пришел в себя и, утерев со лба пот, возбужденно усмехнулся.

– Про птиц диковинных я слыхал, попугай зовется. Но чтобы какая-то шкатулка могла повторять, да еще голос подстраивать, – такого нет, не слыхивал. Ишь, чего только не удумают иноземцы.

– Да не иноземцы, – все еще веселясь, заметил Пашка, – это у нас, в России, сделано.

– Ишь ты, – удивленно покачал головой Петр. – Знать, и у нас мастера есть. – Он ненадолго задумался. – Да есть же, есть, конечно. Только дать им возможность дело наладить. Чтоб не богатый, знатный, родовитый, но глупый стоял во главе этого дела, а пусть низкий, но головастый да мастеровой. Ото сна надо пробудить Россию. А знаешь, – загорелся он пришедшей в его голову мысли, – пойдем я тебе свое хозяйство покажу.

– Так ночь же, – возразил Павел.

– Ну и что? Почивать хочешь?

– Нет, нет.

– Так идем!

Взяв факел, Петр пошагал впереди.

– Ты с кузнечным ремеслом знаком? – порывисто идя и не оборачиваясь, спросил Петр.

– Видел только.

– Чего видел-то?

– Кузницу.

– Сейчас я тебе свою покажу.

Петр и вправду привел его в кузницу, скинул кафтан, раздул в горне огонь. Причем глаза его в это время радостно сияли. Затем надел кожаный фартук, щипцами раскалил в огне какую-то заготовку и показал Павлу на тяжелый молот.

– Бери.

Тот взял его, а Петр начал небольшим молоточком постукивать по заготовке. Павел стоял, не зная, что ему делать.

– Чего стоишь, олух? – закричал Петр. – Бей, говорю! – И он еще раз требовательно постучал по заготовке.

Павел размахнулся и что было силы вдарил, метя по тому месту, куда показывал государь. Но по неопытности и от волнения промазал. Удар пришелся совсем рядом, и молот лишь отбросил заготовку.

– Длань отсушил, черт косорукий! – закричал Петр, тряся клещами. – Пшел вон, бездельник! Запорю! – орал царь, а растерявшийся Павел виновато стоял, опустив голову.

Постепенно гнев государя остыл.

– Не тужи, не боги горшки обжигают. – И добавил: – Да и я хорош, сразу к молоту тебя допустил. Да уж больно руки зачесались, когда сюда пришли. Идем дальше, я и другое тебе покажу.

Вместе с царем Павел обошел столярную, плотницкую мастерские, типографское помещение, осмотрел оборудование каменщиков. Все это Петр показывал, не скрывая своей гордости. Знай, мол, наших. Причем, как понял Павел из рассказа, сопровождавшего этот осмотр, царь не только организовал эти мастерские, но и сам был в них прилежным учеником.

– Так это что, – не выдержал он и задал интересующий его вопрос, – ты сам-то, государь, и каменщиком, и плотником, и кузнецом выучился?

– И типографом, и столяром, и часовщиком, – смеясь, ответил юный царь. – Я тебе утром на главной башне нашей крепости часы с боем покажу. Восемь колоколов затащили, то-то потеха была.

– Слушай, да не царское же это дело, – удивился Павел, – камни класть да молотом стучать. Был бы я царем, нашел бы себе дело позабавнее.

– Не те речи говоришь, Павел, – нахмурив брови, прервал его Петр. – Отстаем мы от Европы. Сам вишь, какие штуковины они наловчились делать – голосом человечьим говорят. А корабли, а мануфактура, а кожевенное дело… Почитай, везде обошли. Учиться нам надо. И работать надо, не жалея дланей своих. Многому еще учиться надо, сам вкалывать буду и других работать заставлю. Не для себя – для славы российской живем. Мы вот здесь, – продолжил он, – крепость отстроили. Днем штурмуем, планы разрабатываем. Софья думает: играет, мол, и бог с ним. Не игра это, не игра. У меня тут не по родовитости отличают, а по мастерству да умению. Я сам в своих полках с барабанщика начинал. Лексашка Меншиков низкого происхождения, несмотря что увалень, расторопен, услужлив, изворотлив, хитер. Люб он мне. Пусть низкого происхождения, а придется – и генералом его сделаю.

– Он генералиссимусом будет, – вспомнил историю Павел.

– Чего?

– Генералиссимусом.

– Эк, куда хватил, – рассмеялся Петр, – ты ему лучше это скажи, даже по душе придется. Много нам знать надо, Павел, – продолжал рассуждать Петр, – я вот четыре правила арифметики совсем недавно только узнал. Учителей нам надо добрых, иноземных. И стыдиться этого не след, пусть учат, к нашей мощи да звания, никто тогда за Россией не угонится.

Немного прошли молча. Петр шел широко, стремительно, погруженный в свои думы. А Павел с большим интересом слушал слова самого Петра Первого и просто поражался тому, что говорит их царь – почти его ровесник. Сам он в свои годы ни о какой славе России даже и не задумывался.

«Просто он, наверное, с детства знал, – подумал Павел, – что ему предстоит царствовать и за всю страну отвечать, так и воспитывался. Нет, непросто, однако, быть царем. Это тебе не на троне сидеть да во все стороны приказы слать».

– Погоди, – прервал его мысли Петр, – тут мне недавно Яков Долгорукий из Франции инструмент интересный привез, астролябия называется. По нему, говорят, можно, стоя на месте, расстояние до самого далекого предмета определить. Только вот никто показать не может, как это делается. Яков привез, а расспросить разумения не хватило. Я уже всех опросил: и иноземцев, и в Немецкой слободе, все только руками разводят. Ты не слыхал ли, случаем?

Павел лишь отрицательно помотал головой.

– Вот видишь, – вздохнул Петр, – я и говорю, учиться нам надо, учителей добрых. Мои-то, Никита Зотов да Нестеров, неплохи, конечно, да и они знают только то, что знают. Иноземный опыт нам надобен.

Они вновь вернулись в кабинет. Заметив, что Павел посмотрел на стол, где помимо всего прочего были разложены книги, Петр подошел и взял их в руки.

– «Библия в лицах с летописцем», «О Луне и обо всех планетах небесных», «Персовник на латинском в пергаменте белом», – вслух прочел он, – эти я уже изучил. А знаешь, сколько на свете книг умных написано, сколько наук изучается, – вздохнул он с тоской, – не объять, не освоить их все разом. Ране надо было учиться, да никто про то не думал, а я недоумком вовсе был.

«Ничего себе недоумок, – подумал Павел, – столько ремесел освоил, книг изучил, военное искусство постигает. Если он недоумок, то я тогда кто?», но вслух этого, конечно же, не сказал.

– Да ты ложись, поспи, – сказал Петр, заметив, что собеседник клюет носом. – Утром еще поговорим.

Но в это время в коридоре раздался шум, и в проеме распахнувшейся двери появилась широко улыбающаяся физиономия Алексашки Меншикова.

– Все в порядке, герр Питер.

– Так чего ты стоишь, волоки сюда, не томи душу, – вскочил в нетерпении Петр.

Денщик выглянул в коридор, и в комнату, держа кресло и тяжело пыхтя, ввалился Ботало.

– Вот оно, – устало улыбаясь и стирая со лба пот, сказал он.

– Ага, – торжествующе сказал Петр, – нашел! А я что говорил. Где нашли?

– Там же, в лесу, и стояло, – насупившись, ответил Ботало.

– Говорил тебе – место перепутал.

– Никак нет, – упорствовал Ботало, – поначалу он был, потом не было, а потом снова был.

– Тьфу ты, дурья башка, ужель так бывает?

– Нечисто это, ей-богу, нечисто, – взглянув на государя, вдруг горячо зашептал барабанщик. – Вот и он. – Ботало показал на Павла. – Появился невесть откуда. Сначала не было, а потом свистнуло что-то, и есть. Я уж, грешным делом, решил, что задремал ненароком, а теперь, мыслю, нечисто все это.

Петр посмотрел на него, на Павла, снова на барабанщика.

– Эх ты, нечисть, – сказал он, – как чего не понимаем, так сразу и нечисть. Не спал бы на посту, не плутал бы по лесу, так и на нечисть кивать меньше бы пришлось.

– Можа, и так, а это тогда что? – И он торжествующе достал из-за пазухи прозрачный целлофановый пакет, в котором лежало что-то обернутое бумагой. – Когда я этого уводил, на стуле ничего не было, а теперь вот. – И он протянул пакет государю.

Поначалу Павел даже не сообразил, что вызвало такое изумление барабанщика и государя. И лишь когда Петр, изумленно восклицая, стал мять пакет и рассматривать его на свет, понял, что полиэтилен для века, где в избах до сих пор в окна натягивали бычьи пузыри, вещь, конечно же, удивительная и уникальная.

А когда царь, отложив в сторону пакет, развернул бумагу, которая также вызвала его удивление, пришло время удивляться и ему самому. Он даже не удержался от восклицания, и все разом обернулись к Павлу.

– Бабушкин пирог, – еще не веря глазам, проговорил он, – наверное, с капустой.

– Бабушкин? – переспросил Петр. – А ну-ка попробуем.

И отломал от круглого, в форме сковороды, пирога приличный кусок.

– Вкусный, – через минуту отметил он, – только не с капустой, а с курицей и еще не пойму с чем. Бери, пробуй сам. – И он протянул Павлу кусок.

Тот, еще не оправившись от удивления, только сейчас понял, что уже порядком проголодался. И, не переставая размышлять о том, как мог попасть пирог в семнадцатый век, он отдал честь бабушкиному пирогу. Но, даже съев его, Павел так и не нашел ответа на мучивший его вопрос.

– Так из чего он? – спросил Петр, отламывая очередной кусок пирога. – Замечательная стряпуха. Мне бы на кухню такую бабушку.

– Курник это, курица, картошка да лук, – пояснил Пашка, – у бабы Нади он здорово получается, и с капустой тоже.

– А что такое картошка?

Павел рассмеялся:

– Как что? Корнеплод.

– И где же он растет? – не отставал юный царь.

– Да везде, где посадят, – начал было Павел, но тут же прикусил язык, вспомнив, что картофель и табак в Россию привез не кто иной, как Петр Первый. А раз он сидел перед ним, а от роду ему было лет четырнадцать – пятнадцать, то никакой картошки в России еще не было. Поэтому он тут же поправился: – То есть она везде вырастет – семена только в землю брось, и урожай богатый дает. Растет она сейчас в Америке и некоторых других землях. Вот кто бы ее в Россию завез – большое благо всем сделал бы, – многозначительно добавил он, глядя на государя.

– Завезем, все завезем, – отреагировал тот, – все лучшее возьмем. А вот мешок этот из мягкого стекла сделан? – заинтересованно спросил он.

– Вот этого я не знаю, – боясь совсем запутаться, если начнет объяснять, честно признался Павел, – этим наука химия занимается. Только не стекло это, а пленка химическая.

– Чудеса, – только и нашелся что сказать Петр, поглядывая сквозь полиэтилен на всех присутствующих. – Можно его у тебя выкупить?

– Возьми на память, – улыбнулся Пашка, – дома у меня таких полно.

Петр не заставил себя долго упрашивать.

– Ляксашка, – обратил государь внимание на Меншикова, который громко вздохнул, когда последний кусок пирога исчез со стола, – ты чего вздыхаешь: вроде не жрать, а спать хотел, вот иди и дрыхни. Не торчи здесь истуканом. Да и ты иди, – отпустил он Ботало. – А теперь давай про этот трон расскажи, – обратился к Павлу, когда они остались вдвоем, – чую, это самая большая заморская диковинка.

– Слушай, – наевшись и видя перед собой машину времени, Павел значительно повеселел, – я ведь здесь не на экскурсии. И хоть ты царь, но все равно так нечестно. Ты все спрашиваешь и спрашиваешь, а на мой вопрос так и не ответил.

– На какой вопрос? – удивился Петр.

– Я про девушку спрашивал, про Дашу. Она к вам несколько лет назад могла приехать, на нее обязательно внимание бы обратили. Она вам несколько странной должна была бы показаться. Если ее тут не было, то и мне делать нечего, уезжать надо.

Петр внимательно выслушал его слова.

– Даша, говоришь, Дарья. – Он задумался, подперев голову рукой и закрыв глаза.

– Когда она к вам приехала, ей тоже около пятнадцати лет было, – пояснил Павел.

– Кажись, слыхал. – Петр взглянул на Павла и тут же отвел глаза. – Не могу еще точно сказать, но вроде год, два, а то и три назад при дворе слыхивал, что такую деваху в монастырь отдали. Она или не она, сказать не могу, но похоже. Знаешь что, давай-ка ложиться спать, а поутру все разузнаем. Ляксашку спросим, он тут все про всех знает.

– Может, сейчас? – взволнованный появившейся надеждой, спросил Павел.

– Не, теперича он уже без задних ног дрыхнет, его и из пушки не добудишься, да и у тебя, я гляжу, глаза слипаются. Ложись вон, да и я лягу.

И Петр, собиравшийся до этого привычно бодрствовать почти до рассвета, заторопился собираться ко сну. Павел не видел в этом ничего особенного, к тому же ему действительно хотелось вздремнуть. Не раздеваясь, по-походному он устроился на расстеленной по полу шубе, в изголовье поставил магнитофон. Петр тоже лег на свою простую кровать, но, похоже, ему не спалось. Сначала он ворочался с боку на бок, а потом начал говорить:

– Эх, делов впереди, Пашка, много. Успеть бы все. Должна Россия силу и мощь свою показать. Только с умом надо. Не за старое цепляться, новое нужно хватать, ремесла развивать. У нас же богатства несметные. А за Уралом? Там же целое нетронутое царство лежит – Сибирь. Да к морям бы выйти, чем мы хуже англичан или французов…

Он говорил, говорил, а глаза у Павла сами собой закрывались. Тогда он осторожно включил магнитофон на запись.

«То-то будет кассета, – улыбнувшись, подумал он, – с речью самого Петра Первого. Во ценность-то. Только вряд ли кто поверит, что это не фальшивка. Ну и пусть! Хоть я сам буду знать правду».

Успокоенный этими мыслями и рассуждениями, он перестал сопротивляться охватывающей дремоте и спокойно уснул. Автостоп сам сработает, когда закончится кассета.

Проснулся он от громкого голоса государя. Открыл глаза и увидел, что рассвет только начался. Петр опять отчитывал Меншикова.

– Ну и где твой беглый? – строжился он. – «Надысь ушел, теперича непременно возьмем», – передразнил он Алексашку. И, увидев, что Павел открыл глаза, тут же добавил: – Вон из-за тебя и гостя потревожили, хотя, конечно, разлеживаться недосуг.

Последние слова относились явно к нему, и Павел, потянувшись, поднялся и сел на своей импровизированной постели.

– Вот как раз сейчас у Алексашки все и расспросим. – Петр повернулся к стоящему денщику и спросил: – Ты помнишь рассказы про девицу, что года два назад в монастырь отдали?

– Блаженную эту, что ли? – почесав в затылке, ответил тот.

– Блаженную не блаженную, не знаю, так никто и не смог понять, откуда она на Москве объявилась.

– Да помню вроде. Она про себя все сказки какие-то плела да плакала, что ей никто не верит. У нас дома только про то и разговоров было. Это сейчас уже все позабылось.

– Где же она, куда ее отправили? – с волнением спросил Павел, остатки сна которого как рукой сняло.

– Да где ж ей быть, – удивился Меншиков, – там же, в монастыре и есть, коли не померла.

– С чего ей помереть-то, – рассерчал на денщика Петр. – Ты отвечай, о чем спрашивают, а не мели попусту языком.

– Я и говорю, что в монастыре.

– А в каком? – продолжал допрашивать Павел. – Где он находится, далеко ли отсюда?

– Да недалече, – ответил Алексашка, – от Москвы верст пятьдесят будет. А отсюда на карете за сутки можно добраться, если с подставой.

– Как мне попасть туда? – умоляюще глядя на государя, спросил Павел.

– Так давай с нами, – предложил тот, – мы денька через три в Москву переезжаем, там я тебя снаряжу, а может, и сам с тобой съезжу.

– Нельзя мне так долго, – опустил голову Павел, – меня уже дома ждут. Мне и сутки-то терять нельзя, да деваться некуда, если раньше добраться нельзя.

– Раньше нельзя, – ответил Меншиков.

– Коли так, уважу тебя, – сказал Петр, – дам карету да поезжай с Богом.

– Сейчас? – Павел радостно вскочил.

– Погоди ты, сейчас велю закладывать, а сами еще потрапезничаем перед дорогой, да тебе с собой провиант надо собрать. Алексашка, поди быстро, распорядись, – отослал он денщика.

Вскоре в комнату принесли завтрак, совсем не царский, как подумал Павел. И они с государем закусили. Ему не терпелось ехать, и Петр успокаивал его, видя это нетерпение.

– Поспешай неторопливо, – приговаривал он. – Пусть экипаж проверят как следует, надежней будет, что доедешь до места. Дороги-то сам знаешь, какие у нас. А тут вчера дождик знатный полил. И ты ешь плотнее, в пути оно не всегда придется.

Наконец дверь отворилась, и Алексашка объявил, что экипаж готов.

– За кучера кто будет? – спросил Петр.

– Семен вызвался, у него в том монастыре сестра, – пояснил Меншиков.

– Добре. И Ботало в сопровождение дай, а я грамоту напишу, чтобы в дороге не держали и в монастырь доступ дали.

Павел не знал, как и благодарить государя за заботу. А тот, покончив со всеми делами, протянул ему грамоту и собрался проводить до кареты.

– Жаль, что так скоро уезжаешь, – сказал он, – я думал, в потехах наших поучаствуешь. Сегодня вот крепость брать будем. Слышишь: трубы звучат, отряды собираются, скоро выступать будем. Может, останешься?

– Никак нельзя, – покачал головой Павел, хотя очень ему не хотелось обижать юного царя. – Представляю, как Даша обрадуется, она уж, наверное, и ждать перестала.

– Раз надо, значит, надо, – отведя глаза в сторону, сказал Петр. – Езжай тогда с Богом, да и мне недосуг лясы точить.

Павел взял магнитофон, узелок со штанами и затоптался на месте.

– Чего стоишь? – спросил Петр. – Аль передумал? Давай я кого другого за твоей Дашей пошлю.

– Не в этом дело, – ответил Павел, – а как мне кресло с собой тащить? Оно в карету войдет?

– Кресло? – удивился Петр. – Нехай оно здесь стоит, его и пальцем никто не тронет. В экипаж его все равно не уложить, да и растрясет, разобьет его на наших дорогах.

Оставлять машину времени здесь Павлу ой как не хотелось. Ведь тогда придется назад сюда возвращаться.

Найти место и привязать его к карете, конечно, можно будет. Но вот не растрясет ли его и вправду в дороге? Об этом стоило подумать. Электроника штука такая. Тогда уж точно здесь навсегда застрянешь, причем и жить-то придется с Дашей в разных монастырях. Он усмехнулся этим мыслям.

– Чего задумался-то? – заметив его нерешительность, спросил Петр. – Коли боишься за сохранность, сейчас же велю запереть его в казну. Там уж до него точно никто не доберется. Хотя без моего позволения его и здесь никто пальцем не тронет. Али тебе слово царское дать?

– Не надо, – боясь оскорбить государя недоверием, замотал головой Павел, – наверное, так оно действительно лучше будет. А лишние сутки – что ж, семь бед – один ответ.

«Главное, чтобы все благополучно закончилось и мы с Дашей наконец вернулись домой», – подумал он и решительно пошел к двери.

Внутри крепости суетились военные, раздавались команды, барабанная дробь. Прямо у крыльца стояла карета с каким-то гербом на дверце. Павел с любопытством уселся внутрь и был явно разочарован.

«Это тебе не „Жигули“ и даже не „Запорожец“, – подумал он, – в кино все смотрелось гораздо красивее и удобнее».

Но все «прелести» экипажа он почувствовал, когда они выбрались за ворота крепости. До этого Павел полюбовался добротными башнями, увидел часы, о которых говорил Петр, мостами, перекинутыми через Яузу. Подивился тому, как из подростковых игр юного государя выросла настоящая крепость, целый городок.

А потом потянулся унылый, однообразный пейзаж. Вполне возможно, в другое время он не показался бы таким, но любоваться им все равно бы не пришлось. Карету трясло так, что порой Павел рисковал головой пробить крышу. Любую неровность или выбоину он чувствовал просто физически.

Не меньше неудобств, похоже, испытывал и Ботало, также не привыкший к каретам. Поэтому он уже через несколько минут крикнул кучеру, чтобы тот попридержал коней.

– Так и до места не доедем, – буркнул он, объясняя Павлу свой приказ.

Вообще Ботало с самого начала поездки не оправдывал своего прозвища. Он молчал, думая о чем-то своем, и сердито хмурил брови. А Павел только с ужасом думал, что предстоит целые сутки такой тряски, прежде чем они достигнут монастыря. Мыслями он был уже там, с Дашей. В душе у него не было сомнения в том, что это была она.

В воображении он рисовал различные картины встречи с ней. Всегда радостные. И не мог представить, что Даше, если она появилась здесь несколько лет назад, уже семнадцать – восемнадцать лет. И она настоящая девушка. Сильно ли она изменилась? Узнает ли он ее?

– А монастырь-то большой? – попытался разговорить он Ботало.

– Добрый, – ответил тот.

– И чего они там делают?

– Живут.

– У Семена-то кто там?

– Сестра.

– К утру завтра там будем?

– Должны.

– А лошадей менять будем?

– На подставах.

Ботало отвечал односложно, а если можно было обойтись вовсе без слов, то либо пожимал плечами, либо просто кивал. Павел оставил безуспешные попытки разговорить его и, откинувшись на сиденье, полностью отдался своим мыслям. Так они и ехали до самого обеда.

Уже после полудня Семен остановил карету на поросшем зеленой шелковистой травой берегу реки. Павел с удовольствием выскочил, пробежался, разминая ноги, и, скинув с себя костюм, искупался. Когда вернулся к карете, на скатерке, расстеленной прямо на траве, были уже расставлены взятые в дорогу яства. Обед был поистине царским.

Отварная осетрина, жареные куропатки, овощи, окорока, икра и какой-то замечательный квас – всего этого было в достатке. Павел всему отдал должное. И только плотно пообедав, с содроганием подумал о том, что снова пора в дорогу, снова начнется эта бешеная тряска. Он вновь попытался разговорить Ботало или Семена, но беседа не клеилась.

Скрип каретных колес не прерывался до самого вечера. Заехав на постоялый двор, они взяли подставу, заменили лошадей, поужинали в трактире и, к удивлению хозяина, решили ехать дальше.

– Я бы не советовал господам этого делать, – заметил он.

– А тебя, любезный, никто с советами встревать не просил, – отрезал Ботало.

Но Павел, встревожившись, поинтересовался:

– А почему?

Хозяин внимательно посмотрел на него, оценивая, кто он таков и стоит ли с ним вести беседу. Так ничего, видимо, и не поняв, вздохнул, но все же решил ответить:

– Да мало ли что ночью может случиться, а у меня комнаты готовы, постели. Недаром ведь говорят: тише едешь – дальше будешь.

– Что случиться-то может? – почувствовав какую-то недоговоренность, продолжал настаивать Павел.

– Да мало ли что, – громко повторил хозяин, – колесо ли у кареты отвалится, в колее где застрянете после дождя, днем-то и ремонтироваться, и выбираться сподручнее. – Но, увидев, что Ботало и Семен, занятые сборами, не обращают на их беседу никакого внимания, он наклонился ближе к парню и зашептал: – Вы, я вижу, человек не служивый, как и я, поэтому скажу откровенно. Неспокойно тут в наших краях. Шалят мужички, разбойничают. А вам через лес ехать. – Он оглянулся на дверь и еще тише прошептал: – Намедни боярин один проезжал, так, говорят, из лесу и не выехал. И карету его дононе никто больше и не видывал, хоть по дороге этой не один экипаж с той поры прошел.

– Кончай мальца запугивать, – раздался голос Семена. Он был старший по возрасту из всех. – Тебе лишь бы постояльцев заполучить да ободрать поболе. А ты не развешивай уши, – обратился он уже к Павлу, – он тебе страхов-то набает. Ехать-то тебе надо, а не ему. Али неделю раскатывать будем?

– Нет, что вы, – смутился парень, – конечно, едем.

– Как хотите, мое дело предупредить, – обиделся хозяин.

– Государь велел тебя к утру в монастырь доставить, – закончил Семен, – значит, доставим. Его слово – закон. Так что поехали. Мы все уложили.

– Поехали, – согласился Павел. Но тревога, разбуженная словами хозяина трактира, осталась.

Он занял свое место в карете, и они тронулись в путь. Ехали медленнее, опасаясь в темноте налететь на пенек или попасть колесом в большую выбоину. И сразу меньше стала ощущаться тряска. Павел привалился головой к боковой стенке и, убаюканный мерным поскрипыванием колес, начал дремать. Рядом уже крепко спал Ботало, привыкший к походной обстановке и научившийся ценить каждую предоставленную для отдыха минуту.

Проснулись они одновременно от того, что карета остановилась. За ее окнами, прикрытыми толстыми шторами, царила непроглядная ночь. Зябко поежившись, Павел выглянул наружу, и в ту же минуту вышедшая из-за облаков луна осветила стоящие по обе стороны дороги высокие деревья.

«Вот тебе и лес», – охваченный тревожным предчувствием, констатировал он.

Спереди послышался сердитый окрик Семена и чьи-то голоса. Ботало, не говоря ни слова, положил руку на рукоятку сабли и, решительно распахнув дверцу, вышел наружу. Павел, затаив дыхание, стал прислушиваться, стараясь по доносящимся звукам определить, что происходит.

Разговор был приглушенный, неясный. Семен что-то сердито спрашивал, ему же кто-то насмешливо отвечал. После этого вдруг неожиданно раздалось бряцанье оружия, удары клинков, сопровождаемые выкриками. Затем совершенно неожиданно несколько человек дружно и громко захохотали. После этого все смолкло.

Решив разобраться, что же все-таки случилось, Павел, отодвинув подальше штору, хотел было высунуться из кареты, но чья-то грубая рука запихнула его обратно и снаружи задернула штору. В этот же самый миг распахнулась вторая дверь, и кто-то, тяжело кряхтя, забрался внутрь и уселся на место, где еще несколько минут назад сидел Ботало. Но это был явно не он.

– Сиди, барчук, не рыпайся, – сказал хриплым голосом новый пассажир, – целее будешь, – и громко зевнул: – Совсем уж думали сегодня не дождаться вас, – как-то даже добродушно добавил он.

И карета тронулась вперед.

– Так вы нас, получается, дожидались? – собравшись с духом, заговорил Павел.

– Выходит, что вас, коли других никого черт нынче ночью на дорогу не вынес, – хохотнул хрипатый.

– А вы кто?

– Много будешь знать – мало будешь жить! Запомни, барчук.

Павел вздохнул и, опасливо забившись в самый угол скамьи, придерживая на коленях магнитофон, замер, стараясь не раздражать нового неожиданного попутчика. «Это, наверно, и есть те самые разбойники, о которых предупредил трактирщик, – подумал он, – и чего теперь от них можно ждать? Куда делся Семен? Кто правит каретой? Где Ботало? И куда они вообще-то направляются?» – вопросы так и вертелись на языке, но задать их было некому.

Через несколько минут ему показалось, что хрипатый крепко заснул. Павел пошевелился, поудобнее устроился на скамье, нарочито негромко кашлянул, но равномерное громкое посапывание попутчика не нарушилось. Теперь предстояло обдумать, что делать дальше.

Можно было попытаться бежать, выскочив из кареты, пока они не отъехали далеко от дороги. Он не видел, что происходит снаружи, но ему показалось, что лошадей повернули от дороги в глубь леса. Вряд ли кто в такую темень да в лесу сможет поймать его, если решиться на побег. К утру выбраться на дорогу и, дождавшись какого-нибудь экипажа, продолжать путь с ним или вернуться назад к Петру в Пресбург. А можно было спокойно дождаться, когда привезут его разбойники в свое логово, и разузнать у них, чего они добиваются. Припугнуть их дружбой с государем и попытаться выбраться.

Павел прикинул оба варианта, но не мог остановиться ни на одном из них. Если побег не удастся, то он понапрасну разозлит разбойников, и тогда выбраться будет намного сложнее. Но в то же время, если они довезут его до своего логова, то вряд ли так просто отпустят. Ведь тогда он будет знать место, где оно расположено. Он вспомнил слова о боярине, которого больше никто не видел.

Карета двигалась все дальше в глубь леса, когда он наконец-то принял решение.

«Попытка не пытка, – подумал Павел, – хуже не будет, а раньше смерти не умрешь», – и осторожно взялся за дверцу кареты.

Еще секунда – и он готов ринуться в темноту ночи навстречу неизвестности, как совершенно неожиданно, казалось, прямо над ухом у него раздался добродушный хриплый голос:

– Я же сказал, барчук, сиди и не рыпайся. Аль не понятно? Лучше не серди меня, дороже обойдется, – и мерное посапывание продолжилось, будто и не прерывалось вовсе.

Павел убрал руку с дверцы и откинулся на спинку сиденья, признав свое поражение.

– Так-то лучше, барчук. Спокойной ночи, – сказал тот же голос.

И Павел, несмотря на все переживания последнего времени, вскоре уже похрапывал. Увидев это, сосед его весело улыбнулся и, расслабившись, также поудобнее привалился к боковой стенке. Карета, не останавливаясь, продолжала двигаться вперед.

Павлу показалось, что проспал он всего несколько минут, когда чьи-то руки растолкали его, и он, открыв глаза, увидел, что карета стоит, а дверца ее распахнута. Хрипатого попутчика рядом не было.

– Вылезай, – сказал ему незнакомый голос, – приехали. В избе доспишь.

На улице все еще была ночь, но по всему чувствовалось, что приближается рассвет. К своему удивлению, Павел увидел, что в лесу среди деревьев и правда стоит довольно большая изба. Именно к ней и подвел его неизвестный провожатый. Дверь была отворена, но свечи нигде не горели, поэтому рассмотреть внутреннее убранство ему не удалось.

– Привел? – спросили из комнаты.

– Ага, – ответил провожатый.

– Давай его в боковушку, к тому на пару. Да не громыхай больно, выспаться надо, ни днем ни ночью покоя нету.

Отворилась дверь, и Павла втолкнули в небольшую, совершенно темную комнату, лишь луч лунного света пробивался из оконца около самого потолка.

«Вот оно, логово», – подумал он и, сделав несколько шагов вперед, чуть не наступил на спящего у стены человека.

– Осторожно, – сонно сказал тот, – ложись пока. Утром разберемся, кто таков.

Павел ошарашенно стоял, не зная, что делать.

– Ложись, тебе говорят, – повторил человек, – места здесь и для двоих хватит. Поутру подумаем, что делать. А силы еще понадобятся, значит, спать надо.

Павел опустился на корточки и руками нашарил постеленную на пол кошму или ковер. Осторожно поставив в изголовье магнитофон, он улегся, стараясь не потревожить соседа.

На этот раз уснул он не сразу. Долго думал, задавал сам себе много вопросов, но ни на один из них так и не находил достаточно разумного объяснения. Про разбойников, что грабили на большой дороге, он раньше читал в книгах, но никак не мог вспомнить, что они делали со своими жертвами, и не припоминал, чтобы они попросту похищали людей. Кошелек да золото отобрать – это пожалуйста, у него их все равно не было, а зачем с собой тащить, объяснить он никак не мог.

По свету из высокого оконца стало понятно, что наступил рассвет, когда он, наконец, угомонился и уснул тревожным сном.

Проснувшись, сразу все вспомнил, оглядел слабо освещенную комнату. Его сосед уже встал, и Павел с удивлением наблюдал, как тот, выполняя различные гимнастические упражнения, занимался зарядкой. Был он коренаст, физически развит и довольно молод. Утонченные, аристократические черты лица не оставляли сомнения в благородстве происхождения.

– О, и ночной гость отпочивал, – заметив, что парень открыл глаза, улыбнулся тот. – Кто таков будешь, каким ветром сюда занесло?

– А вы кто? – вопросом на вопрос ответил Павел.

– Невежливо, юноша, в вашем возрасте учинять допрос старшему, – рассмеялся тот, – но, так уж и быть, учитывая наше обоюдное бедственное положение, представлюсь. Князь Троекуров, Алексей Борисович. А попал сюда не по своей воле, больно спешил к Москве, вот сюда еще позапрошлой ночью и завернули. Так что я здесь долгожитель и с порядками тутошними знаком. Поэтому рекомендую самого себя на предмет разъяснения обстановки и ситуации. Ежели желаете, конечно, – весело закончил он.

– А я Пашка, – представился он, поднимаясь.

На душе стало как-то теплее и легче от веселой болтовни князя. Не такой уж серой показалась комната, не таким отчаянным положение, в котором он очутился.

– Как это понимать, Пашка? – улыбаясь, переспросил Троекуров. – Павел и все? А, простите, какого роду-племени? Батюшку вашего как зовут? Может, не с вами, так с ним довелось где встречаться?

– Отца зовут Владимиром, а фамилия моя Щербачев, – не в силах погасить улыбку, ответил Пашка.

– Павел Владимирович, значит. Очень приятно. А позвольте узнать, чем занимается ваш батюшка?

– Ученый он у меня, археолог, ну… историк в общем.

– Нет, простите, не слыхивал, – подумав, сказал князь. – А не позволите ли узнать, куда вы так спешно путь держали, коли ночью в дорогу отправились? Ведь, как я разумею, вы не по своей воле на ночлег здесь остановились.

– Нет, конечно. Я к утру в монастыре собирался быть. Девушку одну ищу, Дашу, сказали, что она там, – смутившись, ответил Павел.

– А не рано ли, Павел Владимирович, девушками интересоваться? – поглядев на него, спросил Троекуров и тут же с улыбкой, заметив смущение парня, быстро добавил: – Впрочем, совсем не мой вопрос. И в какой же монастырь путь держали?

– Вот этого я не знаю, – вздохнул Павел, – куда ехали, кучер Семен да Ботало только знали. Теперь их нету, и куда делись, не знаю.

В это время загремел засов, после чего скрипучая дверь отворилась.

– Выходи мыться, кто первый, – раздался в проеме голос.

– Спасибо, братец, сейчас иду, – отозвался князь. – Вы позволите, если по праву старшего я это первым сделаю?

Павел лишь, молча, кивнул.

– Видите, как я их к порядку приучил, – говорил Алексей Борисович, собираясь, – а то ведь они поперву считали, что я грязным должен у них находиться.

Когда дверь закрылась, Павел подивился смелости и спокойствию князя, также плененного разбойниками, но сумевшего за сутки подчинить их своей воле. Пока того не было, он решил хотя бы примерно подсчитать, сколько же времени прошло с тех пор, как отправился он на поиски Даши. Окончательно запутавшись, пришел лишь к одному выводу, что трое суток уже истекло, а может, и четверо. А сколько ему здесь торчать, никто не ведает. Но ни поторопить события, ни оставить поиски Даши он не может. И если не суждено ему вернуться домой, пусть Вадька как хочет сердится. Никто его в двадцатый век не звал, сам виноват.

– Теперь ваша очередь, – сказал Троекуров, заходя, – да поспешайте, сейчас завтрак принесут.

За завтраком, принесенным, видимо, из запасов, хранившихся в карете, Алексей Борисович молчал, но время от времени бросал на сотрапезника внимательные, изучающие взгляды.

– Богато путешествуете, – наконец заметил он, – насколько я понимаю, сии запасы из той царской кареты, что стоит еще во дворе?

Павел кивнул.

– Теперь понятно, что решились вас доставить сюда, за важную птицу приняли. Не в обиду будь сказано, по вашему довольно странному наряду подобных выводов не сделаешь. А откуда, позвольте спросить, у вас такой роскошный экипаж?

– Прям уж и роскошный, – не согласился Павел, – чуть всю душу не вытряхнул, пока ехали. А дал мне карету Петр Алексеевич, который в крепости своей сейчас находится. Он и сопровождение дал, и про монастырь разузнал, и запасов в дорогу собрал.

– Так ты государя видел? – удивленно переспросил князь.

– Ага. Вчера утром он меня и отправил. Сегодня должны были уже в монастыре быть, – вздохнув, добавил он. – А чего нас тут-то держат? Чего хотят?

– Я так понимаю, – почему-то вновь повеселел от его объяснения князь, – что привезти-то нас привезли, а старшего, чтобы решить, что с нами делать, нету. Вот его и ждут.

– Атамана?

– Ну, может, и атамана.

– А чего они с нами делать будут?

– Или выкуп потребуют, или на суку вздернут, – совершенно спокойно ответил князь.

– С меня никакого выкупа не возьмут, – заметил Павел, – да и на сук вроде не за что.

– Чтобы на сук попасть, причины не надо. Мы же не перед законными судьями, – резонно заметил Троекуров. – А выкуп? Вон какой ящичек чудной да красивый с собой возишь. Я уж с утра голову ломаю, что сия штуковина значит?

– Это магнитофон, – ответил Пашка, – вроде музыкальной шкатулки. Только сломанный он сейчас, молчит, – неожиданно для самого себя добавил он.

У него просто не было желания в очередной раз демонстрировать возможности «сонаты». Если бы в карету были впряжены лошади, можно было бы испытанным уже способом напугать разбойников, сыграть на их суеверии. Но, умываясь во дворе, ни одной лошади Пашка не увидел. Карета стояла распряженной. А попытаться бежать пешком из разбойничьего логова по незнакомому лесу было просто безумием. Страх пройдет быстро, а лес они знают как свои пять пальцев. Поэтому и решил он не включать магнитофон, вдруг кто подслушивает за дверью, и тогда, после уж, переполоха не будет. А неожиданность эта ох как может еще пригодиться.

– Сломанный? – внимательно посмотрев на паренька, с сомнением покачал головой князь.

Потом надолго задумался. Павел не решался прервать затянувшееся молчание, хотя на языке у него вертелось множество разных вопросов.

– Знаешь, – князь первым прервал гнетущую тишину, – церемонии нам с тобой тут разводить ни к чему. Оба мы попали в беду. Оба спешим каждый по своим делам. Так что давай заключим союз. Идет?

– Идет, – улыбнувшись, ответил Павел.

– Коли так, – вновь оживился и повеселел князь, – то давай перейдем на «ты», если, конечно, не считаешь меня очень уж старым и, как говорится, раскроемся без утайки. Идет?

– Идет!

– Тогда давай рассказывай о себе. Обо мне-то все ясно, кто я, откуда и куда спешил. Так ведь?

– Примерно так.

– Ну, в частности, они для тебя не столь уж интересны, да и к делу отношения не имеют. Согласен?

– Возможно.

– Нет, ты не думай, если у тебя вопросы какие ко мне появятся, я на них непременно отвечу. Но для начала расскажи ты. Твоя история скрывает какую-то тайну. Ведь так?

Павел согласно кивнул.

– Так что, союзник, рискнешь поделиться?

Павел ненадолго задумался, а потом собрался с духом.

– Я могу рассказать, – начал он, – только, сколько бы я ни рассказывал, мне никто не верит и даже не слушает до конца. Насмехаются только.

– Попробуй. Может быть, и я не поверю, но уж выслушать постараюсь без смеха, – серьезно ответил князь, а глаза его улыбались.

– В общем, я не отсюда. Я совсем из другого времени, – как-то нехотя начал он рассказ.

Но постепенно сам увлекся и подробно выложил Троекурову всю свою историю. От появления на берегу реки Вадьки, на машине времени, до беседы у Петра Первого. Все рассказал: и о Куликовской битве, и о приключениях на Угре, о подземелье Грозного, неожиданном своем спасении оттуда и появлении здесь.

Князь внимательно его слушал, бросая временами испытующий взгляд на рассказчика. Но, к удивлению своему, ни во лжи, ни в сочинительстве Павла он заподозрить не мог. Слишком уж увлеченно, достоверно, а порой и простодушно излагал тот события одно за другим. Не сбился от умело заданных вопросов, а спокойно, даже подробно ответил на них и продолжал рассказ дальше.

Когда он закончил, в комнате повисла напряженная тишина.

– Да, – в раздумье произнес наконец князь, – сердце верит, а разум до конца не может. Слишком уж все как-то сказочно, невероятно.

– Но это так! – горячо заговорил Павел. – Вот у вас сейчас пищали есть?

– Есть.

– А попробовали бы вы, князь, Дмитрию Донскому на Куликовом поле объяснить или еще кому подальше, Юрию Долгорукому например, что можно убивать, стреляя из ружья или пистолета на большом расстоянии. Он ведь тоже, наверное, сказал бы – сказка.

– Гм, наверняка, – подумав, ответил князь, – согласен.

– Вот и я о чем. Наука еще многое сделает, но объяснить это я никак никому здесь не смогу. Потому что и сам многого не знаю, хотя пользуюсь. Вот, например, ваш солдат стреляет, но как делают порох, он же не знает. Он заряжает и палит. Так ведь?

– Это так.

– Вот и я дома пользуюсь многим, а как это делается и устроено, до конца не знаю. В каждом деле есть мастер. Магнитофон, например. – Павел поднял его с пола. – Я ведь зря сказал, что он сломался. На нем можно записывать и слушать любую музыку.

Он поставил звук на минимальную громкость и включил. Тут же сработал автостоп. Пашка перевернул кассету, а князь, не скрывая любопытства, наблюдал за его манипуляциями. Он довольно спокойно воспринял, когда в тишине комнаты послышались первые музыкальные аккорды.

– Но, как и почему он играет, – продолжал объяснять Павел, – я не знаю. Могу его разобрать, но все равно не пойму. Для этого надо много знаний. А для вас нужно еще много лет, чтобы науки развивались. Потому что то, что здесь использовано, – он поднял магнитофон, – вашей наукой еще не открыто. Но она обязательно все это откроет и изучит, иначе и я не был бы здесь, и магнитофона не было.

Вспомнив о чем-то, Павел нажал кнопку перемотки, а затем, вновь перевернув кассету, включил магнитофон.

– Государь? – удивленно прошептал князь, когда вместо музыки послышался голос Петра Алексеевича, отдающий приказы.

Павел весело рассмеялся от того, что ему, кажется, впервые удалось не только все высказать, но и убедить своего собеседника. Он выключил магнитофон, чтобы его ненароком не подслушали из-за двери.

– Если не видел бы, не слыхал бы, отродясь не поверил, – проговорил ошарашенный Троекуров.

– В том-то и дело, – заключил Павел, – видят да не верят, а на слово-то и вовсе за сказку принимают. И невдомек, что все это обычные люди сделают, ваши потомки.

– А машина эта во времени переносит? – заинтересовался князь. – Она, ты говорил, на стул похожа.

– На стул, на кресло, у Ивана Грозного ее троном называли.

– Каким же образом ты перелетаешь из одного века в другой?

– Сажусь, набираю на пульте нужный год, включаю машину, нажимаю кнопку, и вот я уже здесь.

– А долго летишь?

– Нет, я не чувствую. На секунду закружится голова, потемнеет в глазах, вот и все.

– Да, чудны дела твои, Господи! – Князь ненадолго задумался. – Получается, как она действует, и ты не знаешь?

– Откуда? И даже ученые – мои современники – не знают. Для того чтобы эту машину построить, наша наука должна еще лет сто пятьдесят развиваться.

– Ага. А если ты вернешься к себе и не отдашь Вадьке это кресло, а подаришь его своим ученым? Неужели они не разберутся?

– Не знаю, – пожал плечами Павел, – если принципы этого движения еще не открыты, то вряд ли разберутся. Даже если разберутся, то это только беду принести может. И к тому же я никогда так подло с Вадькой не поступлю. Ведь он же тогда в свое время никогда не вернется.

– А что у вас там, плохо?

– Почему? Хорошо. Но это для меня хорошо, а для него плохо. Он ведь по-своему жить привык. Вот ты, князь, согласился бы жить при князе Дмитрии, во времена Куликовской битвы?

– В битве бы я поучаствовал, бегать от нее не стал, но вот жить – нет. Далекие времена, темные. Ни двора, ни искусств, ни государства цельного.

– Вот то-то и оно, также и мне здесь оставаться не хочется, а Вадьке – у нас.

– Ну, у нас-то остаться можно. С раздробленной Русью нас не сравнишь, – слегка обиделся князь. – Петр такие дела великие задумывает, и верю – свершит. Неужели во всем этом поучаствовать неохота?

– И задумал, и свершит, – согласился Павел, – я это знаю, и поучаствовать ради интереса можно бы было. Но жить – нет. У вас еще ни машин, ни даже радио или телевидения нет.

– Чего-чего? – переспросил Троекуров.

– Долго объяснять, да и все равно не поймешь.

– Мог бы обидеться, – заметил князь, – да не буду. Не такие уж мы и темные. Но, кажется, мысль твою я уловил, и она вполне разумна, хоть несколько и непривычна. По-твоему, выходит, что, если какому князю времен Дмитрия Донского предложить жить у нас здесь, он откажется?

– Конечно. Погостить, может, и погостит, но обязательно домой захочет вернуться. Ведь ему все здешнее непривычным будет, неродным. Даже если и останется, вряд ли будет спокоен и счастлив.

– А вот, к примеру, тебе, – после недолгого раздумья задал вопрос Троекуров, – если предложить остаться здесь. Вторым лицом после государя сделать. Богатством и почестями осыпать. Ужель не остался бы?

– К чему мне здешние богатства да почести? На них ведь я нигде не смогу купить самое главное – свое время, родных, друзей. Они все там. Человек должен жить только в своем времени. Это я понял в последние дни. Плохо живется Ерохе, но еще хуже ему было бы здесь или, наоборот, при Донском.

– Я думаю, ты прав, – поразмыслив, заметил князь, – но не во всем. Для некоторых, по-моему, безразлично, где жить, а есть такие, что с радостью сбежали бы из своего времени в поисках лучшей доли.

– Наверное, есть и такие, – согласился Павел, – только я не из их числа. Я даже из-за бабушкиных пирогов ни на какое другое время не согласился бы, – рассмеялся он. – Они вон даже самому государю понравились.

– Причина, конечно, самая весомая, – улыбнулся князь, – но вот ты обмолвился, что ежели ваши ученые в кресле разберутся, беду это принести может. Что ты имел в виду?

– Развивается и изменяется не только техника, но и человек. Если бы кто-нибудь научил Мамая изготавливать порох, пушки, гранаты, пищали, мушкеты, пулеметы, выстоял бы князь Дмитрий против такой армии?

– Не дай господь такого, – немедленно отреагировал князь, – но ведь кресло – это не оружие.

– Оружие! Да еще какое, если попадет в плохие руки. Ты сам подумай.

– Кажется, и здесь ты прав, – поразмыслил князь. – Но ведь если бы оружие это попало не к Мамаю, а, допустим, к Донскому. От этого для нас только благо было бы. И крови русской меньше бы пролили, и землю свою от врага раньше освободили.

– А потом?

– Что «потом»? – не понял князь.

– А потом пошли бы дальше земли захватывать, уверенные в своей непобедимости, и сами бы стали наподобие монголо-татар.

– Уж это не в русском характере, мы своего не отдадим, а на чужое не заримся.

– Найдутся лихие люди, – покачал головой Павел, – большая сила будет, сразу и оправдания найдутся, и государственные интересы появятся. В истории не раз такое было: откроют ученые что-то новое, изобретут мощное оружие, и сразу кто-то решает, что он непобедим, и вот-вот война готова начаться. Но противник тоже изобретает. А если одному сделать такой «подарок», он, уверенный в своей безнаказанности, обязательно войну начнет. Для людей и для истории это только бедой обернется.

Князь вновь задумался. А Павел, мысленно повторив все доводы, с удовольствием отметил про себя, что не забыл о том, что читал в книгах. Вовремя это и пригодилось. Он заметил, с каким уважением глядел на него Троекуров, слушая рассуждения.

– С тобой трудно не согласиться, – прервал молчание князь. А затем вдруг добавил: – И долго мы здесь прохлаждаться будем? Пора, наверное, и в путь.

– А как? – спросил Павел.

– Об этом подумать надо.

Поднявшись, князь подошел к двери и принялся мощно колотить в нее.

– Чего еще? – раздался из-за нее недовольный голос.

– Во двор надо.

– Никакого покою!

Но запоры все-таки открылись, дверь распахнулась, князь вышел.

Павел не мог понять, чего тот удумал, и с тревогой ждал, что последует далее. Но ничего не произошло. Через несколько минут дверь открылась, и Троекуров вернулся в комнату.

– Теперь ты давай, – раздалось из-за двери, – а то через минуту опять тарабанить начнете.

– Иди, – шепнул князь, – да осмотрись повнимательней. Все запоминай.

Павел с провожатым, хмурым мужиком, до самых глаз заросшим бородой, вышел во двор. Сердце забилось гулко, когда увидел, что в карету запрягают лошадей. Этим занимался еще один мужик, а третий в нее что-то укладывал. Видно было, что вскоре ее собираются куда-то отправить. Неподалеку в стойлах стояли оседланными еще три верховые лошади. Больше ничего существенного он не заметил. Кроме этих трех мужиков, в доме был, по меньшей мере, еще один. Когда они вернулись, он окликнул провожатого, и тот успокоил его, отозвавшись.

– Чего заметил? – встретил его вопросом князь.

– Мужиков, похоже, всего четверо, лошадей в карету запрягают и чем-то ее загружают, в стойлах оседланные кони стоят, – выпалил Павел.

– Молодец! Самое время в бега отправляться. По моим расчетам, их также четыре человека осталось. Вчера больше было. В карету укладывают оружие. Сабли, палаши, мушкеты, пищали – целый арсенал. Значит, скоро один, а то и двое куда-нибудь тронут с каретой. Ну, а с остальными мы с тобой в два счета управимся. Вскочим на коней – и ищи ветра в поле.

Пашка растерянно опустил голову.

– Ты чего? – заметив его состояние, спросил князь. – Аль тебе здесь по нраву?

– Не в том дело, – вздохнул паренек, – я ведь верхом-то не умею. Так что только обузой буду, далеко не ускачем. Давайте вы один, – перешел он опять на «вы», – я помогу вам, а сам дожидаться останусь, когда с подмогой вернетесь.

– Э, нет, так не годится, – горячо запротестовал князь, – нагрянут сюда остальные, тебя после побега на первом же суку вздернут и разговаривать даже не будут. Бежать, так уж вместе. Эк, не подумал я, что ты верхом не ездок, предположить даже не мог, – расстроенно закончил князь и, обхватив голову руками, задумался.

– А может быть… – робко начал Павел, и Троекуров с интересом взглянул на него.

– Давай, не робей, выкладывай, что удумал.

– А может, мы на карете? Ее вскорости запрягут, захватим и вперед.

– Не управиться мне с четырьмя, – с сомнением покачал головой князь. – Ты, не в обиду будь сказано, сабельному бою да и кулачному, по всему видать, не обучен?

Павел согласно кивнул.

– Не обучен. Да только без боя обойтись надо.

– А как?

– Магнитофон-то на что? Включу я голос государев на полную громкость, знаешь, как заорет! Пока они разберутся, что к чему, мы уже далеко будем.

– В этом что-то есть, во всяком случае, попытка не пытка, – одобрил князь.

– Главное, чтобы двери отперли.

– Это я беру на себя, – сказал князь, – сейчас я уйду и попробую затянуть разговор до тех пор, пока карету заложат. Ты будь наготове. Когда я вернусь, откроют дверь, немедленно действуй: включай государев голос и со всех ног беги в карету. С остальным я управлюсь. Все понял?

Глаза у Павла разгорелись, и он энергично закивал. А Троекуров вновь подошел к двери и начал стучать в нее.

– Чего еще? – вскоре раздался знакомый голос. – Вздернуть бы вас, все меньше мороки было бы. Чего надо, спрашиваю?

– Со старшим поговорить надо, – перестав стучать, ответил князь.

– Старшой еще не приехал.

– А когда будет?

– Бог его ведает, может, к вечеру, может, завтра, а может, и послезавтра. На то он и старшой, чтоб мне не докладываться.

– Ну а среди вас-то есть старший? – начиная терять терпение, раздраженно спросил князь.

– Тебя, что ль, к Митрохе свести?

– Веди хоть к Митрохе, коли сам бестолков.

– А ты не лайся, вот уйду вовсе, и ко двору не сходишь по надобности.

– Ты уж прости, братец, за слова необдуманные, – смягчил голос Троекуров, поняв, что невыдержанность может сорвать все планы, – измаялся я тут, вот нервы-то и шалят.

– То-то же, – проворчал мужик из-за двери, отпирая засовы, – а то сразу лаяться. И без того ни днем ни ночью покоя нет.

Князь вышел, и дверь вновь заперли.

Павел перемотал ленту. Но когда включил магнитофон, понял, что в спешке включил перемотку не в ту сторону. Хотел было уже исправить ошибку, но похолодел, услышав, как Петр называл знакомое имя – Даша.

«– Он тут наплел, что девку свою ищет, Дашу, – говорил кому-то государь, – а про стул этот молчит, секрет выдавать не хочет. Тут надо действовать тонко. Неизвестно еще, кто он таков, и забижать его не след. Завтра как проснется, я тебя кликну…»

«С Меншиковым, видно, говорит», – догадался Павел.

«– …а ты скажи, что припоминаешь про эту самую Дашу. Будто года два назад она здесь появилась, а теперь в монастыре живет. Снарядим его в дорогу и с Богом. Главное, чтоб стул этот он здесь оставил. Верных людей с ним пошлем, надо, чтоб дня на три задержали его. А там мы в Москву переедем и стул с собой заберем. Чую, большой секрет в нем заключен. Нам эти иноземные штучки ой как знать надо, Ляксашка. Пока суд да дело, пока во всем разберется, я лучших людей позову, самых головастых, авось раскумекают, что за тайна в этом стуле. А там пусть забирает его. Не за себя думаю, за славу российскую болею. Много нам иноземных секретов узнать надо, Ляксашка, когда лестью, когда хитростью, а надо…»

Не слушая больше, Павел выключил магнитофон. В груди у него все кипело от негодования. Значит, он ехал к Даше, которой здесь и в помине не было. Надо же так подло обмануть, а еще государь, а еще славой российской прикрывается. Он с ужасом представил, как чужие неумелые руки уже сейчас курочат машину времени. От этой картины его даже пот прошиб.

«Нет, бежать, немедля бежать, – подумал он, – и не в какой-то монастырь, а назад, в крепость. Только бы до кресла добраться, только б не раскурочили его коновалы местные, и дальше бежать, в следующий век. Это же когда я уснул, они планы строили. Какая удача, что я магнитофон включенным на запись оставил. Вот тебе и государева речь на долгую память».

Он торопливо перемотал ленту на начало, включил магнитофон на маленькую громкость и, дойдя до нужных слов, выключил. Троекуров мог появиться с минуты на минуту, и надо было быть готовым.

Действительно, через некоторое время послышался лязг отодвигаемых запоров. Павел взял магнитофон, поставил его на полную громкость, подошел к самой двери и, положив палец на кнопку, замер в ожидании. Через мгновение двери распахнулись.

«– Пшел вон! И чтоб на глаза мне больше не появлялся!», – раздался из магнитофона громоподобный голос государя.

От этого крика в страхе опешил не только стражник, но даже Троекуров. Правда, последний быстро пришел в себя и, быстро скрутив своего провожатого, бросился назад, в дальние комнаты. Не дожидаясь его, как и договаривались, Павел побежал к карете, уже запряженной четверкой лошадей. Двое мужиков, занимавшихся во дворе своими делами, при его появлении с магнитофоном, из которого далеко окрест разносился гневный царский голос, попросту остолбенели. А когда буквально вслед за ним на крыльцо выскочил князь, уже с обнаженной саблей в руке, не сговариваясь, в ужасе бросились наутек.

– Давай внутрь, я скоро! – крикнул Троекуров, а сам побежал к стоящим в стойлах верховым скакунам.

Быстро перерезал саблей подпруги на их седлах и, вернувшись, заскочил на место кучера.

– Порядок? – обернувшись, возбужденно и весело спросил он.

Павел, высунувшись из окна кареты, энергично кивнул.

Дернув за вожжи и громко хлопнув кнутом, Троекуров буквально сорвал карету с места. Он не жалея погонял коней, и карету то и дело швыряло по сторонам. Павел мертвой хваткой вцепился в лавку обшитого сиденья, но это не спасало его от постоянных ударов: то сверху, то снизу, то сбоку. Но он не обращал на них внимания, понимая, что князь спешил как можно скорее убраться подальше от разбойничьего логова.

Два раза чуть не выскочил магнитофон, который Павел зажал между колен, и оба раза каким-то чудом ему удавалось подхватывать его буквально на лету. Такая бешеная скачка продолжалась довольно долго.

Наконец и лошади стали уставать, да и князь, видимо, дал им отдыха, надеясь, что удалось отъехать далеко. Вскоре карета свернула в лесную чащу и, пробравшись подальше от разбойничьей дороги, остановилась. Пошатываясь, Павел сошел на землю и уселся на траву, прислонившись спиной к могучему дубу. Через минуту рядом устроился Троекуров.

– Вроде удачно для начала получилось, – переведя дух, сказал он.

Павел, насупившись и думая о своем, промолчал.

– Дальше-то куда? На Москву или в монастырь? – встревоженный непонятным молчанием парня, спросил князь. – Да не волнуйся ты, успеешь к своей Даше. До дороги доберемся, а там нам днем никто не страшен.

– Нету Даши, – выдавил из себя Павел, и губы его от обиды предательски задрожали.

– Что случилось-то, ты объясни толком, – насторожился Троекуров.

– Нет ее здесь и не было. А государь ваш – подлый обманщик.

Кровь отхлынула от лица князя, он весь напрягся, черты лица обострились, рука невольно потянулась к рукоятке сабли.

– Ты этого не говорил, а я не слышал, – справляясь с гневом, глухим голосом сказал он, – мы все же союзники.

– А как еще можно назвать человека, который так поступает? – вызывающе спросил Павел.

– Как поступает?

Павел не стал доставать магнитофон из кареты и включать его, а своими словами пересказал князю прослушанную запись. Тот надолго задумался. Ничто не нарушало молчания. Наконец Троекуров, видимо обдумав ситуацию и приняв какое-то решение, неожиданно весело улыбнулся.

– Может, так оно и лучше будет? – сказал он.

Павел удивленно взглянул на него.

– Каюсь, я сам предложил государю этот план… Значит, в Москве нам делать нечего, – продолжил князь, – едем в Пресбург. У тебя там кресло, у меня тоже дела есть, заодно и с государем повидаемся, объяснимся.

– Так вы… вы со мной? – сначала опешил от первых слов князя, а затем и обрадовался Павел.

– Не вы, а ты, мы, кажется, так договорились. Или мы уже не союзники?

– Союзники! – Плохое настроение как рукой сняло. – А разбойники тоже из ваших?

– Нет. Настоящие. Только, – князь смущенно улыбнулся, – сторговался я с ними, чтоб и тебя и меня «полонили»… Хорошо бы, конечно, сейчас перекусить, – заметил князь, уводя разговор от щекотливой темы, – да недосуг. Чем дальше мы отсюда уедем, тем ближе к Пресбургу окажемся. Сегодня до него, конечно, не доберемся. Поэтому давай прежде осмотрим, чем богат наш экипаж.

Они подошли к карете и посмотрели, чем она была нагружена. К сожалению, из съестных припасов ничего не осталось. Видимо, все выгрузили в доме. Зато чего было вдоволь, так это оружия. Мушкеты, пищали, палаши, сабли, алебарды – все было аккуратно уложено.

– Видимо, перевозить куда-то собрались, – предположил Троекуров, осматривая этот арсенал, – ты смотри-ка, даже заряжены, – отметил он, проверив огнестрельное оружие.

Здесь же лежали порох и пули.

– В общем, – улыбнулся Алексей Борисович, – если нас еще подкормить как следует, мы с тобой против целой армии оборону держать сможем. Так что по коням, время не ждет.

На это раз Павел не стал залезать в карету, а сел вместе с Троекуровым на место кучера. Возможно, дело было в том, что отсюда он хорошо видел дорогу и был готов к очередным толчкам. А может быть, просто они уже не так гнали лошадей, чтобы сберечь их силы. Путь предстоял долгий.

Вскоре они выбрались на дорогу, ведущую из Москвы в потешную крепость. Никакой погони не было.

– Ее и не будет скоро, – уверенно заявил князь, – те четверо не решатся нас преследовать, подмога к ним неизвестно когда прибудет, да и не посмеют они среди бела дня на проезжую дорогу выходить. Они только ночью герои. Хоть и разозлились наверняка, так как сговор я наш нарушил. Да еще и арсенал их мы с тобой прихватили. Но мы с тобой ближе к вечеру и из леса выедем, а там и постоялый двор.

Павел с ним согласился. И хотя жаль было терять время на пустые переезды, он и так уже опаздывал домой, к Вадьке, но ускорить события было не в его силах. Он только надеялся уговорить Троекурова не ночевать на постоялом дворе, а ехать всю ночь. Чтобы уже рано утром быть в Пресбурге. Все-таки целый день экономился.

Часа два ехали молча, каждый думал о своем или же просто любовался лесным пейзажем. Солнце припекало, хотелось есть, а больше того пить, поэтому и говорить не тянуло. Как на грех, никаких ручейков не попадалось. Оставалось надеяться только на трактир, где они могли пополнить свои запасы.

Неожиданно Троекуров насторожился. Павел завертел головой, озираясь и пытаясь понять, что могло встревожить князя. Но ничего особенно не заметил. Дорога в лесу была сухой, ровной, никого и ничего поблизости не было видно и, кроме шума кареты, слышно.

– Что… – начал было Павел.

Но Троекуров быстро поднес палец к губам, призывая к молчанию, затем показал на ухо.

Павел прислушался. Теперь и он различал посторонний шум. Все явственнее слышался стук копыт.

– Верховые, – сказал князь. – Всадника три или четыре. Наверное, к государю спешат, – сказал он успокоенно. – Сейчас у них хоть по глотку воды разживемся.

Выстрел раздался совершенно неожиданно, откуда-то сбоку, из-за кустов. Пуля просвистела рядом.

– Это что за черт?! – взволнованно проговорил князь, озираясь.

Но второй выстрел, раздавшийся вслед за первым, заставил его болезненно вскрикнуть, и он схватился за левую руку. Чуть повыше локтя начало расползаться кровавое пятно.

– Держись! – крикнул он Павлу и, выругавшись, раненой рукой схватился за вожжи, а правой стал нахлестывать лошадей.

Карета быстро начала набирать скорость. Павел обернулся. Из-за кустов появились два мужика, что-то крича и размахивая руками. Через мгновение вышел и третий, ведя коней. Мужики вскочили в седла и поскакали за каретой. Началась погоня.

К своему большому удивлению, никакого страха Павел не испытывал. У него было такое чувство, будто он принимает участие в каком-то спектакле или смотрит исторический фильм. Карета быстро неслась вперед, на повороте ее так закидывало, что казалось, она вот-вот опрокинется. Павел сидел, вцепившись обеими руками в перекладину, с болью думая о магнитофоне, оставшемся в карете.

Дорога петляла по лесу, скрывая преследователей, но, когда вскоре выдался прямой участок, благодушию Павла пришел конец. Вместо трех, выскочивших из-за поворота всадников, он увидел шестерых. В руках их хищно поблескивали сабли. Расстояние между каретой и преследователями медленно, но сокращалось. Видимо, верховые, топот коней которых они слышали, были сообщниками сидевших в засаде.

Князь, каким-то чудом умудрявшийся еще править мчащимися лошадьми на этой лесной дороге, на мгновение оглянулся и оценил ситуацию, которая складывалась явно не в их пользу.

– Стрелять умеешь? – закричал он Павлу.

В ответ тот лишь с сомнением пожал плечами.

– Попробуй перебраться в карету и пали. Пусть даже не попадешь, так хоть напугаешь. Я сейчас немного придержу лошадей.

Князь перестал махать кнутом и приопустил вожжи. Бег замедлился, но все же карета неслась быстро, рискованно было пытаться на ходу перебраться внутрь. Павел медлил.

– Быстрее! – умоляюще прокричал князь. – Иначе хана, Пашка!

И он решился. Уцепившись за край, подтянулся, забрался наверх и осторожно прополз назад. Затем, перехватившись руками, спустил ноги, стараясь попасть ими в окно кареты. Не сразу, но удалось и это. Тогда он буквально нырнул ногами вперед, внутрь кареты, больно ударившись головой. Князь вновь принялся нахлестывать лошадей, и они помчались стрелой. Но за это время преследователи сумели значительно приблизиться.

Схватив палаш, Павел разорвал драпировку на задней стенке кареты и несколькими мощными ударами буквально проломил ее. Теперь он мог рассмотреть даже лица преследователей, охваченные возбуждением и азартом погони.

Раздумывать было некогда. Он схватил фузею, высунул ее ствол в пролом и тщательно прицелился в ближайшего разбойника, который еще не замечал грозящей опасности. Грохот выстрела, чувствительная отдача в плечо оглушили Павла. Но он заметил, как подкосились у коня ноги, а всадник кубарем перелетел через его голову.

– Попал! – радостно закричал он.

Пусть в коня, а не в разбойника, все равно это была большая удача. На одного врага стало меньше. Да и остальные от неожиданности сбились с темпа, соображая, что произошло. Сверху раздался подбадривающе-торжествующий крик князя.

Павел, меняя ружья, после этого стрелял еще дважды, но безуспешно. Расстояние было слишком велико, да и прицелиться хорошо не давала тряска. Но все же выстрелы сделали свое дело, остудили пыл рассчитывающих на легкую победу разбойников. Он перестал стрелять. Надо было беречь оставшиеся заряженными несколько мушкетов и пищалей, так как зарядить их вновь он и в спокойной обстановке вряд ли сумел бы. На скаку про это и вовсе не могло быть и речи.

Скорость постепенно начала замедляться, взмыленные лошади бежали на пределе сил, но преследователи и не думали отказываться от своих планов. Расстояние вновь начало сокращаться. Уже хорошо были слышны крики, которыми подбадривали друг друга разбойники. Павел еще раз прицелился, на этот раз выстрел оказался вдвойне удачным. Один из преследователей схватился за грудь, опрокинулся, раскинув руки, на спину лошади. Та, испугавшись, шарахнулась в сторону, перегородив дорогу скачущей следом. И ее всадник, не удержавшись, вылетел из седла. «Вряд ли он скоро сможет в него сесть», – подумал Павел.

Но оставшихся трех разбойников такой поворот событий на этот раз не обескуражил, а лишь разозлил. И они, пришпорив взмыленных скакунов, быстро приблизились. Павел не успел заменить ружье, как один из преследователей, поравнявшись с каретой, попытался на ходу перепрыгнуть на нее. Вовремя заметивший опасность князь, выхватив вместо кнута саблю, успел угостить его добрым ударом. Но, потеряв на миг управление, сам не удержался от толчка кареты и полетел на землю. Лошади, пробежав еще немного, устало остановились.

Павел выскочил из кареты и увидел, что князь с обнаженной саблей стоит, прислонившись спиной к стволу дерева. А к нему с двух сторон приближаются оставшиеся невредимыми разбойники.

Схватив пищаль, Павел, почти не целясь, выстрелил. Один из преследователей пришпорил коня и поскакал к нему. Достать оставшийся мушкет уже не было времени, выхватить же палаш или саблю и защищаться в рукопашном бою ему даже в голову не пришло. Это было бы просто бесполезно. И он сделал единственное, что, наверное, мог сделать. Стал прятаться от разбойника за каретой, обегая ее кругом. Подгоняемый страхом, он делал это быстрее, чем тот успевал разворачивать своего скакуна.

Наконец разбойнику надоела игра в прятки, и он спешился. Павел прекрасно понимал, что силы не равны, и подумывал уже о том, чтобы улучить момент и попробовать скрыться в лесу. Страх придавал ему сил, и он, петляя между деревьями, мог оторваться от преследователя. Во всяком случае, он считал, что это его единственный шанс.

Парень уже готов был привести задуманный план в исполнение, как с той стороны, где остался князь, раздался крик боли и отчаяния. Павел обернулся и увидел спешащего на выручку Троекурова, его соперник корчился на земле. Оставшийся в одиночестве разбойник реально оценил свои шансы. Выругавшись и бросив на Павла злобный взгляд, он вскочил в седло и поскакал прочь. Тяжело дыша, подбежал Алексей Борисович.

– Цел? – спросил он.

Павел лишь кивнул.

– Молодец! И спасибо тебе. Коли б не твоя стрельба, с нами бы уже сейчас расправились.

– Князь, давай-ка я лучше тебя перевяжу.

– А, ерунда, – махнул тот рукой, – пуля только кожу содрала, да и сабельный удар по касательной пришелся.

Только тут Павел заметил, что еще в одном месте разрублен сабельным ударом кафтан Троекурова. В крови была и щека, которую он распорол, падая с кареты.

– Так что, можно сказать, отделались легким испугом, – устало, но весело подмигнув парню, заключил князь. – А теперь давай побыстрее убираться отсюда.

– Значит, погоню все же организовали?

– Нет. Это не погоня была. Это была засада. Погони просто еще не могло быть, – ответил князь.

– А засада зачем?

– В этом мы после разберемся, случайно или не случайно среди бела дня здесь разбойники очутились. Сейчас быстрее поехали. Чем скорее доберемся до постоялого двора, тем лучше будет. Спокойнее.

Не заставляя еще раз повторять приглашение, Павел забрался внутрь кареты, уложил разбросанное оружие, попытался скрепить разорванную обивку и осмотрел магнитофон. Пластмассовый корпус в двух местах треснул от ударов, но работал, к удивлению, хорошо. Это радовало. Магнитофон еще мог пригодиться, и не только в этом веке, лишь бы батарейки не сели.

До постоялого двора добрались к вечеру без приключений. Быстро привели себя в порядок – стряхнули пыль, смыли кровь – и пошли в трактир. Расплачиваться было нечем, но князь быстро договорился с хозяином, и им подали обильный ужин. Проглотив изрядное количество различных блюд, они тяжело поднялись из-за стола и пошли в приготовленную для них комнату. Просить Троекурова ехать в ночь у Павла просто не повернулся язык. Да вряд ли он и сам был в состоянии немедленно отправляться в дорогу. Уставший и насытившийся организм требовал отдыха.

Несмотря на накопленную усталость, проснулись рано. Наскоро позавтракали, взяли немного провизии и пошли во двор. Отдохнувшие кони уже были запряжены в карету, а пробитая накануне Павлом задняя стенка заделана, обшивка зашита. Можно было отправляться в дорогу.

Путь был неблизким, но преодолели они его на этот раз без приключений. Когда впереди показались крепостные башни Пресбурга, сердце у Павла гулко забилось. Как-то отнесется государь к их возвращению, что еще предпримет, чтобы задержать кресло у себя? Ответы на эти вопросы он не знал, но во всем решил положиться на покровительство князя. За короткое время знакомства он с ним, несмотря на заметную разницу в возрасте, по-настоящему сдружился. Ему даже жаль было покидать его.

Когда заехали в крепость, часы на башне показывали пять часов пополудни. Троекуров направил запыленный экипаж с царским гербом на дверцах к государевым палатам.

«Вот он, ирод», – подумал Павел, увидев, как из дверей, с опаской глядя на появившийся экипаж, выскочил Меншиков. Что-то сказав страже, тот побежал в сторону конюшен. И тут же промчался верхом к выходу из крепости. Князь остановил карету и спустился на землю. Следом за ним, прихватив магнитофон, вышел и Павел.

– Пускать не велено, – перегородил им дорогу к дверям стражник.

– Доложи, что князь Троекуров прибыл.

– Никак не могу, государь в отлучке.

– Из офицеров есть кто-нибудь?

– Никак нет, все в походе.

– Так что ж нам, так на улице и торчать? Ты нас хоть в горницу допусти.

– Никак нет. Никого пущать не велено.

Павел с тревогой вслушивался в разговор. Он догадался, что приказ, скорее всего, отдал не Петр, а только что уехавший Меншиков. А куда, как не предупредить своего хозяина, помчался верный Алексашка. Вернется Петр, и неизвестно еще, как повернутся события. И он решился еще раз повторить уже использованный вариант с магнитофоном. Пока князь разговаривал со стражником, перемотал пленку и включил на полную громкость.

Услышав неожиданно раздавшийся гневный голос государя, стражник отскочил в сторону и вытянулся в струнку. Павел и князь беспрепятственно вошли в палаты и рассмеялись.

– Теперь он не скоро в себя придет, – сказал князь. – Хорошая штука этот твой магнитофон.

Павел, помня дорогу, быстро прошел в комнату, Троекуров не отставал. К своему облегчению, Павел увидел кресло на месте, оно было в полном порядке. Настроив его на следующий, восемнадцатый, век, включил машину, чем вывел князя из задумчивости.

– Может, государя дождешься, объяснишься?

Павел отрицательно помотал головой.

– А тебе огромное спасибо, – сказал он, протягивая Троекурову руку, – честное слово, мне просто жаль расставаться, но и остаться не могу.

– Ну что ж, коли надо, так прощай. И тебе спасибо, хороший ты урок мне преподал. Выпадет оказия, приезжай, всегда буду рад. – И князь крепко пожал протянутую руку парня.

Павел сел в кресло. Еще раз проверил настройку, положил палец на кнопку.

– Прощай, князь! – На глаза его навернулись непрошеные слезы.

– Прощай, Павел! – ответил тот. – И не суди ты нас строго.

Не в силах тянуть дальше, Павел нажал кнопку. А посреди опустевшей комнаты остался стоять князь, так до последнего момента и не веривший, что этот славный, полюбившийся ему парень может взять и просто исчезнуть прямо у него на глазах.

В это мгновение в ворота крепости на взмыленном коне влетел юный государь Петр Алексеевич…

Глава 10. На «том свете»

– Чего ты так орешь-то? – первой пришла в себя баба Надя.

Митрий, сидевший в кресле, приоткрыл глаза. Перед его взором вновь стояли полуголый подросток в странных портках да чудно одетая, простоволосая баба. Причем вместо глубокой ночи был день! Солнце лишь начинало клониться к закату. Увидев все это еще раз, он вновь закрыл глаза и надрывно, с животным страхом завыл.

Баба Надя решительно подошла к креслу, еще раз внимательно оглядела сидящего в нем мужика со всклоченными, спутанными волосами и бородой, в разодранной рубахе и с обезображенным шрамами лицом. Протянув руку, она потрясла его за плечо. От прикосновения он испуганно вздрогнул, но замолчал и вновь медленно, с опаской открыл глаза.

– Чего орешь-то? – как можно спокойнее спросила баба Надя.

Но мужик лишь всхлипнул, глубоко вздохнул и уставился на нее.

– Никто тебя здесь не обидит, мы люди мирные, это внучок мой, Вадька. – Бабушка говорила все подряд, лишь бы не молчать. И Митрий от ровного доброжелательного голоса постепенно успокаивался. – Мы здесь на речке отдыхали, думали, еще один внучок приехал, а глядь, здесь ты сидишь и кричишь. Тебя хоть как зовут-то?

– Иде это я? – глухим голосом спросил Митрий.

– Дома, милый, дома, на Волге.

– На Волге? – Ошарашенный этими словами, мужик опять готов был заорать.

– Тихо! – уже сердито сказала баба Надя. – Не кричи. Не маленький.

Мужик, закрыв рот, виновато захлопал глазами. Из кустов раздался задорный смех. Это Вадька, поначалу сам опешивший от неожиданности, пришел в себя и, видя, как баба Надя отчитывает здоровенного мужика, сидящего в кресле, не удержался и расхохотался. Баба Надя, оценив комизм ситуации, тоже улыбнулась. А Митрий, широко открыв глаза, непонимающе смотрел то на смеющегося паренька, то на улыбающуюся женщину. Он не постигал причину их веселья.

– Ну так что, будем представляться? – спросила еще раз бабушка и, поймав недоуменный взгляд, пояснила: – Меня зовут Надежда Дмитриевна, или просто баба Надя, его, – она показала на сторону кустов, – Вадим, а тебя как?

– Митрий, – робко ответил тот.

– Вот видишь, как хорошо. Расскажи-ка теперь, Митрий, как же ты попал-то сюда? Видел ли ты моего внука Пашеньку? – задала она интересовавший ее вопрос.

Необходимо было как можно скорее разговорить этого мужика. Выяснить, как он попал на машину времени, не Пашка ли его прислал? Если нет, то что случилось в далеком веке, и узнать, в каком? Необходимо было все обдумать и принять решение. Поэтому терпеливо, но настойчиво баба Надя успокаивала и пыталась разговорить незнакомца. Очень обрадовалась, когда он назвал свое имя, и с нетерпением ожидала и ответа на самый главный вопрос.

Но Митрий вместо ответа вдруг поднялся с кресла и грузно бухнулся ей в ноги.

– Помилуй, матушка! – стоя на коленях, склонив до земли взлохмаченную голову, начал причитать он. – Зело грешен я, смерд. Но вреда никому не делал. А за то, что за Степкой пошел, сполна на земле рассчитался. Пощади, помилуй и замолви словечко, матушка! Много горя хватил, сполна рассчитался, ни днем ни ночью мне покоя не было. За грехи мои таскало меня по земле. И нигде я не находил приюта…

– Ты погоди, погоди. – Баба Надя склонилась над мужиком, пытаясь его поднять. – Ну что ты, в самом деле. Все хорошо же.

Вадька разразился еще одним взрывом смеха.

– Тихо ты, замолчи, – обернулась к нему бабушка. – Помоги лучше.

– Он… Он… – Вадька, захлебываясь от смеха, не мог говорить, – он же решил… что на тот свет попал, – раздался очередной взрыв хохота.

– Однако правда, – опешила баба Надя. – Да ты что, сдурел, что ли? – Она с силой начала трясти мужика за плечи. – А я, по-твоему, кто, апостол Петр, что ли? Да и Вадик на ангелочка не похож. Поднимайся, не срамись. На земле ты, на земле, и до того света тебе еще далеко. Молодой еще, рано о смерти думать.

Митрий поднял голову, сел на землю и, ничего не понимая, ошалело стал озираться по сторонам.

– А не врешь? – хрипло спросил он.

– Вот еще. Больно-то надо мне тебя обманывать.

– Но ведь темень была, ночь. А потом бац, и снова день. Ужель так бывает?

– Приустал да заснул, вот тебе и бывает.

Митрий с сомнением покачал головой.

– Заснул на Яузе, а проснулся на Волге?

– Да ты так спишь, – нашлась баба Надя, – что тебя, действительно, хоть на тот свет тащи.

Митрий еще раз с сомнением покачал головой, но ничего не сказал.

– Недосуг нам тут рассиживаться. – Видя, что он опять успокоился, бабушка решила продолжить допрос: – Давай рассказывай, что случилось и видел ли ты моего внучка?

На этот раз Митрий не заставил себя долго упрашивать. Он как мог подробно попытался изложить события последней, запомнившейся ему ночи. А произошло вот что…

Наткнувшись поутру на дозоры петровских потешных полков, он еле ушел по лесу от преследования. Запутав следы, не рискнул пробираться дальше днем. Поэтому, забравшись поглубже в кусты, решил отоспаться. Проснулся уже под вечер. Солнце садилось, хотелось есть.

Надо было дождаться темноты, но он решил, что искать его уже перестали, и решил идти дальше. Не прошел и полверсты, как вновь наткнулся на дозор. Облава продолжалась, и чего надо было этим недорослям от него? На этот раз Митрию не удавалось оторваться от преследователей. Они цепко держали его след, идя буквально по пятам. И если бы не опустившаяся на землю ночь, не уйти бы ему. В темноте же он затаился, хотя и понимал, что погоня где-то рядом.

Одного он даже видел в лунном свете. Он тоже затаился неподалеку. Боясь пошевелиться и выдать себя, Митрий внимательно наблюдал за ним. Но тот, казалось, не собирался никуда уходить, и, устроившись в кустах, привалился спиной к стволу дерева. Оставалось только ждать. Либо все же уйдет, либо заснет, и тогда можно будет двигаться дальше, не выдав своего присутствия.

Прошло совсем немного времени, как совершенно неожиданно, откуда-то сверху раздался громкий, пронзительный свист, треск ветвей, и между ними появилось кресло, в котором кто-то сидел. Митрий совсем оробел, осенил себя крестным знамением и хотел было бежать куда глаза глядят, но со страху отказали ноги.

Он был уверен, что в кресле сидел сам нечистый, и очень удивился, увидев в лунном свете, как из него поднялся молодой парень. Не страшный совсем, обыкновенный. Но то, что он начал делать дальше, опять заставило Митрия поволноваться. Он снял с себя нормальные штаны и, оставшись в одной рубахе, натянул на себя какую-то бесовскую одежду. В это время с противоположной стороны выскочил петровский вояка и бесстрашно набросился на паренька. Тот как раз рубаху бесовскую надевал и сопротивления оказать не мог. Вот тут и спутали его.

Вояка осмотрел все кругом, забрал с кресла красивый сундучок и повел паренька в крепость. Луна к тому времени хорошо освещала все вокруг. Когда паренек оказался связанным, Митрий успокоился. Но когда подростки ушли, он выбрался из кустов и осторожно подошел к креслу. Осмотрел, потрогал сиденье, спинку, подивился мастерской работе. Затем так же осторожно попробовал сесть. Оказалось очень удобно. Митрий позволил себе даже приосаниться, представляя себя государем на троне, и сам посмеялся таким мыслям.

Все бы ничего, но кресло негромко, но слышно гудело. Не понимая, что бы это означало, он все же не решился трогать какие-то рычажки, видимые по бокам у подлокотников, кабы чего не вышло.

Митрий посидел, отдыхая, прежде чем идти дальше. Неожиданно слева раздался сухой треск ломающихся сучьев. Он резко обернулся, пытаясь разглядеть, кто идет, и в волнении схватился за подлокотник. Вдруг ему показалось, что он куда-то проваливается, голова закружилась. Он зажмурился.

Когда через секунду открыл глаза, к своему ужасу, увидел, что солнце стоит еще высоко в небе, а из-за кустов появился почти голый парнишка и странно одетая баба. Вновь зажмурив от страха глаза, он дико закричал…

– Значит, Пашку стражники схватили, – с какой-то даже завистью сказал Вадька.

– А когда это было? – спросила баба Надя.

– Да вчерась, ночью. Я же говорил, – удивился Митрий.

– Год-то какой был?

– Да не ведаю я, – виновато сказал невольный путешественник.

– Война, что ли, была? – поинтересовался Вадька.

– Бог миловал, никакой войны покамест нету.

– Откуда же тогда стражники, военные? – настаивал Вадька, а баба Надя внимательно прислушивалась к разговору.

– Да там неподалече, на Яузе, государь наш молодой, Петр Алексеевич, тешится. Построил фортецию, пацанов в воинство обрядил да все крепости штурмует, развлекается. А сестрица евонная, Софья, на Москве правит. И чего они ко мне прицепились, сам не понимаю. Тоже, наверное, потеха.

– Значит, он только до семнадцатого века добрался, – отметила баба Надя.

– Когда же он сюда-то вернется, – расстроился Вадька, – ведь на три дня только договаривались.

– И на чем вернется? – Она показала рукой на кресло.

Тут только до Вадьки дошло, что он хоть сию минуту может попытаться вернуться домой. Но Пашка? Схваченный стражей, он что, так навсегда и останется в далеком семнадцатом веке? Но что было делать? Он совсем растерялся.

– Насколько я поняла из твоих рассказов, – начала рассуждать баба Надя, – Митрий случайно нажал на кнопку возвращения на исходное место.

Вадька кивнул.

– А рычаги настройки остались в том же положении, что набирал Паша.

– Если он их не тронул. – Вадька показал на Митрия.

– Я здесь ничего не шевелил, – перекрестившись, ответил тот.

– Теперь подумай, – баба Надя внимательно посмотрела на Вадьку, – если сейчас нажать кнопку переноса, кресло вернется в семнадцатый век в то место, где уже стояло, или нет?

Вадька подумал и лишь в сомнении пожал плечами.

– Не знаю, – откровенно признался он.

– Во всяком случае, шанс такой есть, – констатировала баба Надя, – и другого выхода я не вижу.

– Можно я туда поеду? – пришла Вадьке в голову мысль. – Может, ему там помощь требуется?

– Избави бог, – даже испугалась баба Надя. – Ты же помнишь, почему здесь остался. Если и эта ниточка оборвется, вас тогда никакими судьбами не соберешь. Это исключено, а вот у Митрия мы должны спросить, хочет ли он вернуться назад. Что он здесь делать-то будет?

– Это куда вернуться? – настороженно спросил Митрий.

– Назад, на Яузу.

– Не гони ты меня, матушка, – поняв, о чем идет речь, снова закричал тот, – не хочу к этим варнакам. Доведут они меня до плахи. Вы, я вижу, люди добрые, может, схороните на время, а там разберемся. Верой и правдой служить вам буду, – закончил он, готовый в любой момент вновь броситься на колени.

Угадав его желание, баба Надя строго прикрикнула на мужика:

– Не хнычь, никто тебя не гонит. Не хочешь возвращаться – оставайся. Поди, не пропадем и на улице не оставим. А нам сейчас с Пашкой вопрос решать надо. – Она снова повернулась к Вадьке: – Придется рисковать и посылать кресло пустым.

Вадька вздохнул и согласно кивнул. Другого выхода не было.

– Впрочем, почему пустым, – спохватилась вдруг баба Надя, – погодите-ка.

И она через кусты пошла к берегу. Вадька еще не успел понять, что она задумала, как бабушка вернулась с сумкой в руках. Достала оттуда уложенный в пакет курник и положила его на сиденье.

– Ну, давай посылай, – сказала она.

Вадька подошел к слабо гудевшему креслу и нажал на кнопку переноса. Ни звука не раздалось, а кресло с пирогом исчезло. Бабушка, наблюдавшая эту картину, удивленно покачала головой, а Митрий в страхе перекрестился.

– Что теперь делать будем? – спросил Вадька. – Может, Пашка уже сбежал от стражников и сюда вернется?

– Нет, теперь и завтра он вряд ли вернется, – уверенно заявила баба Надя, – даже если и от стражников сбежит. Уж я-то его знаю – упрямый. Пока все века не обрыщет – не вернется. Пока надежда есть, что Дашу отыскать сможет, не бросит поиски.

– Но ведь мы же через три дня договорились, – заметил Вадька.

– И что? Он знает, что здесь ты в безопасности, под моим присмотром, а Даше там каждую минуту опасность грозить может. Ты бы как на его месте поступил?

– Ох и попадет же мне, – вместо ответа сказал паренек, опустив голову.

– Попадет, так за дело, – заметила бабушка, – об этом раньше надо было думать. Шкодить умеешь, так учись и отвечать за свои дела.

Митрий, ничего не понимая, лишь прислушивался к разговору, успокоившись оттого, что никто назад его больше не посылает. О своей дальнейшей судьбе он даже не задумывался. Давно привык жить только сегодняшним днем.

– Можно идти домой, – сказала бабушка, – только, я думаю, лучше нам дождаться вечера, когда стемнеет. – И она критически посмотрела на Митрия.

Действительно, появляться в таком виде на оживленных улицах города было бы неосторожно. И они пошли на берег, туда, где лежала Вадькина одежда и брошенное бабушкой вязанье.

– Возьми, поешь, – протянула она Митрию остатки пирогов.

Тот с благодарностью принял их и, стараясь сдерживаться, жадно начал есть. Он уже и не помнил, когда делал это в последний раз, причем за последние сутки он столько пережил, что хватило бы и на неделю.

– Что это за имя такое трудное – Митрий? – после некоторого молчания спросил Вадька.

– Это так называют, – пояснила бабушка, – а вообще Дмитрий. Моего отца тоже так звали, меня некоторые из пожилых так Митревной и зовут. Это знаешь, – баба Надя улыбнулась, – мужик так один в селе говорил, мол, у меня три сына и все на «М»: Митрий, Миколай и Микита.

Вадька весело рассмеялся.

– А кем он был?

– Кто? – не поняла бабушка. – Мужик-то?

– Да нет, отец ваш.

– Крестьянином. А потом на фронте связистом. В сорок первом большой бой фашистам дали. Одно только письмо и успел домой прислать. И то при переезде его мать где-то затеряла.

– А может, и не погиб он тогда. Я про всякие случаи читал.

– Писала я после войны, пыталась узнать. Но точного ответа так и не получила. Скорее всего, погиб. Связисты ведь как воевали? Страшный бой идет, обстрел, а связь налаживать надо. По очереди ходили. Уйдет один, если наладит и живым вернется, становится последним в очереди.

Вадька только сейчас понял, что далекая Вторая мировая война, которую он изучал по истории, для бабы Нади была частью биографии. А для сидящего рядом бородатого мужика, жующего пироги, частью жизни было участие в бунте Стеньки Разина. Интересная складывалась ситуация.

Когда достаточно стемнело, пошли домой. Впереди шла бабушка, за ней, осторожно оглядываясь, шагал Митрий, представитель семнадцатого века, а замыкал группу он сам – житель двадцать второго столетия.

Вышли на городские окраины, и Митрия вновь охватил суеверный ужас. И чем дальше шли, тем страшнее ему становилось. Кругом стояли высоченные дома. Выше, чем стены Кремля. В больших окнах горел непонятный свет. По дорогам проносились ревущие чудовища со слепящим взором. И если бы ему сейчас предложили, он бы, наверное, вернулся назад, в ту ночь. Пусть стражники, пусть даже плаха, зато все ясно, понятно и просто устроено. Он до того оробел, что баба Надя, успокаивая, вынуждена была взять его за руку.

Наконец они пришли домой. Квартира своим убранством также поразила Митрия. Он немного успокоился, когда толстые стены дома защитили его от ревущих чудовищ. Долго цокал языком, разглядывая горящие лампочки. Даже решился пощелкать выключателем, включая и выключая свет. Удивленно разглядывал мебель, книги, телефон, но особый интерес у него вызвало большое зеркало, висевшее в коридоре. С восторгом он отнесся к кранам, из которых бежала вода. А когда включили телевизор, который Вадьке все же удалось отрегулировать, у него просто челюсть отвисла. Он так и смотрел на экран не шелохнувшись и раскрыв рот. Для него это был вечер чудес. И то, что Вадьке казалось музейной рухлядью, для Митрия представлялось сказочным волшебством или даже колдовством.

Бабушка снарядила его в ванную, а Вадька пошел ему помочь, и вскоре Митрий с детским восторгом плескался, фыркал, похохатывал, поливая себя теплой водой.

Баба Надя не вернула ему грязную и порванную одежду. И из ванной он появился смущенный, но довольный, завернувшись в большую простыню. В доме просто не нашлось одежды, подходящей ему по размеру.

– Хорошо у вас тут, – сказал он, когда баба Надя позвала всех к столу.

Подойдя к окну, в свете фонарей у подъезда Митрий разглядел, на какой высоте находится квартира, и испугался. Больше в окно старался не смотреть. После плотного ужина его отправили спать. Баба Надя постелила ему на диване, и вскоре по квартире разнесся могучий храп. Вадька тоже отправился в постель, не забыв прихватить с собой книгу, а бабушка принялась хлопотать по хозяйству. Четвертую ночь проводил Вадька в двадцатом веке, но до сих пор не мог понять, когда же она все-таки спит…

Поутру на берег они не пошли. Оставив мужчин дома, баба Надя отправилась за покупками.

– Митрия нам приодеть надо, – сказала она, – в его-то рванье, хоть я и постирала, на улице не появишься. В магазинах сейчас ничего не укупишь. Пойду на базарчик схожу, авось что подвернется. Вы пока дома посидите. Пашка с утра-то не появится, не успеет просто, а после обеда пойдем, кто его знает, может, еще один Митрий объявится.

Вернулась она часа через два, усталая, но довольная. Сторговала на базаре не новые, но вполне приличные брюки, сорочку, купила в магазине нижнее белье, да в комиссионном большого размера кеды. Вадька помог одеться смущенному Митрию, которому все покупки пришлись впору. Пожалуй, только рукава у рубашки оказались короткими, но Вадька закатал ему их выше локтя.

После этого бабушка взяла ножницы, расческу, подстригла Митрию длинные волосы, укоротила бороду.

– И не узнать тебя теперь, – сказала она, любуясь на дело своих рук, – хоть под венец веди.

Действительно, трудно было узнать в солидном, еще не старом мужчине профессорского вида вчерашнего беглого Митрия. И если бы не шрамы, хотя и прикрытые бородой, но все же обезобразившие лицо, ничто не напоминало о том, что это житель далекого уже века.

– А теперь обедать и на свой пост, – бодро скомандовала баба Надя. – Какие там еще сюрпризы уготовит нам Пашка.

– Мы же ему тоже приготовили, – рассмеялся Вадька. – Хотел бы я на него посмотреть, когда он ваш пирог в машине найдет.

– Я бы тоже хотела, – почему-то грустно ответила баба Надя, – если найдет.

Глава 11. Далеко от России

Паруса на фрегате обвисли. Полный штиль сковал судно.

Куда ни глянь, кругом простиралась только океанская синь, сливаясь у горизонта с безоблачной голубизной неба. На душе у капитана было тревожно. Такое затишье ничего хорошего не предвещало. А добрую бурю кораблю больше не выдержать.

Давно уже не пополнялись запасы пищи, на исходе вода, пить которую в иных условиях вряд ли бы кто стал. Нет, экспедиция была подготовлена добротно, расчеты проведены верно. Только как можно было учесть почти месячные штормы, порядком поистрепавшие корабль и задержавшие его на просторах океана.

И как бы ни вынослив был русский матрос – ни жалоб, ни недовольств в команде не было, все понимали создавшееся положение, – долго так продолжаться не могло. Часть матросов были ослаблены и больны, троих уже пришлось схоронить, двух смыло волной. Не раз уже ловил капитан на себе матросские взгляды, с надеждой и верой смотрели они на него. Ждали, какое решение примет.

И он принял решение…

* * *

Нажав кнопку, через секунду Павел открыл глаза и тут же снова закрыл их. Он уже привык к тому, что кресло доставляет его в совершенно неожиданные места. Поэтому не удивился, если бы очутился в горах или тайге, в очередном подземелье или даже тундре. Но то, что он увидел теперь, – поразило. Это была не Россия.

С большой натяжкой открывшийся пейзаж можно было сравнить с Черноморским побережьем, куда он с родителями однажды ездил. И все же это было не Черное море. Такой буйной тропической растительности не было даже в Сухумском ботаническом саду. Первое, о чем подумал Павел, второй раз открыв глаза, что он оказался в Африке или Америке, что, в общем-то, в данной ситуации для него было все равно. И почему машина доставила его сюда, он не представлял.

Павел встал с кресла и осмотрелся. Широкий песчаный пляж тянулся от самого берега моря вплоть до начинающихся довольно далеко от берега зарослей тропического леса. А длину его он определить не мог, поскольку располагался пляж вдоль всего побережья в ту и в другую сторону насколько хватало глаз.

Судя по стоящему высоко солнцу, совсем недавно миновал полдень. Единственное, чего Павел не опасался, так это неожиданного нападения. Кресло стояло между полосой прибоя и зарослями, и подобраться к нему незаметно было абсолютно невозможно. Он еще раздумывал, по какой такой причине кресло доставило его к этим отдаленным берегам, когда увидел стоящий в море на якоре корабль.

Большое судно казалось на расстоянии абсолютно пустым, безжизненным. На его мачте гордо реял знакомый Павлу Андреевский стяг.

«Ага, а корабль-то наш, – подумал он, – может быть, это что-то объяснит». И в ожидании развития событий он, скинув одежду, улегся на песке. Мысли его тут же вернулись в семнадцатый век, из которого он бежал всего несколько минут назад и где оставил князя Троекурова. С сожалением подумал о том, как бы хорошо было вместе с таким человеком заниматься поисками Даши.

Он поднялся, взял с кресла магнитофон и решил до конца прослушать записанную кассету. Заканчивалась она хоть и ожидаемо уже, но обидно для Павла. Обговорив с Меншиковым, как отправить парня подальше от Пресбурга, Петр стал советоваться с ним, какому бы надежному и верному человеку можно было поручить это дело.

«– Позовите-ка мне князя Троекурова, – поразмыслив, сказал он, – Алексей Борисович лучше нас это дело обмозгует. Он на такие дела мастак. Впрочем, – остановил он направившегося к дверям Алексашку, – лучше сам до него дойду».

– Без обмана вот никак не могут, – с горечью сказал сам себе Павел. Но тут его поразила другая мысль. А для чего ж тогда Троекуров бежал вместе с ним, почему ослушался, не выполнил приказ государя? Не задержал его на несколько дней, хотя имел для этого все возможности.

Вспомнился ему и недавний их разговор, вернее, его рассказ о своих приключениях, рассуждения о том, что никакой пользы не принесут занесенные из будущего технические новинки. Может быть, это повлияло? Вспомнил неподдельный гнев князя, когда Павел оскорбил юного государя. Ясно услышал он и прощальные слова Троекурова: «И не суди ты нас строго».

«Страшные они люди, – подумал Павел, – непонятные. Гордые, смелые, берегущие свою честь, но готовые пойти на хитрость, даже на обман. И ведь не ради своей корысти, выгоды, просто если решат, что это принесет пользу России, Отечеству. Нельзя, наверное, подходить к ним с нашими обычными сегодняшними мерками. Время было другое, все было другое».

И от этих мыслей обида и гнев на Петра и Троекурова у него вовсе прошли. Не мог он видеть и слышать, как в это же самое время проскочил мимо ошарашенного стражника в палаты юный государь, но застал в комнате лишь Троекурова, сидящего с опущенной головой. Рассказал ему князь обо всем, что видел и слышал от Павла.

– Чудно, – выслушав этот рассказ, заметил Петр, – прямо как в сказке какой-то. Ежели б не ты мне о том поведал, Алексей Борисович, ни за чтобы не поверил. Эх, жаль, что не задержал ты его до моего возвращения. Мне как Алексашка поведал, что вы вернулись, я сразу сюда поскакал, хоть одним глазком бы посмотреть, как исчезает он вместе с креслом. – Ну да ладно, – помолчав, закончил Петр, – что о том горевать. Случившегося не воротишь. А ты вишь, князь, сколь мастеровиты да мозговиты станут потомки наши, коли до таких штук додумаются. Может, будет в том и наша заслуга? Значит, горевать нечего, за дело надо браться. Здесь мы хорошо поработали, завтра же в Москву перебираемся. Пора!

Пригревшись на солнышке, Павел почти задремал, когда внимание его привлекли звуки, раздавшиеся из зарослей. Он повернулся, посмотрел туда и сразу вскочил. Из джунглей к нему двигался отряд полуголых чернокожих туземцев. Лицо и грудь их были украшены разноцветными узорами, в одной руке каждый держал копье, а в другой – какую-то зеленую ветку.

«Бежать», – мелькнула у Павла мысль, и он тут же стал быстро натягивать на себя костюм. Когда вновь поднял глаза и посмотрел на приближающийся отряд, то никакого агрессивного или воинственного настроения среди аборигенов не заметил. И все же решил на всякий случай принять меры предосторожности, чтобы быть готовым к любым неожиданностям.

Он развернул кресло спинкой к морю, быстро настроил рычаги на следующий век и, поставив магнитофон на колени, положил руку на кнопку. Темнокожие воины приблизились, и Павел получше их рассмотрел. Узоры на теле были выполнены красной и белой красками, причем у большинства левая половина тела была разрисована красной, а правая – белой. На запястьях были надеты какие-то браслеты, шеи также закрыли обручи.

Выделялся среди всех один, шедший впереди, видимо начальник. В волосы у него было воткнуто большое разноцветное перо, в проткнутую переносицу вставлена деревяшка, в оттянутых мочках ушей висели кольца, на нижней губе закреплен какой-то зеленоватый камень.

«Красавец», – подумал Павел, еле сдерживая смех.

Не подходя близко, туземцы, одетые лишь в небольшие волосяные юбки или набедренные повязки, остановились. Повинуясь знаку наряженного вождя, положили в одну кучку копья и, согнувшись в поклоне, выставив вперед зеленые ветки, почтительно стали приближаться к Павлу.

Все это нельзя было понять иначе, как демонстрацию мирных намерений. Именно так он и понял. Аборигены подошли к креслу, и каждый положил ветку у ног Павла. Пока он раздумывал, что ему нужно сделать в ответ, вперед вышел тот абориген, которого он принял за главного.

– Арроман, – сказал тот, приложив руку к груди.

– Арроман, Арроман… – согласно закивали остальные туземцы, указывая на него руками.

«Наверное, так его зовут», – решил Павел и тоже, приложив руку к груди, представился:

– Павел.

Совершенно неожиданно по знаку Арромана туземцы пали ниц перед креслом, лишь четверо торжественно подошли, встали по двое по бокам кресла и почтительно склонили голову. Рука на кнопке дрогнула, но Павел удержался и не нажал ее. С интересом ждал он продолжения происходящего. Страха не было, так как при малейшей опасности он мог покинуть это место. И это придавало уверенности. Тем более его здесь ничто не держало. Обнаружить Дашу в восемнадцатом веке на каком-то далеком африканском или южноамериканском берегу было совершенно невероятно.

Стоять перед креслом остался один Арроман. Он приложил руку к груди, затем поднял и начал говорить. Из всех его слов Павел понял только одно, что речь идет о нем и его неожиданном появлении. Говоривший несколько раз показывал руками на небо, потом на кресло и почтительно склонял голову. Видимо, туземцы наблюдали из зарослей за берегом и кораблем, когда раздался свист, а после перед их изумленным взором оказался и он.

Закончив речь, Арроман отдал какой-то гортанный приказ, и стоявшие по бокам воины одновременно неожиданно наклонились и подняли Павла вместе с креслом на плечи. Если бы это произошло не столь неожиданно, он обязательно бы нажал кнопку. Но, не успев ничего сообразить, он уже был поднят над землей и, опустив кнопку, сидел, вцепившись в подлокотники.

Странная процессия двинулась к джунглям. Впереди шел Арроман, за ним четверо воинов, над которыми в кресле возвышался Павел, а позади – остальной отряд туземцев. Причем они вновь подняли копья и, потрясая ими, пели какую-то песню, на ходу пританцовывая. И если Павел оборачивался и бросал на них взгляд, глаза их начинали радостно сверкать, пение становилось громче, и каждый сразу старался выказать усердие в танце.

«Очень интересно получается, – подумал Павел, – то я все на царей нарывался, а теперь, похоже, сам царем заделался. Или же они меня за какое-то божество приняли. Во всяком случае, надо подождать, что будет дальше. Необходимо выяснить, что здесь делает русский корабль, может быть, пробраться на него, на всякий случай узнать про Дашу. А вдруг машина меня специально сюда привезла, потому что уже однажды доставила девушку на корабль», – приняв такое решение, он терпеливо сносил все неудобства «поездки» в кресле.

Сильно захотелось пить. Но отряд, войдя в джунгли, продолжал двигаться вглубь материка или острова. Наконец в просвете между деревьев показался дым костров. Похоже, это была деревня аборигенов. Когда отряд вошел в нее, Павел утвердился в этом мнении. Жалкие шалаши – жилища туземцев – стояли здесь не один день. И пепелища костров около них показывали на оседлость существования. Об этом же говорили и замеченные Павлом изгороди из жердей, которыми были обнесены целые рощи бананов и фиговых деревьев.

Немного позднее он обратил внимание, что в этом поселке не было видно ни женщин, ни детей. Лишь мужчины встречали появившуюся процессию. Причину этого Пашка узнал не сразу. А пока с любопытством рассматривал деревню туземцев и увидел, что она населена больше, чем можно было предположить с первого взгляда. Процессию встречало более трехсот разрисованных воинов, приветствовавших ее дружными криками.

Когда кресло с Павлом осторожно поставили на землю около самого большого шалаша, воины пали ниц. Арроман опять произнес речь, обращаясь на этот раз к чернокожим соплеменникам. И вновь он то показывал вверх, то указывал на сидящего в кресле Павла. Слова его вызывали гул удивления и восхищения. Наконец он закончил и, подойдя к Павлу, жестом пригласил его пройти с собой.

Тому не хотелось покидать кресло, и не только по причинам безопасности: он боялся, что, воспользовавшись его отсутствием, любопытные туземцы, с восхищением глядевшие не только на его чудесный, увешанный металлическими побрякушками костюм, но и на сверкающие на солнце детали машины времени, повредят ее. А уж если ему не хотелось оставаться в далеком веке в России, то жить среди туземцев и вовсе не входило в его планы.

Но коли уж пытаться что-то выяснить, то отказываться от приглашения не имело смысла. Тогда Павел решил подстраховаться. Он поднялся с кресла. Все внимательно смотрели на него.

– Приветствую вас от жителей двадцатого века, – начал он говорить первое, что пришло на ум. Он знал, что все равно его никто не понимает. – Я приехал к вам с миром и надеюсь, что мы станем друзьями.

Решив, что подобного торжественного обращения достаточно, ибо божество не должно быть многословным, он снял со своей руки металлический браслет, оторвал с костюма цепочку и величественно протянул эти дары туземному вождю. Арроман восхищенно принял дары, гордо взглянул на соплеменников и встал рядом с Павлом. Насладившись радостными и восхищенным криками подданных, он вновь повторил приглашение пройти с ним в шалаш.

Павел согласно склонил голову, но, прежде чем идти, привлек внимание Арромана и показал ему на кресло. Затем показал на воинов, стоящих кругом, и жестом пояснил, чтобы они не приближались к креслу.

– Табу, – строго сказал Арроман, обращаясь к подданным, указывая на кресло. И Павел понял, что туземцы правильно растолковали его жесты.

После этого он, немного успокоившись, пошел вслед за вождем в шалаш. Но внутрь они не вошли. Недалеко от входа была расстелена искусно сплетенная циновка, на нее и пригласил сесть хозяин, а сам, пригнувшись, прошел в шалаш и вскоре вынес оттуда угощение.

Павел с удовольствием попробовал печеный плод хлебного дерева, какой-то вкусный корень и пирог из бананов и кокосовых орехов. Угощаясь, он внимательно рассматривал украшения Арромана. Его браслеты и обручи, похоже, были выполнены из скорлупы кокосовых орехов с нанесенными на них узорами. В носу, как и казалось издали, была воткнута деревяшка, а уши оттягивали кольца, сделанные из панциря черепахи.

Закончив трапезу и запив угощение молоком кокосового ореха и соком какого-то незнакомого растения, Павел почувствовал себя значительно уютнее. Донимала только жара и духота тропического леса, но снять костюм он не решался, понимая, что во многом благодаря ему он удостаивается такого уважения и восхищенных взглядов аборигенов.

Заметив, что гость закончил есть, Арроман поднялся и пригласил Павла следовать за ним. Они вышли на небольшую поляну, и вождь отдал какой-то гортанный приказ. Тут же из толпы воинов вышли несколько человек, держа в руках копья. Один за другим они принялись метать свое оружие в довольно тонкий ствол одинокого дерева, стоящего на значительном расстоянии. С удивлением Пашка увидел, что метали аборигены копья с помощью небольшой плетеной веревочки, на одном конце которой была сделана петля, на другой – узел. Все копья попали в дерево и впились в ствол с такой силой, что свободные их концы еще долго подрагивали.

– Отлично, – сказал восхищенно Павел на заданный Арроманом непонятный вопрос.

Тот гордо приосанился.

После этого показали свое искусство лучники, стрелявшие в скорлупу кокосового ореха, укрепленную на ветвях дерева. К удовольствию и гордости Арромана, не было допущено ни одного промаха.

Больше всего поразило Павла бросание камней из пращи. Сплетена она была из войлока кокосовых орехов. Камни же, пущенные с их помощью, со скоростью пули скрывались за листвой отдаленно стоящих деревьев. Причем с оружием аборигены обращались очень умело, это доказал бросок одного юноши, заметившего парящую довольно высоко в небе птицу. Пущенный камень попал в цель, и птица упала на другом конце поляны. Арроману в самом деле было чем гордиться.

Выразив свое восхищение боевым искусством воинов, Павел решил, что пришло время выяснить интересовавший его вопрос. Показывая рукой в сторону берега, он попытался изобразить корабль, который он видел на волнах. Не сразу, но Арроман его понял. Лицо у него помрачнело, и он начал что-то презрительно говорить, показывая то в сторону берега, то в сторону деревни. Павел ничего не понял из его речи, но почувствовал в голосе презрение, ненависть и скрываемый страх, с которым говорил вождь о корабле.

Видя непонимание на лице Павла, Арроман повел его за собой на другой конец поселения. Там, в парящей тени тропических деревьев, под охраной стояла какая-то клетка. Сделана она была из нетолстых, но, по-видимому, прочных стволов деревьев высотой в два человеческих роста. Выбраться из нее было практически невозможно из-за укрепленных наверху рогатин, оплетенных каким-то растением с множеством больших острых шипов.

«Это почище колючей проволоки», – подумал Павел и вздрогнул, увидев за прутьями клетки лицо белого человека. Подойдя ближе, он разглядел еще несколько сидящих и лежащих на земле, все они были в изрядно помятой и грязной матросской одежде. Лишь стоящий у самой решетки человек выглядел более опрятным и одет был в отличную от других форму.

«Офицер, – с волнением решил Павел, – скорее всего, с того самого русского корабля, бросившего якорь у этих негостеприимных берегов. Так они здесь в плену?»

Арроман продолжал что-то зло говорить, то показывая на клетку, то махая рукой в сторону берега. С особой ненавистью он изобразил стреляющего человека, а потом, указав в ту сторону, где находился корабль, изобразил руками, по-видимому, пушку и, громко крикнув «Буух!», показал в сторону деревни, обведя ее рукой, и упал на землю, изображая мертвого. Затем вскочил и выжидательно уставился на Павла.

Тот, сделав успокаивающий жест, повернулся к клетке. Офицер с недоумением, удивлением и надеждой смотрел на разыгрывающуюся перед ним сцену, на рыжеволосого белокожего паренька в странной одежде, к которому туземцы относились с таким почтением.

– Вы русские? – спросил Павел, подойдя ближе.

– Боже мой, – лишь прошептал офицер, неожиданно услышав родную речь, и на глаза его навернулись слезы. Но он тут же взял себя в руки. – Капитан российского военного корабля, Мамонтов Георгий Тихонович, – представился он. – А вы кто?

– Я гражданский человек, – ответил он, – зовут меня Павел, оказался здесь совершенно случайно.

– Вы видели наш шлюп? – с надеждой спросил капитан. – Были на нем?

– Я видел его только с берега, потом меня принесли сюда в поселение.

– Но ваш-то корабль цел? Чей он? Велика ли команда? – продолжал сыпать вопросами капитан.

– Говорю вам, я оказался здесь совершенно один, никакого корабля у меня нет, тем более команды…

– Ведь это остров, – удивленно перебил его капитан, – как же вы могли попасть сюда?

Услышав разговор своего капитана, матросы поднялись и подошли ближе.

– Обо мне успеем поговорить после, – прервал Павел капитана, – неизвестно, сколько нам позволят беседовать и чего можно от них ждать. – И он показал глазами в сторону Арромана, внимательно и настороженно прислушивавшегося к разговору.

– Но вы-то вроде не пленник, – с подозрением поглядев на него, заметил капитан.

– Вы правы, – ответил Павел, – они меня, похоже, за какое-то божество принимают. Возможно, это и есть тот шанс, которым необходимо воспользоваться для вашего освобождения. Поэтому и не следует терять времени на пустые разговоры. Расскажите, что произошло, и попробуем вместе придумать выход.

Но ответить капитану не дал Арроман, настойчиво и даже требовательно потянувший Павла за рукав. В глазах его тоже загорелся огонек подозрительности. О чем это белый бог мог говорить с белыми же бродягами?

– Я ухожу, – бросил капитану Павел, – не следует их с самого начала попусту сердить. При первой возможности я попытаюсь еще раз подойти к вам.

Капитан лишь молча кивнул.

Арроман же, отведя Павла подальше от клетки, отдал какой-то приказ страже и оставил его одного. Воспользовавшись предоставленной ему свободой, парень стал бродить по поселку, внимательно запоминая на всякий случай расположение шалашей, постов, мест, где аборигены складывали оружие. У каждого из них с собой всегда было либо копье, либо дубинка, все остальное было сложено в одном месте под охраной воинов.

Так прошло больше двух часов. День начал клониться к вечеру. Арроман вновь пригласил Павла на знакомую уже циновку и угостил экзотическим обильным ужином. Затем знаками показал на шалаш и изобразил спящего. Павел понял, что это место отводится ему для ночлега. Он хотел уже удивиться, куда же ляжет сам Арроман, как заметил, что тот собирается по-походному.

Укрепил на поясе дубинку, взял копье, закинул за плечи лук. В мешочек, привязанный к поясу, уложил печеные плоды хлебного дерева. Стараясь не выказывать заинтересованности, Павел незаметно наблюдал за сборами. Арроман еще раз пригласил его отдыхать в шалаше, и он, поблагодарив его кивком, залез внутрь на приготовленную из травяных циновок постель.

Закрыв глаза, он внимательно продолжал прислушиваться к тому, что происходит в поселке. Отовсюду раздавались голоса воинов, потом раздалась команда Арромана, и Павел, осторожно выглянув из шалаша, увидел, как на поляне собралась снаряженная в поход большая группа воинов.

Павел увидел, как Арроман, сказав что-то, побежал в сторону шалаша. Откинувшись на циновки, он едва успел принять безмятежный спящий вид, как тот заглянул внутрь и, затаив дыхание, прислушался к мирному посапыванию гостя. Удовлетворенный увиденным, он осторожно поднялся и вернулся к своему отряду.

Заняв наблюдательную позицию, Павел отметил, как отряд двинулся вперед и исчез в джунглях, которые уже начали окутывать сумерки.

«На охоту, наверное, – подумал он, – надолго ли?»

Он выждал еще некоторое время, пока оставшиеся в лагере воины не угомонились и почти все не разбрелись по своим шалашам. Затем осторожно вылез на улицу и поднялся. Никто его не окликнул и не обратил внимания. Стоявший у кресла воин даже не посмотрел в его сторону.

Стараясь не спешить, Павел принял беспечный вид и пошел между шалашей к тому краю поселения, где стояла клетка с пленными русскими моряками. Около нее горел костер, рядом сидели два воина, стерегущие пленников. Заметив его появление, один из них поднялся и, взяв копье, с опаской перегородил путь.

– Арроман! Табу! – как бы оправдываясь, повторил он.

Смысл этих слов был понятен без перевода. По-видимому, Арроман распорядился, чтобы к клетке никого не подпускали, даже его, белое божество, появившееся с небес. Видно, сильно встревожил вождя дневной разговор с капитаном. Но это как раз и заставило Павла действовать более решительно. Ведь если вернется отряд, поговорить с моряками будет еще сложнее.

Поэтому он решительно шагнул вперед и, сорвав с костюма цепочку, протянул ее стражнику. Глаза у того восторженно заблестели. Он оглянулся на своего напарника, но тот уже сам поднялся и шел к ним. Тогда Павел оторвал еще две блестящие пуговицы и другой рукой протянул их второму стражнику.

Не сговариваясь, те молча взяли предложенные им вещи и вернулись к костру, восхищенно разглядывая полученные подарки и время от времени бросая завистливые взгляды друг на друга. Каждый из них размышлял, не лучший ли подарок достался напарнику. На Павла они больше не обращали внимания. И он беспрепятственно прошел к клетке.

За ее прутьями было тихо. Матросы, по-видимому, спали.

– Георгий Тихонович! – громким шепотом позвал Павел.

– Вы здесь? – отозвался тот.

– Как видите. Арроман с отрядом куда-то ушел. Его, видимо, встревожил наш разговор, и он приказал не допускать меня к вам.

– Как же вы прошли?

– Вот пропуск, – улыбнувшись, Павел показал на костюм, – пока пуговиц хватит, дорога мне, видно, везде открыта.

– Такой пропуск здесь лучше всякой царской грамоты, – согласился капитан, – у нас для них немало подобного менового товара приготовлено. Только вот торг никак не состоится.

– Вы расскажите лучше, что случилось? Как оказались здесь? Давно ли? Почему попали в клетку? И что, в конце концов, это за земля? – вопросы так и посыпались.

Но капитан, кажется, даже рад был выговориться.

– Экспедиция наша должна выполнить одну довольно секретную миссию, – начал Георгий Тихонович рассказ. – Вышли мы из Кронштадта, намереваясь достичь берегов Камчатки. Готовились в тайне, об истинной цели нашего плавания даже в Санкт-Петербурге знали лишь немногие. Шлюп на английских верфях был построен добротный, провели испытания, подобрали команду. Но с самого начала нас стали преследовать неудачи. Над океаном начались штормы, и потрепало нас изрядно.

Мы пытались пройти, обогнув мыс Горн, но попали в полосу непрерывных штормов. Беда не приходит одна, началась цинга. Чтобы не потерять команду, пришлось возвращаться, и мы направились к мысу Доброй Надежды. Этот долгий переход прошел довольно спокойно, болезнь удалось победить, часть команды все же потеряли. А тут и запасы провизии стали подходить к концу. Пополняли как могли на диких островах, но не всегда везло. В английские владения мы зайти не решились, я уже говорил вам, что миссия наша довольно секретная.

Обогнув мыс Доброй Надежды, мы вновь попали в полосу штормов. На корабле началась эпидемия, кончались запасы воды, долгое время питались лишь одной солониной. Команда не роптала, верила мне. Но силы человека не беспредельны. Не буду описывать, сколько мучений испытали, прежде чем бросили якорь в этой бухте острова Тана. Вам ничего не говорит это название?

– Нет, – покачал головой Павел.

– На этом острове первым из европейцев побывал Кук, – проговорил капитан. – С тех пор сюда ни разу не ступала нога белого человека. Разве что пираты да искатели приключений.

– Но ведь Кука, – вспомнил Пашка песенку Высоцкого, – аборигены… съели. Они что, людоеды?

– Бог миловал, – ответил Георгий Тихонович. – Да и с Куком еще не все ясно. Но, видно, память о себе у островитян он оставил недобрую. Эта гавань именуется Резолюшн, так назвал ее Кук по имени одного из кораблей своей экспедиции. Мы бросили здесь якорь, не имея более никакой возможности продолжать плавание. Случилось это неделю назад. Необходимо было пополнить запасы воды, провианта, произвести шлюпу ремонт. Взяв часть команды, я отправился на берег, где нас уже поджидали островитяне. Мы всячески пытались демонстрировать свои мирные намерения. Но они при приближении нашей шлюпки были настроены воинственно. Мы даже не взяли с собой оружия, дабы не провоцировать конфликт. Но, увы, едва высадились, нас сразу же окружили и привели сюда. Каждый день я пытаюсь привлечь внимание их вождя, объяснить наши мирные намерения. Но он упорно не желает ничего понимать, опасаясь враждебных действий со стороны нашего корабля. И держит нас, по всей видимости, заложниками. Благо, хоть кормят хорошо, но, сколько сие положение может тянуться, ума не приложу. Вы знаете, что аборигены считают европейцев людьми без родины, морскими бродягами, которые рыщут по океанам в поисках пропитания? Вы, наверное, заметили, что в поселке нет ни женщин, ни детей, ни стариков. Когда нас привели сюда, все они были здесь. Но уже наутро вождь увел их дальше, вглубь острова. К сожалению, он, судя по всему, уверен, что ничего, кроме враждебных действий, от европейцев ожидать нельзя. Кстати, вы совершенно напрасно полагаете, что Арроман – это имя вождя. Его зовут Качи, а Арроман означает «начальник». Они и меня зовут Арроман, выделяя среди матросов. Так вот, проведя уже почти неделю здесь, я так и не смог завязать с ними контакта. Нашу шлюпку они отволокли подальше от берега, к джунглям, теперь постоянно наблюдают за кораблем, опасаясь лишь его пушек. Без этого они, наверное, давно попытались бы овладеть и им. Вот в таком безрадостном положении мы находимся. И, несмотря на то что вам здесь пока еще оказывают божественные почести, не могу предположить, чем бы вы могли помочь нам. Не настолько простодушен Качи, чтобы на слово поверить даже вам. Да и приказ его говорит о том, что полного доверия к вам у него нет.

С этим заключением капитана Павел был вынужден целиком и полностью согласиться.

– И все же, – заметил он, – пока я могу свободно передвигаться, шансов для вашего освобождения значительно больше. Быть может, даже сегодня ночью, пока нет Качи, нам удастся обмануть стражу и открыть клетку. До берега вы доберетесь, дотащите шлюпку и утром будете на корабле. – Глаза его возбужденно засверкали.

Но капитан лишь печально улыбнулся и покачал головой.

– Боюсь, что вы не до конца осознали положение, в котором мы оказались, – заметил он. – Если бы мы захотели бежать из этой клетки, то могли бы это сделать уже в первую ночь. Труда бы это не составило.

Павел непонимающе смотрел на капитана.

– И если удача окончательно отвернется от нас, – продолжал тот, – то мы так и сделаем, но только в самом крайнем случае. Потому что, если моряку умирать, то лучше в море, чем в клетке зверинца. Поймите, что мы не можем уйти отсюда без ремонта корабля, а для этого нужно запастись материалом. Мы не можем выйти в море, не пополнив запасы воды и пищи. Ведь нам сейчас даже легче, чем тем, кто остался на шлюпе. У них на исходе вода, они доедают последние запасы солонины. Больше половины из оставшихся больны. Нет, если нам не удастся убедить Качи в миролюбии наших намерений, если мы не получим от островитян помощи, не наладим обмен товаров на продукты, гибель неизбежна.

– Но ведь на корабле должно быть оружие, – возразил Павел.

– Ну и что?

– Как что! – От возбуждения он даже привстал. – Вы бежите отсюда, добираетесь до корабля, берете всех здоровых из команды, вооружаетесь, и островитяне просто вынуждены будут отступить. Ведь у них вовсе нет огнестрельного оружия, оно им внушает ужас.

– Молодой человек, – в голосе капитана послышались стальные нотки, – прежде чем говорить, всегда следует обдумать свои слова. И, уже смягчившись, добавил: – Никогда, даже из самых благих побуждений, не следует совершать глупость. Своим оружием они владеют в совершенстве. В этом вы могли убедиться. И оно не менее эффективно в этих джунглях. Так что, скорее всего, нас перебьют поодиночке, этим все и закончится. Но даже если островитяне отступят, запаса провизии без их помощи мы не сделаем. Им будет достаточно взять под охрану источник питьевой воды, не допустить нас к нему, и мы сами попросимся обратно в клетку.

– Все равно, – не согласился Павел, – шанс есть, неужели же им не воспользоваться? Лучше уж погибнуть в бою, чем безропотно умереть от голода или болезни.

– Кому лучше?

Павел недоуменно взглянул на капитана.

– Кому лучше? – повторил тот свой вопрос. – Неужели же стоит провалить миссию, положить свою жизнь и честь на то, чтобы окончательно доказать этим в общем-то диким, но наивным созданиям, что европейцы только и могут, что убивать. Чтобы, только завидев вдалеке паруса и увидев на мачте Андреевский стяг, они сразу же хватались за оружие, а после и детям своим о том же наказали. Ужель это благородная цель для русского офицера и моряка?

Павел не знал, что ответить.

– Подите спать, молодой человек, – смягчая голос, сказал капитан. – Спасибо за готовность помочь. Вы правы: пока обладаете свободой передвижения, пока к вам относятся почтительно, положение наше, может быть, не столь отчаянно, как раньше. Нужно только не строить нереальных планов. Единственное, чего нужно добиваться, так это убедить Качи и все племя в нашем дружелюбии. Как говорится, утро вечера мудренее. Так что идите-ка спать.

Павел вернулся в шалаш и еще долго лежал с открытыми глазами, размышляя над словами Георгия Тихоновича. Сколько же удивительных и разных людей повстречал он за эти дни! Насколько мудрее и старше стал. Он безнадежно опаздывал в свой век, все оговоренные с Вадькой сроки рушились. Но и отсюда он не мог теперь бежать, бросив капитана и команду на произвол судьбы. Не мог, хотя еще и не знал, чем и как помочь…

Придумывать ничего не пришлось. Случилось то, чего никто не ожидал.

Утром Павла разбудил сильный шум. Аборигены были чем-то явно встревожены. Когда он вылез из шалаша, то увидел, что все они собрались в центре поселка, полностью вооруженные. Гвалт стоял невообразимый. Вдруг раздался громкий крик, сразу все смолкло. В тишине послышался далекий звук, напоминающий рев коровы.

Павел накануне уже видел, как такой же звук извлекал туземец, трубя в какую-то розовую раковину. Видимо, этот инструмент служил на острове для связи между различными отрядами. Внимательно, буквально замерев на месте, выслушали они далекие звуки раковины, и тут же гвалт возобновился. Воины начали танец, потрясая копьями и дубинками и издавая боевой клич. Видимо, таким способом они «заводились», психологически настраивались на бой. Но что же случилось?

Не в силах разобраться сам, Павел решил добраться до пленников и попытаться выяснить обстановку. Но ему пришлось задержаться. Когда он вышел, то увидел, что кресло стоит без всякой охраны. Страж совсем забыл о своих обязанностях. И Павел решил перетащить кресло в шалаш Качи. Все-таки здесь оно было в гораздо большей безопасности, чем под открытым небом. Никто не обратил на него внимания и не заметил, что кресло белого божества исчезло со своего места.

После этого он, обойдя стороной возбужденную толпу воинов, подошел к клетке. Охраны не было и здесь.

– Что случилось? – спросил он у капитана.

Тот был заметно взволнован.

– Настолько я понял, – ответил он, – на их временный поселок в глубине острова, куда они увели женщин и детей, боясь нашего нападения, все же кто-то напал. А кроме отряда Качи, никто там сопротивления оказать не может.

– Кто же мог на них напасть? И почему не спешат на выручку?

– Пока готовятся к сражению и ожидают гонца, который должен рассказать обстановку. А кто напал? Боюсь, что здешние воины решили, что это сделала наша команда, оставшаяся на корабле.

– Может быть, это действительно так?

– Это исключено, – уверенно ответил капитан. – Во-первых, я отдал приказ, запрещающий принимать против островитян какие-либо насильственные действия. А во-вторых, у них для этого просто не хватило бы сил.

– С чего же вы взяли, что туземцы подумали на вас?

– Они уже дважды, – печально усмехнулся капитан, – всей толпой приближались сюда, делали свирепые лица, яростно потрясали копьями и недвусмысленно изображали, что нас ожидает.

– Почему же они все-таки не тронули вас?

– Без Качи они на это не решатся. А ни его самого, ни гонца еще нет. До тех пор мы в относительной безопасности.

– А потом?

– Потом, – капитан задумался, – потом не будет.

– Чего не будет? – не понял Павел.

– Нас не будет.

– Значит, побег?

– Безусловно. Я и вам, милостивый государь, не рекомендую здесь оставаться. Достаточно будет только одному из них, – он показал на отдаленную группу воинственно танцующих воинов, – вслух высказать предположение, что это ваше появление принесло им несчастье, и я не дам ни гроша за вашу жизнь. Из полубожества вы сразу превратитесь в посланника зла. Так что бежать необходимо и вам вместе с нами.

– А как же ремонт корабля, запасы воды и пищи? Вы что же, решили идти на верную смерть?

– Как я вам уже объяснил, таковое решение мы примем лишь в самом крайнем случае. Неужели вы так и не поняли, что само провидение дает нам в руки шанс достойно выйти из этой ситуации и продолжить плавание.

– Нет. – Павел отрицательно покачал головой.

– Мы доберемся до корабля, – пояснил капитан, – постараемся поднять парус. Часть вооруженной команды высадится на берег и пойдет к месту сражения по суше. Вторая часть попробует обогнуть остров морем.

– А зачем по суше отряд пойдет?

– На корабле, из-за рифов, можем потерять много времени. Как бы не опоздать. А отряд хорошо вооружим, и он поможет с суши.

– Так вы хотите помочь островитянам! – догадался Павел.

– Конечно. В этом и заключается наш единственный шанс.

– Но вы же не знаете, кто на них напал. Быть может, это еще какой-то корабль, подошедший к острову с другой стороны.

– Кто бы ни напал – он совершил бесчестный поступок. Ведь по сути своей здешнее племя мирное. Занимается охотой, хозяйством, а вооружено лишь для отражения нападения. Встать на их сторону – значит не посрамить своей чести. К тому же вряд ли нападение совершили европейцы. Скорее это какое-либо воинственное племя с соседнего острова. Они вполне могли разведать, что лагерь с женщинами, стариками и детьми почти не охраняется, и решили легко поживиться. Ведь здесь в традиции обращать пленников в рабов. Кстати, не перевелись на островах и племена людоедов. Так как, молодой человек, вы с нами? – закончил он вопросом.

– Конечно! – И Павел горячо пожал протянутую через решетку руку капитана. – Только чего же вы ждете? Чем раньше мы сможем добраться до корабля, тем раньше поможем островитянам.

– Сейчас бежать нельзя. Побег может быть быстро обнаружен, и тогда рассчитывать на пощаду будет нечего. Наших планов островитяне ведь не знают. Нужно дождаться гонца. Тогда все внимание воинов будет сосредоточено на нем, и на наше исчезновение в первое время никто не обратит внимания. А когда заметят, им будет уже не до нас. Нужно будет спешить своим на выручку.

– Но это же ваши предположения, – засомневался Павел, – а вдруг все не так складывается? Вдруг бой уже окончен? Тогда ваш побег будет расценен по-другому, и надежды на примирение не будет.

– Что ж, двум смертям не бывать, одной не миновать. И все же я надеюсь, что в своей оценке событий не ошибаюсь. За время, проведенное здесь, кое-что в их разговоре я научился понимать. Язык небогатый, потому и несложный. Так что будем надеяться на лучшее.

Павел только сейчас сообразил, что он отрезал пути к отступлению, в горячке пожав капитану руку. А был ли смысл теперь оставаться ему здесь? От него вряд ли что зависело, может быть, лучше было бы сесть в кресло и отправиться в следующий век. Пока никаких препятствий для этого не было. Но обещание… Нет, теперь он обязан был до конца быть с русскими моряками, чем бы эта история ни кончилась. И лишь потом продолжать свои поиски.

– А как вы отсюда выйдете? – Он оглядел толстые прутья клетки.

– У нас все готово, за неделю и не такой ствол даже простым камнем перепилить можно.

– Хорошо, – сказал Павел, – я сейчас вернусь в шалаш и постараюсь получше спрятать свои вещи. Потом прибегу к вам.

– Смотри, – предупредил его капитан, – как только прибудет гонец, мы тебя и минуты ждать не сможем. И если опоздаешь, твое положение может оказаться отчаянным. Весь гнев аборигенов обрушится на тебя.

– Успею, – сказал Павел и, огибая группу возбужденных танцующих воинов, бросился к шалашу Качи.

Не заходя в него, нырнул в джунгли и осмотрелся. Неподалеку стоял забор, огораживающий банановую плантацию, рядом с которым лежал могучий ствол поваленного дерева, ветвями покосившего жерди. А под ними оставалась достаточно пространства, чтобы спрятать не одно кресло. Павел вернулся в шалаш, разобрал заднюю стенку. В образовавшееся отверстие вытащил кресло и понес его к намеченному тайнику.

Порядком помучился, пока продирался сквозь буйные заросли тропической растительности. Легким и удобным для переноски кресло никак назвать было нельзя. В итоге устроил его в облюбованное место, прикрыл для верности ветвями и удовлетворенно оглядел тайник. Заметить машину было невозможно, даже проходя у самой изгороди.

«Сюда бы и магнитофон надо спрятать, не таскаться же с ним попусту», – подумал он и снова побежал в шалаш.

Поселок встретил его необычной тишиной. Взглянув на отряд воинов, он увидел, что они с большим вниманием слушали какого-то человека.

«Опоздал, – обожгла его мысль, – гонец уже прибыл!» Схватив магнитофон, который уже было некогда прятать, Пашка побежал к клетке. Она была пуста.

Он обежал вокруг, но никого не увидел. Присмотрелся повнимательнее и заметил сломанный ствол одного из прутьев клетки и примятую траву. Именно здесь выбрались на свободу моряки. Он попробовал пойти по их следам, но уже через несколько шагов потерял направление и остановился в нерешительности. Пробираться одному через джунгли к берегу было опасно, к тому же он мог потерять направление и заблудиться. Хотел было вернуться назад, спрятаться и посмотреть, как будут развиваться события в поселке, но в это время оттуда раздался воинственный клич аборигенов. Пробраться незамеченным теперь вряд ли было возможно.

Пашка прошел немного назад, к клетке, как вдруг увидел, что с другой стороны к ней направился, потрясая копьями, небольшой отряд чернокожих воинов. Времени на раздумья не оставалось. И он, решившись, бросился в джунгли, стараясь выдерживать направление в сторону предполагаемого берега.

Едва он пробежал несколько десятков шагов, как чьи-то сильные руки схватили его. Падая, он закричал, но грубая ладонь с силой зажала ему рот.

«Попался! – в отчаянии успел подумать Павел. – Надо было уезжать отсюда, и все».

И в это время услышал около себя громкий шепот. По-русски!

– Не ори ты. Меня Тихоныч оставил тебя дожидаться.

Павел скосил глаза и увидел бородатого русского матроса.

– Успокоился? – улыбнулся тот и, ослабив хватку, разжал рот. – Тихоныч, капитан наш, – пояснил матрос, – так и сказал: обязательно придет. Нельзя, мол, бросать, хороший паренек, русский, горяч больно только. Вот и я гляжу, что горяч, – закончил он, – чуть руку мне не прокусил.

В это время со стороны клетки раздались крики злобы и отчаяния.

– Никак нас потеряли, – насторожился матрос, – подымайся, теперь рассиживаться некогда. Не дай господь в лапы этим антихристам попасть.

Павел встал и, стараясь не отставать, быстро пошел вслед за матросом, который уверенно пробирался по джунглям. Вдруг тот быстро обернулся, схватил его и потащил куда-то в сторону. Пробежав несколько шагов, повалил на землю и сам упал рядом. Прижимая палец к губам, приказал Павлу молчать. И тот не стал задавать вопросов.

Буквально через несколько секунд поведение матроса объяснилось. Там, где они шли совсем недавно, появился небольшой отряд чернокожих воинов, которые стремительно продвигались по следам бежавших матросов.

– Тихоныч считал, что догонять нас не будут, – прошептал матрос, – мол, им не до того будет. А они хоть несколько человек да отрядили.

– Качи боятся, – предположил Павел. – Он ведь их по головке не погладит за то, что пленников упустили.

– И то верно. Дисциплина, – уважительно отметил матрос. – Вот и нам двигаться дальше надо. Только теперь осторожнее пробираться давай. Того и гляди назад вертаться удумают и на нас наткнутся.

Они поднялись и, внимательно прислушиваясь, стали двигаться к берегу. Идти оказалось не так далеко, как предполагал Павел. Не прошло и полутора часов, как послышался шум прибоя, потянуло свежим соленым морским ветром, и в просвете между кустами показались изумрудные волны океана.

Не выходя из зарослей, они затаились и осмотрелись. Предосторожность эту, как оказалось, предприняли не зря. Корабль все так же покачивался на волнах, между островом и ним была шлюпка с беглецами, а на берегу, у самой кромки прибоя, находилась небольшая группа чернокожих воинов. Они в бессильной злобе потрясали копьями, но ничего уже поделать не могли.

– Успели, – удовлетворенно прошептал матрос.

– А мы теперь как? – растерянно спросил Павел.

– Дожидаться будем. Тебе же капитан рассказал свой план. Дождемся, когда оружие возьмут да вернутся. С сухопутным отрядом и пойдем.

Разговаривая, они продолжали наблюдать. Один из аборигенов взял пращу, зарядил ее камнем и метнул. Расстояние, казалось, не давало никаких шансов на успех, но из шлюпки до берега донесся крик боли.

– Гляди-ка, – удивился матрос, – не хуже как из ружья бьет.

И все же других попыток обстрела удаляющейся шлюпки аборигены не предприняли. На таком расстоянии большого вреда ее команде не нанести. Понимая это, они еще раз издали дружный боевой клич и, потрясая копьями, повернули от берега в сторону джунглей. Но побежали не к тому месту, откуда вышли, а скрылись в зарослях совсем в другом направлении.

– К своим на выручку побежали, – констатировал матрос и, повернувшись к Павлу, добавил: – Давай хоть познакомимся. Меня Семеном зовут.

– А меня Пашкой.

– Вот и добре. А сюда-то как попал?

– Случайно, – вздохнул Павел.

Семен внимательно посмотрел на него и усмехнулся по-доброму.

– Захочешь – сам расскажешь, а нет – мое дело маленькое. Тут важно не как сюда забрался, а как отсюда выбраться. Слушай, Павел, – добавил он, – ты сегодня выспался?

– Ага.

– А вот мне не удалось, все планы обговаривали. Может, ты подежуришь, пока я тут покемарю немного. Думаю, раньше чем через час, а то и два, наши не воротятся.

– Конечно, – радостно согласился Павел, стараясь хоть чем-то быть полезным.

– Ну и лады. – Семен удобно устроился на траве, и, положив руки под голову, почти сразу заснул.

А Павлу оставалось только гадать о тех событиях, что разворачивались на другой оконечности острова. До него доносились шум прибоя да крики и писки обитателей джунглей. Семен оказался не прав. Не прошло и часа, как корабль начал одеваться парусами. От его борта отошла и направилась к берегу шлюпка. Павел подождал, когда она причалит к берегу, после чего растолкал матроса.

– Чего еще? – не понял спросонья тот.

– Вернулись, – указал он рукой на шлюпку.

– Быстро сработали, – отметил Семен и, не таясь, вскочил и направился к берегу.

Павел, не отставая, поспешил за ним. Матросы вышли на берег и уже вытаскивали совсем нелегкую на песчаных волнах шлюпку.

– Где же ваши аборигены? – заметив подходящих Семена и Павла, обратился к ним с улыбкой молодой офицер с бледным лицом. – Подсобили бы.

– Юрий Александрович, – Семен не смог сдержать широкую радостную улыбку, – никак поправились?

– Недосуг, братец, болеть сегодня, – ответил тот, – как только Георгий Тихонович вернулся на корабль, изложил нам свой план, так, почитай, половина лежачих поднялись и к парусам встали.

– Аборигены к своим на выручку побежали, – спохватившись, что не ответил на вопрос, пояснил Семен.

– Вот и мы сейчас туда же пойдем. А это с тобой таинственный незнакомец, Павел? Наслышан, наслышан, – сказал офицер, протягивая руку: – Ну что ж, давай знакомиться, как-никак в бой вместе идти.

Павел крепко пожал протянутую руку. Юрий Александрович был ему очень симпатичен. Есть такие люди, которые сразу располагают к себе.

– А это что за штуковина у тебя? – Офицер указал на магнитофон.

– Это наподобие музыкальной шкатулки, – ответил он.

– Стрелять она не умеет? – с улыбкой спросил Юрий Александрович.

– Нет.

– Тогда возьми вот хоть пистолет, коли уж решил таскать за собой этот ящик. Боюсь, что вскорости мы услышим совсем другую музыку.

Павел не без волнения взял протянутое ему оружие. Матросы между тем вытянули шлюпку на необходимое расстояние, разобрали ружья и сабли, а теперь наблюдали за маневрами шлюпа, поднявшего якорь и взявшего курс на выход из залива.

– Тихоныч поначалу хотел с пешим отрядом отправиться, – заметил Юрий Александрович, – да слишком мала команда стала. Без его опытной руки времени много потерять можно. А опаздывать нам сегодня никак нельзя. Так что и нам идти пора. Вперед, братцы, – обратился он к матросам.

И весь этот небольшой отряд из пятнадцати человек пошел к тому месту, где вошли в джунгли аборигены.

Впереди шел Семен. В отличие от многих, приплывших в шлюпке, он знал, где расположен поселок, и слышал, откуда раздавался звук раковины, и потому уверенно вел небольшой отряд сквозь заросли тропического леса. Лишь иногда он удовлетворенно хмыкал, замечая следы прошедших недавно аборигенов.

Те умели ходить по джунглям не только тихо, но и не оставляя после себя следов. Но на этот раз пренебрегли этой предосторожностью: нужно было спешить на помощь своему племени. И это значительно облегчило задачу моряков, которым нельзя было отказать в наблюдательности.

Около двух часов пробирался небольшой отряд в духоте тропических зарослей. Наконец-то впереди послышался неясный шум. С каждым шагом он становился все слышнее. Потом показались следы недавней битвы, стали встречаться убитые и раненые. Последние, заметив моряков, спешили отползти подальше в заросли. Не останавливаясь около них, все невольно ускорили шаг.

Совершенно неожиданно лес кончился, и перед ними открылся вид на еще одну уютную бухту с высокими скалистыми берегами.

– Эх, чуток бы пораньше, – сорвалось с губ у Семена.

Битва на берегу уже догорала. И хотя воины Качи теснили своих противников, положение это спасти уже не могло. По-видимому не встретив достойного сопротивления и без особого труда захватив поселение женщин, детей и стариков, нападавшие погнали их к берегу, где стояли долбленые лодки. Но быстро двигаться с пленными они не могли. Поэтому воины Качи настигли их.

Тогда, выставляя заслоны, которые завязывали бой с островитянами, захватчики продолжали гнать своих пленников к морю. Заслоны сдерживали воинов Качи, и, пока они расправлялись с ними, их дети и жены оказывались все ближе к морю, а значит, и к неволе.

Матросы застали последний акт разыгравшейся трагедии. Залив был усеян лодками захватчиков, в которых под охраной тесно сидели плененные островитяне. Отступавшие к морю, заняв места в долбленках, быстро отталкивались от берега и направлялись к выходу из залива.

Вскоре на берегу остались только столпившиеся воины Качи. С горькими стонами, не в силах ничего предпринять, прощались они с родными, посылая вдогонку противникам гневные крики проклятия. И хотя немало захватчиков полегло на острове, поражение местного племени было полным. Численность его, считая погибших, уменьшилась сразу наполовину. Почти не осталось детей и женщин. И какими бедствиями это могло обернуться в самом ближайшем будущем, можно было только предполагать.

Внезапно над берегом раздался яростный, гневный крик. Это один из воинов, обернувшись, увидел вышедших из зарослей матросов. И тут-то, отвернувшись от ускользающего врага, все воины обратили свои взгляды на них.

– Ну, держись, братцы, – пробормотал Семен, – сейчас они за все обиды будут мстить.

И не ошибся. Павел увидел, как выскочивший вперед Качи, потрясая дубинкой, издал боевой клич. Остальные дружно ответили ему и бросились к зарослям. От моряков их отделяло не более трехсот – четырехсот метров.

– Только не стрелять! – крикнул еще более побледневший Юрий Александрович. – Отходим все в лес. Держаться кучно, не отставать. Поодиночке всех перебьют, – отдал он приказ, хотя уже сам не верил, что можно будет избежать драки, и не надеялся на спасение. Действительно, спасти их могло только чудо.

Павел побежал со всеми, его охватил неподдельный страх, какого он не испытывал даже в плену у монголов или в запертой библиотеке Ивана Грозного. На этот раз гибель надвигалась неотвратимо. На бегу он обернулся и, споткнувшись, упал, выронив магнитофон. Убежавшие вперед матросы не заметили этого.

Когда Павел поднялся и подобрал «Сонату», драгоценные секунды были упущены. Воины Качи, черпавшие силы в гневе, были совсем близко. В отчаянии он, дав полную громкость, включил магнитофон. Над побережьем, едва не перекрывая воинственные кличи аборигенов, прогремел целый каскад звуков электронного «металла». От неожиданности воины остановились. Остановились, обернувшись, и матросы. А между ними, на равном расстоянии от тех и от других, стоял рыжеволосый паренек, держа стонущий и визжащий на разные голоса магнитофон.

Оторопь длилась лишь несколько секунд, и никакая музыка не смогла бы сдержать чернокожих воинов, готовых обрушить весь свой гнев на нового противника. Но именно эти несколько секунд и спасли положение.

Внезапно с моря раздался грохот пушек. Все сразу повернулись туда и увидели, как в залив входит шлюп, на мачте которого гордо развевался бело-синий Андреевский стяг. Матросы закричали дружное «Ура-а!». Напуганные появлением большого корабля, изрыгающего гром, лодки с захватчиками повернули и понеслись к берегу.

Чернокожие воины растерялись. Ничего не понимающий и напуганный не меньше других Качи, обернувшись, посмотрел на Павла. А тот, увидев рядом с собой валявшуюся обломанную зеленую ветку какого-то растения, вдруг поднял ее и, оставив на песке магнитофон и пистолет, улыбнулся и протянул ее вождю островитян.

– Качи! Арроман! – сказал он и, поборов робость и продолжая держать в вытянутой руке зеленую ветку – знак мира, сделал несколько шагов вперед.

На лице Качи отразилось мучительное напряжение, но через несколько секунд он, кажется, понял все, что хотел ему сказать парень, так внезапно появившийся у них накануне. Он улыбнулся ему в ответ и тут же отдал какой-то приказ своим воинам. Они развернулись и, уже не опасаясь нападения с тыла, бросились к морю. Как раз вовремя, так как первые лодки уже причаливали к берегу.

Оказавшись между двух огней, захватчики из двух зол, как им казалось, выбрали меньшее. Но они, не рассчитывая на пощаду, выскакивали из лодок и сразу же вступали в бой. Битва закипела с новой силой.

– Вперед, ребята! – скомандовал Юрий Александрович.

И матросы дружно бросились на помощь островитянам.

Павел, подобрав магнитофон и пистолет, пошел следом.

К берегу подходили все новые и новые лодки. Сражающихся становилось все больше. В лодках же оставались испуганно жавшиеся женщины, которые прикрывали детей от опасности. Павел не мог понять, почему медлят и не стреляют матросы. Гром ружей вполне мог остановить начавшееся кровопролитие. Но почти все лодки уже подошли к берегу, а ружья молчали.

Не решаясь ввязаться в схватку и понимая, что от него будет мало толку, Павел стоял в стороне, на всякий случай держа пистолет наготове. Как вдруг увидел, что сзади к Качи, который храбро сражался сразу с двумя противниками, приблизился один из захватчиков и уже изготовил дубинку для удара.

– Арроман!! – что было сил закричал он, но тот в грохоте боя не услышал крика. – Арроман!!

Продолжая кричать, Пашка бросил магнитофон на песок и кинулся вперед…

Дубина уже была занесена для удара и через мгновение раскроила бы голову Качи. В этот миг Павел, почти не целясь, выстрелил. Расстояние было небольшим, и, к счастью, пуля нашла цель. Вождь обернулся на звук выстрела, и прямо на него рухнул подстреленный враг с дубиной в руках. Поняв, что произошло, Качи улыбнулся Павлу, что-то прокричал по-своему и снова набросился на противников.

В это время раздался дружный залп матросских ружей. От его грохота опешили чернокожие воины той и другой стороны. А несколько захватчиков замертво свалились на землю.

Слышался и плач женщин, и радостный, звонкий смех ребятишек.

– Почему так долго не стреляли? – спросил Павел, подходя к Юрию Александровичу.

– Боялись рано напугать, – ответил тот, – много лодок было еще на воде. Они могли бы повернуть назад, под корабельные пушки. Наши хоть и вхолостую стреляли, а грохоту много. С перепугу бы лодки поопрокидывали, детишек бы перетопили. Вот и ждали, когда все к берегу пристанут. Да еще всем матросам наказывал, – он улыбнулся, – чтобы в своих ненароком не попали. Они ведь все черные.

– А я уж и не знал, чего подумать.

– Зато я видел твой выстрел. Теперь Качи твой должник, как-никак жизнью обязан.

– Теперь всем вам он не только жизнью обязан, – резонно ответил Павел, – если бы его племя разорили, женщин да детей в плен угнали, какой бы он вождь был.

Качи, будто услышав, что речь идет о нем, что-то приказал своим воинам, а сам направился к группе матросов. Подошел и, приложив ладонь к груди, начал что-то торжественно говорить, обращаясь к Павлу.

Вскоре его воины подогнали сюда же и большую группу пленных. Закончив говорить, Качи, по-прежнему обращаясь к Павлу, склонил голову и указал рукой на пленных.

– Чего это он?

– Насколько я понимаю, – пояснил Юрий Александрович, – отдает пленных на твой суд и спрашивает, что с ними делать.

– И чего я должен делать? – совсем растерялся Павел.

– Решай. Он же тебя спрашивает, а не меня.

Павел ненадолго задумался под выжидающим взглядом Качи и, приняв решение, подошел к пленным.

– Они достаточно наказаны за свое вероломство, – обращаясь к Качи, сказал он, – пусть убираются домой, на свои острова, – показал Павел рукой в сторону моря. – А если еще раз вернетесь, – бросив взгляд на пленных, закончил он, – наши пушки и ружья, – указал он на корабль и матросов, – никого отсюда живым не выпустят.

Вряд ли кто из иноземцев понял, что он сказал, но общий смысл речи стал ясен всем. Качи нахмурил брови, он не одобрял этого решения. Разве можно пойманного врага отпускать назад? Можно, конечно, оставить в живых. Но заставить работать на себя, на свое племя. И все же оспаривать принятое Павлом решение не рискнул.

Он отдал приказ, и воины погнали пленных к морю. Качи еще что-то крикнул им вслед. Они плотно рассадили пленников, постаравшись использовать для этого как можно меньше лодок. Остальные выволокли на берег, как законную боевую добычу.

– Молодец! Хозяйственный мужик этот вождь, – одобрительно заметил Семен и, улыбнувшись, добавил: – Как их теперь на своем острове бабы встретят, побитых, без оружия и без лодок.

На это замечание матросы ответили дружным смехом.

– Семен, – обратился к нему Юрий Александрович, – ты бы взял лодку да дошел бы до шлюпа. Расскажи капитану, что здесь произошло, да пусть в залив возвращается. К торгу да ремонту надо готовиться, а мы с чернокожими сушей пойдем, как-никак друзья теперь.

– Слушаюсь! – бодро ответил Семен и, подойдя к Качи, попытался знаками объяснить, что ему нужна лодка, чтобы попасть на корабль.

Вождь отдал приказ, и одну из долбленок, уже вытащенных на берег, вновь вернули на воду. Когда Семен влез в нее, туда же забрались и двое гребцов.

– Как адмирала доставят, – весело прокричал матрос, – а вчерась еще в клетке, как медведя, держали.

Через некоторое время лодка подошла к кораблю. Семен поднялся на палубу, а долбленка вновь направилась к берегу. Не успела она причалить, как корабль развернулся и пошел к выходу из бухты.

Качи, закончив отдавать распоряжения, подошел к Павлу и, улыбнувшись, жестом пригласил всех идти вместе с племенем в джунгли. На что Павел за всех, приложив руку к груди и слегка поклонившись, ответил согласием. А вождь, не сумев преодолеть любопытства, наклонился над магнитофоном, осторожно потрогал его пальцем и, покачав головой, восхищенно поцокал языком.

Обратно шли еще дольше. Проходя по местам недавних боев, собирали убитых, подбирали раненых, оказывали им помощь.

Не раз картины человеческих страданий заставляли Павла содрогаться. Приближался вечер, когда добрались до глубинного лагеря, где скрывались от возможного нападения моряков женщины и дети, здесь все было разрушено и разграблено. Но уже при приближении стало заметно, что поселок обитаем. Это те, кому удалось скрыться от захватчиков в лесу.

Трудно описать, какая радость и возбуждение охватили туземцев, когда они увидели возвращавшихся соплеменников. Когда страсти несколько улеглись, Качи обратился ко всем с речью. Говоря, он не раз показывал рукой то на Павла, то на матросов. А завершая речь, взял в руки зеленую ветвь мира, еще раз под одобрительные голоса протянул ее смутившемуся парню.

Это как бы послужило сигналом. И темнокожие аборигены с радостными и благодарными улыбками приблизились к группе российских моряков. Они наперебой принялись угощать их различными кореньями, бананами, кокосовыми орехами, пирогами. И те сторицей возместили себе вынужденное воздержание. Особенно довольны бы те, кто только сегодня сошли с корабля на берег и в последнее время ничего, кроме солонины, не видели.

Лишь однажды беспрерывное угощение приостановилось. Качи, собрав небольшой отряд воинов, отдал очередное распоряжение и, улыбнувшись морякам, быстро скрылся в джунглях. Смысл его приказа стал понятен несколько позднее. Видя, что гости насытились и никакие уговоры откусить еще один, самый вкусный кусочек не помогли, аборигены приступили к сборам. Откуда-то из джунглей пригоняли свиней, появились куры. Женщины споро собирали свои нехитрые пожитки, готовясь к переходу.

– Слава богу, – наблюдая эту картину, с чувством сказал Юрий Александрович, – теперь можно вздохнуть спокойно.

– А что происходит-то? – все еще не понимал Павел.

– Означает сие то, – пояснил офицер, – что план нашего капитана полностью осуществился. Аборигены вместе с женами, детьми и всем хозяйством возвращаются в прибрежный лагерь. А значит, уже не сомневаются в дружелюбии, верят нам. Во многом это случилось и благодаря тебе, милостивый государь. – И Юрий Александрович с чувством обнял растерявшегося парня.

Вскоре сборы были закончены, и все племя двинулось в сторону побережья, к тому поселку, где еще утром содержались пленники. Добрались туда уже почти в полной темноте тропической ночи. В поселке горели костры, в центре – самый большой. Языки пламени от него поднимались далеко вверх.

– Это, однако, в честь победы такой фейерверк, – предположил один из матросов.

– Это в нашу честь.

– Почему?

– А ты погляди на дрова.

– Ишь ты, – восхищенно прошептал тот, увидев в костре толстые стебли растений, из которых была построена клетка для их содержания.

Часть воинов ушедшего вперед отряда занималась подготовкой к праздничному ужину в честь победы. В эти веселые хлопоты сразу же включились женщины, радостными криками отметившие свое возвращение домой. Самого же Качи не было видно. Но скоро появился и он с частью воинов, ведя за собой через ночной лес матросов с вернувшегося в залив корабля.

– Вот и мы! – радостно закричал Семен из-за спины капитана.

– Наслышан, наслышан о подвигах, – сказал Георгий Тихонович, подходя к Павлу. – Видал, какие почести теперь оказывают. Пусть хранят добрую память о русских моряках.

– Теперь вы отремонтируете свой шлюп, отдохнете и продуктами запасетесь.

– Надеюсь, что так и будет. А сегодня, смотрю, хозяева хотят пир на всю ночь устроить. Ну что ж, надеюсь, и здесь мы не посрамим честь российскую.

– Не посрамим, – радостно улыбаясь, дружно ответили матросы.

Многие из них еле держались на ногах от болезней и перенесенных в последние недели испытаний. Отдых среди дружественно настроенных островитян и хорошее питание – это то, что им было нужно, чтобы набраться сил для дальнейшего плавания.

Павел был счастлив, что все так хорошо закончилось. И уже не считал потерянным попусту время, проведенное в восемнадцатом веке. Но пора было подумать и о продолжении поисков. Конечно, уезжать сейчас было бы неверно. Его бы попросту потеряли. Как-никак толика его заслуг была в том, что на острове воцарился мир. Но все же при первой возможности он решил отправиться в девятнадцатый век.

Поэтому, несмотря на темноту, он, оставив магнитофон в шалаше, побежал к тому месту, где оставил в тайнике машину времени. Павел хотел снова перетащить кресло в шалаш Качи, чтобы иметь его под рукой. Поваленный ствол он нашел быстро. Пройдя вдоль изгороди и привыкнув к темноте, увидел разбросанные ветки. Нагнувшись, пролез дальше, в панике пытаясь нащупать кресло руками, но…

Тайник был пуст…

Глава 12. При должности

На «том свете», куда он попал, как упорно в душе верил Митрий, ему многое нравилось. Во-первых, никто его здесь не ловил, никто не грозил плахой. Во-вторых, здесь был телевизор. Он мог просиживать у него часами, причем ему было абсолютно все равно, что там показывали, будь то программа новостей, урок английского языка или футбол. Он все воспринимал одинаково восторженно, даже не понимая сути происходящего. Нравились ему и радио, и мягкий диван, и плита, которая без огня готовила пищу. Многое, о чем он только слышал в сказаниях, теперь увидел собственными глазами. Потому-то он больше верил, что попал на «тот свет», чем в то, что проспал триста лет.

Но было здесь и то, что отравляло его существование. Он по-прежнему боялся подходить к окну, так как привык, по его собственному выражению, жить на земле, а не на дереве. И еще его очень донимал Вадька. Мало того что он мешал смотреть телевизор, но и спать спокойно не давал. Буквально замучил вопросами про Стеньку Разина, про восстание, про волю.

Все, что помнил и знал, Митрий уже ему рассказал, но тот выдумывал все новые и новые каверзные вопросы, иной раз совсем непонятные. И настойчиво пытался получить ответ. Если бы не постоянное вмешательство бабы Нади, еще неизвестно, чем бы все это кончилось. Одно утешало Митрия: этот надоедливый паренек должен был куда-то вскорости уехать.

И еще он не любил выходить на улицу: большое количество суетящихся, куда-то спешащих людей не добавляло душевного спокойствия Митрию, больше привыкшему к лесным просторам.

Еще ему не нравилась та тесная одежда, которую он вынужден был здесь носить, зато очень понравилось пиво, которым его угостил на лавочке старичок, пока баба Надя зашла в магазин. Правда, потом непонятно почему она долго ругалась и на него, и на старичка, но пиво все равно понравилось. И Митрий мечтал как-нибудь еще разок встретиться с тем старичком.

Этой ночью Митрию не спалось. Накануне вечером баба Надя завела разговор, который он не совсем понял. Но разобрался, что речь шла о его судьбе.

– И чего мы с тобой делать-то будем? – спросила она, когда, поужинав, пили чай.

– Когда Пашка вернется, – тут же встрял в разговор Вадька, – я его с собой заберу. Все равно он из своего века удрал, так что ему все равно, где жить.

– А там ты чего с ним делать будешь?

– У нас хоть объяснить можно, откуда он взялся. У вас все равно никто в это не поверит. У нас им ученые займутся, а здесь он никто. Вы сами говорили, что без паспорта он здесь и не человек.

– Ну, не совсем так, – не очень уверенно возразила бабушка, заметив настороженный взгляд Митрия, – хотя пристроить его куда-то без документов будет действительно сложно.

– Вот и я говорю, – бодро заключил Вадька, – ему прямая дорога в наш век. Уж там-то мы ему дело найдем. Он у нас живым экспонатом в музее работать будет, – смеясь, предложил он. – Поедешь со мной, Митрий?

Митрий отставил чай и молча насупился.

– Мы там тебя и пивом поить будем, – выведав про его слабость, продолжал с издевкой настаивать парнишка, – и ругаться за это никто не будет. Поедешь?

Расстроенный, Митрий поднялся из-за стола и пошел спать. И вот уже который час ворочался на ставшем сразу неудобном диване. Не мог заснуть. Кряхтел от нелегких дум, а диван стонал под его могучим телом.

Он вздрогнул от прикосновения руки бабы Нади, которая неслышно подошла к нему в темноте.

– Чего маешься, сердешный? – мягко спросила она. – По дому, что ли, скучаешь?

– Матушка, Надежда Дмитриевна, – вырвалось у него, – землю пахать для тебя буду, душу за тебя заложу, чего пожелаешь – все сделаю, только не отправляй ты меня вместе с этим Вадькой. Хоть и внук он тебе, а правду скажу: он меня и с этого света сживет. Уж лучше верни домой. Легче на плаху пойти, чем весь век с этим бесенком маяться.

– Вон чего тебе не спится! – Баба Надя тихонько рассмеялась. – Спи давай, никуда я тебя отсюда не отправлю. Ни на плаху, ни с «бесенком», а вот к делу пристроить надо бы. Чего же такой здоровый мужик бездельничать будет.

– Да я на любую работу согласный, – горячо зашептал Митрий, – только уж оставь ты меня здесь.

– Вот и договорились, – ласково успокоила Митрия баба Надя, – спи спокойно. Завтра что-нибудь придумаем.

Успокоенный ее словами, Митрий закрыл глаза, и уже через минуту по квартире разнесся его могучий храп…

Утром бабушка, ничего не объясняя, отправила Вадьку на берег одного.

– Только смотри у меня, – строго-настрого наказала она ему, – если Пашка появится, ничего сами не решайте, и не вздумай исчезнуть домой, не попрощавшись со мной. У меня к тебе еще дело есть. А если кресло опять одно появится, отсылай его сразу назад, но не вздумай сам на выручку отправляться. Обещаешь?

Вадька, хоть и без особого желания, но обещание дал.

Из дома они, заперев Митрия одного, вышли вместе.

– А вы куда пойдете? – спросил Вадька.

– Не твоего ума дело, бесенок, – улыбнувшись, ответила бабушка, – напугал вчера Митрия, нашел над кем издеваться.

– Да он почти на пять веков старше меня.

– Тут как раз не он тебя, а ты его на пять веков старше.

– Это почему?

– Потому что ты, только родившись, уже обладал памятью и опытом, накопленными всеми поколениями, которые жили эти пять веков. А вот у Митрия как раз на эти пять веков и опыта, и памяти меньше. Так что не ты, а он, получается, младший брат. Вот и веди себя соответственно.

– Договорились, маленьких обижать не буду, – представив могучего Митрия, рассмеялся Вадька и лукаво добавил: – Но тогда и вы мне, получается, лишь младшая сестренка.

– А вот сестренку, хоть и младшую, слушать надо, – парировала баба Надя, – тем более, даже если у нее немного не хватает опыта нескольких поколений, зато жизненного опыта почти в пять раз больше. Все понятно?

– Так точно! – отрапортовал Вадька бодрым голосом и восхищенно добавил: – А вас трудно загнать в угол.

– В гроб вы меня загоните, а не в угол, – мрачно парировала бабушка. – Где Паша? Где Даша? Вернутся мои, кого я им вместо них предъявлю, тебя да Митрия?

Тяжело вздохнув, она пошла к автобусной остановке. Вадька повернул к реке.

– И чтоб не позднее шести вечера был дома! – крикнула ему бабушка вдогонку.

– Хорошо! – И он припустил бегом…

Одному на реке было и вовсе скучно. Тем более уже к обеду начал моросить мелкий, противный дождик, который не прекращался до самого вечера. Пашка не появлялся.

Настроение было подавленным. Вадька уже не верил, что поиски Даши могут увенчаться успехом. Слишком просто все им казалось, когда они принимали решение, а на самом деле оно вовсе не было продуманным. Зачем было Пашке отправляться в далекие века, в неизвестные годы, рисковать и собой, и машиной. Нужно было ему самому возвращаться в лабораторию, попытаться связаться с братом, он бы обязательно что-нибудь придумал.

И тут Вадька, вздохнув, признался сам себе, что этот план он даже не предложил, во всяком случае, не настоял на нем только из-за страха, что про его поступок узнает брат и ему здорово попадет. Получилось еще хуже. И брат того и гляди узнает, что он самовольно угнал машину времени. Застрял в незнакомом веке, машины у него нет, Даша неизвестно где, Пашка точно добрался до семнадцатого века и попал под стражу, а дальше? Теперь его и наказание не пугало, лишь бы все вернулись и ничего страшного не случилось. Где сейчас Пашка? Что с ним? Цела ли машина времени? Ответа на эти вопросы он не знал…

А Павел еще и еще раз обшарил пустой тайник. Кресла нигде не было. Стараясь успокоиться, он сел, привалившись к изгороди, и вдруг увидел тень человека, метнувшегося от дерева, и расслышал чуть заметные шаги незнакомца, убежавшего в сторону поселка.

«Никого постороннего здесь быть не могло, – подумал он. – Нападавшие сюда не добрались, с острова кресло вывезти не могли. Значит, надо искать здесь, – решил он. – Наверное, кто-то из любопытных островитян добрался».

И перед его мысленным взором предстала ужаснувшая его картина, как чернокожий воин выворачивает из кресла понравившиеся ему блестящие электронные детали и радостно подвешивает их себе на шею, как амулет. От таких мыслей праздничного настроения как не бывало. Ни оставаться на острове, ни пускаться в плавание ему не хотелось. А если даже Вадькин брат, вернувшись домой, все узнает и отправится на поиски его и Даши, вряд ли он найдет его на далеком африканском острове в тысячах километров от России.

Он медленно побрел к поселку, в котором все уже было готово к началу торжества. На расстеленных циновках, помимо разнообразия растительной пищи, издавали дразнящий аромат жареные поросята, по-особому приготовленные куры. В скорлупах кокосовых орехов, заменявших чашки, был разлит, по-видимому, какой-то алкогольный напиток. Пламя костров придавало картине сказочной вид. Чернокожие воины, не в силах стоять на месте, танцевали. Визгливо носились по лагерю ребятишки, которых никто и не пытался укладывать спать. Но знака к началу пиршества еще не было.

Павел не пошел к кострам. Он повернул к знакомому шалашу Качи и, забравшись в него, улегся на циновки. Начинать поиски ночью не имело смысла, а портить матросам праздник своим мрачным настроением ему не хотелось.

«Чужой! Всем здесь чужой!» – с горечью подумал он, глядя то на возбужденно приплясывающих чернокожих воинов, то на кучкующихся, что-то весело обсуждающих матросов. Он был чужим на этом празднике людей далекого века, переживших отчаяние, а потом радость победы и радующихся жизни, установившемуся спокойствию и миру. К кому он мог обратиться со своей бедой, кто его мог понять или просто поверить?

– А тебе, Семен, гляжу, здесь приглянулось, – долетел до него разговор от расположившейся неподалеку группы моряков, – может, уговоришь Тихоныча да останешься? Выберешь себе черненькую, вишь их тут сколько, востроглазых, шныряет. Женишься, ребятишек заведешь. Только беленьких давай, на чернявых тут и без тебя мастеров хватает, – под дружный хохот закончил говоривший. – Глядишь, вместо Качи вождем бы стал.

– А чего, – гордо приосанился Семен, – я и губернатором могу, – и, поднявшись, важно надулся, приняв напыщенный, надменный вид.

Это вызвало очередную вспышку смеха.

– Ужель правда бы остался? – узнал Павел по голосу подошедшего к матросам Юрия Александровича.

– А чего? – вновь начал было балагурить Семен. Но вдруг плечи у него поникли, глаза заволокло дымкой, и он, опустившись, грустно вздохнул: – Нет, конечно, куда я без России…

После слов этих наступила у костра тишина. Каждому, наверное, вспомнился далекий дом, родная сторона. И вдруг в темноте тропической ночи робко полилась, а затем окрепла, набрала силу русская, грустная, но какая-то раздольная, широкая песня. Примолкли и островитяне, вслушиваясь в непонятные слова незнакомой мелодии. Хотя и без слов была понятна щемящая тоска по родной стороне оторванных далеко от дома русских моряков. У Павла вдруг навернулись на глаза слезы.

Смолкла песня, но над костром еще долго висела тишина, нарушаемая лишь треском костров да редкими криками ночных обитателей джунглей.

Павел даже вздрогнул, когда неожиданно в противоположном конце поселка раздался грохот барабанов и музыкальных раковин аборигенов. Музыкой это было назвать трудно, но эффект создавался потрясающий. И сразу все взоры обратились на появившуюся процессию.

Павел вылез из шалаша, собираясь вместе со всеми подойти поближе и посмотреть начало торжества. Надеялся встретить Качи, чтобы попросить его помочь в поисках кресла, о котором вождь, выставив поначалу охрану, теперь, казалось, вовсе забыл. Но не успел он сделать нескольких шагов, как его кто-то крепко взял за руку.

Быстро обернувшись, он увидел одного из разукрашенных чернокожих воинов.

– Арроман! Арроман! – повторял тот, настойчиво подталкивая Павла в другую сторону, где стояло несколько хижин.

– Куда? Зачем? – воспротивился он.

Но абориген, не отпуская, буквально тащил его за собой и что-то объяснял на непонятном языке. Павел решил не сопротивляться, тем более что в голосе воина, несмотря на настойчивость, звучали просящие нотки. Он лишь обернулся еще раз на появившуюся процессию и увидел во главе процессии Качи, за спиной которого аборигены несли увитое лианами и зелеными ветками растений какое-то ритуальное сооружение.

В хижине, куда привел его провожатый, Павла уже ждали несколько женщин племени. Повинуясь команде воина, они, ласково что-то приговаривая, накинули на плечи парня тяжелую шкуру какого-то животного, в волосы навтыкали веточек, в руки всунули копье и раковину. Опешивший Павел не сопротивлялся, стоя под опытными руками модельеров, как манекен.

Когда женщины перестали его наряжать, словно новогоднюю елку, они отошли в сторону и, удовлетворенные результатом, восхищенно смотрели на него, радостно что-то щебеча и прищелкивая от восторга языком. Воин сердито крикнул на них, и они согнулись в поклоне. Сам он тоже, приложив руку к груди, поклонился Павлу и, уже опасаясь прикоснуться к нему, почтительно жестами пригласил к выходу.

Выйдя из хижины в сопровождении аборигенов, он увидел, что процессия во главе с Качи достигла центра поселка и остановилась. Только тут он заметил, что не слышен грохот туземного оркестра, а в наступившей тишине Качи, стоя перед непонятным зеленым сооружением, произносит торжественную речь. Следуя знаку воина, Павел направился к толпе.

В это время Качи, заметив его приближение, что-то гортанно прокричал, и все обернулись в сторону Павла. Толпа раздвинулась, образовав ровный неширокий коридор прямо к подножию этого сооружения, у которого опустился на колени вождь и стоял так, протянув руки к оробевшему от такого неожиданного внимания парню.

Павел растерялся, не зная, что ему делать дальше. Остановился, но тут с губ его сорвался радостный крик. Опутанная лентами и ветками, словно зеленый трон, за спиной Качи стояла машина времени. И, уже не обращая внимания на почтительные и восхищенные взгляды туземцев, удивленные взгляды моряков, он почти бегом устремился по образовавшемуся коридору.

Поднявшись с колен, Качи отступил в сторону, с достоинством поклонился и, лукаво улыбнувшись парню, указал, как бы приглашая на кресло.

«Только бы цело было», – подумал тот, устраиваясь на знакомом сиденье и оглядывая опутанные ветками рычаги и кнопки панели управления. К его радости, аборигены, видимо, очень бережно обходились с машиной, не был стронут даже ни один рычаг настройки, хотя где только можно они укрепили и просунули стебли растения.

А Качи, пока он оглядывал вновь обретенное кресло, обернувшись к соплеменникам, закончил речь. И, повернувшись к Павлу, выжидательно смотрел на него. Молча смотрели на него и все собравшиеся.

Не понимая, что от него требуется, Павел заерзал в кресле, выискивая взглядом в толпе русских моряков. Наконец заметил стоявших рядом Семена и Юрия Александровича. На его немой вопрос Семен лишь непонимающе пожал плечами. А Юрий Александрович что-то зашептал, показывая рукой на накрытые к торжеству циновки.

«К столу пригласить надо!» – догадался Павел и, протянув руки в сторону праздничного «стола», громко сказал:

– А теперь можно и к столу, пообедать.

Он заметил, как после этой речи прыснули от смеха русские моряки, но их хохот никто не услышал. Он утонул в восторженном реве аборигенов, которые если и не знали слов, то поняли прекрасно. И тут же начался пир. Павел зря надеялся, что, занятые трапезой, о нем все забудут. Уже через несколько минут он понял, что если это и случится, то не так скоро, как ему хотелось бы. Видимо, роль божества ему еще какое-то время предстоит исполнять.

Сначала его потчевали различными блюдами, пока он не насытился так, что, казалось, уже не сможет подняться с кресла. После этого, оставив попытки еще его угостить, аборигены начали демонстрировать танцевальное искусство и, казалось, не знают они усталости, тем более что время от времени подогревали себя самодельным алкогольным напитком. Ему, как заметил Павел, отдавали честь и русские моряки, поглощая в таких количествах, что это вызывало лишь удивленные и восхищенные взгляды туземцев.

– Хорошо пивко, только слабовато, – заметил подошедший к Павлу Семен. – А ты чего сидишь индюком? Шел бы к нашим, а то доконают тебя эти чернявые.

– Ага, тут уйди, – вздохнул Павел, – я только встать попробовал, так чуть не насильно назад усадили.

– Вот так дело, – весело расхохотался матрос, – этак тебе всю ночь придется сидеть.

– Смешно тебе, – огрызнулся тот, одновременно раскланиваясь с радостными от такого внимания очередными танцорами, – помог бы лучше.

– Да я бы посидел за тебя, – усмехнулся Семен, – только боюсь, они мою рожу с твоей не спутают.

– Ты знаешь, – просяще прошептал Павел, – сидеть не обязательно, ты лучше сходи в шалаш Качи. Знаешь, где он?

Моряк кивнул.

– Там у меня магнитофон лежит, будь другом, принеси.

– Это ящик-то твой музыкальный? – удивился тот просьбе паренька. – А на кой он тебе сейчас?

– Надо, ты только принеси, – горячо зашептал Павел.

Ничего больше не спрашивая, Семен повернулся и шагнул в темноту.

Пашка уже давно мог перенестись в следующий век или даже вернуться домой. Он уже успел и проверить машину, и настроить ее на 1880 год, но удерживало его здесь два соображения: во-первых, ни за что не хотелось оставлять здесь магнитофон. Во-вторых, он не знал, как воспримут его исчезновение аборигены и не грозит ли это вновь осложнениями в их отношениях с матросами. Наконец, обретя себе такого помощника, он решил действовать.

Семен вскоре вернулся, неся на вытянутых руках магнитофон. Павел, не обращая внимания на танцующих, радостно выхватил его, осмотрел и устроил рядом с собой на сиденье.

– А не видел ли ты Георгия Тихоновича? – спросил он у Семена, который с любопытством наблюдал за действиями паренька.

– Умаялся он, – ответил тот, – не до пира ему. Вздремнуть улегся, вот там, в хижине, – пояснил Семен, указывая рукой вглубь поселка.

– Слушай, выручи еще раз, сходи, разбуди его, скажи, что я зову.

– Погодил бы маленько. – Семен в раздумье покачал головой. – Пусть бы хоть отдохнул человек малость, ему уж, как с России вышли, покоя нету.

– Надо очень, – продолжал настаивать Павел, видя нерешительность моряка.

– За час-другой ничего не случится, – упорствовал тот, – все равно еще ночь.

– А вы чего заскучали, – положил конец их спору подошедший к креслу Юрий Александрович. – Вишь, как туземцы вас ублажают.

Обрадовавшись его приходу, Павел как можно доходчивее рассказал молодому офицеру о своих проблемах.

– Значит, вот так прямо возьмешь и уедешь? – недоверчиво покрутил тот головой, но за капитаном все же пошел.

Георгий Тихонович не заставил себя долго ждать и вскоре пришел аккуратный, подтянутый, будто и не было трудного дня, и не спал он несколько минут назад.

– Хоть и не верю я ни в какие сказки, – сказал он, выслушав парня, – но уж больно чудно с тобой все. Да и чудес на свете еще немало. Коли уж ты просишь, да еще за советом обратился, давай подумаем, как дело не испортить.

Немудреный план действий родился быстро.

– Только ты уж не подведи, – по-доброму улыбнулся капитан, когда все детали предстоящей операции были обговорены, – уж исчезай, пожалуйста, коли надо тебе так. А то лишь народ с тобой насмешим да и уважение аборигенов потеряем.

– Не волнуйтесь, исчезну, – заверил его Павел.

Через несколько минут Георгий Тихонович вернулся, видя за собой Качи. Павел, молча, смотрел на них, а капитан почтительно, но с достоинством попытался и словами, и жестами объяснить вождю, что «белое божество» в лице Павла, благополучно решив исход дела на острове, решило вернуться к себе, в небесное жилище. Не сразу, но Качи понял объяснения офицера.

Глаза его возбужденно заблестели, и он, вернувшись к празднующим, громко прокричал что-то. Шум быстро смолк, и все, приблизившись, ждали, что скажет им вождь. Тот произнес короткую речь, во время которой показывал то на Павла, то вверх, объясняя им, видимо, какого зрелища они сейчас удостоятся. После чего обернулся, приложил руку к груди и вопросительно посмотрел на парня.

Павел, волнуясь, поднялся, взял в руки длинную зеленую ветку, которую заранее принес ему Юрий Александрович, и поднял ее над толпой.

– Мне уже пора. – От волнения голос его охрип, но он постарался говорить как можно громче. – Я и так здесь задержался, а мне еще Дашу найти надо. Рад, что встретил вас здесь, что вместе мы сумели отвести беду и, честное слово, даже жаль расставаться, но и остаться нельзя.

Он говорил, обращаясь прежде всего к русским морякам, так как аборигены его слов понять не могли. Но тон он вынужден был держать торжественный, как и подобает божеству. Именно поэтому, он это понимал, слова его звучали не так тепло, как хотелось бы. И не мог он поддаться порыву и пожать на прощание руки этим мужественным людям в морской одежде.

– Спасибо вам за все и прощайте. Удачи вам в вашем плаванье, – закончил он и, разломив зеленую ветку на три части, одну из них протянул Качи, другую Георгию Тихоновичу, а третью оставил себе, нашел глазами в толпе Семена, Юрия Александровича, поклонился им. – Прощайте, – сказал он еще раз и опустился в кресло.

Проверив еще раз положение рычагов, Павел включил машину, и в безмолвной тишине, над затаившей дыхание людской толпой, послышался ее негромкий гул. Лица у стоящих посуровели, напряглись в ожидании неизвестного, а кое-кто из матросов в суеверном страхе осенил себя крестным знамением.

Взглянув последний раз перед собой, Павел увидел стоявшего в напряжении вождя с веткой мира в руках и, повинуясь порыву, сорвал со своего костюма длинную медную цепочку и протянул тому. Восхищенно приняв этот щедрый дар, Качи не успел еще взглянуть на него, как вздрогнул от раздавшегося одновременно со всех сторон изумленного крика. Он быстро поднял глаза, но на площадке перед ним ничего и никого уже не было.

Кресло вместе с Павлом бесследно исчезло…

Вадька, как и обещал, вернулся домой к шести часам. Баба Надя уже была дома. Они с Митрием сидели на кухне, пили чай и о чем-то степенно беседовали. Едва взглянув на постную физиономию вошедшего, баба Надя поняла, что никаких новостей у того нет. Она не стала задавать лишних вопросов.

– Ничего, – лишь успокоила она Вадьку, – вернется. Я уж Пашку знаю, никуда не денется, через день-другой объявится, да еще и с Дашенькой вместе.

Вадька так и не понял, его она успокаивала или саму себя, но в ответ лишь тяжело и безнадежно вздохнул. Ничто его уже не радовало в этом веке. А вот Митрий, раскрасневшийся от горячего чая, радостно улыбался.

– Давай руки мой да проходи на кухню чаевничать. – Заметив его взгляд на Митрия, бабуля пояснила: – У нас новости, да добрые.

– Ну и что у вас за новости? – спросил он, выскочив из ванной и глядя на сияющее лицо Митрия. – Ужель этот музейный экспонат удостоился в вашем бюрократическом веке получить паспорт?

От непонятных слов паренька, от его тона, в котором сквозила издевка, Митрий нахмурился и поперхнулся чаем.

– Что за привычка, придешь и сразу все испортишь, – вспылила баба Надя, – или по-людски уже разговаривать разучился? Порадовался бы за человека, поздравил бы. Э! – махнула она рукой. – Бесполезно с вами, оболтусами, говорить. Поделиться с тобой хотели, а теперь и рассказывать ничего не буду.

– Да ладно вам, – поняв, что перегнул палку и понапрасну испортил всем настроение, примиренчески сказал Вадик, – уж и пошутить нельзя.

– Шути, да меру знай, – сердито прихлебывая из бокала, ответила бабушка.

Несколько минут все молча пили чай.

– Ну извини, Митрий, – первым не выдержал Вадька. – Извини, не прав я. Сам на себя злюсь, вот на всех и гавкаю. Ну что, мировая? – Он протянул руку Митрию.

– Ладно, чего там, – засмущался мужик, пожимая руку пареньку. И тут же гордо добавил: – Я теперь при должности!

Ему и впрямь не терпелось поделиться своей радостью. А Вадька от слов этих не выдержал и прыснул в кулак. Но тут же, поймав сердитый взгляд бабушки, подавил улыбку.

– Это куда тебя угораздило? – не без иронии спросил он.

Но Митрий, высказав свою основную новость и не заметив никакой иронии, лишь кивнул в сторону бабы Нади.

– Она вот все, матушка, – глядя на нее сияющими глазами, сказал он, – век за нее Бога молить буду.

– Матушка… Батюшка… – проворчала та, все еще сердясь на Вадьку, – сколько раз повторять тебе, забудь ты эти словечки. Да не расшаркивайся перед каждым, цену себе знай. Никто тебя тут в острог не запрячет.

Но, видно, и ей самой не терпелось поделиться с кем-нибудь новостями, которыми увенчались ее дневные хлопоты. А так как, кроме Вадьки, все равно рассказывать было некому, она решила сменить гнев на милость.

– Я ж с утра тут все оббегала. Ну, куда его, горемычного, пристроить-то, коль никакой бумажки нету. А я еще вчера про Мариванну подумала. Это заведующая тут у нас во дворе детским садиком, Мария Ивановна. Как бы, думаю, Митрия сторожем туда пристроить. А она и обрадовалась, нынче за такую зарплату никто сторожить идти не хочет, а ему много ль надо, – кивнула она в сторону Митрия. – Там и опыт будет, и при комнате, да и деньжата кое-какие получит, приодеться хватит. Правда, пока еще садик закрыт, но сейчас днем с ремонтом поможет, мужик он мастеровой. А на ночь его в соседний строящийся дом сторожить сосватала, – гордо закончила она. – Так что Митрий последнюю ночь у нас ночует и на службу. Он уже и сегодня хотел в вагончик перебраться, да я его сговорила. Да и обедать-ужинать к нам пока ходить будет.

– Ну вы даете! – не сдержал удивления Вадька. – Как же вы его устроили, если сами говорите, что в вашем веке без паспорта это невозможно?

– А! – махнула рукой баба Надя. – Мало ли что говорила. Да я сама везде оформлюсь, а работать он будет. Но паспорт я ему со временем справлю. Скажу, что племянник мой из глухого села приехал, а документы потерял. В общем, вывернемся.

– На какую же фамилию племянника оформлять будете? – озорно засверкали у Вадьки глаза.

– Как на какую, – хотела она ответить, но, заметив этот самый блеск в глазах паренька, лишь махнула рукой и сердито закончила: – Знаем на какую, не твоего ума дело. Марш в постель, Митрию перед работой отдохнуть надо.

– Так ведь рано еще, – попытался возразить Вадька.

– Ничего, поди почитай пока, там, глядишь, и заснешь. Завтра рано подниму. А мне с Митрием еще поговорить надо, и умников нам тут не требуется.

– Ладно уж, – не стал перечить Вадька. И, пожав Митрию руку, вдруг грустно добавил: – Эх, и мне бы так. Чтобы последнюю ночь здесь…

Глава 13. Бийская крепость

Вроде бы пора было уже привыкнуть к переходам, к внезапной смене обстановки. Но когда в один миг исчезла окружающая его толпа моряков и аборигенов, прошло секундное головокружение, Павел даже не сразу понял, где оказался. Руки вспотели, в висках ощутимо пульсировала кровь, а стук сердца заглушал все вокруг. Чем ближе был родной двадцатый век, тем сильнее почему-то была непонятная робость.

«Опять ночь», – тоскливо подумал Павел, когда улеглось первое волнение, и осторожно огляделся. Вновь он был под открытым звездным небом. Насколько виделось в темноте, вокруг было чистое поле. Правда, уже через несколько секунд до его слуха донеслось журчание воды. Где-то неподалеку протекала река.

«Век девятнадцатый, место неизвестно», – поднимаясь с кресла, мысленно констатировал он. Его внимание привлекли тлеющие неподалеку угли затухающего костра. Уж в чем кресло было постоянно, так это в том, что не переносило оно своего седока в места, далекие от обитания людей. Во всяком случае, куда бы ни перебирался Павел, долго встреч с людьми ждать не приходилось. Похоже, и на этот раз было так же.

Встав с кресла, он почувствовал, что климат здесь явно отличался от островного. Ночная свежесть, какая в его родном городе появляется лишь в преддверии первых заморозков, быстро пробралась под накинутую на плечи меховую шкуру и костюм, заставив зябко поежиться. Может быть, именно это и побороло нерешительность, и он пошел к тлеющему костру.

Приблизившись к нему, вздрогнул, заметив спящего мужика. Павел остановился. Во-первых, он не хотел пугать сонного своим видом, а во-вторых… Во-вторых, ему самому было немножко страшно. Еще и от того, что в руках у мужика он увидел ружье, с которым тот спал в обнимку. Мало ли, что со сна да с перепугу тому взбредет в голову, и до кресла добежать не успеешь. Хотя того даже появление кресла не разбудило.

Павел осторожно кашлянул, но так, чтобы не напугать спящего, и приготовился, если что, упасть на землю.

«По лежачему, поди, палить не будет», – подумал он.

Потом увереннее кашлянул еще дважды, но мужик, похоже, спал крепко, слегка похрапывая и никак не реагируя на попытки его разбудить.

Павел переступил с ноги на ногу. «Так и околеть можно», – подумал он и кашлянул уже во весь голос. Но похрапывание не прерывалось.

Осмелев, он решил подойти и разбудить спящего. Заодно это позволило бы не дать мужику в первый момент воспользоваться ружьем. Он уже поднял ногу, чтобы сделать первый шаг, но… так и застыл в этой неудобной позе.

Мужик по-прежнему не шевелился, добродушное похрапывание ни на секунду не прерывалось, но только сейчас Павел заметил, что из-под мохнатых бровей тот внимательно за ним наблюдает.

Нога сама собой вернулась на прежнее место, и Павел растерянно пролепетал:

– Здравствуйте.

– Здорово, коли не шутишь, – совсем не сонным голосом ответил мужик, поняв, что его хитрость разоблачена.

Несколько мгновений они внимательно разглядывали друг друга. Довольно добродушный вид невысокому, но коренастому мужику придавала окладистая русая бородка. Но когда он, пружинисто поднявшись, сел у костра, движение это выдало недюжинную силу и ловкость.

– Проходи, чего как тать крадешься. Не кусаюсь.

– Да напугать вас боялся, – нашелся Павел.

– Ишь ты, востер, – лукаво усмехнулся мужик, – только где уж нам, непуганым, напугаться. Я еще от свиста твоего проснулся. Свистун-то, видать, знатный.

– Это не я, – ответил Павел, пристраиваясь у костра и подбрасывая в него заготовленные ветки, – это машина.

Пламя, пробившись сквозь валежник, взметнулось высоко вверх, ярко высветив собеседников.

– Сам-то из шаманов, что ль, будешь? – не обратив внимания на упоминание про машину, спросил мужик.

– Просто путешествую, – стараясь избежать объяснений, ответил Павел.

– Одет уж больно чудно, али скоморох какой?

Тут только Павел вспомнил, что помимо металлического костюма, шкуры, на нем понатыкано разных веточек, да и лицо разрисовано аборигенами маской, – так что реакция мужика на его появление была на редкость сдержанной. Еще бы! Такое чучело перед собой среди ночи увидеть. А тот даже удивление не сразу выказал.

Не отвечая, Павел принялся вытаскивать из спутавшихся волос листья, ветки и прочие украшения. Мужик, усмехнувшись, поднял одну из брошенных им веток, но тут же, посерьезнев, удивленно покачал головой.

– Однако правда путешествуешь. У нас такого отродясь не встречал, чтоб росло. – Он размял листок в своих грубых, узловатых пальцах. – Ишь ты, а совсем будто только вчера сорван.

– А где это «у вас»? – Пытаясь избежать дальнейших расспросов, Павел сам задал вопрос. Но ответ его разочаровал.

– Да я, почитай, всю тайгу исходил, а такого не встречал. – Мужик продолжал рассматривать брошенные им растения. – Издалека, видать, плутаешь, – задумчиво закончил он.

– Ага, – подтвердил Павел, – а вы куда идете? – паренек решил не отступать и выяснить, в какие края на этот раз забросила машина.

– В крепость иду, – ответил тот, – охотник я. Не сезон еще за пушниной, а тут Морозов караван собирает, к монголам торговать идет. Проводники да работники нужны, а я уж не раз ходил. Он справно платит. А ты не туда идешь?

– Туда, – согласно кивнул Пашка. – А это далеко? Крепость-то?

– Да нет, – также охотно ответил мужик, – верст пять еще вниз по Бии. Сам-то я с верховьев, с Сайдыпа, слыхал?

Павел в ответ пробурчал что-то непонятное и тут же спросил:

– А что за крепость-то?

– Здорово живешь, – удивился охотник, – идешь сам не знаешь куда? – В его глазах вспыхнуло настороженное недоумение. – Бийская крепость. Какая же еще-то! Не крепость это, город уже, это мы по привычке крепостью величаем.

– Ах, Бийск! – радостно воскликнул парень.

Обрадовался он потому, что название этого города слышал не раз. И хоть удивился, что занесло его на далекий Алтай, но все же это родная земля, Сибирь, Россия, а не какое-то африканское побережье. Сам он здесь не бывал, а вот родители ездили. И каждый год мечтали еще раз побывать, но все экспедиции мешали. Здесь недалеко, в Сростках, родился любимый их писатель – Василий Макарович Шукшин и каждый год проводились литературные чтения.

– Вот здорово, – забывшись, продолжал он, – а я в Сибири-то никогда и не был.

– Откуда же ты?

– С Волги!

– Слыхал про реку такую, – покачал головой охотник, – не был только. Далеко ж тебя занесло. По нужде бежишь али как?

– Давайте-ка лучше спать, – поняв, что разговор опять принимает нежелательный оборот, предложил Павел, – а то уже глаза слипаются.

– И то верно, – согласился тот, – утро вечера мудренее. Уж скоро и светать будет. Часок-другой покемарим и в путь. Тут недалече, до рассвета выйдем, так с солнцем и придем.

Слушая рассуждения мужика, Павел молча стянул с себя шкуру, бросил ее на землю и прилег на мягкий ласкающий мех.

– А шаманов-то я видел. По горам кого только не увидишь. Врачевать они горазды, да и порчу при случае напустить могут…

Мужик продолжал разговаривать сам с собой, а Павел под его негромкую убаюкивающую речь быстро уснул.

Казалось, прошло всего несколько секунд, но проснулся он от ярких лучей восходящего солнца. Открыв глаза, увидел золу потухшего костра и сразу вспомнил, где находится.

«До солнца же хотели выйти, – подумал он и тут же испуганно вскочил. – Кресло!»

Кресло стояло метрах в сорока от костра, все так же опутанное тропическими растениями. А вот вчерашнего охотника нигде не было видно. Зябко поежившись, Павел огляделся. Поднимающееся солнце разогнало предрассветную дымку. И если справа от него лежало ровное чистое поле, настоящая степь до самого горизонта, то слева, за довольно высоким обрывом, созданным за века, бежала широкая река, голубыми водами омывая зеленые корабли островов. А на противоположном берегу темнел сосновый бор, далеко за которым высвечивались вершины покрытых снегом гор. Из-за расстояния и дымки они казались фантастическими люстрами, подвешенными над землей.

Невольно Павел замер и залюбовался красотой и величием открывшейся его взору картины сибирской природы. «Вторая Швейцария», – вспомнил он восторженные слова матери после возвращения из Сростков. Швейцарии он не видел, но и подобной красоты – тоже.

– Проснулся, – вздрогнул он от неожиданно раздавшегося совсем рядом голоса.

Быстро обернувшись, Павел увидел неслышно подошедшего охотника. Тот вывалил у костра охапку валежника и принялся за разведение костра.

– До свету же хотели выйти?

– Хотели, – согласился охотник, – больно сладко спал ты, будить жаль было. Да и штуковину эту твою осмотрел, – он махнул рукой в сторону кресла, – волоком-то мы ее далеко не утащим. Аль она сама катиться может? – И он выжидательно посмотрел на Павла.

– Сама не может, – ответил встревоженно тот и побежал к машине. Ему захотелось удостовериться, что своим осмотром мужик ничего не повредил. Поэтому и не увидел разочарования, мелькнувшего в глазах охотника после такого ответа.

– Вот и я так подумал, что не может, – вздохнул охотник. – А то люди про всякие чудеса бают, – и он еще раз вздохнул и добавил, глядя на осматривающего кресло парня: – Да я ее пальцем не тронул, будь она неладна. Поглядел только.

Пока мужик все это говорил, сумел развести костер, и Павел, убедившись, что на машине даже настройка не сбита, с удивлением увидел, как тот нанизывает на вертел двух невесть откуда взявшихся довольно крупных рыбин.

– Это что за чудо такое? – успокоившись, уже весело спросил он, подходя к костру.

– Подхарчиться надо, – деловито пояснил мужик, – пока ты спал, я до свету этих харьюзов выдернул, у тебя-то, гляжу, никаких запасов нет.

– Чего нет, того нет, – развел руками Павел.

С удовольствием он отведал поджаренной на вертеле свежей сочной рыбы.

– Так как же мы до крепости-то добираться будем? Про машину-то я и не подумал.

Охотник, ничего не отвечая, вытер о штаны руки, развязал еще какой-то мешочек и бросил в котелок с кипящей водой сушеную траву. Вокруг сразу начал распространяться густой, терпкий аромат. После чего внимательно посмотрел на паренька.

– Хлеб-соль делили, пора бы уже и ознакомиться, – сказал он и тут же первым представился: – Меня Амельяном кличут.

– А я Павел, Пашка.

Мужик серьезно склонил в поклоне голову в ответ на представление паренька.

– Амельян – это Емельян, что ли? – смутившись от незнания обычаев поведения в этом веке, спросил Павел. – А по батюшке как?

– Амельян и Амельян, – пояснил мужик, – а батюшку моего и тревожить неча, чай не урядник. – И он махнул рукой, считая разговор оконченным.

Испытывая неловкость, Павел немного помолчал, а потом все же решился задать вопрос про Дашу. Честно говоря, он уже давно не верил, что таким путем сможет ее найти. Слишком непредсказуемым было поведение машины, переносившей его не только из века в век, но и в разные точки земли. Но и отступать перед самым концом путешествия не хотелось. Вопрос был только в том, следует ли ему вместе с охотником добираться до крепости, узнает ли он там что-то новое, или же прямо здесь сесть в кресло и перенестись в свой родной век. Но совершенно неожиданный ответ мужика положил конец его колебаниям.

– Девчушку-то? – переспросил тот. – Ту, которую Осип по весне еще подобрал? А ты откель знаешь?

– Да не знаю я, – взволнованно ответил Павел, – ищу я ее просто очень давно. Не верил уже, что и найду. Да и сейчас неясно, она это или не она? Вы уж расскажите, что знаете, – просяще закончил он.

Охотник не заставил себя долго упрашивать. И вот что узнал Павел из его рассказа…

Еще весной знакомый его, крепкий хозяин из Сростков, Осип Бедарев, подобрал на дороге, неподалеку от крепости, девчушку. Черноволосую, с карими глазами. Та, озябшая от весенней утренней прохлады, в одном ситцевом платье и странной обуви, стояла у дороги. Как там оказалась, кто такая и откуда шла – толком ничего не рассказывала. Вот и подобрал ее Осип, отогрел, накормил и домой привез.

– Так и живет с ним в Сростках, – закончил он. – По хозяйству управлять помогает. Он уж и рад не рад, ловкая да работящая. А вот кто такова, пока и не вызнал. А зовут как, не знаю – не любопытствовал. Ну, так что, твоя, что ль?

– Похоже, – возбужденно ответил Павел. Он внимательно, веря и уже не веря в удачу, слушал рассказ охотника. Не похоже было, что тот что-то выдумывает. Да и причин у него для этого не было. К креслу особого интереса не проявлял, особенно после того, как узнал, что само ездить оно не умеет. Задерживать его Амельяну тоже было ни к чему. Так что рассказывал он, видимо, то, что знал и слышал на самом деле.

Он даже видел девчушку эту. Но как Павел ни пытал, ничего, кроме «чернявенькая, кареглазая, шустрая да работящая», от того не добился. Да платье на ней было добротное, красивое, но больно легкое. На первый взгляд все сходилось.

– А как в эти Сростки попасть? – нетерпеливо спросил он, готовый действовать сию же секунду.

– Так мы же в крепость идем, – ответил мужик, разливая терпкий ароматный травяной чай, – а там завтра поутру и торговый караван отправится. Мимо Сростков не пройдем.

– А далеко дотуда?

– Завтра же там и будешь.

– Завтра! – обрадовался Павел. Он уже и считать перестал, сколько находится в путешествии. Все договоренные с Вадькой сроки давно прошли. А семь бед – один ответ. – А до крепости-то мы как с машиной доберемся? – спросил он, понимая, что без помощи охотника ему вряд ли справиться. Еще счастье, что наткнулся он на такого общительного и нелюбопытного человека. Охотник и сейчас с интересом поглядывал на суету возбужденного парнишки, но никаких вопросов не задавал.

– Мужики из сел в город поедут, с ними и доберемся, – коротко ответил он…

Так и получилось. Прошло немного времени, и вдали послышался тележный скрип, конский топот и негромкий людской говор. Амельян быстро договорился с крестьянами, на телегу погрузили кресло, шкуру, Павел с магнитофоном в руках вместе с охотником пошел пешком. Солнце уже поднялось довольно высоко, и на смену утренней свежести пришел летний зной.

Путь до города проходил без всяких происшествий. Павла лишь удивило то, что ни кресло, ни магнитофон, помимо брошенных любопытных взглядов, никакой реакции у крестьян не вызвали. Зато меховую шкуру они долго рассматривали, поглаживали руками, даже заспорили о качестве выделки и долго изумленно качали головой.

Бийск расположился на берегу реки. И чтобы попасть в него, пришлось спускаться по дороге, проложенной по довольно крутой стене обрыва. Сам город хорошего впечатления на Павла не произвел. Пыльный, грязный, с невзрачными домами, среди которых выделялись добротные купеческие постройки, по-видимому, последних лет. Он больше напоминал большое село в его понимании. Настоящим украшением его были, пожалуй, несколько нарядных церквей с золочеными куполами.

Ему, видно, еще и повезло, что попал он сюда не в дождливую погоду. Кругом сушь, но телега местами объезжала или с трудом выбиралась из непросыхающей грязи. Местность была прибрежная, низменная, болотистая. Как только попадали в тень, так донимали комары. Наконец телега остановилась у ворот какого-то дома.

– Приехали, – бросил Павлу охотник. – У Степана остановимся.

И они, поблагодарив крестьян, сняли с телеги кресло, положили на него шкуру. Амельян начал стучать в ворота, за которыми после громкого лая собак послышался чей-то глухой голос:

– Чего надо?

Ворота распахнулись, и в них появился двухметрового роста мужик с широченными плечами и топором в руке. От его сурового взгляда Павел даже оробел. Но тот, увидев охотника, вдруг радостно улыбнулся.

– Амельян? Никак с Морозовым опять собрался? Заходи! Новостями хоть поделишься. Плотничаю я тут, – добавил он, кивнув на топор. И тут же, обернувшись во двор, крикнул: – Варька! Накрывай на стол. Гости у нас.

На Павла он больше не обращал никакого внимания, приняв как само собой разумеющееся, что этот чудно одетый паренек – попутчик Амельяна. Затащив кресло во двор, они прошли в широкую светлую горницу. В доме уже хлопотали женщины, накрывая на стол. Помогала им девчушка лет двенадцати. Она ежеминутно бросала на Павла любопытные взгляды.

А тому было не до хлопот и суеты. В другое время он, конечно, был бы более внимателен даже к обстановке дома, ведь не каждый же день удается побывать в девятнадцатом веке. Но сейчас все его мысли были заняты тем, как быстрее добраться до Сростков, до той неизвестной девушки, которая так похожа на Дашу.

После обеда Амельян с хозяином ушли в город. Как понял Павел, часть каравана уже сегодня переправится через Бию, другая – рано поутру. И на рассвете тронутся в горы. Амельян, как сказал сам, пошел пристраиваться к делу. Он звал с собой Павла, но тот отказался, сославшись на усталость. На самом же деле он просто не хотел ходить по городу и своим видом вызывать удивление у окружающих. Да и на всякие расспросы отвечать не хотелось.

Ему отвели комнату в доме, но спать тоже не хотелось. Он так и бродил из угла в угол, торопил время, а оно, как всегда в таких случаях, тянулось очень медленно.

Дуняша, эта симпатичная хозяйская дочка, несколько раз как бы ненароком заходила к нему в комнату и, не в силах скрыть любопытства, пыталась вызвать его на разговор. Но в итоге и ее рассердила замкнутость странно одетого парня, и она оставила его в покое. А Павел и в город-то не пошел, опасаясь в первую очередь не взрослых, степенно скрывающих свое любопытство, а маленьких сорванцов, которых он во множестве заметил на улицах, еще когда входили в город. Отправление купеческого каравана к монголам было, конечно, большим событием для небольшого сибирского городка. И ребятня старалась успеть всюду. Стать одной из диковинок ему никак не хотелось.

День прошел без каких-либо событий. Лишь ближе к вечеру в дом вернулись Амельян, хозяин и еще какой-то мужик. Как понял Павел, именно в «его команде» предстояло ему и Амельяну отправляться в путь. И не странный костюм паренька, не машина времени, а все та же меховая шкура вызвала у Ефима – так звали мужика – восхищенный и даже завистливый взгляд.

Он долго мял ее в руках, цокал языком, а затем начал выспрашивать Павла, где он такую диковину добыл. И тот, чтобы отвязаться от назойливых вопросов, неожиданно для всех вдруг подарил ее Ефиму.

– Раз уж вместе едем, – сказал он, – берите ее себе. Дарю. Мне все равно тяжело с ней таскаться.

Мужик аж опешил от таких речей. Но тут же, схватив и сворачивая шкуру, рассыпался в благодарности.

– Вот спасибо-то. Вот хорошо-то. Оно, конечно, несподручно с такой поклажей таскаться. А я ее к делу пристрою. Тебе и местечка на телеге выделю, не сумлевайся. Ходок-то ты, видать, не знатный. Так что лучшее место будет. Уж я своему слову хозяин.

Приговаривая, Ефим, забыв о своих вопросах, быстро засобирался из дома, боясь, как бы странный парнишка не передумал.

– Царский подарок, – хмуро заметил Амельян и неодобрительно покачал головой, глядя на Павла. Он понимал, что шкура эта диковинная дорого стоит, и в любом другом случае вмешался бы, чтобы остановить парнишку и не допустить такой сделки. Но не хотелось с самого начала ссориться с Ефимом, морозовским приказчиком, под началом которого ему предстояло работать. А на шкуру он и сам поглядывал, охотник он был опытный, а такого зверя еще не видывал.

Это и было, пожалуй, единственным событием, запомнившимся Павлу за весь долгий день. Спать он улегся рано и, хотя долго не мог заснуть, встал еще потемну, до петухов, когда только начали подниматься Амельян и хозяин дома. Но, придя с ними на берег, он увидел, что переправа каравана идет полным ходом. А наблюдают за ней, наверное, полгорода. Подошел Ефим, по его указу кресло уложили на одну из телег, отправлявшуюся с очередным плотом.

На переправе работали расчетливо и слаженно. Плоты с грузом, отправляемые с правого берега, ровное, но быстрое течение реки выносило к левому берегу как раз в том месте, где уже стояла на телегах и навьюченных лошадях переправленная накануне часть каравана.

Амельян сразу растворился в гуще работающих, крикнув Павлу: «Давай к лодкам, на том берегу встретимся!» И тот, послушав его совета, положил на колени магнитофон и занял место в одной из лодок, готовившихся к отплытию. Никто даже не поинтересовался, кто он таков и по какому праву занял место. Ни документов, ни билетов не спрашивали. Раз сел, значит, надо, значит, с караваном идешь. Баловством здесь не занимались. И вот эта немногословная, без излишней суеты, деловитость работающих мужиков, когда каждый четко знал, чем ему заниматься, очень нравилась Павлу. Дело спорилось. И не успело взойти солнце, как караван тронулся в путь. Ефим, как и обещал, нашел его и показал ему на телегу, где уже лежало бережно укрытое кресло. Но караван двигался медленно, и Пашка предпочитал идти пешком. Сосновый бор, лентой протянувшийся вдоль левого берега реки, оказался нешироким, и совсем скоро, миновав его, вышли на слегка холмистую равнину. Далеко впереди, нисколько не приближаясь, по-прежнему виднелись горы, а справа протекала совсем другая, быстрая, с мутными глинистыми водами река.

«Катунь», – услышал Павел и вспомнил, что Бийск находится как раз в том месте, где сливаются вместе Бия и Катунь и берет свое начало великая сибирская река Обь. Мать с отцом с восторгом рассказывали, как на протяжении нескольких километров от места слияния, еще не смешав голубые воды Бии и желтоватые Катуни, протекает двухцветная Обь. Лишь дальше, перемешавшись, река приобретает однородный обский цвет.

В караване Павел заметил одного довольно странного человека. Он его мысленно сразу же окрестил «доктор Паганель», вспомнив книгу Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Очень тот напоминал этого книжного героя. Такой же длинный, нескладный, но, что самое интересное, с таким же, как у Паганеля, сачком для ловли бабочек.

С самого начала он возбужденно носился то вдоль обоза, то углублялся в бор, то неожиданно появлялся из него, радостно что-то разглядывая. Мужики не обращали на него внимания, лишь изредка бросая любопытные взгляды на очередные чудачества, прятали в бороде сочувственные улыбки. Для них он явно был человеком не в своем уме. А он, не замечая никого и, кажется, не ведая усталости, продолжал носиться по лесу с большой, перекинутой через плечо сумкой, куда аккуратно, любовно складывал свои находки.

Вскоре Павлу довелось познакомиться с ним поближе. На сей раз Паганель появился из-под обрывистого берега Катуни, немного впереди телеги, рядом с которой шел паренек. Что-то опять раздобыв, он растерянно закружился на месте, в одной руке держа находку, в другой сачок. Не решаясь опуститься в высокую траву, он явно искал место, где бы мог расположиться, чтобы спокойно заняться найденным.

– А вы на телегу присаживайтесь, – предложил Павел, поравнявшись с нескладной фигурой.

Тот рассеянно взглянул на парня, на указанное им место и поспешил воспользоваться предложением. Ни слова не говоря, устроился на телеге, сложил поклажу и, что-то приговаривая, принялся внимательно разглядывать находку.

«Мог бы хоть поблагодарить», – подумал Павел, а сам поближе подошел к этому чудаку, хотелось увидеть, что с таким вниманием он рассматривает. К его глубокому разочарованию, в руках у того был невзрачный голубенький цветочек, такой же, казалось, как и тысячи других, встречавшихся на протяжении всей дороги.

– Благодарю вас, молодой человек, – вдруг минут через пять раздалось с телеги. – Хоть на этот раз мне караван догонять не придется.

«Позднее зажигание, – подумал Павел, – хотя лучше поздно, чем никогда». А вслух лишь произнес:

– Не за что.

– Понимаете, народ здесь у вас добрый, радушный, практичный, – продолжил разговор незнакомец, – но к науке равнодушный. За чудака меня принимают, подсмеиваются. А здесь, – глаза его восхищенно заблестели, – на этой земле, на каждому шагу – открытие. Еще великий наш россиянин Михайло Васильевич Ломоносов говаривал, что российские богатства Сибирью прирастать будут. Слыхали о таком, юноша?

– О Ломоносове-то? Конечно, – даже несколько обиженно ответил Павел.

– Это хорошо, – удовлетворенно кивнув, заметил тот. – А то народ здесь в основном малограмотен. Столько богатств, а использовать их еще не научились. Впрочем, что это я разговорился, – о чем-то спохватившись, засуетился он, – позвольте представиться, член Российского географического общества Белокрылов Владимир Никандрович. С кем имею честь?

– А я Павел. Щербачев Павел, – ответил он, пожимая протянутую руку нового знакомого.

– Очень приятно, – закончил процедуру знакомства Белокрылов, но руку парня не выпустил. Он, не скрывая удивления, рассматривал самого Павла и его наряд, на который до знакомства даже не обратил внимания.

– Вы, кажется, не местный? – наконец сказал он.

– С Волги, – буркнул Пашка в ответ.

– Ой, простите, – спохватился Владимир Никандрович, соскакивая с телеги, – какой-то я сегодня рассеянный, занял ваше место да беседы веду.

И они зашагали рядом.

– Каким же ветром, извините за любопытство, вас сюда занесло?

– По делам, родственники тут недалеко должны быть, в Сростках, – приплел Павел, как обычно уже стараясь избежать дальнейших расспросов, тут же добавил: – А я думал, вы всегда такой рассеянный, вы мне даже Жака Паганеля напомнили.

– Так вы и романы Жюля Верна читали? – удивился Белокрылов. – Похвально, очень похвально. Ничто так не красит юношу, как жажда познания. Вы мне не позволите поближе ознакомиться с украшениями вашего платья? Очень уж необычны они на первый взгляд. – И он, продолжая идти, внимательно посмотрел на Павла.

Тот поначалу даже не понял, о чем идет речь. Сообразив, что географа заинтересовали металлические побрякушки его костюма, он с улыбкой снял с себя куртку и протянул попутчику. Тот радостно схватил ее и сразу что-то стал бубнить про себя, рассматривая пуговицы и нашивки. Окружающий мир перестал для него существовать. А Павел с удовольствием подставил обнаженный торс под жаркие лучи яркого полуденного солнца. Позагорать было не грех, тем более, как он слышал раньше, сибирский загар самый стойкий. Некоторое время они шли молча.

– Огромное вам спасибо, – сказал Белокрылов, накидывая ему куртку на плечи. – А с солнцем здешним не шутите. Не ровен час, обгорите, очень болезненное и неприятное состояние. А насчет украшений ваших у меня возникло несколько вопросов. Не возражаете?

Павлу ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

– Насчет практической их полезности у меня есть ряд сомнений. Но это, как говорится, дело вкуса. Но вот сама работа вызывает удивление. Сделано порой непрочно, но очень уж тонко, с вязью, с какими-то знаками, – он говорил, как бы рассуждая сам с собой, – и на кустарные изделия мало похожи. А о производстве таковом я и не слыхивал. Да и металл на некоторых изделиях довольно странен. Не будете ли вы столь любезны, чтобы просветить меня относительно этих неясностей. – Он с ожиданием посмотрел на Павла.

– Я бы объяснил, – не зная, как вывернуться из этого положения, но не собираясь рассказывать правду, замялся тот, – только сам ничего толком не знаю. Костюм этот брат мне из Москвы привез, а кто изготавливал, я не знаю.

– Из Москвы, говорите? Странно, странно, – задумчиво проговорил Белокрылов, идя рядом.

А Павел подошел поближе к телеге и украдкой получше прикрыл магнитофон, который попутчик, к счастью, еще не заметил. Иначе новых вопросов, на которые не дашь вразумительного ответа, было бы не избежать.

– Поистине, это край чудес, – вдруг проговорил Владимир Никандрович, – и этот ваш костюм, без сомнения, еще одна чудесная находка.

Павел усмехнулся, представив, с каким бы удовольствием географ снял с него штаны и куртку и присоединил бы их к своим гербариям.

– Не улыбайтесь, не улыбайтесь. – Белокрылов, видимо, заметил усмешку на его лице. – Чем больше я путешествую по Сибири, тем больше неожиданностей. Причем многие из них действительно граничат с чудом. Некоторые находки – это просто переворот в науке. И если по вашим украшениям я не специалист, ничего определенного утверждать не могу, то вот это, – он похлопал по сумке, лежавшей на телеге, – настоящая сенсация. И если бы не видел своими глазами, никогда бы не поверил. Боюсь, и коллег в Петербурге будет трудно убедить, несмотря на все доказательства.

– А что вы такое нашли? – не удержавшись, поинтересовался Павел.

Белокрылов сначала лишь махнул рукой, а потом, вдруг повернувшись к пареньку, громко и возбужденно заметил:

– Вам я покажу, вы человек образованный, другие лишь смеются.

Заметно было, что ему очень хотелось поделиться с кем-то своим открытием, но, видимо, человека, желающего его выслушать, не находилось.

И Павел-то был для ученого не лучшим собеседником. Вряд ли он смог бы оценить все величие находок, но Белокрылов не мог больше все держать в себе. До коллег в Петербурге было еще очень далеко, и он решительно раскрыл свою сумку.

– Вы только поглядите, это же невероятно! Я только вчера добрался до города, чтобы успеть к каравану, не сумел детально осмотреть окрестности. Придется вернуться. Обязательно. Вы только поглядите! – достал он из сумки какую-то склянку, в которой плавали в растворе несколько листочков растений, и победно поглядел на Павла. – Это вам даже не гербарий. Все они, – он показал на банку, – почти свежесорванные. Мне бы их такими и на общество представить. Пусть тогда поспорят. – Вообразите себе, – возбужденно продолжал Белокрылов, бережно поставив банку на место и неуклюже размахивая руками. – Все это я нашел недалеко от города, в одном месте, недалеко от потухшего костра. Но ведь кто-то же их сорвал? Причем сорвал не позднее, чем за сутки до того, как я их нашел. Значит, где-то поблизости есть места с абсолютно другим микроклиматом. Ведь растения-то тропические!

Тут только до Павла дошло, что в склянке плавали выброшенные им веточки и листочки, от которых он сам избавился. А Владимир Никандрович продолжал рассказывать, то почти крича, то переходя на громкий шепот.

– И это еще не все, молодой человек. Одними растениями дело не обошлось. Вчера в дом, где я остановился, вечером вернулся хозяин. С собой он принес шкуру, купленную у какого-то охотника. И представьте себе, это была шкура ягуара! Откуда она здесь могла взяться? – Вдруг лицо его помрачнело. – Невежество. Дикость. Как я уговаривал пожертвовать этой шкурой для науки! Это же такое доказательство! Куда там, он лишь посмеивался. Даже охотника, у которого он купил эту диковину, назвать отказался. И вы знаете, – зашептал Белокрылов, – шкуру-то он с собой взял, явно торговать собрался. Но я уж все силы приложу, чтобы заполучить этот образец. Иного мне наука не простит, – торжественно закончил он.

– Хозяина-то не Ефимом звали? – догадавшись, в чем дело, поинтересовался Павел.

– Ефимом, – настороженно глядя на паренька, ответил тот.

– А почему вы решили, что он шкуру у охотника купил?

– Да сам он о том рассказал. Только вот указать отказался. Но ничего, – опять загорячился Белокрылов, – мы с ним еще поговорим! Без шкуры я не вернусь. Не для себя – для науки стараюсь.

Павел представил себе, какой переполох, какую сенсацию в ученом мире могут вызвать эти находки, если Владимиру Никандровичу удастся раздобыть шкуру. В его воображении вдруг представилась картина, как гордо стоящий на трибуне Белокрылов выкладывает перед опешившими коллегами раздобытые им доказательства существования в Сибири таинственного тропического заповедника, а в довершение всего вытаскивает из своей большой сумки его штаны, побрякивающие металлическими цепочками…

Представив себе все это, он не выдержал и расхохотался. Опешив от такой реакции на свою речь, Белокрылов замер, и лицо его начало постепенно багроветь. А Павел, сам не желая того, уже не мог остановиться и хохотал все громче и громче.

Белокрылов, оскорбленный до глубины души и весь пунцовый от негодования, коротко бросил в его сторону: «Невежество!», буквально сорвался с места и, подхватив с телеги свою поклажу, гордо отошел. Эти его действия вызвали у Павла новый приступ безудержного смеха.

Примирение было невозможно. Павел понимал, что географ вряд ли теперь еще раз подойдет к нему. А сам он хотя и желал бы извиниться за смех, но не хотел объяснять его причины. Даже если бы Белокрылов выслушал всю его историю, он вряд ли бы в нее поверил. Во-первых, слишком невероятной она казалась, а во-вторых, он бы и не захотел в нее верить, так как она сводила на нет его «научное открытие», которое не вызывало у него сомнений и тешило самолюбие.

Поэтому Павел решил не извиняться, хотя и жалел о том, что обидел ненароком хорошего человека. Он догнал телегу, проверил, на месте ли магнитофон, осмотрел укрытое от любопытных глаз кресло. И уселся на солому. Через некоторое время молчаливый возница, обернувшись, увидел, что паренек, склонив голову, мирно подремывает под мерный скрип колес.

Разбудил Павла Амельян. Солнце уже начинало клониться к закату.

– Давай перекусим, что ль, – сказал он, – верст пять до Сростков осталось. Наверное, там и заночуем.

В Сростках решено было остановиться и устроить большой привал. Благо, что и лагеря разбивать необходимости не было. Большое село, все смогут по домам разместиться. Сростки! Сердце у Павла учащенно забилось. Неужели до встречи с Дашей осталось совсем немного времени?

– Это хорошо, что на ночлег остановимся, – не замечая волнения паренька, продолжал Амельян. – Я тебя и к Осипу свести смогу, на деваху твою посмотреть, да и сговориться с хозяином, если что, лучше сумею.

В ответ Павел лишь благодарно кивнул. И с этой минуты в нетерпеливом ожидании вглядывался в даль, надеясь разглядеть приближающееся село. Но прошло еще около часа, прежде чем показались первые дома. Тут уж он не выдержал, соскочил с телеги и пошел пешком, будто этим мог каким-то образом ускорить движение каравана. Но и с приходом в село ему еще на час с лишним пришлось запастись терпением.

Амельян не мог сразу проводить его к Осипу. Вместе с мужиками он развьючивал лошадей, укладывал в загоне груз. И лишь когда была расставлена охрана, решен вопрос с пастьбой и водопоем коней, они вместе пошли по улицам, на которые уже опускались вечерние сумерки.

Павел шагал вслед за Амельяном и думал о том, как позавидовали бы ему родители, если бы знали, что их сын идет сейчас по Сросткам задолго до того, как здесь родился их любимый писатель. Небось, сразу бы бросились разыскивать его дедов и прадедов. Они ведь много про Шукшина читали, родословную даже знали и спорили порой, обсуждая ту или иную версию появления его предков в Сибири. Но истина была сокрыта в глубине веков. А Павел вот оказался в девятнадцатом веке и, наверное, много мог бы узнать, но ведь не будешь расспрашивать про человека, у которого еще и мать не появилась на свет.

Да и не до писателя ему было. Громко застучало сердце, и в груди как-то похолодело, когда Амельян уверенно свернул с дороги к воротам добротного большого дома. Возможно, уже за этим забором ждала его Даша, а значит, скоро мог наступить конец путешествия. И они вместе вернутся домой.

Ворота со скрипом отворились, и сразу же раздалось радостное приветствие.

– Никак Амельян! – Вышедший мужик обнял охотника, возбужденно похлопывая по спине. – А мы уж поминали тебя. Караван пришел, а нашего бродяги все нет. Али, думаем, на промысле каком застрял, аль обиду неведомую затаил да дом наш стороной обходишь.

Амельян в ответ лишь добродушно посмеивался. А Павел, стоя позади него, с нетерпением переминался с ноги на ногу.

– Да ты никак с попутчиком? – спросил Осип, заметив незнакомого парня. – Так чего мы тут стоим, пожалуйте в дом, гости дорогие.

– Коли уж тут, – сказал Амельян, входя в ворота, – стороной бы твой двор не обошел. Да и этот все меня торопил, у него до тебя дело.

– Дело? – удивленно переспросил Осип и, обернувшись к Павлу, внимательно на него посмотрел. – Что-то не припомню, чтоб мы раньше встречались.

– Да не к тебе даже, – добродушно усмехнулся Амельян, – на кой ляд ты ему сдался, старый да бородатый, а к найденке твоей.

– Это кто еще старый, – делано обиделся Осип, горделиво расправляя плечи. – По тайге-то и ты за мной не угонишься. А Дашка-то сейчас прибежать должна, с подругами караван встречала. Да что мы опять остановились, пойдемте в горницу, там и чай попьем, и про дела поговорим.

«Она! Даша!» – У Павла уже не осталось сомнений, что он все же нашел ее. Дыхание перехватило, и он на ватных ногах вошел вслед за мужиками в дом.

Здесь уже суетились женщины, накрывая на стол. Они радостно приветствовали Амельяна. Павел поздоровался, сел за стол, но, казалось, ничего не слышал, находясь как во сне, одна только мысль была у него в голове: «Скоро прийти должна». Он так давно, казалось целую вечность, ждал этой встречи, но почему-то сейчас к волнению примешивался и страх. Как они встретятся, что скажут друг другу, как вести себя при этих радушных, но посторонних людях? Будто и не несколько дней назад расстались они, а уж целые столетия назад.

– Да ты уснул никак? – вывел его из задумчивости голос Амельяна.

Тут только Павел, очнувшись, увидел, что все сидящие за столом внимательно и с каким-то ожиданием смотрят на него.

– Простите, задумался, – смутился он.

– Так я вот и спрашиваю, – видимо, решил повторить свой вопрос Осип, – что за дело-то у тебя к нашей Дашеньке? Откуль ты вообще про нее наслышан? Ты не пойми, что я попусту любопытствую, – добавил он, видя, что Павел нерешительно молчит. – Она ведь у нас заместо дочки. Душой мы к ней прикипели, да и она к нам как к родным относиться стала, оттаяла сердцем. – Он замолчал, ожидая ответа и сурово поглядывая на парня.

– Из дома она пропала, – выдавил из себя Павел, не зная, как правдоподобно объяснить ситуацию и ругая себя за то, что не подумал об этом раньше. – Вот и ищут ее. – Он сам понимал, как беспомощно и даже нелепо звучит подобное объяснение и что сейчас посыпятся новые вопросы.

Однако Осип, задумчиво прихлебывая чай, молчал, и над столом повисла неловкая тишина.

– Так ты что, брат ее будешь, что ли? – наконец спросил он.

– Да нет, сосед просто. – Павел совсем растерялся, не зная, что отвечать и что говорить этим людям, которые не заслуживали обмана. Но ведь и правду они бы посчитали самым большим и неприкрытым обманом.

– Сосед, говоришь, – скептически произнес Осип. – Ну-ну. Вот и у нее также, начнешь, бывало поначалу, выспрашивать, что да откуда. Замкнется, глаза опустит и молчит. Кроме имени, так ничего не знаем. Уж и расспрашивать перестали, зачем попусту тревожить, захочет – сама расскажет. А не захочет – ее дело. Главное, что и дочкой она нам хорошей стала, и сестренкой нашим детишкам. Они-то и вовсе уже забыли, хоть и времени немного прошло, что не родная она им. Так что не хочешь рассказывать – не надо. Ежели с добром пришел – милости просим. А ежели недоброе что замыслил, знай – в обиду мы ее не дадим. Неволить не будем: захочет – с тобой уйдет, хоть и горько нам будет, не захочет – останется. Сами неволить не будем и никому не позволим, – закончил свою речь Осип.

– Да я по-хорошему, – загорячился Павел, – она сама мне рада будет. Она меня давно ждать должна. Да и как я могу ее приневолить? Может, и ей с вами жаль расставаться будет, только и здесь оставаться нельзя, ее ведь дома ждут. И простите меня, что не могу вам всего рассказать. Если уж она сама за столько времени не решилась, то и мне этого делать не надо.

– Может быть, оно и верно, – заметил Осип, выслушав горячую речь паренька. Только лицо его еще больше помрачнело.

В это время послышался скрип ворот, и в горнице раздался ребячий гомон.

– Вот и они, – взволнованно всплеснула руками хозяйка, жена Осипа, – орава наша явилась.

Все как по команде обернулись к двери. Когда она открылась, в комнату действительно ввалилась целая ватага ребятишек различных возрастов. Павел лихорадочно искал глазами Дашу, но ее среди них не было.

«Наверное, младших домой отправила, а сама с подругами задержалась», – мелькнула у него мысль. Ребятишки, разом замолчав, застыли в дверях, увидев незнакомцев.

И тут как громом оглушили Павла произнесенные в тишине слова.

– Даша, – сказал Осип, – к тебе гости.

– Ко мне? – робко и удивленно спросила старшая из девочек.

– Не она, – с отчаяния вслух вырвались у Павла слова, и он почему-то густо покраснел под внимательным взглядом Осипа.

Но эти вырвавшиеся у него два слова вдруг разорвали ту гнетущую атмосферу, которая воцарилась в комнате. Вдруг заговорили все разом. Хозяин заметно повеселел, хозяйка занялась ребятишками, которых и умыть, и накормить надо было.

– Не тушуйся, парень, – подобревшим голосом сказал, похлопывая его по плечу, Осип, – отыщешь еще свою Дашу.

И как ни пытался, не мог скрыть своей радости от того, что его семейному благополучию уже никак и ничем не грозит приход этого странного паренька.

«Не она», – еще раз промелькнула горькая мысль, и он ничего не ответил ни на успокаивающую речь Осипа, ни на сочувственные слова Амельяна…

Для сна Павлу отвели небольшую, но уютную комнату. В ней стояла кровать с пуховой периной, какие показывали в фильмах про купеческие времена. Он буквально утонул в ней, когда прилег. Спать не хотелось. Сказывалось, наверное, и возбуждение, и ожидание, и разочарование, постигшее его в последние часы.

Он даже ночевать оставаться не хотел. Попытался уговорить Амельяна проводить его назад к обозу, ибо боялся заблудиться в улицах ночного села. Ведь дорогу-то он, погруженный в свои мысли, не запомнил. Знал только, что шли довольно долго. Но Амельян был непреклонен. Во-первых, он считал пустой блажью просьбу парня, даже если тому приспичило вернуться в крепость, – все равно никто до утра туда не поедет. Это он и постарался втолковать ему, а во-вторых, справедливо заметил, что такой уход обидит хозяев, которые ни в чем перед ними не провинились.

И хотя Павлу не терпелось усесться в кресло и перенестись пусть еще не домой, но в свой родной двадцатый век, ему пришлось согласиться с доводами Амельяна и дожидаться рассвета.

Теперь он уже окончательно пришел к выводу, что найти Дашу ему не удастся. Нет, конечно, в восьмидесятые годы своего века заехать надо, но только лишь для того, чтобы никто, даже сам себя, не упрекнул в том, что он не использовал все возможности. Перед людьми всегда можно оправдаться, перед самим собой – невозможно.

«Только попусту задерживаться там не буду, – решил Павел, – и так уже много времени потерял. Про что-то мы с Вадькой не додумали. Надо разработать другой план. Может быть, и брата его подключать придется. Там, в будущем, наверное, уже заметили Вадькино исчезновение. Наверное, тоже ищут. А может быть, уже и нашли. Нет, надо быстрее домой. Еще неизвестно, что сейчас с Дашей происходит, так ли ей повезло, как везет пока мне. Ведь я жив, здоров и спать ложусь на перине».

И от этих мыслей ожидание ему показалось еще нетерпимее. Но и поторопить рассвет он не мог.

Его размышления прервали осторожные шаги и скрип открываемой двери. Павел быстро поднялся. В окно ярко светила взошедшая луна и, несмотря на позднюю ночь, видно в комнате было хорошо. В дверь робко заглянула девочка и, увидев, что гость не спит, растерянно остановилась.

– Даша? – удивился он. – Заходи, не бойся. Ты чего пришла?

– Я думала, вы спите, – смутилась девочка, – хотела еще раз на вас взглянуть: может, вы и… – Она, еще больше смутившись, замолчала. Но, собравшись с духом, все же задала мучивший ее вопрос: – А вы и вправду не меня искали?

– Нет. – Павел отрицательно покачал головой. – Я действительно ищу девушку, ее тоже Дашей зовут. Она даже чем-то похожа на тебя. Только… – И он огорченно вздохнул.

– А она что, тоже из дома ушла?

Павел молча кивнул.

– Да ты проходи, садись, – сказал он, показывая на скамью, – тебе, гляжу, тоже не спится.

– Я уже подумала, – отвечая скорее на свои какие-то мысли, чем на вопрос, начала Даша, – подумала, что это мама послала вас на мои розыски.

Павел заметил, как после этих слов в уголках глаз девочки предательски блеснули слезинки.

– А где твоя мама?

– Не знаю, – печально ответила девочка. И вдруг ее словно прорвало. Ему, совсем незнакомому парню, она, всхлипывая и торопясь, словно боясь, что ей не дадут высказаться, рассказала свою нехитрую историю.

Жили они на Урале. Отец работал на заводе, мать по хозяйству управлялась. Жили справно, как и все, кто работы не боялся. Да вот несчастье приключилось. Придавило отца на работе, обезножил он, месяца после этого дома не пролежал, схоронили его. На руках у матери она осталась да двое братиков младших. А через год и отчим в дом пришел.

– Сначала все хорошо было, и матери легче, да и братьям отец нужен был, они сразу к нему привязались, – по-взрослому, рассудительно рассказывала она. – Только запойный он оказался. Полгода прошло, загулял. Будь оно проклято, вино это. Месяц, почитай, пил, маму обижал, нам не раз в стайке ночевать приходилось. Протрезвился, с мужиками на заработки куда-то отправился. Все лето не было. А вернулся, подарков понавез, гостинцев. И назавтра же снова загулял…

Дверь отворилась, и в комнату вошла хозяйка. Она молча подсела к девочке, а та, всхлипнув, обняла ее и, приклонившись головой на ее плечо, продолжила:

– Снова пил, пока все не пропил. А потом опять на заработки. Долго плакала мама, не зная, что и делать. Тут как-то семья у нас на ночлег остановилась. Переезжали они из России в Сибирь, подальше. Рассказывали, что есть там такая страна – Беловодье, где люди все живут раздольно и счастливо, ну мама и решила с ними счастье попытать. Дорога нелегкая, потому одна и поехала с семьей этой. Говорила, доедем до страны этой, обустроюсь, вернусь за вами. Плакала очень. Братьев к сестре своей отправила, а меня под присмотром соседей дома оставила. По хозяйству управляться. К лету обещала вернуться. А тут вскорости отчим с заработков воротился. Как узнал, что мать уехала, загулял и пуще прежнего лютовать начал. Так я совсем к соседям переселилась. Гулял отчим, гулял, да в угаре, видно, и дом спалил ночью, и сам в нем сгорел.

Лето прошло, другое, а от мамы никакой весточки не было. Я все к разговорам прислушивалась, и про страну-то Беловодье не раз после от пришлых людей слышала. В деревне как-то сразу две семьи в Сибирь засобирались. С ними и я напросилась. Соседи хоть и отговаривали, да больно мне хотелось маму найти.

Только до Сибири мы не доехали. Заболела я, оставили меня в одном селе у добрых людей. Выходили меня, и дальше я сама добираться стала. То с одними, то с другими. Так все дальше и дальше уходила от своего Урала. Но ни разу ничего о маме не услышала.

Зиму перезимовала у одной старушки, по хозяйству ей помогала, а чуть снег стаял, дальше в дорогу собралась. Всяких людей довелось встречать. А тут и вовсе недобрые попались. Подвезти взялись, и я обрадовалась, а в дороге приставать начали… – Она смущенно потупилась, замолчала ненадолго, но потом продолжила рассказ: – Уже и не чаяла, как вырваться от них. А тут и случай подвернулся. Вечером как-то напились они, я налегке и убежала.

Так и шла по дороге, пока меня дядя Осип не подобрал да домой к себе не привез. Поначалу я недолго хотела тут пробыть, дальше идти. А куда идти-то? Может, это и есть Беловодье. Катунь-то вон какая седая. А мама, наверное, не дошла. В дороге я про всякие случаи наслушалась. Жива была бы, обязательно весточку подала. – Закончив этими словами рассказ, Даша, уже не сдерживаясь, заплакала.

И тут только Павел увидел, что плачет не она одна. У молчаливо сидевшей до этого приемной матери девушки по щекам тоже катились слезы.

– Горюшко ты мое, – ласково проговорила она, прижимая Дашу к своей груди, – и чего ты таилась, чего молчала до сих пор. Мы и про маму твою выспросим. А коли уж так Богу было угодно и нет ее среди живых, мы и братьев твоих к себе заберем. Перезимуем, Осип и съездит. Никто вас здесь не обидит. Пусть и мама за вас спокойна будет, она ведь жива или не жива, все равно за вас молит. Пусть душа ее будет спокойной.

Долго они сидели в темноте комнаты, всхлипывая и не разжимая объятий. А он смотрел на них и радовался, что невольно стал свидетелем хорошего конца еще одной истории. Страница еще одной судьбы открылась перед ним…

Проснулся он от добродушного ворчания Амельяна.

– То с вечера готов убежать, – сказал тот, заходя в комнату, – то утром не поднимешь. Караван-то уж отправляется. С нами пойдешь аль вертаться надумал?

Павел сразу вскочил и начал одеваться. На улице было еще темно.

– Нет, я уж останусь, до города добираться буду.

– Что ж, дело хозяйское. Пойдем, хоть поклажу твою выгрузим. А может, сюда, к Осипу, машину эту привезем? Я тут поспрашивал, завтра только обоз до города будет. – И он выжидательно посмотрел на Павла.

– Там где-нибудь пристроим, – стараясь не глядеть в глаза охотнику, ответил он, – чего туда-сюда таскать.

И тут он только вспомнил, что вечером даже магнитофон с собой не взял, оставив его на телеге. К его радости, все оказалось на месте в целости и сохранности. Караван пока не отправился, но работа по его снаряжению кипела вовсю. Они с Амельяном сняли кресло и отнесли в дальний угол загона.

Павел не решился тут же включить машину и переноситься в другой век. Слишком много народу было, и ни к чему было смущать их умы ненужными театральными эффектами. Понравились ему эти добрые, немногословные, трудолюбивые люди. И он решил проводить караван, чтобы исчезнуть незаметно.

Мужики собирались споро. Не прошло и получаса, и караван запылил по сельской дороге в сторону все еще далеких гор.

– А может быть, давай с нами, – вновь предложил Амельян, пожимая ему на прощание руку.

Отвечая на рукопожатие, Павел лишь улыбнулся и отрицательно покачал головой. Через несколько минут только оседающая в рассветном воздухе пыль на дороге напоминала об ушедшем караване. Село начинало просыпаться.

«Самое время», – подумал он и пошел к машине времени. Привычно устроившись на сиденье, он настроил рычаги на 1980 год, положил магнитофон на колени и решительно нажал кнопку.

Через секунду, открыв глаза, снова зажмурился. Вместо утренних сумерек девятнадцатого века двадцатый встретил его ярким полуденным солнцем. Вновь открыв глаза, он увидел, что находится в каком-то дворе, в окружении многоэтажных домов. Место это показалось ему знакомым, но, не успев до конца осознать, куда его занесло на этот раз, он увидел…

Он увидел, как в противоположном углу двора, в один из подъездов дома, вытащив из коляски какого-то ребенка, заходит Даша! Его Даша!

Глава 14. Еще одно кресло

Последние деньки выдались для бабы Нади хлопотными.

Только-только пристроила к делу Митрия, как совсем захандрил Вадька. Время шло, Пашка с Дашей не появлялись, а ежедневные дежурства на берегу ему окончательно надоели. И хотя он не жаловался, она видела, что ничего в этом веке его уже не радует. Поэтому, как только наступило очередное утро, она решила изменить привычный распорядок.

– Сегодня я тебя на берег не пущу, – твердо заявила она, когда Вадька приканчивал завтрак, – а то вернутся ребята, ты сразу убежишь в свой век, а про наш и вспоминать будет нечего. Билет я тебе купила, экскурсионный, – пояснила она, – хоть по Волге на теплоходе прокатишься, красоты наши посмотришь. Да потом в кино сходи, хоть оно и доисторическое для тебя, ну так еще интереснее должно быть. Пообедаешь в кафе. И чтобы до вечера дома не появлялся. Ясно?

– Ясно! – с готовностью ответил Вадька.

Хотя прогулка на теплоходе его не особенно радовала, он был благодарен бабушке за заботу и понимал, что она просто хочет отвлечь его от мрачных мыслей. И все же экскурсия – это гораздо лучше, чем еще один день, проведенный в ожидании на берегу. В то, что ему навсегда предстоит остаться в этом веке, Вадька не верил, но уже и потерял надежду, что расстанется с ним так скоро, как ему хотелось бы.

– Бабуля, как же я сегодня весь день без твоих пирогов обойдусь? – стараясь не показывать ей своего уныния, начал балагурить он.

Это у них стало привычкой: как бы тяжело ни было, частенько устраивалась словесная пикировка.

– Столовских поешь, не маленький уже. А в случае чего, касторки для тебя я найду.

– Это какой такой касторки?

– Заурчит в животе – быстро узнаешь какой.

– Ну уж нет, я лучше голодную диету устрою, чем буду травиться вашими доисторическими лекарствами. Не хватало еще дома в больницу попасть.

– Приспичит, и доисторические выпьешь.

– Нет уж, лучше я до дома потерплю.

– А у вас там что, без лекарств желудок вылечат, что ли?

– С лекарствами, конечно. Только у нас они такие, какие вашим алхимикам и не снились.

– От старости-то лекарства еще не придумали?

– Ну, вам-то это заболевание еще не грозит.

– Да я и не жалуюсь. С вами стареть некогда. Просто, как видишь, и ваши хваленые алхимики не всесильны. От двух самых главных болезней лекарства не придумали.

– Это от какой еще второй-то?

– От глупости.

– Откуда вы знаете, может, и придумали?

– Если бы придумали, тогда бы тебя здесь не было и ты бы не задавал мне всех этих вопросов.

– Железно! – рассмеялся Вадька. – Один – ноль в твою пользу, баба Надя. Но я еще отыграюсь.

– Отыграешься. Только вечером. А сейчас вот деньги, билет, держи запасные ключи и давай – одна нога здесь, другая там, а то к отплытию опоздаешь. И мне пора собираться. Хоть вязанку свою сегодня закончу.

– Это какую уже по счету?

– И считать нечего. На них сколько ни вяжи – все как на огне горит.

– Я как домой вернусь, безызносную пряжу вам вышлю.

– Ага. Только адрес не забудь. Все равно столько же вязать придется.

– Это почему?

– Потому. Им сегодня один фасон нравится, а завтра другой. А то и вовсе железками обвешаются. Давай беги!

Баба Надя вышла почти следом за Вадиком и отправилась на привычное место на берегу. День обещал быть солнечным, жарким, но закончить вязанку ей было не суждено. До обеда время тянулось, как и в предыдущие дни. Ожидание стало привычным, и, когда в прибрежной тишине раздался громкий свист, она от неожиданности даже выронила спицы.

Баба Надя поднялась и, разминая затекшие ноги, побежала к тому месту, где уже один раз встречала Митрия. Кресло вновь стояло на прежнем месте.

– Батюшки, – прошептала она, не замечая, что заговорила почти как Митрий, – никак Павлуша еще кого-то прислал. Этот-то из каких времен будет?

Удивление ее вызвал сидящий в машине довольно странно одетый молодой человек лет двадцати пяти. В отличие от появившегося ранее Митрия он совсем без удивления и страха, по-деловому осмотрелся на незнакомом месте. Поднялся с машины и, посвистывая, принялся осматривать ее, что-то подкручивать. Как вдруг, к изумлению бабы Нади, кресло исчезло. Только что стояло здесь, и вот его уже нет. А молодой человек остался.

Удовлетворенно посмотрев на то место, где только что стояла машина, он положил в карман довольно странной куртки или балахона, как мысленно окрестила его бабушка, какую-то блестящую коробочку и, обернувшись, заметил стоявшую в кустах женщину.

– Вы только не пугайтесь, – доброжелательно улыбнувшись, поспешно сказал он.

– А я и не пугаюсь, – оправившись от растерянности, ответила она, – и пострашней видала.

– Я вас, простите, сразу не заметил, – пояснил молодой человек, – иначе бы весь этот спектакль перед вами не устраивал. А то реакция у людей всякая бывает.

– Это-то я понимаю, – сказала бабушка, внимательно разглядывая молодого человека и о чем-то раздумывая, – кто не знает, и напугаться может.

Услышав такое замечание, брови у молодого человека удивленно приподнялись.

– О чем это вы? – переспросил он. – И что, простите за любопытство, сами знаете?

– Меня Надеждой Дмитриевной зовут, – не отвечая на вопрос, вдруг сказала она, – но внуки бабой Надей называют, так что и вы так же можете. А вот вас как звать-величать?

– Меня Александром, но друзья называют просто Сашей, так что и вы так же можете, – с улыбкой повторил ее слова незнакомец.

После этих слов баба Надя облегченно вздохнула, и ее лицо озарила радостная улыбка.

– Александр, говоришь, Саша, – с каким-то удовлетворением заметила она. – Наконец-то хоть один появился. А то уж все жданки выждали, не на шутку уж и тревожиться начали.

– Вы так говорите, – уже не мог скрыть изумления пришелец, – будто специально меня здесь ожидали.

– А как же, и ждала, – наслаждаясь удивлением Александра, довольно сказала баба Надя. – И вас ждала, и Павлушу ждала, и Дашеньку ждала. Всю жизнь я кого-то жду. – Она явно не торопилась рассеять недоумение пришельца.

– Теперь я совсем запутался! – Он неожиданно рассмеялся и, подняв обе руки кверху, закончил: – Сдаюсь! Вы уж будьте так добры, объясните мне, пожалуйста, что здесь у вас происходит.

– А ничего и не происходит. Просто за младшим братом лучше доглядывать надо. Родители заняты, старший брат весь в делах, вот младший-то и выдает фортеля. А чуть что случится, сразу все начинают виноватых искать, кто проглядел – семья или школа.

– Вот в чем дело, – начиная разбираться в обстановке, догадался Александр, – вы, значит, с Вадимом знакомы.

– Уж что знакома, то знакома, – кивнула баба Надя.

– А где он и что с ним?

– С ним-то? Ничего. Сейчас вот по Волге плавает на теплоходе, а живет у меня.

– Что-то тут не сходится, – с тревогой заметил Александр, – по моим данным, здесь он сделал только первую остановку, а сейчас из века в век путешествует. – Он выжидательно посмотрел на бабушку.

– По-вашему, может, и не сходится, да только он сейчас на экскурсии. А по векам мой внучек, Пашенька, путешествует. Вы уж извините, мне бы домой вас пригласить да за чаем с пирогами все по порядку и рассказать. Только вот, боюсь, он здесь в любой момент очутиться может. За ними ведь глаз да глаз нужен. Без присмотра да совета вон сколь делов натворили. А Вадик, он все равно раньше вечера домой не заявится.

– Домой, говорите, – задумался Александр, – а что, это дело. Да и от пирогов я бы не отказался, – улыбнулся он. – Насчет внука не беспокойтесь, если появится, никуда больше не денется. Далеко до вашего дома идти?

– С полчаса, не больше.

– Ну, значит, если мы на полчаса это место без присмотра оставим, ничего страшного не случится?

– Будем надеяться, – сказала баба Надя, – тогда идем домой?

– Пойдемте.

– Сейчас, я только поклажу соберу.

У нее на языке вертелось много вопросов, еще больше было их у Александра, но до дома они шли молча, изредка обменивались лишь незначительными замечаниями.

– Костюм-то ваш не больно для нынешнего времени подходит, – критически оглядывая попутчика, отметила бабушка.

– Тут не до костюма было, – ответил он. – Да и не знал еще, в каких эпохах побывать доведется. Вот и надел универсальный, на все случаи жизни. У вас-то здесь, гляжу, он и удивления не вызывает большого, в других эпохах, конечно, пришлось бы посложнее.

– Нас-то не удивишь, – согласилась бабушка, – тут кто во что горазд обрядятся, особенно молодежь. Мой-то Пашка уж в такой хламиде из Москвы заявился, прямо-таки пугало пугалом. Да так вот и путешествовать отправился. Его там за один костюм побить могут.

Когда они пришли домой, баба Надя сразу начала было хлопотать, собирая на стол. Но Александр остановил ее.

– Прежде нам нужно решить вопрос с машинами, – сказал он, – вы не позволите осмотреть квартиру?

Они вместе прошлись по комнатам.

– Тесновато у вас, – заметил он, – кроме гостиной, пожалуй, ничего подходящего нет. Ну, так что? Устроим здесь временную посадочную площадку?

– Это, значит, вы можете сделать так, что они, если появятся, то сразу в комнате окажутся?

Александр согласно кивнул.

– Так давайте, давайте, – засуетилась бабушка, – чего для этого сделать надо?

– А ничего, кроме вашего согласия, – улыбнулся тот. – Только прежде мы вот что сделаем.

Он достал из кармана серебряную коробочку, которую баба Надя углядела еще на берегу, но только здесь рассмотрела, что это был пусть миниатюрный, но пульт управления, с множеством различных кнопочек. Александр нажал одну из них, и в квартире раздался оглушительный свист. На ковре, прямо посреди комнаты, появилось кресло. Тут же в стену застучали.

– Соседи, – махнула рукой баба Надя, удивленно рассматривая машину времени, – свиста испугались, наверное. А это то, на котором вы приехали? – задала она вопрос, показывая на появившееся кресло.

– Да, – подтвердил ее догадку Александр, – давайте-ка уберем его сейчас в сторону. Ваш внук, как появится, теперь на это же место прибыть должен.

Вдвоем они перенесли машину в угол комнаты. Ковер в центре остался вновь свободным.

– Этой штукой нельзя ли и Пашку сюда сейчас вернуть? – поинтересовалась баба Надя, показывая на пульт управления.

– Машину-то можно хоть сейчас вызвать, но вот если в ней вашего внука не окажется, разыскивать его будет уже сложнее.

– Пойдемте тогда к столу, – вздохнув, позвала она его на кухню, – сейчас накрою, да и расскажете мне все по порядку.

– Я вам, конечно, все расскажу, – вымыв руки и усевшись за стол, сказал Александр, – только не будет ли лучше, если сначала вы мне расскажете все, что здесь у вас произошло.

Согласившись с разумностью этого предложения, баба Надя налила в чашки чаю и обстоятельно, стараясь ничего не пропустить, обо всем рассказала, начиная с того момента, как Вадик позвонил к ней в квартиру. И об исчезновении Даши, и о решении Павла отправиться на поиски, и о появлении Митрия, и об их с Вадиком ожидании.

Выслушав, Александр лишь недовольно покачал головой.

– Ну и натворил делов братец!

После этих слов они немного помолчали.

– Хотя все не так страшно, как может показаться на первый взгляд, – наконец заметил он. – И беда вся в том, что путешествовать Вадик решился, совсем не зная машины. Ведь и Дашу можно было сразу вернуть, если уметь использовать все возможности. А так он будто на самом современном компьютере таблицу умножения научился решать и возомнил, что все премудрости освоил. Впрочем, по-своему он прав, если бы он ко мне с расспросами сунулся, я, зная его характер, сообразил бы, что дело здесь нечисто, и был бы на стороже. Вряд ли тогда ему удалось это путешествие. А он ведь ни разу даже вопроса не задал о ее работе. Мне вообще казалось, что у него, кроме старинных вещей, особенно книг, да постоянных обменов, никаких увлечений нет. Все остальное так, ребячество.

– Перехитрил, значит, братца, – заметила баба Надя.

– Уж что перехитрил, то перехитрил, – согласился Александр.

– Он ведь прекрасно знал, что, даже если досконально изучит машину, вряд ли кто позволит ему ею воспользоваться. Для этого не только техническая, но и особая психологическая подготовка требуется, большие знания. У нас пока к этому немногие допущены, да и готовимся к каждому перемещению, пожалуй, как ваши космонавты к полету. Со временем шуточки плохи. Многое еще и не изучено.

– А наши-то сорванцы безо всякой подготовки – и в полет, – вздохнула бабушка.

– Ничего, – успокоил ее Александр, – обойдется. Я ведь и сейчас сюда не сам по себе прибыл. За всеми нашими перемещениями сеть станций наблюдает. Я как только вернулся и обнаружил пропажу, так сразу тревогу объявил. Чрезвычайное происшествие как-никак.

– Теперь попадет, наверное, – посочувствовала бабушка.

– На Совете, конечно, отчитываться придется, – спокойно заметил Александр, – и впредь это мне, безусловно, наукой будет. С другой стороны, как ученому, мне этот неожиданный эксперимент даже любопытен. Я думаю, его подробный анализ много даст в наших исследованиях. Мы ведь далеко не всемогущи, как вам может показаться. А в этих путешествиях во времени, исследовании их возможностей и влияния на последующие события, можно сказать, первые шаги делаем. Целая бездна еще неизученного и неизведанного.

– Вот вы сказали, – заинтересовалась бабушка, – что за всеми вашими перемещениями наблюдают. А отчего сразу тревогу не подняли, когда Вадик улетел?

– Да они засекли перемещение, но… – Александр несколько смущенно улыбнулся, – бюрократии и у нас еще хватает. Случай-то исключительный. И пока меня вызвали, пока решение выработали… ну, вот я и здесь.

– А где кресло, на котором Пашка уехал, можно определить?

– Можно. И мы все его перемещения проследили. Мы даже в момент очередного перехода могли бы вернуть его на место, в мою лабораторию, но, не зная всех обстоятельств, решили этого не делать. И как оказалось, правильно. Вот за тем, чтобы изучить эти обстоятельства, я и здесь.

– Так где сейчас Паша? Где Даша? Мы ведь только поняли, что он до восемнадцатого века добрался, и то потому, что здесь Митрий объявился. Где же они?

– Могу вас успокоить, – улыбнулся Александр, – если его где-то и побили за костюм, то не сильно. Совсем незадолго до моего к вам перехода та машина переместилась в двадцатый век. Так что внук ваш совсем недалеко от вас находится, в каких-нибудь тринадцати – четырнадцати годах отсюда. Кстати, там же все время и Даша находилась. И если бы Вадик умел пользоваться машиной, то им бы и гадать не пришлось, в какие годы она переместилась. В компьютерной памяти машины все это остается. И это очень просто можно прочесть, если бы только ребята знали.

– Так они, значит, теперь уже встретились, Даша с Пашей? – обрадовалась баба Надя.

– Вот этого я сказать не могу. Внук ваш путешествует независимо от того, как совершила свое перемещение Даша. А значит, он мог оказаться в том же времени, что и она, но совсем в другом месте. Но и в этом случае, когда он не найдет ее и вернется, электронная память машины сможет переместить нас в то же место, куда доставило девушку.

– А вдруг она там по каким-либо обстоятельствам переехала с этого места? Как тогда ее разыскать? Времени-то немало прошло.

– Тут уж электроника бессильна. Когда мы отправляемся в экспедицию, нам вживляют специальный маячок, чтобы можно было разыскать исследователя даже в том случае, если он лишился своей одежды и носит другую. В вашем же случае, возможно, придется вспоминать методы Шерлока Холмса и, как древние сыщики, идти по следу.

– Но почему машина доставляет в нужный год, но в разные места?

– Это одна из загадок времени, которую мы изучаем. Вопрос очень сложный, и хотя мы поняли внешнюю сторону этих перемещений, кстати довольно любопытную, но глубинной связи изучить пока не можем. И предсказать, где окажется тот или иной человек, переместившись во времени, мы тоже не в силах.

– А хотя бы про внешнюю, как вы сказали, любопытную сторону этих перемещений вы мне не могли бы рассказать? Или нельзя? – продолжала расспрашивать баба Надя, пытаясь добраться до самой сути и узнать как можно больше.

– Почему же нельзя. Конечно, можно. Самое любопытное, хотя выяснили мы это далеко не сразу, и, прорабатывая различные гипотезы, немало ошибок наделали, шишек набили, – это то, что любой человек, перемещаясь во времени, попадает именно туда…

В это время в прихожей раздался громкий звонок. И, не досказав, Александр оборвал фразу.

– Вадику, по идее, рано, еще не вечер, – поднимаясь из-за стола, сказала баба Надя, – наверное, из соседей кто. Я сейчас.

Но она ошиблась. Пришел именно Вадик.

– Бабуля, я программу не выполнил, – с ходу отрапортовал он. – На теплоходе покатался. Между прочим, довольно скучное занятие. В кафе пообедал. Между прочим, также могу отметить, искусство тамошних кулинаров никак с вашим не сравнимо. А в кино не пошел. Во-первых, сеанс уже начался, а во-вторых, там опять какой-то американский боевик. Я их у вас уже по телевизору насмотрелся. Стрельбы много, крови много, мыслей никаких. Так что, бабуля, если ты не считаешь, что я сильно провинился, прошу избавить меня от наказания таким кино и простить за нарушенное расписание. – И он дурашливо-виновато наклонил голову, как бы ожидая бабушкиного решения.

– Все сказал? – спросила она и тут же добавила: – А у нас гость.

– То-то я гляжу, что и вы рановато домой вернулись, не высидев положенного, – с иронией заметил Вадик, – никак снова Митрий с новостями пожаловал. Только ты, бабуля, ему не верь, – продолжал он громко тараторить, разуваясь. – Он совсем даже не поговорить ходит, он на борщ да пироги глаз положил. Только в этом его и интерес.

Сняв обувь, Вадик пошел на кухню и, увидев брата, застыл в дверях.

На его лице, сменяя друг друга, отразилась гамма противоречивых чувств. Испуг, радость, удивление, облегчение, и, наконец, он виновато опустил голову. Александр по-прежнему молчал, разглядывая брата.

– Ну что? Не ожидал? – подошла к пареньку баба Надя. – Это уже два – ноль в мою пользу?

– Не два, а больше. Полный разгром, и сегодня мне уже не отыграться, – пробормотал Вадик, взглянув на нее исподлобья.

Несмотря на то что вся его поза выражала виноватое раскаяние, баба Надя заметила, что глаза паренька озорно поблескивали. И она украдкой подмигнула ему, мол, не тушуйся. Но и Александра, оказалось, не так-то просто было провести.

– Что в дверях-то застрял? – спросил он, обратившись к брату. – Или думаешь, поверю в искренность твоего раскаяния? Ты бы еще слезу пустил, помладше был, у тебя это хорошо получалось. Ну, чего молчишь? Может, мне домой вернуться? Вот оставлю тебя здесь, только не мечтай, что у Надежды Дмитриевны жить останешься, ей второго такого внука не надо, в напарники к Митрию пойдешь. – Он старался говорить серьезно, но в голосе звенели веселые нотки.

– Не оставишь, – расплывшись в довольной улыбке, поднял голову Вадим. Он уже понял, что грозы не будет.

– Почему ты в этом уверен?

– Да тебя самого тогда родители из дома выгонят на мои поиски. – И, не выдержав, он радостно бросился на шею брату. – Домой! – закричал он. – Домой! Знал бы ты, как мне здесь надоело.

– Домой? – удивленно переспросил Александр, и на этот раз лицо его помрачнело. – Не ожидал от тебя, братец. Быстро же ты друзей забываешь. Сам, значит, домой, а ребят, которые по твоей же вине в беду попали, бросить готов?

От этих слов Вадик даже отшатнулся от брата, пунцовая краска залила его лицо.

– Я ж не про то, – расстроенно и как-то растерянно, негромко заговорил он, – я же… мы же… я думал… ты же здесь. Мы их теперь быстро найдем. – Из глаз его вот-вот готовы были брызнуть совсем не театральные слезы.

– Будет вам, – добродушно-ворчливо заметила бабушка, приобняв расстроенного паренька за плечи, – он и не собирался ребят бросать. А что домой рвется, так это же хорошо. Только, – лукаво улыбнувшись, обратилась она к Вадику, – как же ты там без пирогов-то моих будешь? Ты знаешь, мне тут твой брат порассказал, машина-то эта поумней, чем ты думаешь. Она теперь в комнате стоит, и ребята, когда вернутся, там же окажутся. И все-то эта машина помнит. Так что ты учись скорее, и как только брат из дому, на кнопку нажимай и ко мне. Чай попьем, пирогов пожуем, и назад вернешься. А дома меня не застанешь, так сам в духовку заглядывай, – весело закончила она.

Вадик молча поднял на нее глаза и благодарно улыбнулся.

– Вы его научите, – подобревшим голосом сказал Александр, – я его теперь на пушечный выстрел к лаборатории не подпущу.

– Это еще почему? – начала наступать бабушка. – Он мне теперь как родной. Еще за одного внучка душа болеть будет. Неужели я его больше никогда не увижу? Вы хоть и из будущего, а человеческих чувств-то, поди, не растеряли. Неужели можно так вот просто разлучать людей навсегда? – Она действительно рассердилась. – Мы вот сколько вместе пережили. Это не какие-то случайные попутчики в поезде или во времени. Да если надо, я и до вашего Совета доберусь…

– И доберется, – рассмеявшись, встрял Вадик, – она такая!

– Сдаюсь, сдаюсь, – сказал Александр, – но об этом мы после поговорим, не так все просто, как хотелось бы. А пироги, между прочим, и сам бы мог научиться стряпать. Надежда Дмитриевна, наверное, от тебя бы своих секретов не утаила. Это было бы лучше, чем без толку по улицам бродить.

– Ага, – не согласился Вадик, – это если бы сразу мы смогли машину настроить, чтобы она в комнате появлялась. Тогда бы время не теряли и попусту на берегу бы не торчали. Тогда бы хоть побродил.

– Вот уж не согласна, – заметила баба Надя, – мы бы с тобой тогда, как сычи, взаперти все это время просидели, свежего воздуха не видя. То ли дело на Волге, красота-то какая. Ты вон загорел даже.

Вадик хотел было возразить, но, услышав последнее замечание бабушки, не стал этого делать.

– Теперь бы ребята побыстрее вернулись, – вздохнула баба Надя, – все бы в сборе были.

В это время в дверь раздался очередной звонок.

– Это еще кого несет, – удивилась она и пошла открывать дверь. – И Митрий пожаловал, – сразу же раздался из коридора ее радостный голос, – заходи, заходи, а то мы в суете чуть было про тебя не забыли.

– Я же тебе говорил, бабуля, что, как только пирогами запахнет, он обязательно явится, – не удержался от комментариев Вадик.

В кухню, привыкнув к постоянным шуткам паренька и уже не обращая на них внимания, радостно улыбаясь, ввалился Митрий.

– Знакомься вот, – сказала баба Надя, – это Александр, брат этого оболтуса, сегодня приехал.

Мужчины крепко пожали друг другу руки.

– Рукопожатие через века, – иронично прокомментировал Вадик.

– А что, – заметила бабушка, – это ведь и действительно так. – Ну а теперь все за стол, – вспомнив обязанности хозяйки, засуетилась она, – за компанию-то и мы с Александром по второму разу чайку попьем.

– Ваши-то еще не приехали? – спросил Митрий.

Он никак не воспринимал даже саму возможность путешествия во времени, но знал, что баба Надя ждет своего внука, который уехал куда-то далеко, потому и проявлял участие.

– Нет еще, – ответила бабушка, – не приехали. Но теперь они уже недалеко, теперь скоро дождемся.

– Так вы знаете, где они? – услышав эти слова, возбужденно закричал Вадик. – Почему вы решили, что они скоро вернутся?

– Погоди ты, не суетись, – урезонила его бабушка. – Садись за стол, все узнаешь…

Долго они сидели за пирогами, обсуждая произошедшее, строя догадки о путешествии Павла. За столом то воцарялась серьезная тишина, то раздавались взрывы смеха от веселых шуток и предположений. Наступил вечер, но даже Митрий не торопился уходить.

Когда встали из-за стола, казалось все обговорив, Вадик улегся читать, баба Надя начала убирать со стола, Александр увел Митрия в комнату, и они долго о чем-то беседовали. Случай появления Митрия в другом веке был, конечно, уникален и представлял большой интерес для исследований ученого. Поэтому их никто не тревожил.

На вечернем небе появились первые звезды. Баба Надя устроилась перед телевизором с неизменной вязанкой в руках, Митрий засобирался к себе. Как раз наступало время его сторожевой службы.

– Завтра мы должны с вами обязательно встретиться, – сказал ему на прощание Александр.

– Да я с утра к вам зайду, как сказано, – заверил его тот и уже взялся за ручку двери.

И в этот момент в квартире раздался знакомый уже всем оглушительный свист.

Глава 15. В кольце времени

…От неожиданности Павел снова зажмурил глаза, но тут же раскрыл их. Ошибки быть не могло.

– Даша! – закричал он громко. – Даша!

Но девушка уже скрылась в подъезде и не услышала его криков. Павел вскочил, бросил магнитофон в кресло и хотел было бежать к подъезду. И только тут до него дошло, что во дворе он далеко не один. Машина стояла прямо посередине асфальтированной дорожки, а у ближайших подъездов сидели на лавочках старушки, вышедшие погреться на солнышке да последить за играющими внучатами, и, буквально раскрыв рот, со страхом наблюдали за ним. Было отчего испугаться. Сначала в тихом дворе раздался оглушительный свист, после чего совершенно неожиданно и непонятно откуда появилось странное кресло с еще более странным седоком, который к тому же сразу начал орать. Бабули, опешив, смотрели на него, не зная, что им дальше делать: либо хватать внучат и бежать по домам, либо кричать и вызывать милицию.

– Здрасте, – сказал Павел, встретившись с ними взглядом.

Лишь одна старушка нерешительно кивнула ему в ответ, остальные продолжали настороженно наблюдать за действиями паренька.

А он стал нерешительно оглядываться, куда бы можно было отнести с дороги кресло. И в то же время старался не выпускать из поля зрения подъезд, в котором скрылась Даша. Пока она не вышла из него, можно было быть твердо уверенным, что никуда не скроется. Наконец он решил перетащить кресло ко входу в тот самый подъезд, там как раз стояла коляска. Может быть, именно из нее и вынула Даша ребенка, а значит, скоро она вернется и за коляской.

Двор этот Павлу был знаком, а дом, в который вошла девушка, – тот самый дом, в котором жили они до переезда из Москвы. Павел был в то время еще слишком мал, чтобы все хорошо запомнить, но несколько лет назад, когда приезжал в столицу вместе с родителями, они приводили его сюда. И даже заходили в квартиру, где жили раньше.

Обрадовавшись тому, что догадался, где находится, Павел поправил на сиденье магнитофон и, взявшись за кресло, поднял его. Но не успел сделать и несколько шагов, как на плечо ему легла чья-то рука. Он обернулся. Рядом стоял мужчина, одетый в костюм с галстуком. Павел еще раньше заметил, что тот внимательно наблюдал за ним с самого момента появления.

– Здравствуйте, – кивнул он ему и вопросительно уставился на незнакомца.

– Ты смотри-ка, вежливый, – несколько удивленно заметил мужчина, – ну здравствуй, коли так. И далеко направляешься?

– Домой, – соврал Павел, мотнув головой в сторону подъезда, в который вошла Даша.

– Так ты живешь здесь, что ли? – даже каким-то безразличным тоном спросил мужчина.

– Ага. – Павел согласно кивнул и, не выдержав, возмутился: – А почему я должен перед вами отчитываться? Куда надо иду, ваше-то какое дело? – Уже в своем-то родном веке он никакого подвоха не боялся.

– Милиция, – коротко ответил мужчина и достал удостоверение.

– А я вроде бы ничего не нарушил, – сбавив тон, уже несколько растерянно ответил Павел, даже не глядя на удостоверение.

– Нарушил или не нарушил, это мы в отделении разберемся, – спокойно заметил милиционер.

«Вот тебе и раз, – промелькнуло у парня в голове, – а Даша-то уйдет!»

– Какое еще отделение, – попытался возразить он, соображая, как дальше вести себя, чтобы избежать нежелательного похода.

Но не тут-то было. Услышав знакомое слово «милиция», со всех лавочек к ним решительно устремились старушки:

– Никакого покою от этого хулиганья не стало!

– Уж и во дворе посидеть нельзя!

– Скоро уж средь бела дня головы сносить начнут!

– Сроду он в нашем дворе не живет!

– Никогда его здесь и не видели!

– Врет он все, милиции испугался, вот и изворачивается!

– Давно их пора всех в каталажку, чтоб жить не мешали!

Крики начали раздаваться со всех сторон, и Павел увидел, что разгневанные старушки обступили их плотным кольцом.

– Граждане, расходитесь, – громко сказал милиционер разом замолчавшим старушкам, – отдыхайте спокойно, без вас разберемся.

Лучше бы он не добавлял этих последних слов. Обиженные старушки лишь отступили на шаг и тут же, хоть и не так громко, обрушились уже на представителя власти:

– Тут по головам скоро ходить будут, а их и не дозовешься!

– Вот у Петровых квартиру обворовали, так полдня милицию ждали!

– За что только деньги получают. В белых рубашках да руки в карманы!

– Это ему молодой попался, а которых побойчей они стороной обходят!

– Над нами-то он командир, ишь какой герой на старух кричать!

– Граждане, расходитесь! – сердито повторил милиционер. У него слегка порозовели уши от выслушанной критики.

Вряд ли бы и это увещевание подействовало, но тут он достал из кармана портативную рацию и начал связываться, по-видимому, с отделением. Павел опустил кресло на землю. А старушки, увидев рацию, недовольно продолжая ворчать, быстро вернулись на свои скамейки и уже оттуда стали внимательно наблюдать за происходящим.

– Машину надо, – между тем, назвав адрес, говорил в рацию милиционер. – Нет, в бобик не войдет, фургон давай. Клиент с грузом.

«Это я-то клиент, – со вздохом подумал Павел и понял, что поездки в милицию не избежать. – А Даша уйдет, ищи ее потом. Вот тебе и родной двадцатый век!»

Машина с надписью «Спецмедслужба», на каких развозят пьяных из вытрезвителя, подошла довольно скоро.

«Сподобился», – со стыдом подумал Павел, когда в открытые дверцы фургона загрузили кресло, а следом отправили и его самого. Только машина тронулась и глаза привыкли к полутемноте, он увидел, что здесь есть еще два «клиента». Один бесчувственно спал, привалившись на скамейку. Зато другой, распространяя винный запах, вдруг запел: «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой».

Не успел он допеть до конца, как машина остановилась.

«Быстро, – подумал Павел, – могли бы и пешком дойти, без этих орлов».

Дверца фургона отворилась, и его не особенно вежливо пригласили на выход. Уже когда его вводили в отделение, услышал он раздавшийся из будки разухабистый голос: «Степь, да степь кругом, путь далек лежит…» Любителя фольклора и его молчаливого приятеля повезли дальше.

– Леха, ты откуда такого приволок? – Дежурный с удивлением разглядывал Павла и кресло. – Он что, с этой штуковиной по улице шлялся? Она же тяжелая, – сказал тот, приподнимая его от пола.

– А шут его знает, все спокойно было, потом свист, я думал, реактивный самолет пролетел. Вверх поглядел – никого, а потом гляжу, этот откуда-то во дворе появился. За минуту до этого не было, а тут стоит. Видать, шибко бежал откуда-то. Я его спрашивать, а он гутарит, мол, домой иду, и на подъезд показывает. А тут старухи все как загалдят, что никогда его в своем дворе не видели и сроду он здесь не жил. Вот я машину и вызвал. Так что сдаю тебе с рук на руки, разбирайся с ним сам. А я снова на пост пошел. Откуда только повылазило всякой нечисти, ишь как вырядился, – добавил он, собираясь уходить.

– Во-во, – согласился дежурный, – сколько уж всяких из Москвы повыселили на эту Олимпиаду, будь она неладна, все равно откуда-то лезут.

– Так, значит, Олимпиада идет, – заметил Павел.

Выходит, машина сработала точно, и он попал в Москву летом 1980 года. Вот почему и на милиционера сразу наткнулся. Их тут тогда, как рассказывала бабушка, со всей страны прислали, порядок охранять.

– Леха! – крикнул дежурный, когда доставивший Павла милиционер собрался уже выходить. – Чуть не забыл. Тебе жена звонила, велела передать, мать ее из деревни приехала и чтоб ты сегодня вечером не задерживался.

– Тьфу ты! – выругался тот. – Тещу еще нелегкая носит, не сидится ей. Теперь и дома покоя не будет. – И он, сердито хлопнув дверью, вышел.

Дежурный, казалось, забыл о существовании Павла и, тихонечко что-то насвистывая, продолжал писать в журнале.

– А со мной-то что будет? – решил тот прояснить обстановку.

– Куда спешишь-то? – добродушно ответил дежурный. – Погоди. Сейчас протокол составлю, а там на нары спать пойдешь, ежели просто в таком виде по улицам шлялся. А если эту штуку откуда-то спер, – он показал на кресло, – тогда и разговор другой будет.

– Ничего я не спер, моя это «штука», – обиделся Павел, – к тому же по закону я несовершеннолетний.

– Ничего, разберемся.

Дежурный отложил журнал в сторону, достал какой-то бланк и начал его заполнять.

– Фамилия? – официально спросил он.

– Щербачев.

– Имя?

– Павел.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот семьдесят восьмой. От Рождества Христова, – добавил с вызовом Павел.

– Та-а-к, – протянул дежурный, подняв глаза на паренька, – шутишь, значит. Ну-ну, смотри доиграешься. Тут каких только не сидело, и куда только потом гонор девался.

– А я и не шучу, – с вызовом ответил Павел, которого вдруг охватило раздражение.

Время идет, а он тут вынужден отвечать на дурацкие вопросы, причем опять надо что-то выдумывать. А век-то не пятнадцатый, они здесь быстро все проверить могут. Так, глядишь, в приемник-распределитель и отправят до выяснения личности.

Дежурный ничего не успел ответить на его замечание, так как с верхнего этажа спустился немолодой, чем-то недовольный майор, и подошел к нему. Тот вскочил, вытянувшись в струнку и собираясь рапортовать.

– Где сводка? – не дав ему и рта раскрыть, рявкнул майор.

– Еще не… – начал было дежурный.

– Чтобы через пять минут была у меня на столе, – не слушая оправданий, приказал майор. И, подняв палец кверху, многозначительно произнес: – Там требуют. И еще, – добавил он, – как только Свирин появится, пусть немедленно поднимется. Я его на дело Гнилого перекину. Бедарев их опять из-под носа упустил. Он так его совсем завалит, гнать его в три шеи надо. – И он, сердито пыхтя, повернулся и пошел к себе.

А дежурный, недовольно ворча: «Мог бы и по телефону сказать», отбросил в сторону рапорт и, взяв, по-видимому, сводку, принялся сверять с журналом какие-то цифры.

Павел снова заскучал, от нечего делать внимательно наблюдая за суетливой старательностью дежурного. Внезапно на улице раздался оглушительный гром, заставивший их одновременно вздрогнуть. И тут же яркое солнце за окном быстро померкло, началась сильная летняя гроза.

– Не жизнь, а сплошные сюрпризы, – недовольно прокомментировал дежурный, – причем почему-то все неприятные. – И он глубоко вздохнул, продолжая писать.

Закончив, вызвал одного из сотрудников и послал его с готовой сводкой в кабинет майора. После чего снова посмотрел на Павла. Но не успел он и слова сказать, как дверь отделения снова открылась, и на пороге появился еще один незнакомый милиционер. По его виду сразу можно было понять: что-то случилось.

– Игорек, – торопливо обратился он к дежурному, – двадцатая патрулька в аварию попала. За лихачом одним погнались и сами в поворот не вписались. Так посреди улицы теперь и торчат.

– Тьфу ты, черт! – выругался дежурный. – А ты зачем сюда приперся? Вызывай любую машину и волоките ее сюда. Шеф узнает – с потрохами сожрет. Он сейчас только сюда приходил. Злой как собака.

Вошедший тут же развернулся и выскочил из отделения.

– Продолжим? – сердито спросил дежурный у Павла, вновь подвигая к себе протокол. – Год рождения?

– Я уже говорил.

– Пусть будет так, – раздраженно сказал он, что-то записывая, – где живешь?

Павел назвал город.

– Ого, – удивился милиционер, – это же на Волге где-то?

Тот кивнул.

– Когда, зачем и к кому приехал? – продолжил тот допрос.

– Сегодня, к Даше и за Дашей, – коротко ответил Павел.

– Смотри, какие мы умные, – заметив издевку в голосе паренька, отреагировал дежурный, – это кто же такая Даша и где она живет?

– Даша – это моя знакомая, а живет она там же, где и я.

– Значит, тоже на Волге?

Павел кивнул.

– Зачем же вас сюда понесло, знаете же, что въезд в город ограничен.

– Случайно, – пожал плечами Павел.

– Случайно? – коротко хохотнул дежурный, которому то ли от жары, то ли еще от чего надоело сердиться, и к нему вернулось благодушное настроение. – С тобой не соскучишься. Ты смотри, что у нас с тобой получается: в возрасте двух лет ты совершенно случайно попадаешь с Волги в Москву. Так?

– Так, – согласился Павел, – только мне уже пятнадцать, скоро шестнадцать будет.

– Вот и я так думаю, что на двухлетнего ты не больно похож, и за поступки свои уже вполне отвечать можешь, – заметил он, откладывая протокол в сторону. – Так где ты эту штуковину спер? И что это за хреновина такая? – Он подошел к машине, внимательно ее разглядывая. – И ведь гудит еще, а вообще на кресло в зубоврачебном кабинете похожа. Не там позаимствовал? – Он внимательно взглянул на Павла.

Тот промолчал в ответ. А дежурный потянулся рукой к пульту, который чем-то заинтересовал его.

– Не трогайте! – вскочив со скамейки, громко закричал Павел.

Милиционер испуганно отдернул руку.

– Чего орешь-то?

– Не надо ее трогать, – сказал Павел, – настройку сбить можно.

– А что это? – еще более заинтересованно спросил дежурный.

– Да это мы на кружке собирали, – начал Павел, соображая, что бы такое получше выдумать.

– Юный техник, что ли? Поясни тогда, что же вы такое собрали и почему ты с этим на улице очутился, да еще в таком наряде. Карнавал у вас, что ли?

– Нет, конечно, – ответил Павел, – никакого карнавала нет. А это просто электронное музыкальное кресло.

Вдруг в его голову пришла мысль, как выйти из этого положения.

– Ну, понимаете, для создания эффекта присутствия. Хотите, покажу? – И он выжидательно посмотрел на милиционера.

А тот, не ожидая никакого подвоха, согласно кивнул и с любопытством стал наблюдать за действиями парня.

Не зная еще, что из этого получится и получится ли вообще, Павел, вспотев от волнения, уселся в кресло. Он решил проверить пришедшую мысль и нажать кнопку. При том же самом расположении рычагов, при котором оказался в этом веке. Что после этого произойдет, он и сам не знал. Возможно, что абсолютно ничего, и он по-прежнему останется в отделении милиции. А возможно… и он решительно нажал кнопку.

Зажмурился он уже по привычке, автоматически. А когда открыл глаза, то увидел ту же самую картину, что и совсем недавно. Тот же двор. В двери подъезда опять входила с ребенком на руках Даша.

«Сработало!» – радостно подумал он.

Значит, правильно он предположил, что, если еще раз нажать кнопку переноса, машина переместит его в то место, куда переместила и в первый раз. Радостно он начал подниматься с кресла, придерживая магнитофон, но пришедшая вдруг в голову мысль заставила его опуститься назад на сиденье.

Раз он увидел, как Даша заходит в подъезд, значит, машина переместила его не только назад во двор, но и вернула в то же время, когда он появился здесь впервые. А значит…

Продолжая сидеть в кресле, он, не обращая уже внимания на раскрывших от удивления рот старушек, огляделся. Так оно и было, к нему уже подходил знакомый милиционер.

«Вот тебе и раз, – подумал Павел. – Приехали!»

– И далеко ты направляешься? – спросил мужчина.

– Ага, – обреченно кивнул тот, – сейчас прямо с вами в отделение милиции, лучшего вы все равно ничего не придумаете.

– Догадливый, – удивленно взглянув на юношу, согласился милиционер, которому на этот раз не пришлось даже доставать удостоверение.

Но старушки все равно услышали, пусть и из уст паренька, слово «милиция» и снова окружили его. Все повторилось. Сначала досталось Павлу, потом милиционеру, после рации они снова разошлись по лавочкам, и подъехал уже знакомый «воронок». Ему еще раз пришлось выслушать песню про орла, сидящего за решеткой, прежде чем вошли в отделение. В общем, с небольшими изменениями, которые он внес сам, все повторилось, как на виденной уже киноленте.

Ушел и доставивший его милиционер, ругаясь на приехавшую тещу, выслушал нагоняй от начальника дежурный, начавший составлять рапорт, неожиданно началась гроза, так же разбилась патрульная «двадцатка». А Павел, порой невпопад отвечая на редкие вопросы дежурного, мучительно раздумывал, что ему делать. Какой-то выход должен быть, но какой? Во всяком случае, сидеть в отделении дольше, чем в первый раз, было нельзя. Мало ли что могло произойти, приедет какой-нибудь следователь, и уведут его в другой кабинет. Тогда, может быть, и вовсе до кресла не доберешься.

К тому времени, когда дежурный проявил интерес к креслу, никакого четкого плана в голове у Павла еще не созрело. И он не придумал ничего лучшего, как просто повторить попытку. Только на этот раз он решил действовать несколько по-другому. Не дожидаясь появления милиционера, не осматриваясь, сразу вскакивать с кресла и бежать к тому подъезду, куда будет заходить Даша. Пусть попробуют догнать его, а вдвоем-то они что-нибудь придумают.

Под любопытными взглядами дежурного, который хотел увидеть, как действует «музыкальное кресло», сработанное юными техниками, он снова занял место на сиденье и, приготовившись сразу бежать, как только очутился во дворе, решительно нажал кнопку.

Двор был все тот же, и Даша уже заходила в подъезд, когда Павел появился на асфальтированной дорожке. Не раздумывая и не оглядываясь по сторонам, он выскочил из кресла и бросился бежать.

– Стой! – Уже через секунду он услышал крик и тяжелые шаги позади себя.

Он лишь на мгновение обернулся, чтобы оценить расстояние между собой и милиционером. В этом и была его ошибка. Не заметив бордюра, он споткнулся на бегу и во весь рост растянулся на земле. Магнитофон отлетел в сторону. Пока он вскочил, пока подобрал «сонату», секунд этих хватило, чтобы почувствовать на своем плече крепко схватившую его руку.

– Куда бежим? – слегка задыхаясь от быстрого бега, спросил милиционер.

И «кинолента» закрутилась вновь.

«Что делать? – лихорадочно размышлял Павел. – Магнитофон, может, здесь оставить? Жалко, конечно, но невелика потеря. Но ведь не убежишь. Быстро бегает этот Леха. До подъезда-то добегу, а там куда? Пока тыкаться буду, снова в отделение попаду. Так можно еще три дня бегать без толку. Или, может, лучше остаться в отделении?

Но эта последняя мысль его тоже не прельщала. Ничего хорошего от милицейского разбирательства он для себя не ждал. И вдруг он вспомнил объяснение Вадика о том, как работает кресло, и его осенило. До конца он был не уверен в правильности принимаемого решения, но рискнуть все же стоило. Правда, на этот раз он решил не спешить, а чтобы продумать все как следует, решил еще раз повторить свой маршрут.

На этот раз, очутившись во дворе и увидев заходящую в подъезд Дашу, он не стал ни кричать, ни здороваться со старушками, ни пытаться бежать. Он спокойно поднялся из кресла, ожидая, пока к нему подойдет милиционер.

– Откуда и куда мы направляемся? В таком виде? – спросил тот, опустив ему руку на плечо.

– Как же вы все мне здесь надоели, – посмотрев на него, сказал Павел. – Вы уж, Алексей, простите, не знаю, как по отчеству…

– Васильевич, – растерянно ответил милиционер.

– Так вот, Алексей Васильевич, вы уж побыстрее давайте фургон вызывайте да поедем, а то нам сейчас старушенции очередной концерт устроят.

– Погоди, – удивленно перебил его милиционер, – да ты откуда знаешь, что я из милиции и как меня зовут. Я что-то тебя не припомню.

Павел со стоном опустился в кресло, увидев, как заспешили к ним старушки, услышавшие все-таки слово «милиция».

– Говорил же, ехать надо! – Но ему пришлось в очередной раз выслушивать все возмущения старушек.

А когда они все же разошлись, заставив уши Алексея Васильевича слегка порозоветь от досады, он, не скрывая ехидцы, добавил:

– Это еще что! Вам сегодня и дома покоя не будет. К вам теща из деревни приехала. – И он замолчал, вполне довольный произведенным эффектом.

– Еще чего не хватало, – буркнул милиционер и тут же, спохватившись, ошарашенно поглядел на паренька. – А ты откуда знаешь? И вообще, кто ты такой?

– В отделении разберутся, – весело отозвался Павел, – а сейчас уже некогда лясы точить, вот уже машина едет. – И он с готовностью поднял кресло.

Несколько минут поездки Павлу вполне хватило, чтобы план его окончательно созрел и оформился. Даже свое очередное пребывание в отделении он решил использовать в свою пользу.

– Леха, ты откуда такого приволок? – Дежурный с удивлением разглядывал улыбающегося парня и кресло. – Он что, с этой штуковиной шлялся? Она же тяжелая…

Алексей Васильевич начал объяснять дежурному появление Павла, но тот нетерпеливо перебил его.

– Со мной потом разберетесь, – сказал он, обращаясь к дежурному, – вы лучше ему про тещу скажите, а то забудете.

– И вправду, – спохватился дежурный и, стукнув себя по лбу, начал было рассказывать милиционеру про звонок его жены. Еще не договорив, вдруг недоуменно замолчал и посмотрел на парня.

– Постой. А ты откуда знаешь?

Павел, поглядев на изумленные лица милиционеров, весело расхохотался.

– Не все ли равно, – заметил он. – А вам, – он посмотрел на Алексея Васильевича, – давно уже на участок пора, сдали меня в отделение и идите.

– Я же говорю, странный он какой-то, – сказал тот, но, будто послушавшись, все же пошел к двери, то и дело оборачиваясь, будто хотел удостовериться, что Павел ему не померещился.

– Разберемся, – уже не так уверенно ответил дежурный.

На этот раз он уже не насвистывал и, с тревожным любопытством поглядывая на паренька, взял в руки бланк протокола.

– Фамилия? – официально спросил он.

– Вообще-то меня Пашка зовут, фамилия Щербачев. – Павел испытывал явное удовольствие от сложившейся ситуации. – Только вы бы лучше протоколом не занимались, а то сейчас майор придет и взгреет вас за сводку. Шеф у вас и так сердитый сегодня.

– А с чего ты взял, что он явится сюда? – спросил дежурный. – Тут-то ты, брат, и ошибся. Коли ему меня отчитать понадобится, он так беспокоить себя не станет, телефоном обойдется. – Он довольно посмотрел на парня, но все же отложил протокол и взялся за журнал.

– А кто такой у вас Бедарев? – не останавливаясь на достигнутом, поинтересовался Павел.

– Опер молодой, лейтенант, – не отрываясь от журнала, проговорил дежурный, – так ты и его знаешь?

– Нет, не знаю, – сказал Павел, – просто он опять Гнилого из-под носа упустил, и шеф на это дело Свирина перекинуть хочет. А Бедарева вообще в три шеи гнать собрался.

– Слушай, – изумившись еще больше, протянул дежурный. – А это-то ты откуда знать можешь? Ты только не уверяй меня, что ты наш тайный агент…

– Да вы пишите, пишите. А то у шефа сводку наверху требуют, а он и без того сердится. Достанется всем.

– Нет, ты погоди. – Дежурный решительно отодвинул журнал в сторону.

В это самое время сверху по лестнице раздались шаги, и, увидев появившегося майора, дежурный вытянулся в струнку. К его окончательному изумлению, начальник повторил дежурному все то, о чем только что говорил паренек. И когда майор ушел, дежурный вновь сел на стул. Поглядев на лукаво улыбающегося Павла, взялся за сводку.

– Вы только не пугайтесь, – наслаждаясь триумфом, вновь заговорил Павел.

Дежурный молча поднял на него глаза.

– Просто сейчас гроза начнется, гром сильный будет, – пояснил Павел.

Милиционер поглядел в окно, откуда ярко слепило солнце, и, неуверенно хмыкнув, продолжил заниматься сводкой. Но не прошло и минуты, как он буквально подскочил на стуле от внезапно раздавшегося громового раската.

– Нет, это уже слишком. – Он раздраженно бросил ручку на стол. – Это черт знает что такое. Что за денек сегодня выдался?!

– Это еще что, – развеселился вовсю Павел, – сейчас вот еще двадцатая патрулька в аварию попала.

В кабинете повисла напряженная тишина. Они так и сидели и молча глядели друг на друга, пока дверь не распахнулась, а на пороге появился тот самый незнакомый милиционер.

– Игорек, – начал он торопливо.

– Двадцатка? Авария? – прервав его, задал вопрос дежурный.

– Уже доложили? – удивленно вопросом на вопрос ответил вошедший.

Но, поняв, что и на этот раз слова парня подтвердились, дежурный как-то безнадежно-устало махнул рукой и с суеверным страхом поглядел на него.

– А вы чего сюда-то пришли? – вместо него ответил Павел. – Вызывайте любую машину и волоките ее сюда. А то шеф и без того злой как собака.

Вошедший перевел удивленный взгляд с дежурного на Павла и, так ничего и не поняв, выскочил на улицу. Дежурный продолжал молчать.

– Ну и что делать будем? – не в силах скрыть улыбку, спросил Павел.

Тот никак не прореагировал в ответ.

– Знаете, – приняв заговорщицкий вид, громко зашептал ему Павел, – давайте, я вам лучше все расскажу, чтобы вам понятно было. Это все кресло, которое на самом деле машина времени. Вы человек грамотный, сможете понять. Машина умеет предсказывать события, правда, ненамного еще, на несколько часов вперед, но и это уже достижение науки, мой брат сейчас работает в лаборатории, чтобы научить ее предсказывать на годы вперед. – Он многозначительно замолчал.

В глазах дежурного появилась какая-то осмысленность, он поудобнее уселся на стуле и посмотрел на Павла уже с понимающим интересом.

– Так это ты из лаборатории у брата кресло упер? – почему-то также шепотом спросил он. – Ребят, наверное, удивить хотел?

– Да нет, здесь другая история, – ответил Павел, – хотите, я вам покажу, как это кресло работает?

Немного подумав, дежурный согласно кивнул. Павел положил магнитофон на его стол и привычно устроился в кресле. На этот раз он задумал перенестись во двор не вместе с креслом, а попробовать, чтобы оно перенесло его туда одного, а само оставалось на месте, в отделении. И магнитофон он решил оставить здесь же, чтобы к нему не придрался Алексей Васильевич, если по-прежнему дежурит во дворе. А как отвечать на вопросы, если придется, он уже придумал.

Конечно, опасно было оставлять машину времени в отделении, но ничего другого, чтобы вырваться из этого заколдованного круга, ему в голову не приходило. Он и весь этот спектакль с предсказаниями устроил, чтобы как можно больше удивить дежурного. И теперь, когда он исчезнет прямо у него на глазах, тот вряд ли сразу побежит докладывать начальству о пропаже «клиента». Он и кресло-то побоится трогать.

«Лишь бы ему плохо не стало, – подумал Павел, – а то вызовут другого дежурного, и тогда еще неизвестно, что будет».

За креслом же он рассчитывал быстро вернуться, уже вместе с найденной Дашей. А как его вызволить отсюда, надеялся, что они придумают вместе.

– Ногой я давлю вот на эту педаль, – сказал он вслух, отвлекая внимание дежурного. И когда тот наклонился, пытаясь разглядеть несуществующую педаль, перевел рычажок с «П» на «З» и быстро нажал на кнопку…

Когда дежурный поднял взгляд, в кресле никого не было. Опешив, он вытер дрожащей рукой пот со лба. Затем вдруг быстро смял приготовленный бланк протокола и выбросил его в урну. После чего схватил швабру и, опасливо затолкал ею кресло в дальний угол кабинета. Затем так же, не прикасаясь руками, накрыл лежащий на столе магнитофон газетой. Лишь выполнив все это, он глубоко вздохнул, достал носовой платок, вытер пот и бездумно уселся на стул.

К действительности его вернул телефонный звонок, раздавшийся совсем скоро. Гнев майора от того, что сводка еще не готова, был неописуем. Но именно это встряхнуло дежурного, и, включившись в работу, он постепенно пришел в себя. И лишь магнитофон с креслом напоминали ему о том, что все произошедшее не плод его воображения.

Нажав кнопку, Павел только успел подумать о том, как он будет приземляться на новом месте без кресла, и тут же очутился в знакомом уже дворе. Никаких неприятных ощущений он не почувствовал, но, открыв глаза, увидел, что сидит безо всякого кресла прямо посреди асфальтовой дорожки. Он тут же вскочил и оценил обстановку.

Да, он попал в тот же двор и на то же самое место. Но, похоже, ему удалось разорвать временное кольцо. Кое-где блестели лужи после короткой летней грозы. У подъезда, куда при прежних появлениях входила Даша, все еще стояла коляска, а самой девушки видно не было. Милиционер отсутствовал, отчего Павел только облегченно вздохнул. По-прежнему на лавочках сидели лишь старушки, вновь занявшие после дождя свои излюбленные места, и, раскрыв рот, смотрели на него. Именно они окончательно и прояснили обстановку.

– Никак выпустили, – сказала самая бойкая из них, – вон опять хулюганит, свистит, народ пужает.

– Да, наверное, не выпустили, утек, – осторожно предположила другая.

– Ты б, милок, по другим дворам шастал, – набравшись смелости, громко сказала третья, – чего около старух ошиваешься?

«Кресло осталось в отделении, – подумал Павел, – значит, бабули уже второй раз меня видят и, как милиция последний раз забирала, помнят. Не хватало, чтобы еще раз с перепугу хай подняли и милицию вызвали, с них станется. Этого Алексея Васильевича, конечно же, заинтересует, почему меня так быстро дежурный выпустил».

И он решительным шагом, стараясь как можно приветливее улыбаться, пошел прямо к ним. Старушки растерянно замолчали.

– Здравствуйте, – сказал Павел.

Но те по-прежнему молчали, настороженно и с опаской поглядывая на странно одетого паренька.

– Не сбежал я, выпустили, – постарался он их убедить, – разобрались и выпустили. У нас вечером в гостях спортивная делегация из Греции будет, мы к представлению готовимся. А я не переоделся, за Дашей побежал, вот неприятность и случилась.

– А стул твой где? – с некоторым облегчением, но все еще недоверчиво, спросила та, что побойчее.

– Спасибо милиции, – нашелся Павел, – они его сами обещали довезти, тяжело в руках-то тащить, а для представления его тоже очень надо.

– Господи! И ребятишкам с этой лимпиадой никакого покою, – скорбно покачав головой, посетовала другая, вполне удовлетворенная и успокоенная объяснениями паренька.

– А свистать все равно ни к чему, – все еще сердито заметила бойкая.

– Да я больше не буду, вы уж простите, – примирительно извинился Павел, чем окончательно растопил суровость старушек.

– Кого, ты говоришь, тебе здесь надо-то? – уже вполне дружелюбно спросили они.

– Дашу, – сказал Павел, – она вон в том подъезде живет. – Он махнул рукой в противоположный угол двора.

Переглянувшись, старушки покачали головой:

– Нет, не знаем.

– Да рази тут всех упомнишь? – начала одна из них. – В каждом доме, почитай, деревня, а то и две разместятся. Вот, помню, мы под Рязанью жили, так… – И они, уже не обращая внимания на парня, начали обмениваться воспоминаниями, которые согревали их не меньше, чем горячие лучи летнего солнца.

Увидев это, Павел повернулся и спокойно пошел к подъезду. Решил позвонить в первую же попавшуюся квартиру и расспросить про Дашу. Но дверь открыли лишь в третьей по счету квартире, куда он позвонил. Был разгар дня, и хозяева первых двух, видимо, были на работе.

– Здравствуйте, – сказал Павел женщине, открывшей дверь. – Простите, а здесь Даша не живет?

– Нет. – Женщина отрицательно покачала головой, внимательно разглядывая парня. А затем, немного подумав, добавила: – У нас в подъезде вообще девочки с таким именем нет.

– Да я видел, как она сюда вошла, с ребенком вместе, – не зная, что делать, сказал Павел.

Женщина лишь недоуменно пожала в ответ плечами и хотела было уже закрыть дверь, как вдруг догадалась.

– Так ты говоришь, с ребенком?

Павел утвердительно закивал.

– Тогда, видимо, вам нужна Надина племянница, ее, кажется, действительно Дашей зовут, она откуда-то погостить приехала.

Широко улыбаясь, Павел радостно закивал.

– Так они прямо над нами живут, в пятьдесят первой квартире, – уточнила женщина.

– Спасибо! – сразу бросившись наверх, на бегу крикнул он.

Женщина еще не успела дверь захлопнуть, как он уже звонил в названную ею квартиру.

Дверь открылась почти сразу…

– Пашка! – буквально взвизгнула Даша и в ту же секунду бросилась ему на шею. – Что же ты так долго!

Она крепко обняла его от радости, но тут же, смутившись своего порыва, отошла на шаг назад, взяв его крепко за руку, будто боясь, что, если отпустит, он куда-нибудь исчезнет. В глазах ее сияли слезы радости.

– А я уже третью неделю здесь.

– Да ну! – все еще возбужденный и оглушенный, возразил было Павел, – я тебя чуть больше недели ищу, – прикинул он, хотя совсем уже запутался и сам потерял счет времени.

Они смотрели друг на друга, по-прежнему растерянно стоя в коридоре. Им многое нужно было рассказать, но они неловко молчали, не зная, с чего начать.

– Ой, да что же мы здесь стоим, – спохватилась Даша, – давай хоть в комнату пройдем. К тому же я нисколько не прибавляю, я здесь уже восемнадцать дней.

– Это может быть, – сообразил Павел, – еще удачно, что только восемнадцать дней, а то я ведь и на год позже мог появиться. Для меня бы только неделя прошла, а для тебя больше года.

– Погоди ты, – успокоившись, остановила его объяснения Даша, – я так сразу на ходу все равно ничего не пойму. Где кресло? Где Вадик? Где ты меня целую неделю искал? Вообще, что случилось после того, как меня сюда забросило?

– Слушай! – спохватился Павел, услышав напоминание о кресле. – Я тебе после все расскажу, да и к тебе вопросов много. А сейчас некогда, бежать надо. Я тебе дорогой все объясню, только кресло сейчас в отделении милиции, недалеко здесь, надо успеть, пока дежурный не сменился. А то его куда-нибудь унесут, попробуй потом найти концы. Тогда вместе здесь куковать придется. Ну что же ты! – добавил он, видя, что девушка не собирается выходить из квартиры.

– Это кто плисол? – раздалось вдруг из комнаты, и в дверном проеме показалась рыжеватая голова мальчонки. Он любопытными глазенками уставился на Павла. А из комнаты в это же время раздался детский плач.

– А что же делать, – растерялась Даша, – я же от них сейчас никуда.

– Ты что, здесь в няньки нанялась? – недовольно заметил Павел, понимая, что его план натолкнулся на препятствие, которое может все значительно осложнить. – Когда их родители-то придут?

– Бабушка вообще-то скоро должна из магазина прийти, – заметила Даша, – но может и задержаться. А ты один не можешь сбегать и кресло сюда принести, пока твой знакомый дежурит?

– Ну уж, знакомый! – Павел даже хохотнул. – Если я ему на глаза один попадусь, он меня и в каталажку засадить может. Вдвоем бы мы могли что-нибудь придумать.

– Это кто плисол? – еще раз повторил вопрос мальчонка. – А дядя хаесий?

– Хаесий, хаесий, – передразнила Даша и, повернувшись к нему, тут же всплеснула руками. – Ты почему это опять босиком и без штанов?

Мальчишка насупился.

– Вот видишь, куда я их? – И, подойдя к малышу, требовательно спросила: – Ты куда штаны дел? Дядя пришел, а ты без штанов, ай-яй-яй, такой большой мальчик, как не стыдно.

– Описил, – не поднимая глаз, объяснил мальчонка.

– Как описался? – возмутилась Даша. – Вон же горшок в комнате стоит, на вас не настираешься. – И, подхватив его на руки, прошла в комнату.

Павел быстро разулся и вошел вслед за ней. В детской кроватке стояла еще совсем маленькая девочка, плач которой он слышал, но, увидев вошедших, она сразу замолчала и с любопытством стала наблюдать за ним.

– Да ты действительно здесь настоящей нянькой заделалась, – удивленно присвистнул он.

– Еще бы, – ответила Даша, натягивая мальчишке чистые колготки, – весь день колесом крутишься, за ними ведь глаз да глаз нужен. Особенно вот за этим ковбоем. – Она легко, но звонко шлепнула по голому заду мальчишку, который только заулыбался в ответ.

– Да кто они такие-то, и как ты к ним попала, и где их родители? – вывалил целую кучу вопросов ничего не понимающий Павел.

– Кто такие? – Даша весело рассмеялась. – Ну-ка, скажи, как тебя зовут? – задала она вопрос мальчонке.

– Паса, – с готовностью ответил тот.

– А фамилия?

– Селбасов.

– А сколько тебе лет?

– Два года, – гордо сказал мальчишка, подняв кверху два пальца.

– Так это… Так значит… – ошарашенно забормотал Павел.

– Это значит, что это ты, – лукаво поглядывая на него, закончила Даша, – и мы живем в Москве.

Тут только Павел обратил внимание, что в квартире стояли знакомые ему вещи. Вот этот бабушкин шифоньер, только еще почти совсем новый, картина Шишкина «Три медведя» над сервантом, а вот и знакомая фотография совсем молодых родителей.

– А это, значит, ты, – почему-то шепотом спросил Павел, показывая на голого карапуза в кровати.

– Ага. – Даша кивнула и покраснела. – Только тебе уже два года, а мне год, и я только ходить научилась. И Даша, взяв колготки и кофточку, пошла одевать девочку. – Мы только погуляли, теперь вот воздушные ванны принимали, – для чего-то объяснила она.

– А где же родители, они что, придут скоро? – Павел пытался прояснить ситуацию.

– Нет, их в городе нет, – ответила Даша, – они, как всегда, в экспедиции. И твои и мои. Таких вот крох оставили бабе Наде и уехали. Знал бы ты, как она с нами измучилась. Хорошо хоть, я ей немного помогла.

– Так значит, баба Надя здесь? И она скоро придет? А она тебя узнала?

– Ты что, – удивилась Даша, – как же она меня узнать может, если еще ни разу не видела. Я же не похожа вот на эту годовалую куколку. Ты знаешь, я и сама как-то не верила, что она – это я. Непонятно получается, что я сама с собой нянчусь.

– Вот так номер, – наконец-то Павел разобрался в ситуации, – а как же ты сюда попала?

– А я как на кнопку нажала, так в этом дворе и очутилась. Меня родители сюда привозили, показывали квартиру, где я родилась. Мы ведь тоже здесь рядом жили.

– И меня привозили, – заметил Павел, – я тоже двор узнал.

– Ну вот, – продолжила, одевая девочку, Даша. – А тут я и бабу Надю увидела с ребятишками. Помогла ей. Мы познакомились. Сам понимаешь, правду я рассказать не могла, кое-что выдумала, и она мне предложила пожить у нее. Так я здесь и оказалась.

– Только я ее не бабой Надей, а Надеждой Дмитриевной зову, – добавила девушка, – она сейчас совсем еще молодая. Увидишь – не узнаешь.

– Ты же узнала, – возразил Павел.

– Но я-то понаблюдательней.

– Уж бабулю-то я всегда узнаю.

– Где баба Надя? – вставил свой вопрос прислушивавшийся до этого к разговору Паша-младший.

– Скоро придет, – сказала Даша.

– А кофетку купит? – поинтересовался тот.

– Купит, но я скажу, чтоб тебе не давала, горшок стоит, а ты опять в штаны напрудил.

– Я не успел, – попытался оправдаться мальчонка.

Павел расхохотался. Рассмеялась и Даша.

– Ну-ка, иди сюда, – обратился он к самому себе в двухгодовалом возрасте, – ты меня больше не подводи. Чего ты меня перед женщинами позоришь, без штанов тут бегаешь. – И он, не выдержав, опять расхохотался.

А парнишка так ничего и не понял из его речи, но, сообразив, что дядя – добрый, заулыбался.

– У меня масынка есть, – похвалился он, – и еще книски. Много.

– Покажи.

Мальчонка с готовностью бросился бежать в другую комнату за игрушками, и в это время раздался звонок.

– Бабуля плисла! – радостно закричал Паша-младший и, забыв о своем первоначальном намерении, развернулся к входной двери.

Как оказалось, он не ошибся. Даша открыла дверь, а Павел остался в комнате, испытывая робость и волнение перед встречей с бабушкой.

– Погуляли уже? – спросила та, войдя.

– Погуляли, погуляли, – запрыгал вокруг нее мальчонка, – а ты кофетку купила?

– Может, и купила, – ответила баба Надя, – только вот сейчас у Дашеньки спрошу, можно ли тебе ее давать?

– Я хоесо себя вел, – торопливо сказал мальчишка.

– Хорошо-то хорошо, – заметила Даша, – только опять до горшка не добежал.

– Ну, тогда никакой тебе конфетки, вот ляжете, поспите, а там посмотрим.

Паша-младший без особой надежды на то, что бабушка изменит решение, негромко захныкал.

– Мои хоть телеграмму прислали, – радостно сказала Надежда Дмитриевна, обращаясь к Даше, – сейчас только почтальона встретила, обещают к концу недели вернуться. А то уж и тревожиться начала, у меня ведь тоже отпуск кончается.

Она прошла в комнату и только тут увидела Павла.

– О, так у нас гости, – удивилась она, – так чего же ты, Дашенька, молчишь?

– Да вот… – замялась девочка, – это тот самый Пашка и есть, за мной приехал.

– Вот как, – огорчилась бабушка, – значит, скоро уедешь?

– Прямо сейчас надо, – с улыбкой, не отрывая глаз от помолодевшей бабушки, вставил Павел, – и так задержалась.

– Да мне ее просто Бог послал, – заметила бабушка. – А может, еще погостишь? – с грустью заметила она. – И приятель твой пусть остается, никого не обидим.

– Нельзя, – вздохнула Даша.

– Ну, нельзя так нельзя, тогда и говорить об этом попусту не будем, но без пирогов я вас все равно не выпущу, – добавила она, заметив, что Павел принялся обуваться.

– Мы и так опаздываем, – по-прежнему улыбаясь, заметил он.

– Можете считать, что я еще не пришла, могла же я, в конце концов, в магазине задержаться, – И, повернувшись к Павлу, добавила: – А пироги у меня уже готовы, так что много времени чаепитие не займет. Вы, Паша, к тому же таких пирогов еще не ели, я их по особому рецепту делаю, меня еще бабушка научила.

– Да знаю, что вкусные, пробовал, – весело ответил он.

– Таких не пробовали, – как отрезала молодая бабушка, – я вам их еще и в дорогу соберу.

Павел хотел что-то еще возразить, но Даша чувствительно ущипнула его за спину, и он промолчал, только, не выдержав комизма ситуации, расхохотался.

– Ах, вы не верите? – по-своему оценила его смех бабушка. – Ну ничего, сейчас убедитесь. Ах ты, сорванец такой! – тут же вдруг закричала она и, подскочив к Паше-младшему, вырвала из его рук уже развернутую конфетку, причем, судя по его довольной и измазанной шоколадом физиономии, далеко не первую.

– А ты даром времени не теряешь, тезка, – заметил Павел, и теперь уже все весело рассмеялись.

– Вы знаете, даже интересно как-то получилось, – баба Надя начала быстро накрывать на стол, – у меня Паша и Даша, и вы – Паша и Даша. Будто внучата мои подросшие. Честное слово, вы ведь с ними похожи даже. – Не заметив, что ребята как-то странно притихли после этих слов, тут же добавила: – Только когда они такими вот вырастут, и не дождешься. А я бы очень хотела, Дашенька, чтобы и эта пигалица, – она показала в сторону детской комнаты, – на тебя похожая выросла. Она мне, как родная внучка.

За столом ароматно запахло пирогами, и только тут Павел почувствовал, как он проголодался. Поэтому, к большому удовольствию бабы Нади, он не только хвалебными словами, но и делом доказал, что пироги ее очень вкусные, съев почти половину из них. Другую половину бабушка завернула в дорогу, так как сама она с Дашей почти к ним не притронулась.

– Ничего, ничего, пригодятся, – заметила она, когда все вышли в коридор, – еще спасибо скажете. Ну, а теперь давайте прощаться. Ты только напиши обязательно, – обратилась она к Даше, – адрес-то помнишь?

Та согласно кивнула в ответ.

– Помню, только писем я не люблю писать. Давайте, я к вам лучше заеду, когда опять в Москве буду.

– Конечно, заезжай, я тебя ждать буду, – воскликнула бабушка, – только и письмецо бы не грех черкнуть, приедешь-то ведь не скоро, а я волноваться буду. Ты мне ведь теперь как родная стала, хоть и знаю я о тебе мало. Даже адреса своего не говоришь.

– Ладно, ладно, – замахала руками она, когда увидела, что Даша хочет оправдаться, – это я так, к слову. Девушка ты хорошая, обманывать не умеешь, я же твое объяснение слышала. Коли нельзя правды сказать, лучше и не говорить ничего, я же понимаю, в жизни всякие ситуации бывают. Только знай, что тебе в этом доме всегда рады будут. – И, крепко обняв, она трижды поцеловала смутившуюся девушку. – Ну а ты, – обратилась она уже к Павлу, – в следующий раз не забирать от меня Дашеньку приезжай, а, наоборот, привози. Договорились?

– Договорились, – согласился он.

Пока они пожимали друг другу руки, Даша подхватила Пашу-младшего и крепко-крепко его расцеловала. А потом прошла в комнату, подошла к Даше-маленькой и, сняв с себя простенький кулончик, одела его ей на шею.

– Пусть он будет твоим талисманом, – сказала она, – и сохранит тебя от всех бед.

– Я его обязательно сохраню, – сказала вместо внучки баба Надя, – а подрастет, отдам ей и наказ твой передам. – И, расчувствовавшись, она смахнула с глаз навернувшиеся слезинки…

– Что ты ей про себя и про нас наговорила, – поинтересовался Павел, когда прощание закончилось и дверь за ними захлопнулась, – даже наврать как следует не сумела, раз она тебе не поверила.

– Разве бабу Надю можно провести, – думая еще об оставленных ребятишках, ответила Даша.

– Это конечно, – согласился Павел, – но все же что ты ей наговорила? Соседка тебя ее племянницей назвала.

– Ладно, потом расскажу, – махнула рукой девушка, – ты лучше сейчас объясни, как кресло в милицию попало и что мы делать будем?

Павел, опуская ненужные подробности, пока шли к отделению милиции, постарался коротко рассказать ей о своем появлении в этом веке и о том, почему ему пришлось оставить машину времени и магнитофон в милиции.

Но как ни старался он рассказывать покороче, когда они подошли к отделению, никакого плана, как действовать дальше, у них не было. Ребята в нерешительности остановились у дверей.

– Ну и что делать будем? – дослушав Пашкин рассказ, спросила Даша.

– Не знаю, – пожал он плечами, – только перед окнами торчать вовсе глупо. Надо рассчитывать на неожиданность. В общем, как я старушкам рассказывал, мы готовимся к встрече греческой делегации. Меня за этим креслом послали, а я в милицию попал. Давай придерживаться этой версии, а там по обстоятельствам сообразим, – решил он.

Даша хотела еще что-то возразить, но он открыл дверь и, взяв ее за руку, потащил внутрь.

Знакомый дежурный по-прежнему сидел за столом, а рядом с ним устроился Алексей Васильевич, который, видимо, уже отработал сегодня на своем посту. Перед ними стоял магнитофон, который они только что решились включить.

«– Запорю! Сгною заживо!» – раздался голос Петра.

На скрип двери оба сидевших за столом милиционера обернулись и, увидев Павла, оторопело на него уставились.

– Это мы спектакль репетировали, а я записал.

Пользуясь их растерянностью, Павел решительно подошел к столу и, выключив, взял магнитофон в руки.

– Погоди, – охрипшим голосом сказал дежурный, хватая его за рукав. – Погоди, – еще раз повторил он, постепенно приходя в себя. – Ты это как от меня удрать-то сумел? И кто это с тобой?

– Это Даша, – проигнорировав первый вопрос, ответил Павел, – я же вам про нее рассказывал.

– Нет, ты брось, ни про какую Дашу ты мне не говорил.

Павел хотел было возразить, но тут же прикусил язык. Он вспомнил, что про Дашу рассказывал тогда, когда первый раз появился в отделении. А дежурный из этого времени слышал о ней впервые.

– Так вот я и говорю, – поправился он, – это Даша. Тоже из нашего кружка, мы вместе к представлению готовимся. Меня и послали за креслом в лабораторию, только я переодеться не успел, вот он меня сюда и привел. – Он показал на Алексея Васильевича.

– А мы его дождаться не можем, – вступила в разговор Даша, – к нам же делегация из Греции приезжает, а представление срывается.

– Погодите, вы меня совсем не путайте, – глядя на ребят, заговорил дежурный. – Какая делегация, какое представление? Ты скажи, как удрал от меня?

– Да вы же сами отпустили, – ляпнул Павел.

Алексей Васильевич внимательно посмотрел на дежурного, который после этих слов даже побагровел.

– Вы из меня совсем дурака не делайте, никого я никуда не отпускал.

– Отпустите вы нас, а то мы всех ребят подведем, – просяще заговорила Даша, – мы только кресло заберем и уйдем. Не бандиты же мы.

– Ну уж нет, – коротко ответил дежурный, – теперь, пока я с вами до конца не разберусь, никуда вы отсюда не выйдете.

Решительность в его тоне не оставляла для ребят никаких надежд быстро выбраться из отделения. Да им и выходить не надо было, только бы добраться до кресла и нажать желанную кнопку возвращения в исходное место, на родной волжский берег.

И неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы как раз в это время не зазвучал телефон.

– Слушаю. – Не выпуская Павла, дежурный другой рукой поднял трубку.

– Да… да… – коротко ответил он. Сообщение, похоже, было важным. – Где, вы говорите? Немедленно направляю опергруппу. Повторите еще раз, записываю. – И он, выпустив руку Павла, потянулся за авторучкой.

Алексей Васильевич, встревоженный сообщением, также внимательно прислушивался к разговору. А Даша, видя, что на нее никто не смотрит, осторожно подошла к машине времени, набрала 1993 год, перевела рычажок на «П» и быстро села в кресло, положив рядом с собой кулек с пирогами. Увидев, что дежурный выпустил Пашкину руку, она кашлянула, стараясь незаметно привлечь к себе его внимание.

Павел обернулся и, оценив обстановку, бросился к креслу и опустился к Даше на колени. Левой рукой он прижимал к себе магнитофон, а правой лихорадочно нащупывал нужную кнопку. Оба милиционера заметили маневр ребят, когда те уже сидели в кресле.

– Жми! – отчаянно закричала Даша, увидев, что Алексей Васильевич начал подниматься со стула.

– Мы как-нибудь к вам еще зайдем, – не удержался Павел от прощальной шутки, глядя на растерянных милиционеров, – счастливо оставаться.

И, подмигнув им, нажал кнопку.

Глава 16. Ночь перед расставанием

Открыв глаза, ребята растерянно замерли. Необычным было уже то, что вместо ожидаемого волжского берега они вдруг оказались посреди комнаты в квартире Павла. Но еще более странным показалось то, что в комнату начали входить совсем незнакомые люди. Сначала почти вбежал странно одетый молодой мужчина. За ним какой-то профессорского вида бородач.

Павел торопливо вновь начал нашаривать кнопку, решив, что попали они в какое-то другое время.

– Не ищи, не ищи, – заметив его движение, успокаивающе произнес молодой, – ты там, где надо. Дома!

Но Павел на мгновение раньше понял, что его путешествие с Дашей благополучно завершилось. Понял, когда заметил входящую вслед за мужчинами бабу Надю и улыбающегося Вадика.

– Вот тебе и раз. – Бабушка с облегчением увидела их вместе в кресле, но не удержалась от замечания: – Я знала, Пашка, что ты не джентльмен, но чтобы усесться к даме на колени? Этого я даже от тебя не ожидала.

Под хохот Вадика она подошла к креслу и помогла растерянным ребятам подняться. После этого всю ее невозмутимость как ветром сдуло. Крепко прижав к себе Пашу и Дашу, она, уже не сдерживаясь, заплакала.

– Наконец-то, и чего я только не передумала, – сквозь слезы, улыбаясь, заговорила она. Но тут же, как бы смутившись своего порыва и вытерев глаза, добавила: – Вы уж простите меня, старую, радоваться надо, а я плачу. Заждались уж вас.

– А у тебя, баб Надя, все наоборот, – не преминул заметить Вадик, – их не было, ты, кажется, и не расстраивалась, а сейчас в слезы.

– Много ты понимаешь, – ответила та.

– Много не много, только Пашку ты сразу успела отчитать. Не успел появиться, а уже один – ноль в твою пользу. – Вадик никак не мог утерпеть, чтобы последнее слово осталось не за ним.

– Отыграюсь, – заметил Павел, приходя постепенно в себя.

– Куда уж мне с вами, молодыми, тягаться, – добродушно ответила бабушка, довольная тем, что все собрались вместе, – конечно, отыграешься. А костюмчик-то твой пообтрепался. Не побили тебя там за него?

– Не-а, – ответил Павел, с любопытством поглядывая на незнакомцев.

– Ох, да вас же познакомить надо, – заметив его взгляд, сообразила бабушка. – Это вот Вадин брат, Александр, за ним пожаловал, да и вас, в случае чего, помог бы выручить. Это Митрий, твой посланник. – Она внимательно поглядела на Павла, но тот лишь недоуменно молчал.

А Митрий, пожимая пареньку и девушке руки, широко улыбался, отказываясь что-либо понимать. Откуда взялся этот странный, увиденный им еще в той жизни, паренек, кто эта девушка, почему их так ждали, а они в соседней комнате сидели. Все ему было непонятно, но он и не пытался найти ответы на эти вопросы. Он улыбался и был рад тому, что все радовались и всем было хорошо.

– Ну, хватит знакомиться, наговориться еще успеем, а соловья баснями не кормят, – захлопотала баба Надя, – мы тут чаю попили, кто уж и по два раза, а ребята с дороги. Так что давайте за стол, на пироги, и мы за компанию посидим.

– Да мы только поели, – возразила Даша, которая еще держала в руке узелок с пирогами.

– Уж от моих-то пирогов не откажетесь, – заметила бабушка, – таких-то вы там и не пробовали, небось, наскучались. Все равно они свое место найдут.

– А мы как раз… – начала было Даша, но Павел предупредительно толкнул ее в бок, заставив замолчать.

– Как же, соскучишься тут, – сказал он, – коли даже в семнадцатый век ты их доставку обеспечила.

– Так ты их получил? – обрадовалась бабушка.

– Еще бы, их даже Петр Первый пробовал и очень хвалил.

– Ты и выдумаешь, – махнула рукой не поверившая его словам, но все равно явно польщенная баба Надя.

Павел не стал сразу же убеждать ее, что говорит правду.

– Только… – начал он и выжидательно замолчал. Все посмотрели на него. – Эх, не хотел говорить, – делано вздохнул он, – да ладно. Нас с Дашей совсем недавно пирогами угощали, ну ничуть не хуже твоих, а может, и лучше.

Бабушку будто холодной водой окатили. Она даже не смогла скрыть растерянности.

– Ну уж ты скажешь, – тихо произнесла она.

Все почувствовали неловкость от слов паренька, так как все знали, как сильно гордится баба Надя своим искусством печь пироги, только Даша опустила глаза, пытаясь скрыть улыбку. Она уже поняла, какую шутку задумал Павел.

– Да я правду говорю, как ты меня учила, – будто не замечая всеобщей неловкости и бабушкиного огорчения, продолжал тот, – мы даже с собой их прихватили, чтобы ты попробовала. Вон у Даши в пакете. Пойдете за стол, там и скажете, прав я или не прав.

Так же молча все прошли в кухню и расселись за столом, лишь Александр с укоризной, осуждающе посмотрел на Павла, но ничего не сказал. Даша выложила пироги на блюдо, но никто к ним не притронулся.

– Что же вы, пробуйте! – не выдержал Павел.

Но все отговорились тем, что сыты. И тогда баба Надя сама взяла пирог и, откусив его, медленно пожевала.

– И вправду хороши, – сказала она, – но и мои не хуже.

После этих слов Павел и Даша, не выдержав, расхохотались. Остальные лишь недоуменно посмотрели на них.

– Да это же твои пироги! – враз закричали они. – И это ты нас ими кормила совсем недавно, правда, в восьмидесятом году.

– Вот здорово! – первым разобрался в ситуации Вадик. – Один – один! – радостно закричал он. – Какой там один – один, сразу три – один в Пашкину пользу, – поправился он, хлопнув его по плечу.

Засмеялся и Александр, догадавшись, в чем дело, Митрий заулыбался просто так, за компанию. Лишь баба Надя недоуменно переводила взгляд то на одного, то на другого и ничего не понимала.

– Да погодите вы хохотать, – наконец не выдержала она, – расскажите, в чем дело?

– Да-да, – поддержал ее Александр, – я думаю, всем нам будет интересно выслушать вашу историю. А начнет, наверное, Даша, ведь именно она, сев в кресло, и начала ее. – И он внимательно посмотрел на девушку.

– Ну уж нет, – возразила бабушка, – ее рассказ мы, конечно, с удовольствием послушаем, только историю начала не она, и не она первой села в кресло, а вот этот проказник. – Она показала на улыбающегося Вадика.

– Поправка принимается, – согласился с улыбкой Александр, – только я Дашу ни в чем не виню, а вот что произошло, очень бы хотелось знать…

Всем налили чаю, и Даша не заставила себя долго упрашивать, рассказав все, что произошло.

Когда ребята пошли умыться на берег Волги, она осталась одна и, ожидая их, внимательно осмотрела машину времени. Рассказ Вадика у нее почему-то никаких сомнений не вызывал. Во всяком случае, он все объяснял: и его внезапное появление среди кустов, и нелепое поведение в первые минуты. И хоть Вадик предупредил ее, чтобы она ничего не трогала, она, представив себя отважной путешественницей во времени, осторожно перевела один рычажок на цифру 8, и в наборе получился 1980 год, олимпийский год, накануне которого она родилась.

Она закрыла глаза и попыталась представить, что бы было, если бы она вдруг попала в этот год. Но нажимать на кнопку она не собиралась. Ожидая ребят, Даша размечталась, как вдруг ее напугала хрустнувшая позади кресла ветка. Она схватилась за подлокотник, чтобы быстро обернуться назад и посмотреть, кто идет, и совершенно случайно нажала кнопку. Из горла ее вырвался испуганный крик, который и услышали возвращавшиеся ребята. А она, открыв глаза, увидела, что сидит на асфальтовой дорожке в каком-то дворе, окруженном многоэтажными домами. И на улице самый разгар дня, но никак не вечер.

Сначала она сильно испугалась, поняв, что машина забросила ее в другое время. Но, к счастью, никого ее появление не удивило. Баба Надя, которую она сразу и не узнала, гуляла с ребятишками во дворе. Она и помогла ей подняться с земли, решив, что девушка просто упала.

– Осторожней надо, – сказала она, – или свиста напугалась? Это ребятня чего только не придумает. Я так и не поняла, кто же свистел, ну сущий соловей-разбойник.

Ее слова несколько успокоили девушку, и она, решив не задавать вопросов, которые могут насторожить, осмотрелась. Двор ей сразу показался знакомым, и, присмотревшись, она узнала дом, где, как рассказывали родители, они жили раньше. И только тут она вдруг поняла, что идущая рядом с ней женщина с ребятишками не кто иная, как баба Надя, Пашкина бабушка, которую она знала с детства. Только помолодевшая. И она повнимательнее прислушалась к тому, что та ей рассказывала.

– Никак без этих экспедиций жить не могут, – продолжала ворчать баба Надя, видя, что девушка идет рядом и слушает ее рассказ. – Мои-то своего бросили на меня, – показала она на рыжеватого мальчонку, – да еще и Ольга с Сашей свою пигалицу в довесок оставили.

В коляске спала совсем маленькая девочка.

– А мне отпуск еле-еле среди лета дали. Нужны им эти черепки? Вот так с самого студенчества, каждое лето в экспедицию. И все вместе, вчетвером. Думала, переженятся, детей народят – остепенятся. Куда там! Меня вот в бабки по-быстрому записали, и крутись как хочешь.

«Значит, родители в экспедиции», – подумала Даша и с каким-то даже страхом посмотрела на себя саму, лежащую в коляске. Вообще, этот первый день в восьмидесятом году был как во сне, все воспринималось нереальным.

– Это Дашенька наша, – заметив ее взгляд, пояснила бабушка, – месяц назад уже годик исполнился. А тебя как зовут?

– Тоже Даша.

– Ты смотри как интересно. А ты не поможешь мне их домой завести? А то пока я с Дашенькой занимаюсь, этот ковбой норовит куда-нибудь сбежать. Его, кстати, Пашей зовут, – показала она на мальчонку.

– Конечно, помогу, – согласилась девушка, еще раньше догадавшаяся, как зовут бабушкиного внука.

Вдвоем они завели ребятишек домой, на второй этаж, занесли коляску.

– Если не спешишь никуда, садись, сейчас чайку попьем, я тебя такими пирогами угощу, каких ты еще не пробовала.

– Идти надо, – отказалась Даша, улыбнувшись тому, что баба Надя и моложе была такая же радушная и пирогами своими хвалилась.

Она снова вышла во двор и, выбрав лавочку за кустами, чтобы не сильно обращать на себя внимание, села на нее, внимательно приглядываясь к происходящему. Она была уверена, что с минуты на минуту здесь появится кто-нибудь из ребят с креслом, чтобы забрать ее отсюда. Ведь по тому, как настроены рычаги, они должны догадаться, что произошло.

Но минута проходила за минутой, а никакого свиста не раздавалось и никто во дворе не появлялся. Только тут она по-настоящему испугалась. А что, если они не появятся, что, если ей надолго придется застрять здесь? А может, даже и навсегда? Эту последнюю мысль она тут же попыталась отбросить. Если не Пашка с Вадиком, то те люди, из будущего, обязательно должны прийти ей на помощь. Только как скоро это может произойти? И что ей делать сейчас? Не находя ответы на эти вопросы, она все сидела, задумавшись, на лавочке. День уже начинал клониться к вечеру.

– А ты все сидишь, – неожиданно услышала она.

Подняв голову, она увидела перед собой бабу Надю и Пашу-младшего.

– И ведь не ела ничего, наверное? – продолжала она. – А мы Дашеньку спать уложили, до магазина решили сбегать, хлеба взять. Ты не ходи никуда, мы быстро вернемся и чай пойдем пить.

Не дожидаясь ответа, баба Надя подхватила Пашу и быстро пошла через двор.

Не было их минут десять. Но как раз этих минут ей хватило, чтобы придумать объяснение своего появления. И хоть Даша привыкла говорить только правду, понимала, что в этой ситуации придется идти на хитрость.

– Ты ждешь, что ли, кого? – вернувшись из магазина и присев на лавочку, спросила бабушка.

– В гости приехала, – кивнула Даша, – и не предупредила. А их дома никого нет.

– Может, придут еще, – успокоила ее баба Надя, – а к кому ты, если не секрет, и откуда?

– К Новиковым, – сказала Даша.

– Батюшки, так уж не к Ольге ли с Сашей? – всплеснула руками та.

Даша кивнула в ответ.

– Так я про них тебе и толковала, они с моими в экспедицию уехали, и их еще почти месяц не будет. А откуда ты?

– С Волги.

– Вот так дела, – задумалась бабушка. – Ну да ничего, – тут же решительно добавила она, – раз приехала, у меня пока поживешь, и с ребятами поможешь, и Москву олимпийскую посмотришь. Ты же, наверное, за этим ехала.

Даша опять молча кивнула в ответ.

– А багаж твой где?

– Нет пока, – совсем смутилась и потупилась девушка.

Баба Надя помолчала и внимательно на нее посмотрела.

– Ну ладно, потом разберемся, – решила она, и они все вместе отправились домой…

– Москву-то олимпийскую я так и не посмотрела, – никто, кроме бабушки, так и не притронулся ни к пирогам, ни к чаю, внимательно слушая рассказ Даши, – я из дома далеко боялась уходить. Вдруг бы Пашка появился. Так и жили все восемнадцать дней, я больше с ребятишками занималась, а Надежда Дмитриевна хоть и поняла, что я ей не всю правду рассказала, но вопросами не донимала.

– Так это, значит, ты была, – перебила ее бабушка. И все повернулись к ней. – А мне эта история долго покоя не давала. Родители твои приехали и слыхом, оказывается, не слыхивали ни о каких родственниках с Волги. Я поклясться была готова, что гостья моя порядочной девочкой была, честной, работящей. Я и полюбила тебя тогда, как дочку. А ушла – как пропала. Ни письма, ни весточки. Долго я еще голову ломала, да так ничего и не придумала. А оно вон что, оказывается.

Она помолчала немного.

– А кулончик-то, подаренный тобой, я сберегла и… – бабушка замялась, – получается, тебе же и отдала. А где он у тебя, кстати, ты же всегда его носила?

– Так я же его той Даше отдала, – удивилась девушка, невольно проведя рукой по шее, где раньше была цепочка.

– Погоди-ка. – Бабушка решила проверить пришедшую ей в голову мысль и, поднявшись из-за стола, пошла в комнату.

За столом повисла тишина.

– Вот он, – через минуту она вновь вернулась в комнату, держа кулончик в руках, – опять в шкатулке оказался.

– Еще одна загадка времени, – задумчиво заметил Александр, и все посмотрели на него. – Впрочем, об этом мы подумаем позже. Сейчас лучше выслушаем ребят до конца.

Тут уж и Павел подключился к рассказу. Правда, сначала ему пришлось рассказать о своем появлении в двадцатом веке, о том, как нашел Дашу, как не сразу добрался до нее, попав в кольцо времени. И не раз его слова прерывались дружным смехом. А когда они вместе с Дашей закончили историю о своем побеге, тут все и объяснилось, почему Павел оказался у девушки на коленях, почему пироги такие же вкусные.

– А мои все равно сейчас вкуснее, – под общий смех заметила баба Надя, – и не смейтесь зря. Ко всему прочему, у меня сегодня по сравнению с восьмидесятым годом опыт добавился, потому и вкуснее.

Оспаривать ее утверждение никто не стал…

Было уже далеко за полночь. Но никто не расходился и не заговаривал о сне. Всем было интересно выслушать Пашин рассказ о поисках. Лишь Митрий, тепло со всеми попрощавшись, отправился сторожить. Он все равно мало что понял из услышанного. Но ему было хорошо оттого, что люди, которых он узнал и успел полюбить, чему-то радовались.

Попрощавшись с Митрием, все вернулись за стол, ожидая рассказа Павла о своих приключениях. Но прежде, чем начать его, тот все же не выдержал и задал вопрос, сильно его заинтересовавший:

– И все же откуда взялся кулон? – попытался проанализировать он ситуацию. – Если маленькой Даше его подарила Даша из будущего, то откуда он взялся у Даши из будущего, ведь его ей вначале тоже кто-то должен был подарить. Откуда тогда он вообще появился? Изначально?

– Что-то и я совсем запуталась, – выслушав вопрос внука, откровенно призналась бабушка.

– Да я и сам запутался, – признался Павел.

– И вряд ли кто-то из вас сейчас «распутает», – улыбнулся Александр, – как я уже говорил, это еще одна из загадок времени. Загадок, которые нам только предстоит разгадать. А пока нам остается только собирать факты и принимать их такими, какие они есть. Кулон есть, он объективно существует. И это факт. Откуда он взялся – пока тайна, и таких тайн у времени великое множество. Думаю, и из твоего рассказа мы узнаем немало любопытного и пока еще необъяснимого. – Он вопросительно поглядел на Павла.

– А я вот еще что спросить хочу, – обратилась бабушка к Александру. – Ребята в восьмидесятом году исчезли из милиции. Это ведь уникальный случай. Неужели же он остался незамеченным? Неужели никто не занялся его изучением? Почему не сохранилось о нем документов или хотя бы слухов?

– Это объяснить просто, – ответил Александр, – по-видимому, эти два милиционера были людьми здравомыслящими и понимали, что в их рассказ никто не поверит. Еще в больницу на обследование отправят, да и по службе неприятности будут. Как так, задержанные прямо из дежурного помещения сбежали. Поэтому, скорее всего, они просто выбросили в урну заготовленные рапорты и сохранили происшествие в тайне. Но даже если и рассказали кому, то над ними, скорее всего, просто посмеялись.

– Да вы сами в этом уже завтра сможете убедиться, – добавил он, – если попытаетесь постороннему рассказать всю правду о том, что здесь у нас произошло. Вряд ли вам кто-то поверит, в лучшем случае примет это просто за вымысел и розыгрыш.

– Я бы и сама не поверила, – согласилась бабушка.

– В том-то и дело, поэтому мы и изучаем прошлое, без опаски внести какую-то сумятицу в умы, взбудоражить общество.

Все немного помолчали, обдумывая сказанное.

– Баба Надя, – вдруг вспомнил Павел, – а слово-то я свое сдержал.

– Какое? – удивилась она.

– Мы с тобой в восьмидесятом году договорились, что Дашу я в следующий раз не забирать к тебе приеду, а привезу. И как видишь – привез.

– Ну, допустим, не ты ее привез, а она тебя на своих коленях. – Бабушка ласково потрепала его рыжеватые вихры. – А теперь не тяни, расскажи все же, как ты до нее добрался. Мы ведь только от Митрия и знаем, что в семнадцатом веке тебя какой-то стражник арестовал. Что же с тобой происходило?

– Да не стражник это был, – хотел было пояснить Павел, но, передумав, начал рассказывать историю своего путешествия с самого начала. С момента появления на Куликовом поле.

Коротка летняя ночь. За окном начинал брезжить рассвет, когда закончил он свой рассказ. Но никто не прерывал его, никто даже не вспомнил о том, что давно было пора спать. Настолько всех захватили невыдуманные приключения, пережитые им. Внимательно прослушали и магнитофонную запись с живыми голосами из далекого века. Все слушали молча, лишь иногда рассказ прерывали восхищенные возгласы Вадика. Он с блеском в глазах, ерзая на стуле, выслушал историю, жалея только о том, что сам не отправился на поиски Даши. Ну что он будет рассказывать своим приятелям о пребывании в двадцатом веке? Он с огорчением подумал о том, что, если бы не его досадная ошибка из-за спешки, он бы не попал в этот год и пережил бы приключения похлеще Пашкиных. Но тогда с таким замечательным человеком, как баба Надя, он никогда бы не познакомился. И эта последняя мысль несколько успокоила его.

– Когда караван ушел, я сел в кресло и перенесся прямо в московский двор, где сразу и увидел Дашу, – закончил Павел рассказ, – остальное вы знаете.

Пока он рассказывал, никто не перебивал его. Но только закончил, все разом начали задавать вопросы. Он растерянно вертел головой, не зная, кого слушать и кому первому отвечать. Порядок навела баба Надя.

– Время уже пятый час, – твердо сказала она, – надо всем хоть часочка по два поспать. Да и вопросы на свежую голову поинтереснее оформятся. А поговорить нам еще есть о чем. Так что и вы, – она посмотрела на Александра, – на кресло не спешите. Невежливо покидать дом, не ответив на вопросы хозяйки, а у меня они есть.

И хотя спать никому не хотелось, бабушка настояла на своем.

Все были возбуждены, и казалось, долго не угомонятся, но уже через несколько минут после того, как улеглись, тишину квартиры нарушало лишь мерное посапывание. Только Вадик беспокойно ворочался во сне, ему снились то монгольские воины, то подземелье Грозного, и был в нем вместо Пашки он сам…

Глава 17. Последняя, но обещает стать первой

Открыв глаза, Павел испуганно вскочил, но, увидев вокруг знакомую обстановку комнаты, в окна которой уже пробивались первые солнечные лучи, успокоился и снова прилег. Рядом спал Вадик. Бабушка с Дашей уже хлопотали у плиты. А Александру постелили в гостиной, он также не спал, с интересом осматривая книги и археологические находки отсутствующих хозяев, родителей Павла, хранящиеся дома как сувениры.

Спал только один Вадик, но и его разбудил раздавшийся дверной звонок. Как оказалось, это пришел отдежуривший Митрий. Войдя, он громко и радостно приветствовал бабу Надю.

– Тише ты! – сказала она. – Спят еще ребята.

– Да мы уже встали! – крикнул Павел, увидев, что и Вадим открыл глаза.

– Тогда нечего разлеживаться, – скомандовала бабушка, – марш умываться и все за стол.

После завтрака все прошли в гостиную.

– Ребята вчера рассказали о том, что пережили, – начала разговор бабушка. – А теперь, наверное, мы послушаем Александра. Что он обо всем этом думает, ведь нам еще много неясно и в работе машины времени.

– Хорошо, – согласился Александр, – что знаю, таить не буду. Я уже рассказывал Надежде Дмитриевне, что машина времени задала нам много загадок. И одна из них та, что ее можно настроить более или менее точно на год, в котором хотелось бы побывать, но невозможно настроить на какое-то определенное место. И когда человек впервые отправляется в незнакомое время, нет возможности предсказать, в каком именно месте планеты он окажется. Хотя потом это место остается в памяти машины, и вернуться туда или попасть в эту точку места и времени может любой другой человек. Но чем определяется первоначальный выбор места машиной? Мы это долго не могли понять. В общем-то, не можем точно ответить на этот вопрос и сегодня. Хотя кое-что прояснилось. И сейчас мы знаем, что любого человека машина переносит во времени в то место, где на этот момент поблизости находится кто-либо из его родственников, предков.

Как вы сами понимаете, предков у каждого из нас в прошлых веках немало: и по материнской линии, и по отцовской, и по линиям бабушек, дедушек и прабабушек. Но вот почему выбор машины падает конкретно на того или иного родственника, пока непонятно, несмотря на все исследования наших ученых и специалистов. Каждое путешествие приближает нас к разгадке этой тайны. И твои незапланированные похождения, – посмотрел он на внимательно слушающего Павла, – тоже очень помогут нам в этом.

– Так это что получается, – не выдержал тот, – значит, и Ероха, и Гридя – мои родственники? Мои прапрапрадеды, что ли? Так, может, и Иван Грозный с Петром Первым тоже мои дедули?

– Может, и Амельян тоже, – рассмеялся Александр, – только не так все просто. Ведь совсем не обязательно, хотя и вполне вероятно, что твой предок именно тот человек, которого ты первым встретил, оказавшись в чужом времени. Так что вместо Ивана Грозного твоим предком вполне мог быть и любой из стражников, да и вообще очень много людей, которые находились не в подземелье, а над ним.

И ты знаешь, ведь библиотека Ивана Грозного так до сих пор и не найдена, даже веских подтверждений ее существования нет. Так что даже одно это свидетельство, доставленное тобой, произведет после моего доклада сенсацию. И теперь, по твоим следам, в этой библиотеке смогут побывать наши специалисты, и не только определить место, где она находится, и снять копии, но, возможно, и вывезти ее всю. Ведь, судя по твоим словам, ходы замуровывались, и ты, возможно, один из последних, побывавших там.

Все уважительно посмотрели на Павла, а Вадик не мог сдержать разочарованного вздоха. Нет, он не завидовал тому, что находку сделал другой, просто как бы проще было держать ответ за самовольство, если бы он сам что-либо нашел. Тогда бы дома и ругали меньше.

– И это не одна твоя находка, – продолжил Александр, – меня очень заинтересовал твой рассказ о русских моряках на тихоокеанском острове. Я, может быть, не очень подробно, но помню, что путь этого корабля, который ты, к счастью, хорошо запомнил со слов капитана, в точности повторяет маршрут другого русского шлюпа – «Диана», не слышал о таком?

Павел недоуменно пожал плечами.

– Это первый русский шлюп, построенный самими россиянами, а не купленный за рубежом, который под командованием Василия Михайловича Головина совершил кругосветное путешествие из Кронштадта на Дальний Восток. И вот что интересно, он повторил, судя по твоему рассказу, тот же самый путь и бросал якорь у того же самого острова, что и твои знакомые моряки, и Кук, еще раньше. И в отличие от Кука островитяне встретили «Диану» очень радушно. Но «Диана» плавала значительно позже. Значит, возможно, что дружелюбие островитян и уважение к российскому флагу – это результат тех событий, свидетелем и участником которых ты волею случая стал. Только вот, насколько я знаю, никаких свидетельств об этом твоем корабле в истории не осталось. Конечно, плыл он с секретной миссией, но… – Александр замолчал.

– Но это значит, что они не доплыли? – Павел с ожиданием посмотрел на него.

– Скорее всего, – подтвердил Александр.

– Но как же… – Перед глазами Павла промелькнули лица Георгия Тихоновича, Семена, Юрия Александровича и других русских моряков, с которыми свела его судьба. – Они же должны были отремонтироваться, подлечиться, провизией запастись и доплыть, – горячо заговорил он.

– Море, – коротко ответил Александр, – скорее всего, и здесь наши историки, пройдя по твоим следам, откроют еще одну страницу славной истории России, скрытую от нас временем.

– Они доплыли, – вдруг убежденно сказал Павел, который не мог смириться с мыслью о гибели своих друзей. – Иначе не получается, – продолжал он горячо, – ведь на острове ни одного русского больше не было. А значит, среди них был и мой далекий предок. Но если он погиб, то тогда и я бы не появился на свет.

Александр лишь грустно улыбнулся в ответ на его горячую речь. Ему очень не хотелось разбивать веру паренька в том, что плаванье закончилось успешно. Но он все же сказал:

– Понимаешь, Павел, ведь моряки уходили в плаванье порой на годы, а на берегу оставались их жены, семьи, дети.

Павел опустил голову, против этого аргумента ему возразить было нечего.

– Только прав был Георгий Тихонович, – добавил Александр, – ничто в жизни не проходит бесследно, пусть даже если и не остается в истории. Ни подлость, ни благородство. Ведь именно мужество, терпение и благородство его команды сделали островитян дружелюбными. А это, в свою очередь, помогло «Диане» успешно завершить плавание. Потому и важно, какой след за собой ты в жизни оставишь. Мне еще многое нужно у тебя расспросить. Да и не только мне, – уточнил Александр. – И я думаю, что эта наша встреча не последняя. Главное, что временной мост с твоей квартирой установлен. Думаю, и тебе у нас побывать придется, если ты не против.

Глаза у Павла радостно заблестели…

Долго еще Александр отвечал на вопросы, которые наперебой задавали ему баба Надя, Даша, Паша и даже Вадик. Лишь Митрий, утомленный ночным дежурством, мирно похрапывал в кресле.

– Ну все, – наконец поднял руки Александр, – все детали обговорить и осмыслить мы и за три дня не успеем. А мы загостились уже здесь, особенно Вадик, пора, наверное, и честь знать. Нас дома с нетерпением ждут, и там пора прояснить обстановку.

– А я не согласна, – заявила вдруг бабушка.

Александр удивленно посмотрел на нее.

– Не согласна, – продолжила она, – что вы вот так просто возьмете и исчезнете. Пока вы, – она посмотрела на Александра, – твердо не пообещаете мне обязательно приехать еще раз в гости, я вас отсюда не выпущу.

– Обещаем, – совершенно серьезно ответил Александр, – только, как скоро это произойдет, точно сказатьне могу. Возможно, и очень скоро, соскучиться даже не успеете, – улыбнулся он, – но то, что мы еще раз с вами увидимся, обещаю твердо. А Павел, я не шутил, должен будет и к нам прогуляться. Опыт его путешествия бесценен.

– И я не согласен, – вдруг заявил Вадик.

– И я, – набравшись смелости, поддержала его Даша.

Павел, охваченный волнением от последних слов, поначалу даже не понял, против чего они возражают. Однако Александр понимающе улыбнулся.

– Не все зависит от меня, – сказал он. – Но я попробую обосновать и думаю, вы встретитесь еще все вместе. А возможно, – он лукаво улыбнулся, – и все вместе проведете каникулы, совершив путешествие в выбранный вами век. Не против?

– Ур-ра-а-а!!! – раздался дружный крик.

От этого крика испуганно проснулся Митрий, но, увидев вокруг радостные лица, добродушно заулыбался.

– А меня-то с собой возьмете? – спросила баба Надя.

– Да куда мы без твоих пирогов, бабуля!

– Ну уж нет, – весело отбиваясь от наседавших внуков, сказала бабушка. И, посмотрев на Александра, добавила: – Забирайте вы всю эту ораву в какой-нибудь век, да поскорее. Хоть отдохну немного. – И она пошла на кухню.

Молодежь продолжали радостно обсуждать слова Александра, строя фантастические планы обещанного путешествия. Довольный Митрий наблюдал за их ликованием. Александр же прошел следом за бабушкой.

– А у меня к вам еще вопрос, – увидев его, сказала она.

– Я так и подумал. Наверное, про родственников?

Бабушка молча кивнула.

– Собираясь сюда, я подумал об этом, да и еще раз проверить наше предположение надо было, и взял с собой одну из самых старинных фотографий из нашего семейного альбома. – Он достал из кармана пожелтевшую фотокарточку. – Это мои прапрапрадеды, – с улыбкой сказал он.

Баба Надя взяла фотографию и долго глядела на изображение. Вдруг руки у нее задрожали, на глаза навернулись слезы, и она, подойдя к Александру, обняла его.

– Спасибо… внучек, – благодарно сказала она, всхлипывая.

С фотографии на нее глядели повзрослевшие Павел и Даша, одетые в свадебные наряды, а позади них стояли родители, гости и она, счастливая баба Надя.

– Спасибо, – еще раз сказала она, вытирая непрошеные слезы, машинально хотела прибрать фотографию.

– Не надо, – мягко сказал Александр, – это моя, а у вас скоро своя такая же будет, новая. Совсем скоро, – добавил он.

Баба Надя вернула ему снимок и еще раз с чувством обняла и расцеловала. Затем они вместе прошли в гостиную.

– Пора, – сказал Александр разом посерьезневшим ребятам.

Первым поставили на середину комнаты его кресло. Дружески со всеми попрощавшись, он сел на место и, улыбнувшись еще раз, нажал кнопку. И, к испугу Митрия, исчез.

Затем вынесли на то же место и Вадькину машину времени. Павел вздохнул, глядя на кресло, благодаря которому он столько пережил в последние дни и добраться до которого было для него в некоторых веках желанной мечтой.

– Подожди! – вдруг закричала бабушка, когда Вадька уже сел в кресло.

Она сбегала в кухню и вернулась с пакетом неизменных пирожков.

– Дома поешь, – пояснила она.

– Спасибо, бабуля, – сказал ей Вадик и, посмотрев на всех, добавил: – До свидания!

– Пока! – сказал Павел.

– До встречи! – помахала рукой Даша.

– Еще увидимся… внучек, – прошептала бабушка.

И только Митрий непонимающе промолчал.

До свидания! – дружно прокричали друзья, уверенные в том, что расстаются ненадолго. Ведь следующее путешествие могло состояться уже будущим летом.

Content

Александр Некрасов
Вперед, русичи!

Глава 1. Узел времени

Глава 2. В стане князя Дмитрия

Глава 3. «Свой парень» – баба Надя

Глава 4. Русич!

Глава 5. Ожидание

Глава 6. В библиотеке Грозного

Глава 7. В поисках машины времени

Глава 8. Встречи

Глава 9. В «гнезде Петровом»

Глава 10. На «том свете»

Глава 11. Далеко от России

Глава 12. При должности

Глава 13. Бийская крепость

Глава 14. Еще одно кресло

Глава 15. В кольце времени

Глава 16. Ночь перед расставанием

Глава 17. Последняя, но обещает стать первой