Том Светерлич

Завтра вновь и вновь

Tom Sweterlitsch

Tomorrow and Tomorrow

© 2014 Thomas Carl Sweterlitsch

© Н. Рокачевская, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Соне и Женевьеве

Бывает – заглотила боль

Все бытие до дна,

Но бездну она спрячет под собой,

Чтоб память перешла.

Так в оторопи человек

Легко проходит там,

Где зрячему дороги нет

И упокой костям[1].

Эмили Дикинсон

Часть 1. Вашингтон

23 августа

Ее тело лежит в речушке Девять Миль, наполовину зарытое в ил. Временна́я отметка – конец апреля. Наверное, тело вымыло из земли дождем. Или наоборот, река взбухла после ливней, и на труп нанесло грязь течением. Временна́я отметка – 18.44, сквозь ветви деревьев струятся косые солнечные лучи, покрывая почву на поляне рябью пятен. Там, куда падает свет, вода мшисто-зеленая, но в тени она темно-бурая, почти черная. Я размышляю об этой земле, об истории местности, насколько она свыклась с огнем – крутые склоны холмов у реки некогда были отвалами шлака со сталелитейных заводов, осыпающимися грудами расплавленного пепла, но когда я впервые познакомился с этим местом, все уже было реконструировано и покрылось зеленью. Здесь сделали городской парк.

Когда временна́я отметка достигает 19.31, становится слишком темно, и я корректирую световые фильтры. Деревья и тело светлеют в тошнотворно бледном искусственном свете. Я четко вижу ее ступни – белые, как шляпки торчащих из почвы грибов. Я помечаю тело и покидаю ее, уже в полной темноте иду обратно через парк по беговой дорожке.

На парковке, куда приводит дорожка, я устанавливаю время на 18.15 – за полчаса до того, как я ее найду. Тьма светлеет до синеватых сумерек. Я иду по петляющей через парк беговой дорожке, пока не спускаюсь к клубку корней и ежевики, где хватаюсь за тонкие ветки, чтобы удержать равновесие. Я здесь уже бывал. Изучаю подлесок на предмет отпечатков ног, признаков борьбы или клочков одежды – хоть чего-нибудь, но не обнаруживаю никаких следов, пока не утыкаюсь в ее тело: бледный изгиб спины и волна волос, из-за грязи значительно более темных, чем на фотографиях, – там они медово-русые. Я опускаюсь рядом с ней на колени. Рассматриваю ее, пытаясь разобраться, что случилось, пытаясь понять. В 19.31 становится слишком темно что-либо разглядывать.

Я возвращаюсь. На парковке в конце дорожки я переставляю время на 18.15, и темнота вновь отступает. Тело там, внизу, наполовину зарытое в ил. Я иду по беговой дорожке, изучая парк в поисках следов. Девушку я найду через двадцать минут.

21 октября

Люди часто спрашивают нас, как умерли их близкие, ожидая услышать нечто экстраординарное или предполагая, что те испытывали страшные муки, и я вспоминаю стихотворение Одена «Музей изящных искусств»[2], потому что, за редким исключением, смерти, которые мы расследуем, банальны – люди ели, открывали окно или просто шли по улице. Ничего необычного, хотя выжившие часто вспоминают, какой был прекрасный осенний день, почти летний. Конец наступил быстро, это совершенно точно, и никто не страдал – за исключением выживших. Жизни пятисот тысяч человек закончились в ослепительной белой вспышке. Обычно помимо подробностей мы отвечаем интересующимся, что их родные не страдали и умерли в точности так же, как и жили. Даже этот кошмар шел своим чередом.

Двадцать первое октября…

Десять лет после конца.

Во вторник я в последний раз принял экстази. В то утро я даже ради приличия отправил сообщение Куценичу, мол, подхватил вирус и не приду, но он заявил, что я уже исчерпал запас больничных и отпусков, а другим архивариусам надоело меня покрывать. Мне могут снизить зарплату или даже установить испытательный срок. Уже поступали жалобы, так он сказал. Он сам перезвонил через несколько минут, и я пялился на фотку его профиля: снежно-белая борода и добрые голубые глаза; Начинка хвастливо выставлена напоказ – переплетение серебристых проводов пронизывает череп под кудрявыми волосами. Я сидел в кофейне «Трист», звонок прошел через местный вай-фай. Моя Начинка – дешевка, работает с непостоянной частотой кадров и показывает допы с дерьмовой задержкой в долю секунды. Образ Куценича висел перед моими глазами прозрачной пленкой, а за ним – меню кофейни с выбором кофе латте, эспрессо, мокко и так далее, на каждом пакете с кофейными зернами бежала надпись: «Справедливая торговля и органическая продукция». Куценич спросил, все ли в порядке, и я заметил легкий рассинхрон между движениями губ и словами.

– Все в норме, – ответил я. – Это просто носовые пазухи, видимо, подхватил инфекцию.

– Ты расследуешь убийство, – напомнил он.

– Завтра мне полегчает.

– Я доверил тебе дело о возможном мошенничестве и убийстве, – сказал он. – Мы должны придерживаться расписания, есть и другие дела.

– Ее тело в плохом состоянии.

Неловко обсуждать труп в оживленном кафе, но за ближайшими столиками все были погружены в собственные потоки дополненной реальности, болтали с невидимыми собеседниками или сгорбились над своим кофе, забывшись в личных фантазиях. Никто не обращал на меня внимания.

– Запрос № 14502, Ханна Масси, – сказал Куценич. – Ты отметил, что ее записи в Архиве повреждены.

– Кто бы ни пытался скрыть убийство, это сделано топорно, – ответил я. – Повреждения Архива – как отпечатки пальцев, но отпечатков пальцев миллионы, и нужно время, чтобы в них разобраться.

– Ты себя погубишь. Понимаю, сейчас у тебя тяжелый период, и я тебе сочувствую, честно, но хочу быть уверен, что ты занят делом. Прошло несколько месяцев с тех пор, как ты ее обнаружил. Пора с этим разобраться. Тебе нужна помощь? Можешь взять неоплачиваемый отпуск. Мы перераспределим твои дела.

– Не нужен мне отпуск, – отрезал я. – Я не могу позволить себе отпуск.

– Что говорит твой врач?

– Давай не будем вмешивать сюда личное. Не надо сворачивать на личные проблемы.

– Ты занимаешься сложной работой, – сказал он, слегка смягчившись. – Ты всегда тщательно ведешь расследование, но в твоем отчете есть пробелы. Существенные пробелы. Что насчет родителей жертвы? Друзей? Ты даже не описал ее последние часы.

– Последних часов пока нет. Я проследил ее до места исчезновения, но умерла она не там. Она была в колледже, на лекции по психологии, о взаимодействии человека и компьютера. После занятий она пересекла студенческий городок и вошла на нижний уровень парковки на Пятой авеню, на углу с Морвуд-авеню. Там нет камер слежения. Оттуда ее и забрали.

Я свернул изображение Куценича и уставился в кофе, на его поверхности мерцали сведения о питательной ценности. В Архиве обнаружился пробел с того времени, когда она вошла на парковку, и до момента, когда я обнаружил ее тело у реки. Камеры слежения установили на парковке только через несколько недель после ее исчезновения, полно записей из нижних уровней через несколько недель и месяцев, на них охранники объезжают территорию на карах, но уже слишком поздно.

– Надо как-то ограничить рамки твоего расследования. Страховой компании «Стейт фарм» нужно лишь знать, как она умерла, – сказал Куценич. – Задокументированная причина смерти, только и всего. Резюме на страничку. А когда мы будем уверены, что имеем дело с убийством, я зарегистрирую ее смерть в ФБР – если мы не поступим как полагается, это повлечет за собой неприятные последствия. Нужно придерживаться расписания. Я не могу позволить, чтобы ты несколько дней или даже недель не показывался.

– Я нашел ее тело, – напомнил я, подумав о весенних дождях, размывших неглубокую могилу. – Именно я.

– Слушай, Доминик, если ты собираешься и дальше заниматься этой работой, научись видеть общую картину. Нельзя просто зарыться в расследование и забыть обо всем остальном. Ты должен понять, что, когда я встречаюсь со страховой, ее люди могут быть в восторге от наших находок, от проделанной тобой работы, но первым делом зададут вопрос: «Почему вы не сказали нам, как она умерла?» Эти сведения для них стоят денег, а они пекутся о деньгах, а не о девушке. Ты должен думать о том, каким выглядит эффективный результат в их глазах.

– Им плевать, кто ее убил, а нужно лишь знать, что ее убили, – сказал я. – Разве не так? Хочешь, чтобы я не занимался тем, как это случилось? Я так не могу, Куценич. Уже несколько недель стоит мне закрыть глаза, и я вижу ее.

– Все эти образы – не реальность, – напомнил он. – Ты погружаешься в Архив, и если не будешь осторожным, то забудешь, что это не реальность. Ты слишком много времени посвящаешь наблюдению за смертью людей, это может на тебя повлиять. Ничего страшного, если сейчас ты не способен продолжить расследование, если не можешь работать.

– Что значит «забудешь, что это не реальность»? Все это произошло в реальности.

– Загрузи несколько часов и поработай с ними, – велел он. – К вечеру мне нужно что-нибудь новое.

– Ладно, ладно, – заверил я его, но все равно весь день отлынивал от работы.

Погрузился я в библиотеке Маунт-Плезант, подключившись к их публичному вай-фаю из высокого кресла в зале правительственных документов и оставшись невидимым для библиотекарей за стойкой. Здесь я в полном уединении, никто меня не побеспокоит. Дурь продают в пластиковой упаковке, серо-коричневыми семиугольниками, при погружении я принимаю одну порцию. Я проглотил таблетку не запивая. Потом закрыл глаза и утонул в сладкой истоме, дыхание стало глубже.

Я загрузил Город. Я был вместе с женой. Еще целых десять часов я был рядом с ней. Библиотекари выгнали меня перед закрытием, и потому всю ночь я проспал на парковке, у живой изгороди. Проснувшись, я был еще подключен, но время Города уже истекало. Утренние новости рекламировали «Любителей наживы», беспрерывно крутились промо-ролики четвертого сезона сериала «Только один шанс», платных стримов «Замочной скважины» и «Групповушки», а также предлагались скидки, если я проголосую за участниц шоу «Суперзвезда криминальной сцены» – убитых около ночного клуба «Шерсть» девушек. Смотрите и голосуйте, блондинка против рыжей – в стриме демонстрировались тела мертвых подростков на месте преступления.

* * *

Доктор Симка диагностировал у меня депрессивное расстройство, наркотическую зависимость и посттравматический синдром. Он прописал золофт и предложил заниматься физическими упражнениями, к примеру бегать в парке при хорошей погоде или тренироваться для участия в марафоне. Это очистит мою кровь от токсинов. Он говорит, я набираю вес, и это его тревожит.

– Возможно, нам обоим стоит сбросить вес, – сказал я ему, но он лишь похлопал себя по брюшку и засмеялся.

Офис Симки располагается в районе Калорама, на пересечении Двадцать первой и Флорида-авеню, в здании с ярко-красной дверью. Доктор наполнил комнату ожидания мебелью ручной работы, здесь стоят архаичные кресла из темной вишни, журнальный столик и полка с ранними изданиями трудов Лакана[3] по психоанализу. После очередного часового сеанса два раза в неделю я чувствую себя так, будто сдал в ломбард испорченную вещь, мой случай наверняка повредит его рейтингу успешности. Я упоминаю об этом, когда доктор заполняет мои бумаги, но он лишь улыбается, кивает, приглаживает кустистые усы и говорит:

– Для победы необязательно лезть из кожи вон.

Я научился доверять доктору Симке. Говорю с ним о Терезе, о моих воспоминаниях. Мы обсуждаем, сколько времени я провожу в питтсбургском Архиве, навещая ее. Пытаемся очертить границы и поставить цели. Симка не верит в виртуальную терапию и предпочитает общаться с пациентами лицом к лицу, а потому я расслабляюсь на его мягкой кожаной кушетке, и мы беседуем. О чем угодно – что приходит мне в голову и какие мысли я пытаюсь из нее изгнать. Я рассказываю ему о работе с Куценичем, об архивных расследованиях. Это конфиденциальная информация, но я вываливаю на Симку все свои проблемы. Я рассказал ему и о запросе № 14502, той девушке, чье тело я нашел.

– Возник спор, – объяснил я. – Держательница страховки, женщина из Акрона, запросила деньги за смерть сестры и троих ее детей, но страховая оспорила требования в попытке частично избежать выплаты, заявив, что достоверно подтверждена гибель от взрыва бомбы лишь двух детей.

– И вашу фирму наняли для подтверждения их смерти, – сказал Симка.

– Куценич получил это дело вместе с другими, выиграв в тендере, и передал его мне, – ответил я. – «Стейт фарм» наняла нас для поиска доказательств, чтобы она могла победить в споре, а если мы обнаружим, что все трое детей погибли от взрыва, то должны подготовить рекомендации для соглашения.

– В любом случае, вы ищете мертвого ребенка.

– Первую смерть я нашел без труда. Мальчик был в школе. Там куча камер, полно записей для реконструкции. Я находился с ним в классе, когда мальчик погиб, заметил белую вспышку в окне, записал время, когда он сгорел. Второму было всего несколько месяцев от роду. Тоже мальчик. Я загрузил несколько часов из дома клиентки страховой компании, его матери. Почти весь день она сидела дома, смотрела «Верную цену», пока сын ревел в кроватке. Время от времени я брал его на руки и укачивал, даже не знаю почему. Я понимал, что это не играет роли, ведь мальчик давным-давно мертв, а плач – всего лишь запись с веб-камеры. Но я держал его на руках и напевал, пока он не успокоился, хотя в ту же секунду, когда я положил его обратно, Архив перезагрузился, и ребенок снова стал надрываться от плача в кроватке. Он так и плакал в момент смерти. Каждому ребенку я посвятил отдельный отчет.

– А третий? – спросил Симка.

– Ханна, – ответил я. – Девятнадцать лет. Ее записи в Архиве испорчены, огромные куски ее жизни удалены. Страховая обратила внимание на эти пробелы при первичном рассмотрении, вот почему она выставила дело на тендер, ее люди так и не нашли девушку.

– А вам это удалось?

– Я полностью погружаюсь в расследование. «Стейт фарм» не располагает нужными людьми. Когда из Архива что-то удаляют, генерируется отчет об ошибке, потому что изменяется код. В конкретной временно́й отметке можно получить тысячи страниц этих отчетов, и приходится попотеть, чтобы разобраться в случившемся. Умные хакеры подменяют стертое чем-то другим, похожим, и при определенной ловкости можно удалить информацию и вставить подделку так, что сообщение об ошибке вообще не возникнет. Но тот, кто удалил Ханну, действовал не слишком умело, я могу восстановить ее жизнь по отчетам об ошибках, читая код. Просто на это потребуется немало времени. Это как следовать за кабаном, когда он ломится через подлесок.

– И где вы ее нашли? – спросил Симка.

– Я нашел ее тело в реке, наполовину погруженным в ил, в парке, созданном на месте бывших отвалов у реки Девять Миль. Обнаружил по записям факультета экологии университета Карнеги-Меллона. Тело закопали, но дожди размыли почву, и оно обнажилось. Тот, кто уничтожил ее историю, не догадался стереть университетские записи или не знал, что они тоже входят в Архив. Когда я нашел тело, оно уже раздулось. Трудно даже опознать.

– Похоже, ее смерть вас как-то по-особенному тронула. Вы ведь постоянно имеете дело с чем-то подобным.

– Вам бы тоже понравилась эта девушка, – сказал я. – Она училась на психолога. И играла в комедийной труппе под названием «Виски с содовой». При виде таких девушек люди оборачиваются вслед, очень яркая. Но я даже не опознал тело, увидев его в той записи. Всего несколько минут записи – белая кожа в иле, часть спины и ступни. Пришлось доказывать, что это она, с помощью отчетов об ошибках.

Почти каждую смерть оспаривают, как и почти каждый уничтоженный дом. Миллиарды и миллиарды долларов в судебных тяжбах. Мой отчет – всего лишь одна запись среди многих, но я рассказал Симке, что эти трое детей до сих пор не дают мне спокойно спать. Симка внимательно слушал, он всегда слушает мои истории, словно важные новости. Я признался, что часто воспроизвожу смерть детей, иногда даже трудно разобрать, делаю я это с помощью Архива или по памяти. Я прошу его помочь мне перестать это вспоминать. Он делает заметки в желтом блокноте и не прерывает меня слишком частыми вопросами. Позволяет говорить мне. А когда говорит сам, то кучу времени расспрашивает о «Битлз», что означают те или иные слова песен.

– Битлы закидывались кислотой и психотропными препаратами, когда творили, – говорю я, – и как у специалиста по психическим заболеваниям, у вас лучше получится интерпретировать их стихи, чем у меня.

– Что верно, то верно, – отвечает он, – но я могу упустить литературные аспекты, которые вы умеете находить. Знаете, я гораздо больше узнал о Бодлере из разговоров с вами, чем из сети, так что, возможно, мы вдвоем способны разобраться в Abbey Road.

Он предложил мне вести дневник. Просто записывать дату наверху страницы и строчить дальше, что придет в голову, и это поможет. Поставил мне ультиматум – я должен хотя бы попробовать вести дневник, иначе он больше не будет подписывать мои документы. Я не поверил в угрозу, но он все-таки купил блокнот – из настоящей бумаги, кажется, – и подарил мне его, одновременно загрузив приложение под названием «Метод интенсивного журнала Прогова». Симка говорит, я должен писать от руки, это поможет сосредоточиться, а диктофонные приложения оказывают совсем не тот успокаивающий эффект.

Симка – цельная личность и верит, что во мне уже существуют блоки для строительства здоровой и продуктивной жизни, но я должен научиться складывать их в новом порядке. Он предложил мне слушать классическую музыку, чтобы улучшить способность концентрироваться. Клипы и стримы фрагментируют сознание, говорит он. Попробуйте послушать Джона Адамса как минимум двадцать минут без перерыва, без обмана, не отвлекаясь на дополненную реальность. Он мурлычет мелодию, которую моя Начинка тут же определяет как «Музыку для пианолы». Клик – она добавлена в библиотеку iTunes.

Каждый вечер я принимаю золофт, но каждую ночь просыпаюсь из-за сна о жене. В четыре утра или в шесть. Радиочасы установлены на 99,5 FM и играют поп-музыку, но я лежу в полном оцепенении и слушаю, желая, чтобы кровать затянула меня в воронку и я как-нибудь умер. Радио играет до полудня и дольше, когда я наконец-то собираюсь с силами его выключить и вылезаю из постели. Я набиваю живот печеньем, крекерами и шоколадками. Вечером в пятницу ко мне заглянул Гаврил – узнать, как мои дела, и обнаружил, что я завтракаю сникерсом и кофе. «Неудивительно, что ты все время так паршиво себя чувствуешь», – сказал он и дыхнул на меня запахом эспрессо и сигарет, смешанным с ароматом мятных пастилок, которые он постоянно жует.

Несколько лет назад Симка закончил сеанс словами: «Доминик, рыба гниет с головы».

Он предложил мне заняться личной гигиеной. Как бы плохо мне ни было, станет только хуже, если я не приму душ. И я принимал душ, и это помогало. Я брился каждое утро. Широкие мазки бритвой по шее, скулам и черепу. Там, наверху, сплошные синяки и разводы, черные и фиолетовые. Лабиринт Начинки, похожий на встроенную в голову карту незнакомого города. Я гляжусь в зеркало и следую по линиям проводов, словно они могут куда-то привести, куда-нибудь в другое место.

Симка велел мне найти какое-нибудь место, где удобно писать. Он обрисовал мне свой домашний кабинет в Мэриленде, с дубовым письменным столом и окном, выходящим в сад. Моя квартира находится в городе, но в здании есть площадка у пожарного выхода, с видом на ближайшие крыши, кондиционеры и служебные входы. Тут холодрыга. Цветы в горшках на соседней площадке давным-давно засохли при первых же морозах, но все равно торчат там, побуревшие и угловатые.

Я потягиваю кофе и кутаюсь в халат, еще на мне треники, серая толстовка с капюшоном и теплые носки. Розовеет рассветное небо, оно прекрасно. Тишина. По идее, здесь должен ловиться вай-фай, но роутер уже три года как сломан. Я слышу хлюпанье щелчков, когда Начинка пытается подсоединиться, как будто кто-то щелкает пальцами у правого уха, приходится снова и снова сбрасывать предупреждения о низком уровне сигнала, хотя я и просил никогда меня об этом не предупреждать. Каждые пять минут раздается щелчок и на периферии зрения крутится иконка соединения с сетью, а потом вспыхивает значок низкого уровня сигнала.

– Сбросить, – говорю я.

Проходит пять минут, и снова. Щелк! С этим ничего не поделать.

Ну так вот, это он и есть: день из моей жизни. Хроника для доктора Симки.

Тереза. Тереза-Мари.

Даже писать ее имя – все равно что расчесывать давно отрезанную ногу.

* * *

Я езжу на автобусе, потому что продал свой «Фольксваген» несколько лет назад, когда понадобилась наличка. Почти все места заняты, и я сажусь за водителем, у потертого стекла с рекламой стероидов и порновидео. Ближе к району Дюпон-Сёркл Начинка автоматически подсоединяется к государственной сети, и новые стримы звенят в голове, на несколько секунд затемняя видимость, прежде чем зрение перезагружается, подключаясь к дерьмовым приложениям и допам, в основном халявным, и как только я задерживаю взгляд на чем-то одном, другие затухают, но вспыхивает столько рекламных баннеров, что рябит в глазах.

По центру автобуса висят данные с навигатора, карта маршрута и расписание поездов метро – предполагается, что в реальном времени, но автобус на полчаса опаздывает, а на карте показан уже несуществующий маршрут из Силвер-Спринга. Пассажир по ту сторону прохода таращится в потолок и хихикает, пуская слюни на свой плащ – совсем забылся в виртуальной реальности. Он шлет запросы на дружбу всем кому ни попадя, но мой профиль в соцсети закрыт, чтобы меня никто не беспокоил. Я пялюсь в окно и фокусируюсь на заголовке CNN:

Покупай, Америка! Трахайся, Америка! Продавай, Америка!

Заголовок «Покупай, трахайся, продавай» сопровождается утекшей в сеть записью сексуальных утех президента Мичем. Десятилетняя годовщина питтсбургской трагедии потеснилась перед желтыми новостями. «Президент Мичем была потаскушкой в студенческом общежитии! Сиськи Мичем в скандале с подростковым сексом!»

Поток новостей и рекламы захлестывает мою купленную с рук Начинку, я нашел ее несколько лет назад на доске объявлений, прежний владелец из Мэриленда уже спалил кое-какие провода, а мне не сказал. Хилфигер, Серджио Таччини, Нокиа, Пума. Президент Мичем тех дней, когда она была Мисс Юность Пенсильвании, опускается на колени посреди автобуса. Подлинная запись, утверждает CNN, не симулятор, не компьютерная графика. Она ласкает себя, а диктор комментирует: «Американцам предоставляют выбор между любовью и развратом, и они все как один выбирают разврат». Только американская «Аль-Джазира» показывает главной новостью Питтсбург, со спутниковыми видеозаписями того первого солнечного дня после конца, обугленной земли у подножия Аппалачей, похожей на черный язык.

Остановка по требованию, нажмите на кнопку.

Гаврил живет в Айви-сити, в обновленном лофте на углу Фенвик и Оки, рядом возвышаются склады и заброшенные дома, на углу – «Старбакс» и закусочная. Дом Гаврила размалеван граффити, заляпан листовками с рекламой концертов группы «Кафка», давным-давно прошедших, и фотографиями грибовидного облака над Питтсбургом. А также предлагают секс с мужчинами и дешевые номера в отелях на час. Надпись краской: «Погибший на пути Аллаха становится мучеником». По ВВС играет американский гимн и показывают былой Питтсбург и нынешний, вид сверху: радиоактивный бурьян и черное нутро зданий. Но стрим дергается и перезагружается, потому что сбоит система безопасности моей Начинки. В большей ли мы безопасности сейчас, чем десять лет назад? Я нажимаю на звонок квартиры.

– Kdo je to?

– Это Доминик.

– Минуточку.

Каждый раз, когда я прихожу, тут полно подружек Гаврила и студентов, поэтов и нюхающих кокаин политиков; на диванах валяются фотомодели; редакторы и деловые партнеры бесцельно слоняются по квартире; актеры делают на кухне бутерброды. В общем, бог знает что за публика, здесь вечно негде сесть, постоянная тусовка. Гаврил – мой двоюродный брат, сын маминой сестры. Он вырос в Праге и к семнадцати годам стал подающим надежды художником, даже выставлялся на ярмарке в Базеле, но после случившегося в Питтсбурге бросил все, чтобы быть рядом со мной в Штатах. Я люблю его за это, да и вообще за все. Приехав сюда, он забросил искусство и стал фотографом-фрилансером в индустрии моды. И неплохо преуспел.

Дверь открывает одна из девушек Гаврила, грациозная блондинка ростом почти с меня, такая белокожая и худая, что кажется прозрачной. Сколько ей? Двадцать? Двадцать один? На ней футболка «Манчестер Юнайтед» размера XXL, подпоясанная как платье, и больше ничего, сквозь тонкую ткань просвечивают розовые соски.

– Что это за фигня с Фростом[4]? – спрашивает она.

– Ты англичанка, – отмечаю я, и она закатывает глаза.

Ее профиль – явная фальшивка: Твигги, родилась 19 сентября 1949 года. Профессия – инфокоммуникации. Но спонсорство от American Apparel подлинное, на профиле красуется защищенный копирайтом лейбл.

– Я задала вопрос, – говорит она. – Фрост? Ты что, прикалываешься?

– Ты наверняка поэтесса. Гаврил упомянул, что ты можешь здесь оказаться.

– Он говорит, что читает Фроста ради поиска вдохновения для рекламной кампании Anthropologie. Я сказала ему, что если нужны пасторальные образы, то лучше уж Вордсворт[5], чем Фрост, но ты все равно подсовываешь ему не то чтиво.

– Вордсворт? Господи Иисусе, не забивай ему голову этой ерундой. Ты студентка?

– Джорджтаун, – говорит она. – Степень по американскому модернизму двадцатого века. Специализация – Сильвия Плат[6].

– «Любовная песнь безумной». Мне нравится это стихотворение.

– Жаль, что у нее не было Начинки, – говорит Твигги, – отвлеклась бы от того дерьма, на котором зациклилась. Она была эффектной девушкой, ей отлично бы подошла модификация «Мадемуазель».

– «Я закрываю глаза, и все рождается вновь», – перевираю я цитату.

– Гаврил так и говорил, что я тебе понравлюсь.

Никогда не заканчивающаяся вечеринка сегодня утром какая-то вялая, только квартет тусовщиков перекидывается картишками за кухонным столом, курит и ест яичницу. Твигги присоединяется к еще одной девице, брюнетке, играющей в «Удар Майка Тайсона». Мебель сдвинута к стенкам, Тайсон подскакивает, набычившись. Брюнетка в обтягивающем костюме и высоких гольфах энергично боксирует и взмахивает ногами, она настолько по-модельному тощая и долговязая, что выглядит как дергающийся в припадках смеха скелет.

– Ни хрена ты не умеешь, – говорит Твигги девице, вставая перед Тайсоном. – От апперкота нужно уворачиваться.

В моем поле зрения зависает диктор ВВС:

«…казнь террористов, одним росчерком пера Мичем снесет головы тысяче джихадистов, тысячам тысяч…»

Гаврил – в дальней комнате, которую называет «темной комнатой», хотя ничего там не проявляет, предпочитая цифровую фотографию на своем Маке, даже не оттиски и не голограммы. Стены украшены увеличенными снимками – девушки, которых он находит на улицах, выглядят на его фото просто роскошно, хоть сейчас в модный каталог. Гаврил в тренировочном костюме и улыбается, увидев меня. Он обнимает меня, а потом дважды ударяет кулаком мне по ладони, но я промазываю, и он смеется. Комната пропахла им – запахом яблочного шампуня и одеколона «Клайв Кристиан». В пустых кофейных кружках тлеют сигареты. Когда он только приехал в Штаты, то был жилистым и напряженным, а сейчас раздобрел на хорошей еде и всегда улыбается, но по-прежнему крепок от футбола и секса. Носит он только пижамы или спортивные костюмы, я никогда не видел на нем что-либо другое.

– Джон Доминик, – говорит он.

– Гаврил.

– Что за хрень? Ты со мной через переводчик разговариваешь, что ли? Ты вообще понимаешь, о чем я говорю?

– Через переводчик, – признаюсь я. Приложение неплохо справляется, когда он говорит по-чешски, но говорит он при этом, как в дрянном дублированном фильме.

– Я же сказал, что хочу выучить английский для вдохновения, читать Роберта Фроста в оригинале.

– Я и рассказываю тебе о Роберте Фросте.

– Я ожидал прочесть про деревья, заснеженные леса и все такое, а что получил? Какой-то парень отрезает себе руку и понимает, что всем насрать.

– Его отвели к врачу, – говорю я.

– Бога ради, – говорит Гаврил, – мне нужны лошади, леса, заснеженные поля и амбары, а не это дерьмо.

– Я знаю, что тебе нужно.

– Ага, непроторенные дороги, – говорит он, и на периферии моего зрения вспыхивает спам с поэтического сайта: Жми сюда! Бесплатно! Бесплатно! Бесплатно!

– До этого мы еще доберемся. Как дела-то?

– Дела хорошо, – отвечает он. – Слушай, если хочешь подзаработать, мне бы пригодились рекламные ролики для кое-каких задумок.

– Конечно. Скинь мне на имейл.

– И еще пошлю фотки Твигги. Что думаешь, а? Расскажи.

– Ты о той девчонке? Боже, Гаврил…

– Слушай, – говорит он. – Я как раз готовлюсь к съемке зимнего каталога для Anthropologie в Новой Англии, и тут на меня как снег на голову сваливается предложение от American Apparel. Говорят, их фотограф слинял в последний момент, кстати, я никогда о нем не слышал, а они должны запустить интерактив, в общем, спросили, не могу ли я взяться за эту работу. Предложили двойную ставку, ну, и я, конечно, согласился. Их единственное условие – что я буду снимать тех девушек, которых они пришлют. Им нужны были непрофессионалы, а Твигги выиграла интернет-конкурс фотомоделей «Красотка по-соседству», кликай и голосуй. Так что ты о ней думаешь, а? Фигурка что надо, двадцать один год, сиськи торчком. Ее настоящее имя Вивиан, она из Англии… Эй, Доминик, это и есть работенка для тебя, брательник. Искать моделей…

– Нет-нет, это не для меня.

– Могу найти тебе девушку, Доминик. Это вылечит депрессию гораздо быстрее, чем твоя дерьмовая терапия. Сведу тебя с агентством. Отправят тебя в Исландию или в Бразилию, а тебе всего-навсего придется работать с камерой. Ты же умеешь?

Начинка показывает портал Anthropologie. Девушки в цветастых платьях во французской сельской местности, среди заброшенных амбаров – летний каталог Anthropologie выглядит так пасторально, что я почти забываю, где нахожусь – в этой квартире, в этом городе и в этой жизни. Я выуживаю десять банкнот и выкладываю их на стол. Гаврил пересчитывает их и сует в карман, а мне протягивает упаковку экстази. Мы делаем это как бы между прочим, молча.

– Так что думаешь? – спрашивает он. – Насчет Твигги. Она сказала, что хочет познакомиться с какими-нибудь поэтами, и я упомянул тебя, как лучшего из тех, кого я знаю. Она заинтересовалась.

– А я нет.

– После Питтсбурга прошло десять лет, – говорит Гаврил. – Это целая вечность, брательник. Ты зациклился на Питтсбурге, но тебе нужно его забыть. Нужно отвлечься. Если хочешь, будешь моим помощником, пока я снимаю этих двух девушек. Могу снять вас всех втроем в группову…

– Как поживает моя тетя? – спрашиваю я.

– Я серьезно, Доминик. Тебе нужно развеяться. Хоть немного повеселиться. Еще не поздно начать жизнь сначала.

– Я не могу. Не могу.

– У твоей тети все отлично, – говорит он. – Все время проводит в своей студии, занимается трафаретной печатью. Она счастлива, но волнуется за тебя. Я показал ей позавчерашнее фото, и она сказала, что ты выглядишь так, будто наткнулся на медведя. Она считает, что тебе нужно взять отпуск, провести некоторое время в Домажлице, на природе. Немного расслабиться. Она скучает по племяннику.

– Я ее навещу, – обещаю я. – Может, выезд на природу – неплохая идея. Подальше от всего.

– Всем насрать на отрезанную руку. Амбары и лошади, Доминик. В следующий раз мне нужны лошади и амбары. Мой проект для Anthropologie по Роберту Фросту. Амбары и лошади…

– У тебя нет планов на ужин? – спрашиваю я.

– Я к тебе заскочу, – говорит он по-английски. – На этой неделе у меня довольно плотное расписание. Сходим в «Приманти» за сэндвичами.

– Только не туда.

– Будь на связи в сети.

– Ладно, ладно, – говорю я по пути к двери.

В гостиной Твигги уделывает Тайсона комбинацией ударов, и перед глазами боксера кружатся звездочки. Увидев меня, она отвлекается от игры.

– Можно с тобой поговорить? – спрашивает она.

Она утаскивает меня в сторонку и спрашивает, чем я закидываюсь.

– Да так, ничего серьезного, – объясняю я. – Просто экстази.

– Любишь стимуляторы, значит?

– Просто иногда помогают сосредоточиться.

– Хочу тебе кое-что предложить, – говорит она, открывает сумочку – золотистый тубус, куда едва поместятся губная помада и ключи от машины – и выуживает оттуда таблетку в форме сердца, в пластиковой обертке.

– Что это?

– Валентинка, – говорит она, засовывая таблетку мне в рот. – Глотай, а потом попробуй свою дурь.

Я разгрызаю таблетку, на вкус она отдает вишней. Твигги посылает мне запрос на дружбу, и ее контакты записываются в мою адресную книжку.

– Если понравится, могу достать еще, – говорит она. – А если как-нибудь захочешь поболтать о Сильвии Плат или позависать в клубе…

Когда она возвращается к своей игре, я смотрю на нее на секунду дольше, чем следовало, с каждым ударом по цели ее трикотажное платье приподнимается, и Начинка наполняется рекламой эскорт-услуг, онлайн-компаньонок и девиц в нижнем белье, желающих со мной познакомиться. Ее таблетка начинает действовать. Я спешу покинуть квартиру, прозрачная реклама нелегального секса заполоняет поле зрения, и я чуть не спотыкаюсь на лестнице. Девушки в рекламе выглядят так натурально, что я отхожу в сторонку, давая им пройти, но это всего лишь картинка, мираж, всего лишь свет. «Мне это не нужно», – бормочу я, но реклама лучше знает, чего я хочу, и шеренги девушек ожидают моего одобрения, все они похожи на Твигги, сотни блондинок заполняют вестибюль здания, пока я не выхожу наружу, и тогда они топчутся на тротуаре, шагая в ногу, как зеркальное отражение зеркального отражения, тысячи Твигги мерцают в пространстве, куда ни посмотри.

* * *

Неподалеку есть двухуровневый ресторан KFC. В очередях толпится народ, просто кишмя кишит. Мое внимание переключается на меню, на котором вспыхивают хрустящие куриные грудки и бедрышки. Оригинальный соус, французский или острый! Нужно успокоиться. Не хватало еще, чтобы дежурящие в KFC копы в штатском решили, что я под кайфом, и вызвали наркослужбу. У прилавка я беру упаковку с хрустящей курицей и ключ от туалета. На втором этаже у них есть закрытые кабинки. Я ставлю курицу на стол и иду в туалет. Кто-то моет руки. Некоторые кабинки заняты.

Я запираюсь в дальней кабинке и разрываю упаковку экстази, заглатываю таблетку. На языке остается пленка послевкусия – горечь и известка. На двери нацарапано: «Господи, спаси мою душу». Кто-то нарисовал полковника Сандерса[7] пускающим радугу из огромного члена.

Глаза наливаются тяжестью. Экстази в смеси с валентинкой Твигги бьет по нервам бурным потоком, и все вокруг купается в свете. Весь туалет пульсирует. Полковник Сандерс выглядит как живой – объемный и подлинный, с похожими на комок ваты волосами, а радуга переливается восхитительными оттенками. Бесконечный поток струящейся воды и вереница моющихся рук. Я выхожу из туалета, бреду прочь из KFC, на улицу, и пинаю камушки на тротуаре. Я думаю о Городе.

Питтсбург.

Зрение фокусируется на приложении Архива, треугольной иконке с тремя волнистыми линиями. Я загружаю Город, и зрение затуманивается, а потом в нем появляется черно-желтый герб Питтсбурга – с орлами и башнями замка над ними.

Я внутри.

– Джон Доминик Блэкстон, – говорю я, стараясь произносить слова разборчиво.

Разрешить автозаполнение форм? Да. Запомнить пароль? Да.

Кажется, я слышу сутолоку Дюпон-Сёркла, гул клаксонов и крики. Кто-то спрашивает, как я себя чувствую, и когда мне пытаются помочь, уводят с проезжей части на тротуар, в панике стряхиваю незнакомые руки. Кажется, я упал на асфальт. Я слышу новые звуки, чьи-то голоса, шум Дюпон-Сёркла, а в это время герб Питтсбурга блекнет, и блекнет Вашингтон, а меня окружает Город, летние сумерки западной Пенсильвании кажутся реальными, как любой сон.

Серое, как лунная пыль, шоссе из аэропорта; окружающие холмы усыпаны темнеющими в сумерках деревьями. Таким было шоссе во время конца, слишком узкое для этого количества машин. Фары встречного транспорта слепят глаза, габаритные огни похожи на рубиновые полосы. Я здесь. Я помню. Торговые центры и заправки, сверкающие на тенистых холмах рестораны. Я ходил за покупками в эти торговые центры. Перекусывал в этих забегаловках.

Под ржавым железнодорожным мостом дорога начинает подниматься и расходится на несколько дуг, затем спускается и ныряет к холмам, в туннель. А вот и сам туннель – квадрат яркого света в склоне горы. А в нем – туман флуоресцентных фонарей и керамических плит, эхо гудящих двигателей и ветра, а на другом конце туннеля вокруг бурно расцветает Город из стекла и стали. Я охватываю взглядом горизонт. Свет небоскребов мерцает на паутине дорог, связанных золотистыми мостами, призрачный образ Города отражается в черном зеркале рек. Боже, боже мой, я помню. Это все, чего я хочу, все, чего я когда-либо хотел, все, что я хочу помнить.

* * *

Я здесь.

* * *

Я здесь.

– Оплачивайте поездку при выходе…

Немолодой чернокожий водитель автобуса прихлебывает из термоса. На нем форменная куртка и брюки. Мне даже хочется к нему прикоснуться, дотронуться до его руки и почувствовать, насколько он реален, но я сажусь сзади и довольствуюсь запахами потных тел, спертого воздуха и виниловых сидений. Это маршрут 54С в Окленд. В автобусе есть и другие посетители Архива. Мы отличаемся от иллюзий – немного светлее. Мы переглядываемся, гадая, кого потеряли.

Водитель едет по Карсон-стрит, и несколько таких же, как я, сходят и прогуливаются среди света и людей, чтобы вспомнить, каково здесь было субботним вечером. Сегодня посетителей в Архиве больше обычного – в десятилетнюю годовщину выжившие окунаются в воспоминания. Бары набиты людьми, нежащимися в синеватом освещении от плоских экранов – показывают матч по американскому футболу. Это повторный показ, но зрители радуются, как в первый раз, будто не знают, кто проиграл. На Карсон-стрит плотная толпа, как обычно, но я остаюсь в автобусе и смотрю на проплывающую мимо улицу, гляжу на знакомые заведения, куда мог бы зайти и встретиться с друзьями, словно ничего не случилось, словно они еще живы, еще здесь. «Накама», паб «Пайпер». Около Семнадцатой автобус останавливается, и входят новые пассажиры. Настоящие люди, другие выжившие. Мы переглядываемся, гадая.

Я еду по маршруту 54С дальше на восток, между развилкой рек, до Шейдисайда. Иду по Эллсворт-авеню мимо особняков и ухоженных лужаек – это дома мертвецов, все их жильцы мертвы. Тенистые деревья, вереница машин, стоящая перед светофором на Негли-авеню. И сразу за перекрестком указатель на супермаркет «Юни-март». Я покупал здесь молоко. На полках – слишком дорогие крупы, растворимый кофе, печенье и аспирин.

Здесь продавали «Плейбой» и «Пентхаус», уже после того, как стало трудно найти настоящие журналы, но в «Юни-март» они лежали в пластиковых сетках, вместе с журналами о моде и знаменитостях, журналами с фотографиями девушек и автомобилей, все обернуты в целлофан. Мне бы хотелось их полистать. Побродить по проходам, вдохнуть запах истекающих соком хот-догов и вонь хлорки в туалетах, посмотреть, как с шипением вытекает из бумажного стаканчика ярко-красный лимонад… Но не сейчас, не сейчас.

Многоквартирный дом в георгианском стиле, с черными чугунными воротами. Здесь я жил. Новый слой записи. Пахнет свежепокошенным газоном и автомобильными выхлопами, жареными блюдами из ресторанов в нескольких кварталах отсюда, на Уолнат-стрит. Я здесь. Еще один слой записи. Каждое дерево снабжено табличкой: «вяз американский», «тополь белый», подсвечена табличка «береза повислая», а у земли – «лилия», «тюльпан», и так подписан каждый цветок, со ссылками на Википедию, академическую базу знаний и ботсад. На насекомых тоже движущиеся смарт-теги, чуть дальше – муравейник со ссылками на статьи.

Я здесь…

На Эллсворт тротуар усыпан листьями гингко, растоптанные ягоды превратились в склизкую кашу. Я вбегаю во двор дома, вдоль дорожки стоят каменные скамейки, двойную входную дверь обрамляют колонны. Новый слой. Запах ярко-розовых пионов, цветущих в больших кашпо в греческом стиле. Пол в вестибюле покрыт черно-белой плиткой, висят латунные почтовые ящики для каждой квартиры, еще здесь декоративный камин с резной каминной полкой. Все так реально. В зеркале над камином – мое отражение, но мне не хватает смелости посмотреть. Турецкий ковер на главной лестнице потерт и пропах сигаретным дымом. Скрипят лестницы и половицы. Пожарные выходы и коридоры тускло освещены. В дальнем конце коридора светится значок «Выход», там окно с тюлевыми занавесками. Я здесь. Квартира двести восемь.

Я здесь…

Перед дверью в квартиру часть стены покрыта смарт-тегами, мелькают лица прежних жильцов двести восьмой, фото из водительских прав и студенческих билетов, данные из переписи населения и ссылки на профили в «Фейсбуке».

Блэкстон, Джон Доминик и Тереза-Мари.

Смарт-теги исчезают, загружается мой профиль. Я шагаю в прихожую своей прежней квартиры. Кремовые стены и сверкающие полы из светлого дерева. Узкая встроенная кухня и маленькая ванная, в ней покоцанная плитка и раковина с отдельными кранами для горячей и холодной воды. Радиаторы кашляют и гудят. Я снимаю пальто и ботинки. Мебели у нас было немного, только диван из «Икеи», книжные полки и пара деревянных икеевских стульев, которые мы покрасили в красный. Полки заставлены поэтическими сборниками и рукописями, которые мне прислали на рассмотрение. Я так их и не прочел, да уже и не прочту.

Футах в пятидесяти от дома в ложбине проходит железнодорожная ветка. Когда мы только въехали, то ненавидели поезда, но потом привыкли к железной колыбельной качающихся вагонов, проезжающих под окнами каждую ночь. Я скучаю по ним, боже мой, как же я по ним скучаю. Спальня обставлена скудно – только матрас с подушками и изголовьем, простыни скомканы в беспорядке. Два комода, купленных по дешевке в детском отделе. Телевизор с DVD-плеером. Я раздеваюсь. Ложусь рядом с ней, обнимаю ее и жду усыпляющую песню поездов. Я вдыхаю запах ее волос. Спускается ночь.

17 ноября

– Меня зовут Доминик… Я здесь из-за проблем с Начинкой и всякое такое. Я пережил Питтсбург. Я пытаюсь усилить ощущения при погружении, поэтому оказался здесь еще и из-за наркотиков, но это считается вторичной проблемой.

– Здравствуй, Доминик, – говорят все хором.

Руководитель группы сидит под часами. Стены тошнотворно зеленого цвета. На доске написано: «То, что позади нас, и то, что впереди нас, пустяк по сравнению с тем, что находится внутри нас. Ральф Уолдо Эмерсон»[8]. Остальные сидят полукругом на складных стульях, уставившись на меня, под флуоресцентными трубками их лица выглядят белыми, с резкими тенями. Некоторых уже начинает корежить, они теребят в потных ладонях сигаретные пачки и зажигалки.

– Доминик, твоя очередь выступать. Можешь говорить свободно все, что у тебя на уме. Расскажи нам о своем горе. Как ты справляешься? Вставать необязательно.

– В основном я на экстази. Пробовал разные стимуляторы, метамфетамины, аддерал, дексидрин и ЛСД, но они хуже, из-за них при погружении у меня иногда случаются приступы паранойи.

Я невзначай стал спецом по стимуляторам, знаю, как упороться так, чтобы иллюзия выглядела реальностью, и ненавижу себя за это, ненавижу, с какой легкостью перечисляю все дерьмо, которым закидывался, и как быстро могу каталогизировать его эффекты. Я никогда таким не был, то есть раньше никогда таким не был, Тереза не узнала бы человека, в которого я превратился.

– Могу описать свой позавчерашний день, – говорю я. – Я принял экстази в KFC в смеси с таблеткой под названием «валентинка» и потерял над собой контроль. Полиция подобрала меня, когда я бродил по Дюпон-Сёрклу, а я даже этого не помню. Из-за меня образовалась пробка, я нарушил общественный порядок, уже в пятый раз. Меня арестовали и доставили в больницу. Там мне очистили кровь. Сделали диализ с допаминовыми стимуляторами и проапгрейдили Начинку, чтобы скорректировать мои навязчивые желания.

«Принудительная помощь», так это называется. Там два десятка коек и медбратья с крепкими руками, способные утихомирить буйных. Пациент на соседней койке блевал сгустками крови, бог ты мой… Меня опутали трубками, подсоединили к аппарату. Я сдался, прекратил сопротивляться. По моим венам разлились лекарства. Я не чувствовал процедуру диализа, только слышал жужжание аппарата, очищающего мою кровь и направляющего ее обратно к сердцу. Я осмотрелся. Больница. Со мной что-то случилось? А пока героин из валентинки Твигги выходил из тела, я еще смаковал последние обрывки воспоминаний о Терезе и Питтсбурге. Начинка перезагрузилась, и вся моя личность обнулилась, все настройки учетной записи слетели к чертям. Медбратья впрыскивали лекарства и измеряли мои реакции, настраивая Начинку, пока я не стал чувствовать себя как положено. Я излечился от пагубных пристрастий.

– Абсолютно здоров? – спрашивает руководитель группы.

– Абсолютно здоров, но из-за героина меня обвинили в злоупотреблении наркотиками и приговорили к восьми годам тюрьмы, хотя исполнение приговора отсрочили в обмен на включение в программу по реабилитации в коррекционном центре. Я потерял работу.

– Почему?

– Моему боссу выкрутили руки из-за обвинения по тяжкой статье. Но думаю, он все равно уже терял терпение. Он позвонил и сказал, что я больше у него не работаю. Я пытался возражать…

– А теперь ты с нами, в группе по поддержке тех, кто пережил потерю в Питтсбурге, людей с посттравматическим расстройством.

– Комиссия коррекционного центра постановила, что я должен сменить врача и пройти годовую программу коррекционного центра, прежде чем мое дело будет пересмотрено. Клиника была переполнена, так что я записался в амбулаторную группу.

– Надеюсь, мы сумеем помочь тебе двигаться к поставленной цели.

– Раньше у меня не было таких головных болей, – сетую я. – Не могу сосредоточиться.

– Это от проводки, – говорит другой пациент – кажется, Джейсон. Или Джейден. Никак не могу вспомнить его имя. – Если у тебя не АйЛюкс, она горит и поджаривает мозги. – Он почесывает собственный исполосованный хирургом скальп. – В мозгу появляются опухоли…

– Спасибо, но никаких перекрестных разговоров на встречах, – прерывает его руководитель группы.

Он коротышка с лицом землистого цвета и прилизанными гелем редеющими волосами, не способными скрыть извивающиеся червями белые шрамы Начинки. Здесь все ему подчиняются. Когда он улыбается, глаза остаются бесстрастными. У него тихий голос. Во время встреч Начинка не работает из соображений приватности, руководитель включает брелок с файрволом, блокирующим соединение с сетью. Мы можем доверять друг другу, заверили меня.

– Доминик, расскажи немного о себе, – просит руководитель группы. – Где ты был, когда – узнал?

Мне трудно об этом говорить, особенно здесь, в окружении незнакомцев. Все они – мужчины, их глаза кричат о собственных проблемах. Один зевает, и это неуважение, неуважение к ней. И тут происходит непредвиденное – меня накрывают воспоминания. Клетки линолеума на полу, свет с потолка… Я не хочу думать о конце, не хочу думать о ней. Только не здесь, не среди этих людей.

– Ох… Вот черт. Простите…

– Ничего страшного, можешь поплакать, – говорит руководитель. – Выпусти эмоции. Поговори с нами, поделись своей историей. Когда мы слушаем истории других людей, это помогает понять, что мы не одиноки. Когда это случилось, мы все были вдали от друзей и родных. Мы потеряли все. Не только нам суждено страдать.

– Простите, – только и говорю я.

– Пожалуйста, расскажи, что произошло, – повторяет руководитель группы.

Он старше меня на несколько лет, может, на десяток, но у него мальчишеское лицо, а ясные глаза смотрят снисходительно, он как будто ставит мне диагноз, даже когда сочувствует. Он кривит тонкие губы. Я плачу и понимаю, что остальные теряют терпение. Я встречаюсь взглядом с руководителем группы, молча молю отпустить меня с крючка, но он лишь наблюдает и ждет, качая головой, как отец, готовый поверить в слаженную ложь ребенка. Остальные тоже наблюдают. Ну, хотя бы некоторые.

– Когда это случилось, я был в Колумбусе, штат Огайо, на межуниверситетской конференции по литературе. МУКПЛ, так она называлась. Я представлял работу по «Сновидческим песням» Джона Берримана, о субъективизме и смене точки зрения рассказчика, толком уже не помню подробности. После утреннего заседания мы сделали перерыв на обед. Новости мы услышали в спортбаре на Хай-стрит. Кажется, я закричал и рухнул. Я помню крик. Помню запах ковра в баре – он пах пивом, сигаретами и старой тканью. Остальные мои коллеги, с которыми я познакомился только накануне, просто смотрели на меня. Все было как в тумане. Никто точно не знал, что случилось, но через пятнадцать или двадцать минут после появления новостей я уже понял, что в живых не осталось никого. В Питтсбурге никто не выжил. Не знаю, чего я ждал от коллег, но они просто сидели и смотрели на меня…

– И ты посещаешь Архив Питтсбурга через Начинку, чтобы оживить воспоминания о жизни там, и используешь стимуляторы для придания погружениям в Город большей глубины.

– Наркотики помогают, – объясняю я.

– Ты погружаешься, чтобы увидеть ее?

– Мою жену…

– Как ее звали?

– Тереза-Мари.

Имя выходит каким-то ненатуральным, словно я пережевываю фразу на иностранном языке. Я не хочу произносить ее имя при всех, здесь ей не место, только не среди этих людей.

– Что произошло?

– Ничего… Ничего не произошло. Я был в Колумбусе и не сумел добраться домой. Я доехал до блокпостов в Западной Вирджинии, и все. Меня отправили во временный лагерь для беженцев. Кто-то сказал, что я должен вернуться в Колумбус, там у меня хотя бы забронирован номер в отеле, но я решил, что сумею прорваться в Питтсбург. У меня просто не умещалось в голове, что его больше нет. Всю ночь я названивал Терезе. И до сих пор оставляю ей голосовые сообщения…

– Экстази – это метамфетамин, – говорит руководитель группы. – Доминик, это тебя убивает.

– Но делает ее такой реальной…

– Понимаю, но тебя убивает.

– Кому какая разница, если я умру?

– Ты же не хочешь умереть, – говорит он, словно объясняя таблицу умножения. – Ты хочешь снова увидеть жену, заново прожить прекрасные годы рядом с ней, хочешь как-то компенсировать все те годы, которые не мог с ней провести. Ты здесь потому, что хочешь помнить жену через здоровое погружение. Хочешь жить и состариться вместе с воспоминаниями о жене. Чтобы она жила через тебя. Ты не хочешь умереть.

– Вы не понимаете.

Но я знаю, что он понимает, все они понимают.

Пятнадцатиминутный перерыв для курильщиков. Мы собираемся на Тринадцатой улице, перед баптистской церковью памяти Уолкера, и купаемся в свете от ее видеопанели: «В «Фейсбуке» химера, тебе нужна вера». На красном светофоре остановилась фаланга бронированных полицейских грузовиков, копы в бронезащите смотрят в нашу сторону, их глаза скрыты под темными щитками шлемов. Что они о нас думают? Мы все снабжены тегами, а потому копы наверняка знают – мы не стоим их внимания, они уже просмотрели записи о том, что мы проходим реабилитацию. Загорается зеленый, и бронированные грузовики пыхтят дальше.

В сумерках зажигаются огни в магазинах, аптека на перекрестке выглядит так, будто там вечеринка у бассейна. Звякает Начинка. Улица наполняется женщинами в бикини, они плещутся в воде и загорают, и стоит мне бросить взгляд в ту сторону, как появляются новые лица, другие фигуры и купальники новых фасонов – легкие вариации в поисках моего идеала, чтобы доставить мне удовольствие. Что они продают?

Ананасовая фанта! Кокосовая кола! Веселись с нами! Всего за пять пятьдесят.

Нет-нет, я не хочу колу. Не сейчас. Я не хочу покупать колу.

Я пожираю глазами купальники и золотистую кожу, пока реклама колы не ставит на мне крест, и вот уже я вижу только аптеку, тротуар и машины перед светофором, все это постепенно проступает в мозгу, но он еще звенит от неудачной попытки что-то мне втюхать.

Десять часов. Руководитель группы призывает нас сложить руки в молитве. «Отец наш небесный, иже еси на небесах», – бормочем мы. Руководитель напоминает, что мы должны ответить на вопросник, и раздает пластмассовые стаканчики для анализа.

– Сегодня всем придется наполнить стаканчик. Без исключений.

Мы выстраиваемся в очередь перед туалетом. Упорядоченно и тихо. Послушно заполняем все графы вопросника, оцениваем друг друга. Молимся. Наполняем стаканчики. Не разговариваем друг с другом, только по очереди мочимся, и в это время где-то вдалеке еще звучат слова Господа. Мы возвращаемся в комнату для встреч. Руководитель группы натягивает резиновые перчатки и собирает анализы в холодильник. Все отдают ему пластиковые стаканчики, расписываются, забирают пальто и расходятся. Когда я протягиваю свой стаканчик, руководитель группы говорит:

– Задержись на минутку.

Я доедаю последний пончик с сахарной глазурью и наливаю еще одну чашку кофе. Как только все уходят, руководитель группы захлопывает холодильник.

– Неприятная часть моей работы, – говорит он. – Собирать анализы. Но амбулаторная терапия лучше, чем процедура детоксикации в больничной палате. Уж лучше сдавать анализы, чем оказаться там.

– Я уже проходил программу детоксикации.

– И неоднократно, как я понимаю, – говорит он. – Ты же не хочешь снова через это пройти?

– Анализы мочи сдают после каждой встречи группы?

– Боюсь, что да. Это часть сделки. Ты не отбудешь наказание, пока анализы не покажут, что ты чист больше года, хотя условный срок продлится еще несколько месяцев, если анализы по-прежнему ничего не будут показывать. Кстати, вне групповых занятий я не доктор Рейнольдс. Просто Тимоти.

– Я не слишком разговорчив, да? Надеюсь, я не помешал остальным своей историей. Не хотел вот так расплакаться.

– Нет-нет, – говорит Тимоти. – Я не поэтому хотел, чтобы ты остался. Вообще-то все прошло отлично. Сегодня ты вел себя мужественно. Иногда новички не хотят делиться, приходится из них клещами вытаскивать слова. На самом деле я хотел поговорить о твоей работе, если ты не против. Ты ведь работал в Архиве, да? В твоем деле значится, что ты работаешь в Архиве Города.

– Не совсем. Архивом владеет Библиотека Конгресса. А я работал помощником архивариуса в исследовательской фирме «Куценич групп», так что пользуюсь Архивом. Споры по страховке, генеалогические изыскания…

– Как думаешь, ты сможешь получить работу обратно после окончания терапии?

– Не уверен. Скорее всего, нет. Теперь уже нет.

– Ты больше не заинтересован в этой работе?

– Дело не в этом. Я бы пошел обратно, – говорю я. – Мне нравилась моя работа, но я облажался. Мистер Куценич терпел меня несколько лет, но доверил мне важное дело, а я его завалил.

Тимоти собирает бумаги в кожаную папку.

– А над чем ты работал? – спрашивает он чуть погодя. – Если не возражаешь против этого воп-роса.

От этого вопроса я подскакиваю. Мертвая девушка в реке, забрызганные грязью белоснежные ступни. Ее тело вспыхивает в моей голове с такой же ясностью, как любое воспоминание.

– Я расследую смерти в Архиве, – объясняю я.

– Нелегкая работа. В эмоциональном плане. И чью смерть ты расследовал? Кого-то близкого?

– Я не могу… Мне не хочется об этом рассказывать, – отвечаю я, но когда тишина становится оглушительной, спрашиваю: – И это все, что вам нужно?

Тимоти пару секунд размышляет.

– Дело не в том, что мне нужно от тебя, Доминик, скорее о том, что нужно тебе. Думаю, я могу тебе помочь, если ты этого хочешь. Но чтобы больше никакого «Я хочу умереть». Тебе нужно научиться по-новому относиться к жизни и к своему выздоровлению. Я могу ускорить этот процесс, если ты готов работать над собой. А восстановление твоего физического и эмоционального благополучия – это работа, именно так. Но, изучив твое дело, я не думаю, что ты оптимальный кандидат для групповой терапии.

– Не понимаю, – говорю я. – Доктор Симка определенно высказывался…

– Мы с доктором Симкой расходимся во мнении относительно твоего лечения. Пожалуйста, не пойми превратно, я уверен, что Симка – хороший врач. У него блестящая репутация.

– Он хорошо ко мне относился.

– Теперь тобой занимаюсь я, – говорит Тимоти. – Я просмотрел твое дело… Доктор Симка умеет сострадать, но ему не хватает воображения. Он автоматически прописал золофт и подписку на фармацевтические приложения. Опубликовано множество свидетельств в пользу быстрой эффективности фармацевтических приложений. Я сам видел, что они помогают. Видел, как героиновые наркоманы в последней стадии бросали наркотики через час после нужной загрузки, но видел и людей, которые через несколько недель или даже дней снова начинают употреблять, потому что глубинные причины их пагубной привычки так и не излечены, и этого спецы по приложениям не понимают. Они думают, будто достаточно поменять провода в голове, – и все, прямо-таки чудесное исцеление. Перемены возможны, Доминик, но это должны быть полноценные перемены, и тела, и души. Пробуждение. К примеру, взять твой случай. Сейчас ты чист, но ничто не помешает тебе снова подсесть на наркотики. Да хоть сегодня же.

– Мне нужна помощь. Но я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать.

– Есть хочешь? – спрашивает он. – Я угощаю. Или можем перехватить по чашке кофе, но лично я умираю с голода.

Тимоти вытирает доску и убирает расставленные в кружок стулья обратно к столам. Я ему помогаю. Он похож на школьного учителя – свободные брюки, мятая рубашка с галстуком и вязаная жилетка. Он гасит свет и запирает зал, а ключ кладет в конверт и просовывает его под дверь. Когда мы уходим, начинается снегопад.

– Рекомендации доктора Симки сильно повлияли на решение комиссии коррекционного центра после случившегося в тот вечер, – говорит Тимоти, – но я считаю, что тебя определили в неверную программу лечения. Я так в этом уверен, что лично затребовал твое дело в свою группу. Не знаю, осознаешь ли ты это. Я хочу пересмотреть программу твоего лечения, чтобы не толкнуть тебя в неправильном направлении. Не думаю, что тебе поможет групповая терапия. И золофт мне тоже не кажется решением в долговременной перспективе. Эти методы – как за́мок на песке, лечат симптомы, а не глубинные причины. Как только мы найдем правильное лечение твоей депрессии, твои жизненные приоритеты тоже изменятся, я в этом не сомневаюсь. Ты выздоровеешь. Уверен, можно найти эффективный способ для твоего случая.

– Хорошие новости.

– Сейчас ты пытаешься просто меня задобрить, но через десять лет, когда будешь жить полной и счастливой жизнью, вспомнишь наш разговор. И это хорошие новости, – говорит он с улыбкой, впервые за весь вечер искренней.

Тимоти ездит на темно-синем «Фиате» как минимум двадцатилетнего возраста, машина криво припаркована на тротуаре, со стороны пассажирского сиденья вся исцарапана. Пока я сажусь в машину, он ставит мини-холодильник с анализами в багажник. Для моего роста европейские машины слишком тесные и неудобные. Колени упираются в приборный щиток. Макушка достает до потолка, и если мы попадем в аварию, я останусь калекой, лицо врежется в ветровое стекло, а колени переломаются на мелкие кусочки.

Он вливается в поток, лавируя между машинами. Я пытаюсь собраться. Отовсюду на меня устремляются новые видеоканалы с информацией о пробках, на ветровом стекле висит прогноз погоды – на-двигается снеговой фронт с непредсказуемым поведением. И вдруг в разгар зимнего вечера перед ветровым стеклом вспархивает стайка соловьев – похоже, это рингтон Твигги. Ее аватар – это сделанное на веб-камеру селфи, она в очках с черной оправой и толстовке с эмблемой радиопрограммы, волосы похожи на тонкий ореол. Ее лицо зависает передо мной, но я не шевелюсь и позволяю ее соловьям заливаться, пока мы едем по Дюпон-Сёрклу. На каждом фасаде – показ мод, в каждой витрине фотографии Унверт, Тестино и Гаврила – один рай за другим.

Каждая витрина искушает, за стеклом как будто идет вечеринка, в комнатах толпятся модели в облегающих юбках, потягивают мартини и смеются, но там нет никаких вечеринок, это все реклама и маркетинг, иллюзии. Твигги сдается и посылает текстовое сообщение, спрашивая, что я порекомендую из поэзии. Ее профиль гаснет, и соловьи улетают.

– Мы с женой навещали родных в Атланте, – говорит Тимоти, и через антирекламные фильтры прорываются мультяшные Ретт и Скарлетт, предлагая скидки на тур по американскому югу, по местам «Унесенных ветром».

– Вы тоже пережили Питтсбург? – спрашиваю я.

– Я пережил его в том же смысле, что и вы. Мы выехали из Атланты поздно вечером и около полуночи миновали Бирмингем, шоссе сузилось и превратилось в проселочную дорогу с лесом по обочинам. Двухполосное шоссе в чернильной тьме. Я никогда не видел такой темноты – даже в свете фар ничего не разглядеть. Лишь разделительная линия на шоссе – там, где она была – стволы деревьев и унылые придорожные заправки, давным-давно закрытые. Мы решили, что заблудились. Стали искать гостиницу, но так и не нашли. Лидия заснула, а я вел машину, решив дотянуть до утра. Глаза слипались. Мне казалось, будто я растворяюсь. У меня была депрессия, Доминик. Я устал от жизни… Ты наверняка это поймешь. Впереди появились фары, я заметил их издалека и представил, как сворачиваю к ним, в последний момент вывернув руль, но машина промчалась мимо, и когда в зеркале заднего вида пропали габаритные огни, мы снова оказались одни в полной тьме. Я изменял Лидии, моей жене. Не просто изменял. Я был ужасным мужем, очень эгоистичным. Нам стало скучно друг с другом, и я считал, что в этом виноваты мы оба. Я все ехал и ехал – в два часа ночи, в три. После трех дорога изменилась. Шоссе было чем-то покрыто, я не сразу понял, что это кровь. Дорога была залита кровью. Я заметил в свете фар труп оленя, а потом второго и третьего, и вскоре увидел уже десятки оленей. Наверное, я дернулся или издал какой-то звук, потому что Лидия проснулась. Туши были разорваны и раскиданы по асфальту. Я не понимал, что могло случиться. Воображал огромный грузовик, во тьме врезавшийся в пересекающее дорогу стадо, но не представлял, как можно было задавить такое количество. Фары высвечивали головы, рога и мясо, дорога превратилась в мешанину шерсти, мяса и костей. Потребовалась целая минута, чтобы проехать через этот кошмар, целая минута, прежде чем фары снова высветили черноту дороги. А минута – это много. Кажется, я засмеялся, когда мы выбрались, а Лидия спросила, не во сне ли ей привиделось, но тоже засмеялась и поинтересовалась, куда мы забрались. Мы были в Алабаме. Мы остановились в первой же попавшейся приличной гостинице, это было около пяти утра – уже в Тьюпело, в штате Миссисипи. Легли спать. Проснулись мы уже за полдень. И тут услышали новости о Питтсбурге, никто в гостинице не додумался разбудить нас, чтобы сообщить. Наши родные и друзья не знали, где мы, и не могли с нами связаться. Лидия просто включила телевизор, когда я принимал душ, и закричала…

– Мне жаль, – говорю я, не зная, что еще – сказать.

– Мы потеряли всех, – с улыбкой произносит Тимоти, хотя его глаза не улыбаются. – Вот с чем у меня ассоциируется Питтсбург. Когда меня спрашивают, где я был, я вспоминаю тот гостиничный номер и ванную комнату, где я услышал крик жены.

– Я слышу «Питтсбург», и в памяти вспыхивает спортбар в Колумбусе. Футбольный матч.

– Господь наделил нас способностью отставить в сторону страшное горе и жить дальше, – говорит он. – Это включает в себя понимание собственных глубин, понимание того, что если именно мы пережили трагедию, смерть, развод или перемены, то, значит, обязаны разобраться со своими чувствами, чтобы исполнить назначенную нам Богом судьбу.

– Ты в это веришь?

Ужинать мы идем в кафе «Книги Крамера», помимо кафе там есть книжный, это место притягивает студентов и богемную интеллигенцию, молодых профессионалов и писателей. Я бывал здесь несколько раз. Мы сидим среди книг, за столиком в углу. Заказываем пасту – равиоли с орехами, тыквой и пармезаном. Оказывается, я проголодался.

– Наш брак с Лидией оказался непрочным, – говорит Тимоти. – После Питтсбурга я признался ей про Эмили…

– Это та женщина, с которой ты встречался?

– Эмили давала мне то, чего не могла дать жена. Она была красавицей, очень яркой, но имела проблемы с самооценкой, и я воспользовался этим, не соображая, что делаю. Мы познакомились в клинике. Я не горжусь собой. И до сих пор скучаю по ней. Из всех, кого я потерял в тот день, больше всего я думаю об Эмили. Как бы мне хотелось, чтобы все было по-другому. Я рассказываю тебе об этом, потому что понимаю, как ты мучаешься.

– Забыть нелегко, – признаюсь я.

– Да. Это трудно, – соглашается Тимоти. – Мы с Лидией пытались с этим справиться, но безуспешно. Для нас обоих лучше, что мы разошлись. Я переехал сюда, устроился на психологический факультет Джорджтаунского университета. Мне все было безразлично. Я купил полный пакет Начинки, самый дорогой вариант на то время. Возвращался домой из университета, ложился на диван и тонул в видеокаталогах Victoria’s Secret, Agent Provocateur и тому подобном – в рекламе купальников, магазинов женского белья и так далее. Мягкий вариант эротики, вроде сценария, когда две девушки в одном белье разгуливают по загородному особняку. Я смотрел это так часто, что даже сейчас могу закрыть глаза и провести тебя по тому особняку, комната за комнатой, и рассказать обо всем, чем занимались те девушки. Больше я ничего не делал. Не выходил куда-нибудь поесть, не завел друзей, питался готовыми хлопьями или спагетти на ужин и смотрел эти стримы. Целыми днями разглядывал красивые лица в видеороликах, пытаясь найти идеальную модель, идеальный сценарий. От постоянного использования Начинки у меня было обезвоживание и головные боли, покраснели глаза.

Официантка приносит счет, и Тимоти расплачивается за нас обоих.

– Когда-то я был прямо как ты, – говорит он, – принимал наркотики, чтобы лучше погружаться в стрим, мозги были заточены только на порнографию, я тайно фотографировал своих студенток с помощью встроенных глазных камер, девушек на территории университета. Я пал так низко, Доминик, ты даже представить себе не можешь, на что я был способен. Представь себе самого отвратительного человека – вот таким я и был. Я просто хочу, чтобы ты знал – человек способен измениться. Ты веришь в то, что человек может измениться, Доминик?

– Не знаю.

– Человек способен измениться.

– С глаз спадает пелена, да?

– Я тратил по двадцать часов в день на просмотр порно, но опустился еще ниже. Я отрубился в «Кексах Джорджтауна», ни больше ни меньше. Просто рухнул. Очнулся я в отделении неотложной помощи, весь утыканный трубками. Знакомо?

Я киваю – да, мне это знакомо.

– И неоднократно. Но ты излечился?

– Я не излечился, я был спасен.

– Спасен? – спрашиваю я.

– Я познал благодать.

– Слушай, спасибо за интерес к моей персоне, но я нерелигиозен. Я не ищу спасения. Мне это не интересно.

– Я не собираюсь приобщать своих пациентов к религии. Загвоздка в том, чтобы найти утраченный внутренний свет и щелкнуть выключателем, вернув его.

– Техники ответственного погружения, да? Как поладить со стримами?

– Евангелие от Матфея, 18:9. «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную».

– Не понимаю…

– Я их вырвал, Доминик. Разрезал череп канцелярским ножом и вытащил провода. Их можно подцепить на черепной коробке и просто выдернуть из мозга. После этого я три месяца поправлялся в больнице, но был спасен. С помощью лазерной хирургии извлекли мои линзы, но я был спасен, даже если бы потерял зрение, саму жизнь, я обрел бы душу. И когда я поправился, он меня ждал.

Я смотрю на него и замечаю, что шрамы под редеющими волосами отличаются от обычных шрамов Начинки, не сетка, как у большинства людей, а плохо сросшаяся путаница белых линий.

– Наверное, ты прикалываешься, если думаешь, что я вырву свою Начинку.

Тимоти смеется.

– Моя история, история моей жизни – это как я познал Христа, своего Спасителя, и вера дала мне силы перебороть зависимость. Я не знаю, какой будет твоя история, Доминик. Надеюсь, что сумею провести тебя через кризис перемен, надеюсь, ты выйдешь из него новым человеком. У меня есть для тебя предложение.

– Я только что прошел через групповую терапию, доктор Рейнольдс. Мне не хочется влезать в то, что вы предлагаете. Без обид, но мне совершенно не улыбается…

– Уэйверли, – говорит Тимоти. – Тот человек, который ждал меня в больнице, его звали Уэйверли. Он сделал мне деловое предложение, предложение о партнерстве. Он нуждался в моем опыте для своей работы, и думаю, ему понадобится и твой опыт. Не каждому выпадает возможность встретиться с человеком вроде него, но ты появился в нужный момент, Доминик. В какой-то степени это слепая удача. Если ты будешь работать на Уэйверли, тебе не придется беспокоиться о правилах коррекционного центра или проходить полный курс терапии, не нужно будет волноваться о своем полицейском досье, об обвинении в тяжком преступлении, о деньгах, о работе. Он способен освободить тебя от всех проблем, чтобы ты заботился только о своем здоровье, изменил свою жизнь и обрел счастье. Уэйверли – влиятельный человек, Доминик. Думаю, он способен тебе помочь.

– Хватит уже болтовни про счастье и перемены. Этот Уэйверли может снять с меня обвинение? – спрашиваю я. – Ты это пытаешься мне сказать? Я избавлюсь от терапии и получу работу?

– Я просто хочу, чтобы ты с ним встретился, – отвечает Тимоти.

* * *

Тимоти предложил подбросить меня до дома, но мне нужно побыть в одиночестве. Нужно прояснить мысли, хотя бы погуглить, кто такой Уэйверли. Я сажусь на автобус. В этот час в автобусе пусто, заднее сиденье свободно, и я растягиваюсь на нем – надеюсь, никому не придет в голову сесть рядом. Я сканирую пространство – сигналы автобусной сети и метросети сильнее, чем городской вай-фай, и я переключаюсь, пусть и понадобится это всего на полчаса. Натягиваю капюшон толстовки, чтобы закрыться от уличных огней и мельтешения рекламы. Поиск по «Уэйверли, Вашингтон» выдает Теодора Уэйверли, доктора наук, руководителя какой-то компании «Фокал нетворкс», похоже, это консалтинговая фирма. Маркетинг через Начинку.

В числе его клиентов – международные конгломераты, китайское правительство, Европейский союз, правительство США. Биография повторяется на каждом сайте с упоминанием его имени: пережил Питтсбург, ведет курс по взаимодействию человека и компьютера в университете Карнеги-Меллона, занимается когнитивной психологией и разработками искусственного интеллекта для министерства обороны. Изобрел нечто под названием «докогнитивная обходная коммуникация». Хорошие связи в Вашингтоне – советник республиканской партии, спонсор вашингтонской балетной труппы и симфонического оркестра. Член попечительского совета Центра искусств имени Кеннеди. Не так много личной информации, даже фото его нет.

Тимоти говорил о счастье, он хочет, чтобы я обрел счастье. Я уже и не знаю, что означает быть счастливым. Человеку, живущему словно в свинцовой оболочке, счастье кажется роскошью, этого Тимоти со своей жизнерадостной верой в Христа просто не в состоянии понять. Я не ищу счастья, только немного облегчения, как тонущий глотает пузырьки воздуха. Я подключаюсь к сети Города, и он заслоняет автобус прозрачным слоем, словно оберточной бумагой. Без экстази слой тоньше, но я закрываю глаза и вижу его четче: через холмы бежит полоса шоссе, пока загружается Архив. Счастье – это Тереза. Вокруг меня встает Город, слои архитектуры, линии рек, стальные мосты и изгибы улиц, похожие на щупальца сна.

Я здесь…

Квартира номер двести восемь.

Дом в георгианском стиле.

Тюлевые занавески, турецкий ковер, кремовые стены, приобретшие чайный оттенок от сигаретного дыма предыдущих жильцов. Наша квартира. Я здесь… Прокручиваю лица предыдущих жильцов, пока не добираюсь до наших. Блэкстон, Джон Доминик и Тереза-Мари. Я открываю ключом несуществующий замок. Ощущаю пальцами полированное дерево двери. В прихожей висела картина моей тети, «Белый кролик», когда-то такая обстановка считалась необычной, но теперь вошла в моду, и вот я иду по длинному, вызывающему клаустрофобию коридору, снова погружаясь в то, что потерял.

Тереза. Я вижу свою жену, ее фигура светится по контуру, так она запечатлелась в видеозаписи, когда мои глазные линзы были еще новыми и я не знал, как ими правильно пользоваться и настроить световые фильтры.

Тереза… Тереза, боже мой, Тереза…

Я целую ее, но в то мгновение, когда я к ней прикасаюсь, она перестает быть собой и превращается в образ из виртуальной реальности, не более. Я слишком хорошо помню Терезу, и мой дешевый плеер не справляется. Помню ее пушистые волосы, дыхание, щекотку, когда она целует мои уши. Будь у меня больше денег, дизайнеры сделали бы иллюзию полнее с помощью моих чувственных воспоминаний, но мне пришлось выбирать из каталога готовых изделий, перебирать манекены в их студии, прежде чем я остановился на модели, больше всего похожей на мою жену. Прикасаться к этому телу – почти как прикасаться к жене, но не совсем, скорее, это как фантазировать о жене, обнимая другую женщину, очень похожую. Я делаю шаг назад и смотрю на женщину, которую только что целовал, и Тереза возвращается в зону фокуса. Она стоит в прихожей, в дымке яркого света. Это она, это она…

– Это камера? – спрашивает она, замечая новые линзы в моих глазах.

Но тут сцена меняется. Наше первое Рождество в этой квартире, в гостиной стоит елка, сверкающая гирлянда отражается на полу и отбрасывает на нас тусклый белый свет. Я целую Терезу и чувствую тепло ее тела. Обнимаю и вдыхаю аромат ее волос, точнее, почти ее волос, запатентованный запах шампуня «Авино», и обнимаю почти ее тело. Я сминаю упаковочную бумагу в комок и бросаю в мусорное ведро. Звенят елочные украшения, когда я прикасаюсь к еловой лапе. Деревянный пол скрипит под моими шагами. Тереза открывает мой подарок, виниловую пластинку Нины Симон. Я помню, как она обрадовалась и сказала, что так хотела иметь этот альбом, даже чуть не купила на днях. Она ставит первую песню, и квартира наполняется звуками Lilac Wine.

В разгар зимы мы ужинали в чайной «Спайс айленд». Окленд укрылся одеялом снега, на голых деревьях еще горят праздничные гирлянды. Сумрак ресторана пронзают огни свечей. Нам подают тайский чай со льдом и самосы с овощными роллами на маленьких тарелочках. Тереза в бежевой юбке и кожаных сапогах, поверх футболки с вышитыми каллами – фиолетовый кардиган. Новый слой – воск и пламя. Новый слой – запах карри с базиликом. В глазах Терезы отражаются свечи.

Сейчас она произнесет: «Я должна кое-что тебе сказать».

– Я должна кое-что тебе сказать, – говорит она.

– Не хочешь вина?

– Я люблю тебя, – говорит она. – И рада, что сегодня вечером мы здесь.

Она скажет мне, что была у врача: «Я решила, что подхватила грипп».

– Утром я решила, что подхватила грипп, – говорит она.

И ей сделали анализ крови, сообщит она.

– Доминик, у нас будет девочка, – говорит она. – Мне сделали улучшенный аминокислотный анализ, и оказалось, что у нас будет девочка.

– Ох, да это же чудесно!

Мы едем домой, идет снег, мы шлепаем по слякоти. Я в полном восторге и думаю только о будущей дочери, о новом шансе, пытаясь не вспоминать, что раньше мы уже были разочарованы, когда внезапно у Терезы начались месячные. После выкидыша мы много раз пытались, но что-то было не так, с нами что-то не так, мы не сможем иметь биологических детей. И вот вдруг – дочь. Моя дочь. Тереза описывает одежду для новорожденных, которую видела в универмаге, вспоминает о розовом детском велосипеде, еще хранящемся в подвале у ее родителей.

Мы в самом деле счастливы – там, в Архиве, мы счастливы, но я помню, как мы изо всех сил пытались быть счастливыми, отбросить зародившиеся опасения, стараясь не думать о возможном выкидыше, а просто радоваться, как в первый раз. Новый слой. Ледяная вода от талого снега промочила ботинки. Новый слой. Скрип шин и мокрый асфальт. Огни в окнах на верхнем этаже. Ее мягкое тело в нашей спальне, Тереза снимает кардиган и майку, а я обнимаю ее, целую в плечо. Только бы это не кончалось. Но это всегда кончается.

Мои полчаса в метросети истекли. Начинка хлюпает и автоматически подключается к городскому вай-фаю, но сигнал слишком рваный для загрузки Города. На периферии зрения мигает сообщение с домашнего телефона Тимоти – он назначил встречу с Уэйверли.

– Я приду, – отвечаю я. – Передай ему, что я приду.

Пока я был в Городе, в автобус зашли другие пассажиры – возвращаются домой после работы служащие или студенты, допоздна засидевшиеся в библиотеке. Они стоят в проходе, на приличном расстоянии от меня. Я отвечаю на сообщение Твигги с просьбой порекомендовать поэзию – предлагаю ей найти «Уробороса» Адельмо Саломара – одного из моих любимых авторов, чилийского поэта. Автобус проезжает по авеню Нью-Йорк мимо ночного клуба «Шерсть», который оцеплен полицией. Все пассажиры с любопытством вытягивают шеи. У полицейских машин кучкуются посетители клуба, по лицам девушек течет тушь, так что даже губы почернели. Что случилось?

Я ищу новости в вашингтонской газете, но в стримах мелькает лишь реклама следующей серии четвертого сезона «Только один шанс», а женщины среднего возраста из «Домашней прислуги» мастурбируют на камеру. В окно я вижу, как вооруженный до зубов коп уводит парнишку с пирсингом на бровях и губе. Его подружка – в коротеньких джинсовых шортах и маечке из сетки, синие волосы заплетены в дреды, разлетающиеся на ветру. Что происходит? Я довольно долго смотрю на профиль парня и пролистываю ленту его «Твиттера», он зовет себя @MimiStarchild. Там написано: Тело в ванной, Джоанна. Я ее нашел.

Там же кошмарная фотография – жертва раздета, лодыжки связаны клочками ее же платья. Блондинка, но лицо изуродовано. Она наклонилась над раковиной, руки привязаны к трубам, грудь плещется в воде. «О господи», – говорю я и закрываю твиттер, но «Вашингтон пост» уже подхватила историю, и «Только один шанс» сменяется в главных новостях на заголовок: «Джоанна Криц, студентка университета Джорджа Мейсона, найдена мертвой в ночном клубе «Шерсть». После того как таблоид взломал ее профиль, ее фото наводняют все каналы.

Эффектная девушка, студентка архитектурного факультета. Боже ты мой! «Вашингтон пост» показывает 3D-модели ее школьных проектов, здания, которые она спроектировала. Мелькают фото ее высоких школьных оценок, фото с семьей на День благодарения, и я просматриваю историю ее жизни – тексты ее сообщений приятелям, найденные Пауком, селфи в обнаженном виде перед зеркалом, пьяный поцелуй с подружкой, пока их подбадривают зрители. Через несколько минут все новостные ленты интересуются только тем, была ли Джоанна Криц изнасилована или замучена, ее свели лишь к тегу, по которому можно кликнуть. Я выхожу из автобуса, все стримы заполнены Джоанной Криц. Ловлю такси и плюхаюсь на заднее сиденье. Я хочу только одного – добраться домой.

Через несколько минут родители убитой выступают в «Звезде криминальной сцены», они горюют, но рады возможности поделиться с миром красотой дочери и получить свои комиссионные. Во всех стримах в трендах – Криц, обсуждают внешность покойной – лошадиная челюсть, но сиськи что надо, – по фотографиям с места преступления судят о ее привлекательности. Я вхожу в квартиру и оказываюсь вне зоны доступа публичного вай-фая. В квартире полная тишина, и я могу заполнить ее лишь рыданиями.

21 ноября

Вашингтон в конце ноября. Золотистый день, вечером снова предсказывают дождь со снегом. Солнечный свет пятнает Потомак, в центре города снуют толпы туристов. Мы сидим за уличным столиком в Café du Parc, рядом с отелем «Интерконтиненталь». Все вокруг окрашено в осенние тона, алый и медь – фасады правительственных зданий, вишнево-красные двухэтажные автобусы для туристов, оставшиеся в парке листья.

Туристы следуют за машущими флажками гидами, стремясь увидеть Белый дом через кованые чугунные ворота. Само здание стоит за кислотно-зеленой лужайкой, белые колонны и известный на весь мир парк скрывают его из вида, искусственная тропическая фауна живет здесь даже зимой, здесь столько цветов, как будто зацвел даже воздух. Туристы приходят сюда, воображая, что так они станут ближе к президенту Мичем.

Они представляют ее жизнь в тех далеких комнатах, а может, даже мельком видят ее или хотя бы видят пейзаж, на который она смотрит и тем самым будто оставляет свой отпечаток на самой этой местности. Повсюду мерцают образы Мичем, на каждом объявлении для туристов, на каждой кружке с изображением Белого дома, продающейся в сувенирных ларьках, на каждом щите у полицейских, в рекламе стрип-клуба и модной одежды – массовая галлюцинация, не иначе. Ее называют американской королевой, стекаются к ней как паломники в Лурд, носят значки и держат плакаты с Мичем в виде Пресвятой Девы, семь ножей пронзают ее идеальную грудь.

Уэйверли курит. У него удивительно синие глаза цвета антифриза и седая шевелюра. Он похож на рекламный образ поэта – громогласный, угловатый и морщинистый, делает паузы в беседе, чтобы затянуться сигаретой или поглазеть на стайку туристов, пока собирается с мыслями. Рядом с ним я выгляжу оборванцем, в своей толстовке и спортивных штанах. Он же пришел в костюме от дорогого портного, с лондонской Сэвил-Роу, как сообщает Начинка. Все столики в кафе заняты, кроме тех, что рядом с нами, как будто он отгородился пустыми тарелками, создал пузырь относительной тишины и одиночества.

– В Нью-Йорке, – говорит Уэйверли, когда речь заходит о том, где он был во время питтсбургской катастрофы. – Собирал средства для Музея современного искусства. Знаете, я постоянно разговариваю с пережившими Питтсбург и люблю ошеломлять людей, сообщая, что смотрел на «Гернику», когда это случилось. Помню, как все в галерее на несколько секунд умолкли, вероятно, Питтсбург казался им таким же далеким, как Западная Вирджиния или Алабама, пока они не сообразили, что следующим может быть Манхэттен. Началась страшная паника.

Начинка покрывает наш стол рекламой – игрушечные гномы из турагентства «Трэвелосити» путешествуют по Манхэттену, Уилингу и Бирмингему. Анимированный Джордж Вашингтон втюхивает дешевые билеты на симфонию в кафедральный собор. Я отмахиваюсь от всего этого и пытаюсь сосредоточиться на Уэйверли, но Джордж Вашингтон превращается в развратных монашек в белых париках и платьях с низким декольте, от моего взгляда их белые груди колышутся, и в ложбинке появляется призыв: «Покупай, покупай».

– Как я понимаю, вы работаете в фирме «Куценич групп»? – спрашивает Уэйверли.

– Да. Точнее, работал.

– Расследования, верно? Споры по страховкам и тому подобное? Разбираете завалы судебных тяжб.

– Все спорные вопросы.

– Наверное, проще, когда в вашем распоряжении Архив Города.

– Да. Правительство выдало сертификаты о массовой смерти. – Я механически сообщаю заученные на работе сведения. – Но дело страховой компании «Стейт фарм» против Пенсильвании все изменило. Раз существует Архив, страховые компании считают, что должны получить возможность проверить каждое индивидуальное требование по страховке жизни и собственности. Расследование занимает годы, замедляя процесс выплат.

– И у вас хорошо получается?

– Я любил свою работу и посвящал ей всего – себя.

– Вы себя недооцениваете, – говорит Уэйверли. – Я уже знаю, насколько вы хороши. Я поговорил с мистером Куценичем, и он сказал, что вы один из его лучших сотрудников, если не самый лучший. Обладаете интуицией и добиваетесь результатов. Он сказал, ваши умения намного превосходят уровень зарплаты, но из-за личных проблем вам нельзя доверить более ответственные задания. Он считает, что вы боитесь успеха.

Уэйверли затягивается сигаретой и выпускает дым. Он что-то читает в своей Начинке во время разговора – я вижу, как бегают его глаза, изучая текст. С чего вдруг он решил побеспокоить Куценича? Я не хочу, чтобы он обсуждал меня с Куценичем, на такое я не соглашался.

– У меня другие приоритеты, – объясняю я. – Я не боюсь успеха.

– Поговорив с Куценичем, я понял, что ваша работа, должно быть, ужасно воздействует на нервную систему. Наблюдать, как умирают люди, изучать их смерть, определять, была ли она естественной или как-то подделана, да еще заполнять все бумаги. Наверное, порой вам кажется, что вы гоняетесь за призраками.

Я видел, как сотни людей сгорели заживо, но закопанная в реке женщина стоит перед моими глазами и не дает покоя. Я помню всех, чью смерть расследовал, ни один не исчез из памяти.

– Они и есть призраки, – говорю я.

– Я хочу, чтобы вы нашли одного такого призрака.

Как обычно, я чувствую мурашки нервного предвкушения или, по крайней мере, недовольство тем, что меня вытаскивают из зоны комфорта. А возможно, страх отвлечься от того, что мне так дорого. Я допиваю капучино.

– Не стоит вам тратить на меня деньги, мистер Уэйверли. Доступ к Архиву бесплатен, если подписаться через Библиотеку Конгресса. Там хватает настоящих библиотекарей, которые готовы ухватиться за такую возможность. Настоящих профессионалов…

– Речь о моей дочери, – говорит Уэйверли.

Он протягивает мне конверт с женской фотографией размером восемь на десять. Алые волосы цвета крови, томные изумрудные глаза. Фотография, похоже, из модного каталога – девушка изогнулась в искусственной позе, черное платье обнажает белоснежные плечи.

– Это ваша дочь?

– Я подумал, что вы заинтересуетесь, увидев ее фото. Ее зовут Альбион, это значит «белый утес». Альбион О’Хара Уэйверли. Я оплакиваю ее уже десять лет, эту фотографию сделали еще в колледже. После конца я долго цеплялся за дурацкую надежду, что она каким-то чудом сумела ускользнуть. Сейчас я смотрю на это более трезвым взглядом.

– Сочувствую вашей потере.

Уэйверли окунает в капучино печенье. Всплывает реклама кофе «Илли». Я соглашаюсь, и вскоре официант приносит новую чашку и печенье.

– Я регулярно навещаю свои воспоминания о Китти в Архиве, – говорит он. – Китти была моей женой тридцать девять лет. Кэтрин. У меня есть особенные воспоминания – как по воскресеньям я водил ее в парк Меллон на бранч, мы брали пирожные, клубнику и шампанское, а после полудня ходили во «Фрик» на чай. Я нанял дизайнеров, чтобы запечатлеть эти моменты и сделать их для меня более реальными, даже реальнее подлинных воспоминаний. Иногда к нам присоединялась и дочь, но в последнее время я не могу навещать Альбион.

– Не можете собраться с духом?

– Нет, дело не в этом. Она каким-то образом исчезла из Города. Удалена. Кто-то удалил все ее файлы – те, что были в открытом доступе, и даже мои личные. И работа проделана тщательно. Библиотекари мне сочувствуют (да, я обращался к сотрудникам Библиотеки Конгресса), но они не особо помогли. У них и без того много работы – поддерживать функционирование Архива. Я написал заявление в полицию, но у полиции нет на это ресурсов. А кроме того, это не считается исчезновением человека, лишь пропажей данных, самое большее – могут предъявить обвинение в кибервандализме или взломе. Все равно что граффити, только в сети. Если они вообще решат, что это относится к ведению полиции. Я сам предпринял расследование, но она просто исчезла. У меня есть фотографии, и я знаю, что она существовала. Существовала…

– Вы обращались в «Куценич групп» или подобные исследовательские фирмы? Они как раз занимаются подобной работой.

– Я доверяю мнению Тимоти о вас, – отвечает он. – Когда я говорил с Куценичем, он хотел переключить меня на службу продаж. Оттарабанил список своих достижений и похвастался высокой позицией в рейтинге, но стоило мне спросить, будет ли моим делом заниматься такой же умелый сотрудник, как вы, он сказал, что у него опытный персонал. И продолжал твердить, что пристрастие к наркотикам испортило вашу карьеру.

– Я чист, – сообщаю я.

– Хорошо.

– Но это несложная работа. Ей может заняться любой вчерашний выпускник или библиотекарь.

– Сливки всегда поднимаются на поверхность. Мне не нужен «опытный персонал», Доминик. Не нужен менеджер по продажам, и уж точно не нужен вчерашний выпускник. Мне нужен лучший. Человек с вашими навыками, который будет работать только на меня. И приватно.

Я изучаю фотографию Альбион и сохраняю образ в Начинке. Может, это кофеин атакует нервы, но мне становится страшно, хочется сбежать отсюда, зарыться в своей квартире и накачаться до полного забвения, но потом в голову прокрадываются слова Тимоти. «Ты не хочешь умереть».

– Вы хотите, чтобы я нашел вашу дочь? Восстановил файлы?

– Я хочу, чтобы вы восстановили ее в Архиве. Отследили, кто это сделал, кто со мной так поступил, чтобы я мог преследовать этих людей по закону или хотя бы защититься от подобного в будущем. Выясните, кто ее стер, чтобы я снова мог быть вместе с дочерью. Прошу вас. Однажды я уже ее потерял.

– Я вам помогу.

* * *

По пути домой я заглядываю в кофейню «Квалиа», проверить почту. Пришло несколько сообщений от Гаврила, естественно, все помечены как «важные». В приложении куча фотографий разных домов мод – Anthropologie, Том Форд, Фезерстон – и заявления его приятелей-художников, которые я должен перевести на разговорный английский, он часто подкидывает мне эту работенку. Я помечаю все письма как непрочитанные.

Набираю Куценича, но он не отвечает, и я шлю ему сообщение: «Встретился с Уэйверли. Крепкий орешек. Что все это значит?»

Пока я выливаю в кофе заменитель сливок, выскакивает новое сообщение от секретаря Уэйверли с договором о посуточной оплате, он также условился с Куценичем, чтобы я сохранил доступ к своим кодам доступа в Архиве. Я пересылаю ему номер своего счета и профиль и через несколько секунд получаю перевод, гораздо более крупную сумму, чем получал у Куценича. Мне присылают еще один файл – краткое досье Альбион.

Куценич отвечает сообщением: «Прости, Доминик. Пожалуйста, больше мне не звони».

В моей квартире опять не работает отопление. Ответ Куценича меня ранит, но я могу его понять, ведь доставил ему столько хлопот. Я начинаю замерзать, кутаюсь в плед и смотрю документальный фильм «Несколько скрипок» о поэзии объективистов, но мысли витают где-то далеко. Я думаю об Альбион, дочери Уэйверли. Вечером Вашингтон накрывает очередным снегопадом, я выключаю свет и смотрю, как по городу крадется зима – погода здесь меняется резко, прямо как в Питтсбурге. Днем можно было ходить без пиджака, а к ночи пошел снег.

Что бы сказал Гаврил о той фотографии Альбион? Что бы сказал о ее платье? Узнал бы его? Может, это какой-то питтсбургский производитель, какой-нибудь дилетант. Я изучаю досье. Альбион погибла в двадцать четыре года, она только что окончила курс по дизайну одежды в Институте искусств. В файле ее работы: твид и клетка, фантазийный узор. Ее фотографии. Я никогда не видел таких женщин, как на этих фотографиях, и гадаю, насколько этот образ фальшив – может, особый ракурс съемки, чтобы она казалась выше, и постобработка, чтобы сделать глаза такими зелеными, а волосы кроваво-красными.

– Тереза-Мари Блэкстон…

Я произношу ее имя вслух – так бичевали себя флагеллянты[9], чтобы помнить страдания Христа.

– Тереза-Мари Блэкстон.

Возможно, я единственный на свете, кто еще ее помнит, кто помнит, как произносится ее имя.

25 ноября

Симке предстоит подписать бумаги, чтобы меня перевели к Тимоти. Посещая его этим утром, я надеваю костюм, чтобы произвести на него впечатление, хотя уже много лет не доставал этот костюм и он уже не совсем мне впору. Вышел из моды и слишком узок в талии и на спине, жмет в плечах, а воротник рубашки кажется удавкой. Я поднимаюсь по центральной лестнице в кабинет секретарши, кузины доктора, это пышная женщина с клюквенно-розовыми кудряшками и глазами, густо подведенными синим, она тараторит из приемной:

– Доми! Не припоминаю, чтобы у вас была назначена встреча на сегодня. Кекс хотите?

– Это визит вежливости, – пытаюсь объяснить я, но все равно беру кекс. И еще один.

Я нервничаю. Проходит минут двадцать, я пью халявный кофе. Симка провожает пациента, подростка лет четырнадцати или пятнадцати с утыканным пирсингом лицом. Они болтают об обработке древесины, Симка переходит к своей теории «дзен токарного станка». Похоже, он хочет, чтобы парень сделал стул или что-то в таком роде.

– Прекрасно, прекрасно, – приговаривает Симка, – только не забывай, что поначалу тебе трудно было делать рисунки, но теперь…

Симка посвящает все свое внимание парню – спрашивает о книге, которую тот читает, «Руководство столяра», и в Начинке тут же возникает страница Амазона с кнопкой «положить в корзину», но мальчишка бормочет, что еще не дочитал, Симка улыбается, кивает и говорит:

– Ну ладно, в следующий раз.

Секретарша Симки напоминает, что я жду. Он с удивлением смотрит на меня.

– Я не узнал вас в костюме!

Он пожимает мне руку и спрашивает, как дела. Отмечает, как элегантно я выгляжу, поглаживает усы и ухмыляется, нахваливая костюм и интересуясь, новый ли он. Я отвечаю, что в последний раз надевал его на отпевание жены.

– Что ж, неплохо выглядите, – говорит Симка.

Он приглашает меня в кабинет, знакомую комнату, и я занимаю привычную кушетку. Симка не садится в свое кожаное кресло у кушетки, как обычно, а раскачивается на офисном кресле за столом. Еще в комнате стоит фикус в горшке, и больше ничего. Но все же здесь уютно. Массивная кожаная мебель. В последнее время я так вымотался, что готов свернуться калачиком на кушетке и заснуть. Симка спрашивает, как я себя чувствую, и я отвечаю. Он предлагает еще кофе. Расспрашивает меня о Тимоти, и я говорю, что все отлично. Между обменом вежливыми банальностями вклиниваются неловкие паузы, и я понимаю, что колеблюсь, жду, пока он возьмет блокнот и ручку – привычный знак, что наш сеанс начался. Но я больше не его пациент.

– Я просто принес кое-какие бумаги вам на подпись, – объясняю я.

– Ах да, – откликается он, и я вручаю ему бумаги. – Знаете, вам необязательно было их приносить самому.

Он относит бумаги к столу, разглаживает складки, которые я сделал. Это стандартная процедура, как мне объяснили, но Симка делает все скрупулезно. Он достает из коробочки на столе чернильную ручку, дважды встряхивает ее и размашисто расписывается. На одной странице, на второй. На третьей. Потом смотрит на свою работу – одним взмахом пера он только что завершил почти восьмилетние отношения.

– Раз уж вы здесь, хочу вам кое-что показать, – говорит он и вытаскивает из ящика стола папку. – Когда вас перевели к доктору Рейнольдсу, я пролистал ваши старые бумаги, проверяя, все ли в порядке, и наткнулся на ваши рисунки. Вы их помните?

Он вытаскивает несколько листов с набросками на тетрадных листах. Конечно же, я помню эти рисунки, но много лет о них не вспоминал. Я сделал их на наших первых сессиях, когда пытался загородиться и не желал говорить с Симкой ни о чем личном. Когда депрессия начала сказываться на работе, меня послали на обязательные консультации по программе помощи служащим и передали мое дело Симке. Поначалу на встречах я в основном молчал, а Симка по-деловому задавал вопросы о характере моей работы, взаимоотношениях с коллегами и с боссом, выуживал, почему у меня столько проблем. Отвечал я редко или уклончиво. Как-то раз на столе в его кабинете оказались карандаши и несколько листов бумаги.

Помню, как он сказал мне, когда я заметил карандаши и бумагу:

– Я принес это не для вас, я вел группу по арт-терапии для подростков. Школьные проблемы.

Помню, как ответил ему, что моя жена как-то вела группы арт-терапии в качестве волонтера, для организации под названием «Манчестерская гильдия мастеровых». Тогда я в первый раз упомянул при нем Терезу.

– Мы делали «карты памяти», – объяснил Симка. – Нужно нарисовать дом, в котором ты вырос, и все, что о нем помнишь, каждую подробность. Вы удивитесь, сколько можно вспомнить, заполняя «карту памяти» и точности деталей. Детям просто не хватает места, чтобы нарисовать все, и потому мы ведем еще и журнал.

– И какой в этом смысл? – спросил тогда я.

– Это помогает вспомнить, – объяснил Симка. – Помогает разобраться в себе. «Карты памяти» помогают людям понять, что для них важно, к чему они неравнодушны, помогают вспомнить существенные вехи, на которые они, возможно, не обратили внимания, а теперь воссоздают. А потом они начинают рисовать квартал, в котором выросли, иногда на отдельном листе бумаги. Все, что помнят.

Не знаю, как именно он подсунул мне карандаш, может, я даже сам попросил или просто начал рисовать, но после мы довольно долго этим занимались. Вот дом в Блумфилде, в котором я вырос, кирпичный трехэтажный таунхаус с тремя спальнями. Когда мы там жили, зданию было уже почти сто пятьдесят лет. Теперь мои каракули на «карте памяти» уже не разобрать, но я помню, как описывал дикую яблоню на заднем дворе, доску, которую отец прибил между ветвями, служившую скамейкой, куколки цикад на коре вишни чуть левее, мою немецкую овчарку по кличке Босфор. Вот мой рисунок Босфора – штрихи черным и коричневым карандашом, с трудом сообразишь, что это пес, если бы я не подписал рисунок. Обычно я гулял с ним по рельсам, мы отходили в сторонку на гравийный откос и смотрели, как мимо катятся поезда. Псу было четырнадцать, когда мы его похоронили. Симка и не знал, что я из Питтсбурга, пока я не нарисовал реки.

– Я помню эти рисунки, – говорю я.

Вот изображение ботанического сада Фиппса, Тереза работала там в отделе образования. Я пытался нарисовать садовые дорожки, ванильные деревья, сад бабочек и кафе, где мы часто встречались. Еще одна карта с пометкой «Дом, квартира 208». Полки с виниловыми пластинками и книгами, кухонные шкафы с экзотическими пряностями, которые использовала Тереза. Коробки со стихами в рукописях, которые присылали мне для недавно открытой поэтической серии в издательстве «Слияние», не прочитанные на момент катастрофы. Несколько книг по программированию – я когда-то изучал его, чтобы «Слияние» утвердилось как издательство электронных книг.

Вот вторая спальня, превращенная в кабинет Терезы. Я открылся Симке через эти рисунки и в конце концов начал свободно с ним говорить и без них. Симка сильно помог мне за эти годы. А тогда я собирал всякую дрянь. Накопил кучу барахла. Покупал коробки, забитые старыми газетами, напечатанными до взрыва бомбы. Симка помог мне понять, что нельзя так цепляться за прошлое, я приобрел нездоровые привычки, которые высасывают из меня деньги, а я живу в нищете и запустении. «Отпустите прошлое», – говорил он. Он помог мне найти равновесие.

– Можете взять рисунки, – говорит он. – Или я прикреплю их к вашему делу.

– Оставьте их себе.

Симка улыбается. Он аккуратно складывает рисунки и убирает обратно в папку.

– А как у вас со сном? – спрашивает он. – Когда мы в последний раз разговаривали, вы сказали, что с трудом спите. Все время думаете о той женщине, Ханне, так вроде бы ее зовут. Вы по-прежнему о ней думаете?

Я в ужасе от мысли, что могу ее бросить, но по какой-то причине не хочу говорить Симке правду – что я думаю о Ханне каждый раз, пытаясь заснуть, вижу ее тело и иногда представляю голос.

– Теперь я занят другим, – отвечаю я. – Куценич забрал ее дело, он сам этим займется. У меня нет времени думать о прошлом.

– Это хорошо. Вот ваши бумаги. Удачи. Я горжусь вашими успехами. Знаю, в последнее время вам пришлось нелегко. Мне следовало понять, что вам нужно уделять больше внимания, простите, что я вас подвел. Десять лет как-никак. Мне следовало предугадать, как это для вас тяжело.

– Я здоров. Все хорошо, что хорошо кончается.

– Отлично, отлично, – говорит Симка, но уверяет, что выздоровление редко приходит вот так сразу, и полезно вести дневник. Я ведь все еще страдаю от депрессии и тревожности, даже если чувствую себя лучше и меня отвлекли перемены в жизни.

– Я по-прежнему пишу, – заверяю его я и показываю блокнот. Симка листает страницы, и его Начинка переделывает мой корявый почерк на типографский шрифт «Вердана». Он читает страницу. – Хорошо, очень детально. Попробуйте воспользоваться методами Прогова.

Я вспоминаю одну из наших ранних встреч, когда я показал ему свои стихи – те, что я когда-то писал. Он внимательно их прочел, дважды, даже трижды, и сказал: «Прекрасные стихи».

– Так значит, теперь мы разговариваем только как друзья, – замечает он. – Излечиться от наркомании и депрессии нелегко. Нельзя просто исправить это одной процедурой, даже полный диализ и перепрограммирование Начинки не излечит глубинные причины наркомании. Вам придется над этим работать, Доминик. Как говорится, нести свою ношу.

– Тимоти сказал мне нечто подобное, но утверждал, что вы с ним не согласитесь. В любом случае, мне кажется, я снова могу обрести радость в жизни.

– Хм… Именно так. Простите, Доминик, но вы по-прежнему обязаны проходить лечение от наркомании. Доктор Рейнольдс добился вашего перевода к себе, когда коррекционный центр решил забрать вас из-под моего попечения. Не знаю, почему он так этого добивался, Доминик, но это наводит на мысль, что у него в голове уже сложился план вашего лечения. Если вы обнаружите, что текущая терапия не приближает вас к цели, если решите продолжать лечение от наркомании, доктору Рейнольдсу не обязательно об этом знать. Если вы обратитесь напрямую в комиссию коррекционного центра, существуют правила о конфиденциальности. В общем, помните об этом. Как только поблекнет новизна свежих методов лечения, вы можете опять прибегнуть к наркотикам, чтобы вернуть прежнюю ясность. Старые привычки умирают с трудом.

– Вы же знаете, доктор Симка, что клиники для наркоманов мне не помогают. Теперь я с Тимоти.

– Не буду спорить, если это принесет результат.

Нас прерывают – секретарша не звонит, а стучит в дверь, просовывает яркую голову в щель и объявляет, что в приемной дожидается следующий пациент. Симка пожимает мне руку и приглашает на ужин, чтобы еще поговорить – в другой обстановке, за коньяком, но я к этому не склонен.

* * *

На выходе из офиса Симки меня дожидается Тимоти. Он подкатывает в «Фиате» и опускает оконное стекло.

– Все остальное может подождать, – кричит он мне. – Садись, поехали со мной.

В машине висит застарелая вонь от сигарет и негде вытянуть ноги. Тимоти протискивается сквозь толпу пешеходов, пересекающих бульвар, сигналит и наконец-то прорывается.

– Как ты меня нашел?

– Ты упоминал, что пойдешь сюда, – отвечает он. – Калорама, офис доктора Симки. Я решил, что могу застать тебя здесь.

И снова он радостно рулит, угрожая куда-нибудь врезаться, – подрезает мусоровоз на перекрестке, мчится мимо знака «Стоп», уверяя, что этого знака никогда здесь прежде не было. Тимоти в костюме с галстуком и шерстяном пальто. Он не толстый, но обрюзгший, и когда улыбается, на лице появляются складки двойного подбородка.

– У меня сегодня встреча, – сообщает он. – Вообще-то, по поводу тебя. Я рекомендую комиссии исключить тебя из групповой терапии. Уэйверли возьмет тебя на поруки. Не возражаешь?

– Отличные новости. Еще какие. Я подписал у Симки бумаги, как ты просил.

– Я возьму твое дело как частный психотерапевт, потому что нужно придерживаться правил лечения. Тут уж ничего не поделаешь. Но я сведу терапию к минимуму, чтобы не тратить твое время. Однако буду следить, чтобы ты не употреблял. Это твой билет из тюрьмы.

– Понимаю.

Тимоти вклинивается в поток. Я спрашиваю, куда он меня везет.

– В клинику, к услугам которой время от времени прибегает Уэйверли. У него для тебя подарок, что-то вроде приветственного дара от компании.

– От компании? «Фокал нетворкс»? Я буду работать на нее?

– Ты будешь заниматься расследованиями для него, я правильно понял? Ты не работаешь на «Фокал нетворкс», но получишь кое-какие бонусы от компании.

– А чем конкретно занимается Уэйверли?

– Психологией для нужд бизнеса, – объясняет Тимоти. – Алгоритмами. Вот представь: ты видишь два рекламных объявления и обращаешь внимание на одно из них. Уэйверли определяет, почему ты выбрал именно его, а не другое, и он может это предсказать. Может предсказать, какой образ в стриме тебя привлечет, какой ты запомнишь. Его работы в основном теоретические. Я пытался их читать, но там сплошная математика.

– Так значит… маркетинг?

– Скорее, консультации по маркетингу, но толком не понять. Его компания – это больше чем маркетинг. Как только ты нанимаешь Уэйверли, маркетинг перестает иметь значение.

– Именно поэтому Начинка заполнена всей этой дрянью? Если это его работа…

Тимоти смеется.

– Вся эта дрянь в Начинке – работа Уэйверли. Он тебя программирует. Каждый раз, когда ты кликаешь, смотришь или фантазируешь, ты даешь ему очередной ключик.

Частная клиника «Панда электроникс» в Чеви-Чейзе. В демонстрационном зале возникают образы юных китаянок в костюмах панды, они держат на руках медвежат и предлагают индивидуальное обслуживание. Доктор одета в рубашку и белые брюки от Ральфа Лорена, она настоящая красавица с черными волосами, бледными высокими скулами и живыми фиолетовыми глазами. Вероятно, Начинку ей устанавливал пластический хирург, потому что шрамы на ее лбу скорее напоминают прожилки листьев, чем хаотичную сетку, как у большинства людей. Ее профиль в сети открыт – Агата Крамер, выпускница Джорджтауна по биокоммуникациям, была в команде поддержки «Редскинз», еще там есть ее видео в горчично-желтом спортивном костюме в обтяжку, она делает выбросы ногами. Фото в профиле – из серии Гаврила «Уличная мода». Так значит, она одна из его непрофессиональных моделей для блога. Когда мы подходим ближе, она улыбается.

– Мистер Уэйверли? – спрашивает она.

– Да, встречу назначил мистер Уэйверли, – говорит Тимоти. – Это Доминик. На сегодняшний вечер он ваш.

На стене выстроились в линейку манекены, демонстрируя последние модели Начинки – импланты, модели «Смартмед», ссылки на страницы с бесплатной загрузкой. Тимоти указывает на манекен с проводами – модель АйЛюкс выглядит потрясающе, сеть золотистых проводов расположена на биоорганической пластине внутри черепной коробки, концы проводов срастаются с мозгом естественным путем.

– Вот что выбрал для тебя Уэйверли, – говорит Тимоти. – Надеюсь, тебе понравится, все уже оплачено.

– Ты шутишь? АйЛюкс? Это уже слишком.

– Считай это признанием твоих будущих заслуг, – говорит Тимоти. – Один из бонусов, о котором я упоминал. Считай АйЛюкс чем-то вроде служебного автомобиля.

Я расписываюсь, заполняю все формы о согласии. В лучшие времена я бы отказался от подобного дара, задумавшись о том, чем за него придется расплачиваться, но сейчас принимаю АйЛюкс как глоток воздуха. Агата спрашивает, готов ли я, и ведет нас по стерильным коридорам в дальнюю комнату. Там стоит стоматологическое кресло. Я плюхаюсь в него, Агата опускает сиденье и откидывает назад, пока я не оказываюсь прямо перед ней. Потолочное освещение отражается в моих глазах яркими блюдцами, надо мной витает аромат ее мятного дыхания и косметики. Она закрывает меня бумажным нагрудником, затыкая его за воротник рубашки.

– Пожалуйста, отключите защиту паролем для загрузки, – просит она, и когда я подчиняюсь, выскакивает профиль нашего общего знакомого – Гаврила. Агата смеется и добавляет меня в друзья. – Вы знаете Гаврила? – спрашивает она, и я отвечаю, что он мой двоюродный брат.

– Он потрясающий, – говорит она. – Я в восторге от его работ. Он остановил меня прямо на улице и спросил, не может ли меня сфотографировать. Я чуть не упала в обморок. Подруга, с которой я тогда была, не могла в это поверить.

– Он отличный парень, – говорю я.

Тимоти сидит на диване, занимается документами в своем планшете. Агата бреет оставшуюся на моей голове щетину, промокает голову спиртовым тампоном и колет обезболивающее. Кожа немеет, и сознание как будто приподнимается надо мной, я по-прежнему чувствую руки и ноги, но тело словно где-то внизу, под креслом.

– Вам удобно? – спрашивает Агата.

– Да, очень, спасибо.

– Чувствуете?

– Что именно?

– Прикосновения.

– Нет, – говорю я.

– Хорошо.

Она на минуту выходит из кабинета и возвращается с хирургическим аппаратом на стойке – хромированным, с несколькими лапами, которые она помещает над моей головой. Агата щелкает переключателем и зажигает лампу, а потом надевает защитные очки.

– Готовы? – спрашивает она.

– Готов.

Она срезает мою Начинку, и видеопрофиль Агаты блекнет. Я отключен. Теперь я ощущаю прикосновение – а может, только воображаю его – и слышу тихое жужжание хирургического аппарата. Слышу визг пилы, когда лапа вскрывает мой череп, капает жидкость, словно где-то далеко тикают часы, и кровь брызжет на полотенце, которое Агата держит у моей шеи. Тимоти с интересом наблюдает за процедурой. Снова жужжание, меня прыскают чем-то холодным – не то ледяной водой, не то накладывают химические швы. Хирургическая лапа выковыривает старую Начинку из мозга и накручивает провода, как спагетти на вилку, они легко отходят, почти не образуя узелков, только слегка пощипывает. Но не больно. Странное чувство, не могу назвать его неприятным. Агата что-то говорит и смеется, но я не улавливаю ее слов из-за жужжания механизма.

Агата меняет мой слюнявчик и промокает кровь. Лапа меняет насадку-иглу и сверлит мой череп – я понимаю, что происходит и как это работает. Я чувствую нажим, и вскоре лапа начинает вшивать АйЛюкс, Агата скармливает хирургическому аппарату золотую сетку, будто засовывает ленту патронов в пулемет. Хирургическая лапа зашивает мой череп тепловой иглой. От операции появятся новые шрамы, поверх уже существующей сетки. Начинка включается. Зрение пропадает. Это временная слепота, но она пугает – слепота всегда пугает. Я ощущаю, как хирургический аппарат вытаскивает старые глазные линзы и меняет их на линзы «Меопта».

– Отлично выглядит, – говорит Тимоти.

Агата перемещается и открывает сток в раковине. Она что-то говорит и вытаскивает инструменты из хирургической лапы, один за другим – щелк, щелк. Слух почти исчезает, но вскоре на черном поле появляется надпись золотым курсивом: «АйЛюкс». Начинка приветствует меня и начинает загрузку моего профиля, в качестве хранителя информации по умолчанию выбирается «Фокал нетворкс». Когда загрузка завершается, я открываю глаза.

– Ну, и как вам? – спрашивает Агата.

Разрешение выше, чем в реальности.

Теперь я понимаю, что это значит, о да. Прежде мир был как в тумане, словно я смотрел на него сквозь намазанное вазелином стекло, и вдруг все стало таким четким. Лицо Агаты – блестящие губы, локоны волос, густые, покрытые тушью ресницы.

– Я в восторге, – отвечаю я. – Это потрясающе.

Мир упорядочен. Аккуратные приложения в сферических иконках. Все допы доступны, но не мешают – дата, время, погода, GPS-навигация, социальные сети. Поле зрения заполняется профилем Агаты: ее бодрые видео показываются на половинной яркости, но когда я мысленно перемещаюсь к одному из них, оно становится четким. Глазные камеры уже запечатлели Агату и разместили ее в адресной книге, автоматически отметив, где и когда мы познакомились, скопировали фото и видео из ее профиля, привлекшие мое внимание, и это всего за долю секунды, пока я их просматривал. ФейсРанк анализирует мои жизненные показатели, следит за расхождениями с исходным уровнем и размещает Агату в верхней части списка последних образов, сразу под воспоминаниями о Твигги. Когда я смотрю на Тимоти, Начинка запоминает его лицо, но не заполняет ячейки с данными, поскольку у него нет открытого профиля в сети. АйЛюкс тут же обращается к моим мыслям, пусть даже они еще не успели стать осознанными.

Тимоти расписывается в том, что загрузка произведена успешно, и увозит меня домой. Он закидывает мою руку себе на плечо и помогает выйти из клиники – мне трудно передвигаться, пока одурманенное сознание плывет где-то чуть впереди меня. Я делаю широкие шаги, не понимая толком, куда приземлится нога, и постоянно удивляюсь, когда внезапно она сталкивается с тротуаром. Тимоти усаживает меня в «Фиат». Он велит мне закрыть глаза, чтобы не укачало, а не то меня стошнит у него в машине. Я закрываю глаза. На резких поворотах я раскачиваюсь и цепляюсь за ремень безопасности, от обострившихся чувств кружится голова.

– Постарайся заснуть, – говорит Тимоти. – Сейчас это лучше всего.

Я пытаюсь расслабиться, даже подремать, но вместо этого загружаю Город – скорость загрузки через АйЛюкс просто потрясающая. Восточное шоссе. По умолчанию АйЛюкс работает на максимальном разрешении, и Город неотличим от реальности. Я проезжаю через туннель…

Сумрачный дождливый вечер. «Старбакс» на углу Крейг-стрит и Форбс-авеню, логотип-русалка на стекле. Люди входят и выходят из кафе, когда-то их незаметно сняли камеры безопасности или глазные камеры, и теперь их профили достали из облачного хранилища и поместили в Архив по закону о праве на воспоминания, сейчас они населяют каждый уголок Города. Призраки живут в виртуальном мире, вращаясь в бесконечном кольце, вечно заказывают кофе, вечно сидят за столиками кофейни, вечно повторяют одни и те же разговоры, спешат домой под дождем, но в результате все равно оказываются в той же очереди за кофе.

Они как будто смотрят на меня и взаимодействуют со мной. Я гляжу на них через залитые дождем окна – они идут под зонтиками, их кожа в таком свете немыслимо белая, как у рыбы, всплывающей из глубины. Но как только эти люди оказываются вне поля зрения, они перестают существовать, пока их не увидит кто-то еще. Ученики католических школ и университетские студенты стоят в очереди. Выкрикивают заказы. Все столики заняты, лица подсвечены голубым от экранов ноутбуков. Там Ханна Масси – ждет в очереди, чтобы сделать заказ. Она попала в Архив, пока была еще жива.

– Ханна, – говорю я, и она поворачивает голову, будто услышала.

– «Эрл грей», – говорит она.

Я смотрю, как она выходит из «Старбакса» с чаем в руках. Потом пересекает улицу под дождем. И когда она исчезает из вида, то кажется миражом, словно я никогда ее и не видел. На другой стороне улицы купается в тумане Музей Карнеги, украшенный черными чугунными статуями ангелов, всегда напоминавших мне об ангелах, посланных записать конец времен. Что они увидели, эти ангелы, когда конец времен и впрямь наступил? Когда они сгорели? Может, они расплавились, а может, и уцелели, превратившись в железные трупы. Здесь воссоздано все, каждая деталь. Корпоративная сеть «Старбакса» манит «попробовать Город на вкус» с запатентованным кофе марки «Комодо дракон». Запатентованный вкус кофе и тыквенный кекс.

Помню, я сочинял стихотворение, дожидаясь – Терезу.

Как бы сложилась наша жизнь? Точно не узнаешь, но я стараюсь быть реалистичным – эти воспоминания лишь приоткрывают мне окно к той жизни, которой никогда не было. Появляется Тереза в дорогом платье из магазина для будущих мам, купленном неделю назад в «Нордстроме», из синего с золотом крепдешина. Выглядит она потрясающе. Она носила нашего ребенка, как будто груз тайных, но хороших новостей. Мы заказали столик в ресторане «Юнион».

В тот вечер мы встречались там с ее друзьями, Джейком и Бекс из совета по искусству. Помню, мне было не по себе, я не мог поддержать беседу, не считая глупых шуток время от времени и разговора о неизвестном поэте, которого я читал. Но Тереза так быстро соображает, я впечатлен тем, как она ведет разговор. Она болтала об ответственном садоводстве и лекциях для взрослых, на которые получила грант. Это проект по созданию парка в районе Ист-Либерти.

В тот вечер мы строили планы на следующей неделе посетить организацию молодых профессионалов. Я представляю, какой роскошной была бы наша жизнь, с новыми платьями из «Нордстрома», мы посещали бы вечеринки для сбора средств, встречались с новыми людьми, важными для работы Терезы. Я бы закончил диссертацию. Поставил бы на ноги издательство «Слияние». Кто знает? Но это уж точно принесло бы радость. Наша совместная жизнь была бы счастливой.

Мы идем к машине, припаркованной в нескольких кварталах, рядом с греческой православной церковью, совершенно промокшие под дождем, но смеемся. Все проезжающие мимо автобусы полны призраками.

Тимоти высаживает меня у дома.

– Как мне увидеться с Уэйверли? Я хочу его поблагодарить.

– Уже скоро, – отвечает он. – Вообще-то он устраивает междусобойчик, и если ты сможешь…

– Я свободен. Я всегда свободен.

Наверху я раздеваюсь и изучаю свою новую систему, АйЛюкс от «Панды» с глазными линзами «Меопта». Все данные со старой симки переведены. Подключение к облаку за счет Уэйверли, больше никаких поисков бесплатного вай-фая. Теперь моя черепушка стоит куда больше, как будто ее окунули в золото и утыкали бриллиантами. Я вспоминаю страшные байки о грабителях, проламывающих головы ради дорогостоящей аппаратуры, теперь я могу стать их жертвой. Я чувствую остаточную боль – скорее, неудобство – в плечах и глазах, а кожа головы зудит.

Чтобы забыть об этом дискомфорте, я занимаюсь досье Альбион, которое передала мне секретарша Уэйверли, но это лишь профиль с питтсбургским адресом, маркой ее машины и именами нескольких друзей. Малоинтересное резюме – он даже не включил примеры ее дизайнерских работ, никакого портфолио. Нет ни мест работы, ни личной информации – никаких подсказок, где я могу ее найти, где она проводила время, пока была жива.

Неужели Уэйверли больше ничего не знает? Но даже если бы он приложил еще несколько фотографий вроде того гламурного снимка, который мне показывал, эффект был бы тем же – Альбион нереально красива, как дева с картин прерафаэлитов, пусть даже она всего лишь лежит на диване или позирует на фоне горы Вашингтон в обрамлении городских небоскребов. Я разыскиваю ее имя в разных базах – в архиве питтсбургской «Порт-Газетт», в «Трибьюн ревью онлайн», в данных государственной переписи и бюро трудовой статистики, но запрос «Альбион О’Хара» выдает нулевой результат. Я хочу ее найти.

Мне нравится эта работа – скорость, с какой я получаю результат запросов, необходимость продумывать каждый шаг. Я лежу голым под кипой одеял, потолок расцвечен скидочными купонами и логотипами: Café de Coral, ресторанов «Чашка Бена» и «Маленькая овечка», в стримах мелькает президент Мичем на пляже, конкурс мокрых купальников, столетие Мадонны, новый выпуск жестоких японских игр, но этот поток блекнет, и я снова проникаю в сердце Города.

Полиш-Хилл. Церковь Непорочного сердца Марии. Склоны холмов усыпаны осенними листьями и пронизаны извилистыми узкими улочками и переулками с развилками и поворотами. Зеленый купол церкви и фасад из бежевого кирпича окружены потрепанными рядами блеклых домов. Неподалеку – бар «Гурский», в окнах с грязными потеками сверкает неоновая реклама «Пилзнера». Когда случилась катастрофа, Альбион жила здесь, на Добсон-стрит, 3138, третий этаж. Новый слой. Одежда промокла на сыром ветру с дождем. Полиш-Хилл был кварталом художников, слишком бедных, чтобы поселиться в Лоренсвилле, и потому они купили дешевые дома выше по склону, больше не нужные последним остаткам прежней диаспоры европейских эмигрантов. Открытые студии и дешевые бары, один за другим.

Дом Альбион стоит на углу, окна обрамлены граффити с изображением девушек в нижнем белье и со свиными головами. Дверь защищена паролем, зеленая краска на ней облезла и поцарапана, обнажились подгнившее дерево и ржавые петли. У моих ног собирается лужица дождевой воды. Я открываю дверь кодом доступа к Архиву и вхожу. Так значит, Уэйверли прав – Куценич не сменил мои старые коды. Промозглый вестибюль. На лестнице и подоконниках валяются груды нераспечатанной почты. Передо мной появляются теги, я листаю список жильцов – их немного, и Альбион среди них не числится.

Изогнутая лестница, синие стены с несколькими слоями мерзкой краски, которая блестит даже в таком тусклом свете. Я тяжело дышу, взбираясь на два лестничных пролета. Даты, совпадающие с тем временем, когда здесь жила Альбион. Ее дверь тоже защищена паролем, но прежде чем я ввожу код, отодвигается задвижка и падает цепочка. Девушка-азиатка открывает дверь. Похоже, она одевается для вечеринки – ее зеленое платье расстегнуто на спине. Она придерживает платье на груди, но то почти ничего не прикрывает. Она симпатичная, и я пытаюсь что-нибудь сказать. Она смотрит на меня так, словно ожидала увидеть кого-то другого.

– Простите, – говорю я, не подумав.

– Джон Доминик Блэкстон, – откликается она. – «Фокал нетворкс».

– Что?

Она улыбается. Ее профиль совершенно пуст.

– Вы живете в Коламбия-Хайтс в Вашингтоне, в муниципальном доме, квартира Р-17. Это временный адрес, раньше вы жили в Питтсбурге и Вирджинии. Муж Терезы-Мари Блэкстон. Детей нет.

– Простите?

– Вам здесь не рады, – говорит она, закрывая дверь.

Я ввожу код доступа, и дверь открывается, но теперь внутри пусто. Это маленькая квартирка всего с одной спальней, в углу встроенная кухня. Полы из светлого дерева. Стены неопределенно бежевого оттенка, даже светильники покрашены. В квартире нет мебели. Нет и девушки. Полная пустота.

– Эй?

Мой голос раскатывается эхом по пустой комнате.

14 декабря

– Это был сон? – спрашивает Тимоти.

– Частично, но я точно не знаю, что именно было подлинным.

В отличие от офиса Симки, кабинет Тимоти загроможден пластиковыми коробками с вываливающимися из них документами, на полках стоят криминальные романы в мягких обложках и справочники в кожаных, девятый выпуск руководства по диагностике психических заболеваний в нескольких томах, словари. Его стол чист, там лишь блокнот, ручка и Библия в кожаном переплете. Кресла сделаны в середине прошлого века и расставлены у стола как для собрания.

– Хочешь кофе? Чего-нибудь покрепче?

– Я бы с удовольствием выпил кофе.

– Боюсь, беседа в качестве терапии будет контрпродуктивной, – говорит Тимоти. – Меня вдохновляют улучшения, которых ты добился за такой короткий промежуток времени, с системой помощи и контролируемым погружением, без наркотиков. Доминик, я не хочу, чтобы ты считал себя больным, человеком, которому необходимо разговаривать с психотерапевтом. Такая самооценка может создать проблемы. Ты способен стать другим. Доминик, ты здоров.

Это вопрос самооценки, так он говорит. Если я считаю себя больным, то буду больным. А если здоровым, то и выздоровлю. Тимоти верит в позитивное мышление – что физическое здоровье следует за верой в физическое здоровье, а сила духа лечит тело. Он осторожно называет свою систему «силой молитвы», но цитирует статьи и результаты клинических экспериментов, утверждающих, что Бог эффективнее способствует выздоровлению, чем лекарственные средства. Каким ты себя считаешь? – задает вопрос он. Ты хочешь быть больным? Или здоровым? Какой ты?

– Когда ты начал работать в Архиве? – спрашивает он. – Тебя всегда интересовала такого рода работа?

– После Питтсбурга я подумывал окончить аспирантуру. Все были готовы принять переживших Питтсбург, легко было перевестись. Я выбрал университет Вирджинии и переехал в Шарлотсвилл. Изучал Климта, Шницлера и Фрейда.

– Но так и не доучился?

– Нет.

– Почему же ты бросил?

– Почему? – Я задумываюсь. – По правде говоря, я давным-давно бросил попытки в этом разобраться. И, кажется, даже знаю точный момент, когда бросил эти попытки, – на втором году учебы в университете Карнеги-Меллона, когда я представлял работу о Лакане. «Переменчивая природа желания». Я показывал картины Эгона Шиле[10], кое-какие почти порнографические материалы и перед всей аудиторией разглагольствовал на тему женской мастурбации. Я стал считать себя кем-то вроде интеллектуального провокатора факультета.

– Ты прямо съежился, – отмечает Тимоти.

– Я до сих пор чувствую неловкость, прошло столько лет, а я до сих пор чувствую неловкость. Я тогда носил котелок на голове. Можешь себе представить? Так вот, тогда в аудитории была одна девушка, бывшая балерина, настоящая профессиональная танцовщица, но она бросила это занятие ради французов. После моего выступления по Лакану она окликнула меня около университета. Помню, она была в клетчатом платье. Она призналась, как потрясена тем, что я упомянул Шиле, это ее любимый художник. Сказала, что занимается теми же проблемами и хотела бы поподробней со мной поговорить. Она пригласила меня на ужин к себе домой. Сказала, что отлично готовит и купила полный каталог работ Шиле с репродукциями его картин, но не знает больше никого, кто сумел бы оценить его по достоинству. Честно говоря, я был в ужасе. На занятиях она всегда меня смущала, потому что, похоже, понимала всю литературу, которую мы проходили. Мне казалось, что я не продержусь с ней и пяти минут, как станет понятно, что я самозванец. Я прочитал о Лакане лишь несколько статей и больше ничего о нем не знал. Деррида[11] был для меня совершенно непонятен. Я не мог разобраться в Бурдьё[12]. Даже имена произносил неправильно.

А Фуко[13] и вовсе не потрудился прочитать. Верхние пуговицы ее платья были расстегнуты, так что виднелся край лифчика – черного и кружевного. Я представил ее квартиру, кучу книг по философии, которые она наверняка прочитала, представил, как сижу рядом с ней, разглядывая Шиле в разложенной у нее на коленях книге, и это меня пугало. Она играла со мной в очень взрослую игру. Она была очень привлекательна, пугающе привлекательна. После того дня, изучая Фрейда и Шницлера, я чувствовал себя позером. Шиле, бог ты мой! Я не принял ее приглашение. И перестал носить котелок.

– Это было до Терезы?

– О да, Тереза никогда бы… если бы я носил тот котелок. Ко времени знакомства с Терезой я уже забросил эти глупости. Уже поговорил со своим куратором и переключился на американский модернизм двадцатого века. Уоллес Стивенс. Томас Эллиот. Честно говоря, мне больше хотелось получить диплом по литературе, я даже подумывал сменить факультет. Я уже открыл издательство «Слияние» и серию современной поэзии. Публикация стихов всегда была моей подлинной страстью, мне хотелось опекать выпуск поэтических сборников. Я начал ходить на занятия по компьютерам на факультете естественных наук, научился программировать, чтобы увеличить долю электронных книг. Пробовал писать стихи. Это было странное чувство… Если я читал, скажем, стихи Филипа Ларкина, меня захватывала красота строчек, настолько его стихи превосходны и правдивы. Но если я сам писал эту строчку, ту же самую строчку, меня тошнило от вида собственного почерка, а слова казались верхом глупости. Больше я стихов не писал.

– Это слабость, – говорит Тимоти.

– Возможно, – признаю я. – Я разочаровался в Вирджинском университете, стоило мне туда прийти. Я не ходил на занятия. Не занимался исследованиями. Лишь покупал подержанные книги и складывал их вместе с газетами, запершись в квартире. Я был… не на грани самоубийства, это неверное слово. Как-то на занятиях по «Декамерону» я был не в себе, и преподавательница, видимо, заметила, что я вот-вот войду в пике. Она пригласила меня на кофе, и я рассказал, насколько несчастен. Она решила, что мне стоит выйти за рамки студенческой жизни – может, поработать пару лет, а потом вернуться. Я ответил, что это звучит неплохо, но я просто не знаю, чем заняться. Ее кузен был владельцем исследовательской фирмы в Вашингтоне, и она посчитала, что слабые навыки программирования делают меня подходящим для этой работы. Она устроила мне собеседование. Не с самим ее кузеном. Работа на низшей должности в «Куценич групп».

– А как вы попали к Симке из-за пристрастия к наркотикам?

– Мой босс, Куценич, отправил меня в программу помощи служащим, и там меня передали доктору Симке.

– Работа на самой низшей должности помощника архивариуса?

– Зарплаты мне хватало, да и мой кузен Гаврил немного помогает. Посты для блога, рекламные ролики, аннотации и все в таком духе. Не слишком шикарная жизнь, но мне больше и не надо.

– А раньше у тебя были подобные сны? – спрашивает он.

– Нет.

– В какой части это точно был сон?

– Размеры квартиры, – объясняю я. – Она была слишком большая.

– Опиши мне квартиру, – просит он.

Я рассказываю. Я в Добсоне, в Полиш-Хилле. Уже смеркается. Горят оранжевые окна в домах, звонят колокола церкви Пресвятой девы. Теперь Тимоти заинтересован.

– Ты собирался посетить квартиру Альбион?

– Да. Я отправился на ее поиски.

Поначалу в полной ясности. Погрузился в неглубокий сон, который предлагает Начинка. Я отметил вход в квартиру Альбион, чтобы оказываться там всякий раз, когда вхожу в Город, и поджидать ее. Обшарпанная по краям зеленая дверь. Окна заколочены и разукрашены граффити со свиноголовыми девушками в нижнем белье. Свиные головы тупо лыбятся и пускают слюни, их зубы остры как бритва, а нижнее белье на девушках – как любят фетишисты, кружева и рюши из восемнадцатого века.

Дверь в дом не заперта. В вестибюле на подоконниках лежат невскрытые письма. Стены с потертой краской, стонут половицы, когда я поднимаюсь наверх. И тут легкая и ясная дрема заканчивается, и я проваливаюсь в глубокий сон, внимание смещается, все вокруг плывет, но сон все же недостаточно глубок, чтобы Начинка автоматически его прервала. Я поднимаюсь на третий этаж, к ее квартире. И тогда я проснулся? Я не уверен, возможно, я все еще спал. Я пролистываю список жильцов в поисках ее имени, но Альбион там нет. Все как обычно. Я набираю даты ее проживания здесь. Дверь открывается. Я вхожу внутрь.

– Звучит так, словно ты уже бывал в той квартире, – говорит Тимоти.

– Много раз, я пытался отыскать Альбион для Уэйверли. Но когда я бываю в квартире Альбион, всегда случается одно из двух. Чаще всего квартира пуста – совершенно пустое помещение. Я хожу по комнатам, но с таким же успехом мог бы изучать космическое пространство. Но довольно часто дверь открывает девушка азиатской внешности, она моложе меня. Похоже, она меня знает – называет по имени, выдает все сведения обо мне, но это может быть просто искусственный интеллект, читающий мой профиль. Она всегда ведет себя вежливо, но говорит, что мне не рады, и захлопывает дверь перед моим носом. Потом квартира меняется. Но такова природа Города – он всегда меняется. По факту от него остались лишь кости, но в памяти он обретает плоть, и она меняется. А с АйЛюксом или еще какой-нибудь новой моделью Начинки Город становится чем-то бо́льшим, нежели просто воспоминания и воображение, он наполняется деталями, которые, строго говоря, никогда не существовали. И это усложняет работу архивариусов – пытаться найти истину в нагромождении фантазий. Но на этот раз, как только я набрал даты и открыл дверь, квартира снова изменилась. В ней оказалась мебель. Немного, но все же квартира была жилой. Я никогда прежде такой ее не видел. Мебель была подержанная и починенная, разных стилей. Стены увешаны картинами – крупными полотнами, похожими на цветовые поля Ротко[14], все фиолетовых оттенков, как синяки, – и набросками с дизайнерской одеждой. Еще там были рулоны ткани, краски и швейная машинка. И стоял манекен с приколотым на нем лавандовым платьем.

– Квартира Альбион.

– Это наверняка была квартира Альбион. Предполагаю, что тот, кто стер Альбион, подменил данные, чтобы ее сложнее было отследить.

– Она была там? – спрашивает Тимоти.

– Альбион? Нет, ее там не было. Там была все та же девушка. Она всегда выглядит так, будто готовится к вечеринке. Но в тот раз она пригласила меня войти.

Она разглядывает себя в зеркале в гостиной. Чернильные волосы, собранные в высокий пучок на двух шпильках. Девушка высокого роста, почти с меня. Она наносит макияж. Я смотрю, как она красит губы винно-красной помадой. У нее бледная кожа. Она в черных туфлях на высоких каблуках, поблескивающих в слабом освещении. Ее платье притягивает взгляд, таким бы заинтересовался Гаврил – восточный узор, черный на изумрудно-зеленом. Она пересекает гостиную, молния на платье расстегнута сзади, и я вижу бледную кожу и черную полоску лифчика. Она входит в спальню, но тут же возвращается, на ходу надевая жемчужные сережки.

– Ты кто? – спрашиваю я.

– Чжоу, – откликается она. – А ты?

Я рассказываю ей, что ищу Альбион, и когда она отворачивается от зеркала, вижу отражение рыжих волос – всего одна мимолетная вспышка.

– А, ну конечно, – говорит она. – Джон Доминик Блэкстон из Питтсбурга, Вирджинии и Вашингтона. Временные адреса.

Она снова поворачивается к своему отражению. Я вижу квартиру – кухню, спальню. В ванной я обнаруживаю клок рыжих волос в раковине и понимаю, что оказался в нужном месте.

– Это все еще был сон? – спрашивает Тимоти.

– Не думаю, хотя точно не знаю.

– Ты поэтому упомянул женщину из университета? Ту, которая любила Шиле? Ты описал, в чем она была одета, и очень детально, даже нижнее белье. И отдельно подчеркнул, что видел край ее лифчика. Ты спал и вытаскивал эти детали из собственной памяти с помощью АйЛюкса?

– Нет, вряд ли, хотя девушка из квартиры и могла напомнить мне о девушке с семинара.

Думаю, я не спал, когда увидел Чжоу, когда мы разговаривали, но мне кажется, я спал, обследуя ее квартиру. Из главной комнаты отходил коридор, которого я раньше не замечал, узкий и с приоткрытыми дверями в другие комнаты, пустые. Мне вдруг пришло в голову, что комнаты повторяются, и я брожу по предыдущим воплощениям той гостиной. Я наткнулся на еще одну ванную, но в раковине больше не было рыжих волос.

– Продолжай, – говорит Тимоти.

– Коридор идет дальше, и вот это, думаю, уже мне снилось, потому что эпизод был наполнен признаками сна – я сбит с толку, заблудился и не могу вспомнить, как вернуться в гостиную к Чжоу. Еще один коридор, и тут я вижу его…

– Кого? – спрашивает Тимоти.

– Этого… человека, я не знаю, кто это. Никогда раньше его не видел и не узнаю́. Судя по всему, я видел сон или попал в профиль другого жильца, который жил здесь до Альбион. Еще один переживший Питтсбург, вернувшийся в свою квартиру, или просто случайная запись из облака. Мне кажется, я влез в чью-то личную запись. «Извините, – говорю я. – Я не хотел…» Но он просто смотрит на меня, как будто даже не вполне уверен, что я рядом.

– И как он выглядел? – спрашивает Тимоти.

– Сидел в высоком кресле с полосатой обивкой, а перед ним на низком столике стояла чашка кофе. Он был в свободных брюках и пиджаке поверх футболки. На футболке была надпись «Болван».

– А лет ему сколько?

– Лет пятьдесят или чуть больше. Или чуть меньше, но очень усталый вид. Лучше всего я запомнил его глаза – печальные, а все лицо какое-то поникшее.

– А еще что? – спрашивает Тимоти.

Я рассказываю, что помню серый цвет. Какой-то неопределенный. Я не помню того человека отчетливо. Серый, поникший, печальный – но все же высокомерный. Мне он не нравится. Он потягивает кофе, разглядывая меня. Я снова извиняюсь, объясняю, что навещал друга и заблудился. Он не шевелится и не заговаривает со мной, но стоит мне развернуться к выходу, как человек исчезает. Теперь я уверен, что не сплю, но его нет, а значит, он мне приснился. Я возвращаюсь к Чжоу.

– И как ты вернулся? Ты же заблудился.

– Эта программа – как лента Мёбиуса.

Я отворачиваюсь от человека в футболке с надписью «Болван» и вижу дверь, которую прежде не замечал, и когда прохожу в нее, то снова оказываюсь в квартире Чжоу. Это петля. Теперь я понимаю – квартира изменилась с тех пор, как я вошел туда в первый раз. Чжоу наряжается на вечеринку. Я наблюдаю за ней. Слышу шум воды в душе, но в гостиной никого нет. Я больше не вижу коридор с несколькими дверями, только обычный короткий коридор, ведущий в спальню. Я открываю дверь ванной и обнаруживаю в душе Чжоу. Я смотрю на нее сквозь покрытую паром шторку.

Кажется, Чжоу нравится, что я смотрю, и она намыливает грудь и тело гелем. Она спрашивает, не хочу ли я к ней присоединиться, но я пропускаю вопрос мимо ушей, и она смеется. Чжоу вытирается насухо и голой идет в спальню, надевает изысканное белье. Она натягивает зеленое платье, но так и не застегивает его. Идет к зеркалу в гостиной – туда, где я впервые ее увидел, и наносит косметику.

И вдруг – в отражении мелькают рыжие волосы, волосы Альбион, и тут же исчезают. И с этого момента начинается петля – Чжоу идет в спальню, возвращается, застегивая жемчужные сережки, но потом сразу же снимает их. Чжоу расстегивает молнию на платье, и оно падает вниз. Чжоу расстегивает лифчик. Она прекрасна – такими идеальными женщины бывают во снах, поразительно яркая. Она раздевается и идет в ванную, включает душ и встает под него, как только вода нагрелась. Я говорю Тимоти, что в тот день несколько раз наблюдал этот цикл, и действия повторялись без каких-либо вариаций.

– Тот, кто стер Альбион, вставил на ее место Чжоу, – говорю я, – это подделка, чтобы удаленный кусок кода стал незаметным. Безупречно красивая работа.

– Уэйверли может заинтересоваться рыжими волосами в зеркале.

– Наверняка, – соглашаюсь я.

– И волосами в раковине.

Он спрашивает, употребляю ли я наркотики, и я отвечаю, что даже не думал о них с тех пор как стал чистым, а уж после установки АйЛюкса – тем более. Они мне просто больше не нужны. Он спрашивает про Терезу, видел ли я ее. Да, я ее видел. Да. Он отмечает, что я хорошо выгляжу и добился значительного прогресса.

27 декабря

Я расчерчиваю Архив, как будто это место преступления, и прочесываю его клетка за клеткой – не происходит ли со временем изменений. Когда я только начал работать на Куценича, то часто занимался этой рутиной, если фирма поручала мне самые дерьмовые случаи. Иногда методичность помогала. Я расчертил дом Альбион и прочесываю его за несколько месяцев до ее приезда и во все те годы, когда она здесь жила, задерживаюсь в каждой клетке и наблюдаю за течением времени на быстрой перемотке, все миазмы дней и ночей.

Дом Альбион – это история запустения. Разбиваются окна, и их заколачивают фанерой, фанера гниет и покрывается граффити. Ломаются карнизы на крыше и падают на тротуар, после чего крышу так никто и не чинит. Осыпаются кирпичи и цемент. На тротуарах собираются кучки обломков, их подметают, но до конца они так и не исчезают, пока все не поглотит пламя, превратив весь город в пепел.

Перемотка. Я прочесываю Архив, теперь перпендикулярно предыдущему поиску. Я заметил, как с той даты, когда я отметил переезд сюда Альбион, появляются граффити, вспышкой цвета на фанере в окнах. Итак, кто-то начал помечать дом, стоило сюда въехать Альбион. Я увеличиваю надписи и рисунки: посреди неразборчивых каракулей и матерных фраз возникает свиная голова, ухмыляющаяся острыми как бритва зубами.

Я перематываю вперед, и мотив становится более изощренным: девушка со свиной головой выгуливает двух свиноголовых женщин на поводках. Я копаюсь в «образцах почерка», сделанных Куценичем – подробных записях о вандалах, на которых мы наталкивались во время расследований, образцы стилей граффити, характерные куски кода, но не нахожу задокументированных образцов таких свиноголовых рисунков. Я копирую рисунок и запускаю Паук – поиск по базе изображений. Самые близкие совпадения – женщины, выигравшие свиней на ярмарках, и молодые матери, поощряющие дочерей погладить поросенка в контактном зоопарке, а еще группа болельщиц из Арканзаса со свиньей – символом их команды. Тысячи женских лиц и свиных рыл. Идет поиск… 1 % завершено… 2 %…

Альбион водила темно-зеленую «Хонду Акселерант» сорок шестого года, но поиск по марке, ограниченный районом Полиш-Хилл и годами, когда здесь жила Альбион, выдает нулевое число совпадений, поисковик предлагает мне расширить пара-метры запроса.

Нулевой результат – полная бессмыслица. Даже если Альбион парковалась в другом месте или в досье ошибка и она не ездила на «Хонде», это популярная модель, и хоть какая-нибудь машина должна появиться в результатах поиска. Невозможно поверить, что за такой период в Полиш-Хилл не заехала ни одна «Хонда Акселерант», уж кто-нибудь должен был проехать, срезая путь по холму из Окленда.

Я расширяю параметры поиска и ищу «Акселерант» в Полиш-Хилле, но без года выпуска и времени проживания здесь Альбион, но опять безрезультатно.

Снова расширяю параметры и ищу «Акселерант» по всему Архиву и в результатах получаю список всех дилерских центров, все года выпуска, все подержанные машины, каждое рекламное объявление, каждую припаркованную «хонду», каждую машину в уличном потоке – слишком много результатов, но по-прежнему ни одного в том слепом пятне, которое меня интересует.

Пепси помогает мне думать, я открываю двухлитровую бутылку и новую пачку крекеров и перед новым погружением устраиваю пятиминутный перерыв. Думай. Архив написан на джаве, а потому я устанавливаю параметры «Полиш-Хилл» и годы проживания там Альбион, но ищу не «Акселерант», а TimelineException – свидетельства ошибок в коде, означающих неточность во времени, попытку фальсификации. Я запускаю поиск, рассчитывая получить несколько сотен или даже тысяч результатов, но невообразимая масса результатов перегружает мой АйЛюкс – их около миллиона, и я завершаю процесс. Боже…

Я просматриваю отчет об ошибках – похоже, тот, кто стер машину Альбион, намеренно спутал код, стер или подменил в Архиве почти каждую машину около квартиры Альбион, чтобы завалить результаты поиска ошибками. Я видел подобное при мошенничестве со страховкой, но тот, кто удалил Альбион, действовал на редкость дотошно. Никак не получится разобраться в этом хаосе. Могу лишь восхищаться проделанной работой.

Я размышляю над его методом. Отражение рыжих волос в зеркале в тот момент, когда от него отворачивается Чжоу. Отследить дальше невозможно, но это отражение – все же промах, возможно, и остальная работа не столь уж безупречна, какой выглядит.

Я торчу в кафе «Лили» на углу Добсон и Хэнкок, в том же доме, где находится квартира Альбион, и смотрю на машины, точнее, на отражения машин в окнах. Когда машина проезжает по Добсон-стрит, я отмечаю ее марку и заношу отражение в отдельную таблицу – иногда это лишь смутное цветное пятно. Проезжающие машины редко совпадают со своими отражениями, но я надеюсь увидеть в оконном стекле отражение «Акселеранта» Альбион.

Скучная работа, но с чего-то же надо начинать. Я узнаю баристу – ее зовут Сэнди. Миниатюрная девушка в маленькой шляпке в стиле ретро и очках в черной оправе. Припоминаю, что она занимается печатью плакатов – кафе украшают ее неоновые постеры питтсбургских групп и женской команды роллер-дерби. Тереза работала с ней, нанимала для своих занятий в школах и для печати из растительных материалов. Сэнди кипятит молоко и выливает его в кофе пенкой в форме листа. Клиенты тоже мне смутно знакомы, некоторых я наверняка уже видел поблизости. Проезжает очередная машина, и я отмечаю ее отражение. Я наблюдаю уже четыре дня кряду, пока серебристый «Ниссан Альтима» не отбрасывает отражение зеленого хэтчбека – «Акселеранта», и я понимаю, что это она.

Я отмечаю время отражения и помещаю его в закладки.

Снова запускаю Паук, ограничивая поиск районом Полиш-Хилл и годами пребывания здесь Альбион, но вместо «Акселеранта» ищу его подмену, седан «Альтима» пятьдесят третьего года. Я уже готов остановить процесс, если в результате появится тот же поток ошибок, но уловка срабатывает: удаливший машину Альбион использовал «Альтиму» как универсальную подмену, вероятно, просто командой «заменить все». Поиск приносит результат, с которым можно работать, я прикалываю его к карте Полиш-Хилла, и проступает дорожка, словно из хлебных крошек: квартира Альбион на Добсон-стрит – подземная парковка многоэтажки в нескольких кварталах отсюда под названием «дом Пулавски». Я сохраняю результаты поиска, переключаюсь в Архиве на дату, когда «Альтима» должна там стоять, и иду на поиски машины.

Дом Пулавски – это просторные студии с панорамными окнами и раздвижными стеклянными дверьми на узкие балконы. Вестибюль цвета шампанского, с высокими креслами и полосатыми золотистыми диванчиками. По центру стоит стол красного дерева, на нем возвышается ваза с орхидеями. Консьержка за стойкой отмечает посетителей. Она читает Камю, и ее темные волосы гармонируют с красным деревом, а юбка и блузка – с цветом стен. Я подхожу ближе, она улыбается и спрашивает: «Чем могу помочь?», но когда я интересуюсь, не слышала ли она имя Альбион, она ищет в своей базе записанных разговоров и отвечает: «Поиск не дал результатов».

– Не подскажете, как пройти к парковке?

– Лифт сразу на выходе из вестибюля, – отвечает она, показывая дорогу.

Я спускаюсь на лифте на уровень П1, шагаю по узким проходам гаража, изучая машины и сверяя с результатами поиска в Пауке, и нахожу «Альтиму» в гостевом ряду. Я сохраняю картинку, но все касательно машины стерто – ни номеров, ни VIN, ни мусора или каких-либо предметов на заднем сиденье или на полу – ничего, лишь изображение «Ниссана», вероятно, скопированное в дилерском центре, ничего такого, что могло бы связать машину с Альбион.

Я толкусь у машины в надежде на появление Альбион. Жду, сбитый с толку странными очертаниями гаража, запечатленными широкоугольным объективом камеры. Я слежу за лифтом и отмечаю момент, когда раздвигаются его двери. Чжоу. Она в синем жакете и в белом трикотажном платье, волосы заткнуты под воротник. Ее ноги блестят в освещении лифта. С ней блондинка, тоже ослепительная красотка, на несколько дюймов выше Чжоу, в дорогих джинсах и алом топе, открывающем плечи и шею, заплетенные в косы волосы спадают ниже пояса.

У нее чисто скандинавские черты лица, с резкими скулами и миндалевидными голубыми глазами. С левого плеча до локтя спускается татуировка, сложный узор из красных роз и калл. Некоторое время они топчутся у лифта, блондинка смеется в ответ на какую-то реплику Чжоу, они соприкасаются кончиками пальцев, и прежде чем Чжоу уходит, блондинка протягивает руку к воротнику спутницы и вытаскивает ее волосы наружу. Я провожаю Чжоу от лифта до «Ниссана», но когда она садится в машину, то исчезает, а вместо нее расплывается красное пятно, давая знать об ошибке в коде.

Я следую за блондинкой. Мы вместе едем на десятый этаж, и хотя блондинка и лифт – лишь иллюзии, я чую цветочный аромат ее шампуня и прикосновение ткани ее одежды. Я дотрагиваюсь до ее руки и ощущаю мышцы и кожу, она отвечает на мое прикосновение. Кто-то ее создал, наложив слои запахов и реакций. Ее кожа ощущается совсем не такой, как у всех остальных в Архиве. Она наклоняется ближе и приоткрывает губы, словно ждет поцелуя, но я не шевелюсь, и она как будто перегружается и наблюдает за мельканием номеров этажей. Кто-то запрограммировал эту сцену, чтобы оживить интимные моменты. Когда дверь открывается, я следую за девушкой. Коридор того же цвета шампанского, как и вестибюль, настенные бра испускают слабый свет. Она отпирает дверь квартиры 1001, входит и закрывает дверь за собой. Когда я пытаюсь войти, дверь оказывается запертой.

– Открыть доступ, – командую я, и на стене появляется клавиатура.

Я ввожу код, и дверь открывается, но комната заменена на шаблонное изображение, лишь типичные для этой квартиры полы, стандартная мебель и больше ничего, никаких следов блондинки.

Я возвращаюсь в вестибюль. Консьержка выливает стакан воды в вазу с орхидеями. Я спрашиваю имя женщины, живущей в квартире 1001, она быстро наводит справки и отвечает:

– Пейтон Ганновер.

Я записываю имя.

Проверяю результаты поиска по изображению граффити со свиной головой – ничего примечательного, только несколько результатов, явно вдохновивших этот рисунок: акварель 1879 года бельгийского художника Фелисьена Ропса под названием «Порнократы», на ней изображена обнаженная женщина в одних чулках, бальных перчатках и с повязкой на глазах. Она выгуливает свинью на поводке. Я нахожу фото в высоком разрешении и сохраняю его вместе с граффити на доме Альбион. Не знаю, что все это значит.

29 декабря

Старые дома в Полиш-Хилле выглядят так, будто тонут в грязи или медленно сползают вниз по склону к реке. Таунхаусы с деревянным сайдингом – некрашеным или с давно облезшей краской, дерево выцвело до серебристо-серого цвета, но уже начало подгнивать у фундамента и канав. Ворота в заборе-рабице заперты, но забор всего по пояс, так что я перелезаю через него. Грязные плиты во дворе усеяны собачьими кучами и игрушками, бетон крыльца растрескался. Дверь-сетка висит на разболтанных петлях.

Я открываю ее и вхожу.

В прихожей полумрак из-за мух и мошек, облепивших никогда не мытые стекла. На крючке висит табличка в рамке: «Вы в стране сталеваров». Следы когтей на деревянном полу и влажное дыхание большого пса. Он появляется из-за угла, и я вскрикиваю, испугавшись желтых глаз и зубов цвета сливочного масла, я стыжусь своего испуга, но пес выглядит как настоящий, питбуль с рычанием тычется мне в ноги и обнюхивает пах. Пес весь состоит из мускулов, а его профиль гласит: «Оскар, любимый пес семьи Стэнли». Я треплю его за ушами, глажу складки бархатистой головы. Я знаю, что он нереален, но АйЛюкс дополняет образ воспоминаниями – запахом псины, ощущениями от соприкосновения с влажным носом и слюнями. Я чувствую горячее дыхание и гладкий язык.

– Ну все, мальчик, хватит, – говорю я и пытаюсь оттолкнуть его тушу от своих коленей.

Оскар не идет за мной вверх по лестнице. Только наблюдает и слизывает дорожку слюней, капающих с его морды. Лестница покрыта ковром, а вместо перил – отрезок трубы. На лестничном пролете висит картина с сердцем Иисуса Христа. Остальные изображения кучкуются в коридоре наверху, это портреты владельцев дома, Эдит и Джейдена Стэнли, их друзей и родных. Все они мертвы – печальные женщины с кошмарными прическами и жилистые мужчины с энергичными взглядами, первые – в форме медсестры и белых кедах, вторые – в растянутых футболках и куртках сталеваров.

В коридоре есть выход на чердак – люк в потолке. Я тяну за кожаную лямку и опускаю лестницу. На чердаке горит единственная тусклая лампочка. Тут жарко и душно. Навалены коробки, рождественские украшения. С обеих сторон – окна, одно выходит на улицу, прямо над покоцанной черепицей крыльца, а другое – на огороженный задний двор, лежащую в траве цепь для собаки и детский бассейн, на пару дюймов наполненный дождевой водой. Дальше над соседними крышами возвышается широкий фасад дома Пулавски. После дождя горчично-желтые кирпичи приобрели охристый цвет. У этого окна стоит складной стул. Я сажусь. И наблюдаю.

Три окна сверху с восточного угла – квартира 1001. Автоувеличение – в три раза, в девять. Я изучаю окна, на быстрой перемотке вперед и назад. Пейтон Ганновер изучала литературу в университете Чатема и подрабатывала моделью для рекламы местных фирм: «Сезон билетов», «Мир матрасов», «Покупай и экономь». Я просмотрел ее ролики, наблюдал, как она обедает с друзьями, как гуляет по Флик-парку, я видел, как она умерла – в супермаркете, в очереди к кассе, покупая бутылку шоколадного молока, она прищурилась на ослепительную вспышку, прежде чем ее кожа загорелась и обратилась в пепел, унесенный тем же обжигающим ветром, что унес остатки супермаркета с такой легкостью, словно тот был сделан из газетной бумаги.

Теперь, в четверг вечером в конце июля, я смотрю, как она готовит на кухне ужин, я видел это уже несколько раз. Она нарезает клубнику для салата и вынимает курицу из маринада. Потом кладет каждый кусочек на сковородку и отгоняет дым от пожарного датчика. Я вижу все это, потому что за десять месяцев до конца Джейден Стэнли нацелил на окна Пейтон веб-камеру Canon HD с оптическим увеличением в двадцать семь раз.

Он записывал Пейтон с чердака и выкладывал на десятитеррабайтном платном аккаунте, защищенном паролем, но закон о праве на воспоминания открыл его с помощью моих кодов доступа. Стэнли записывал, как Пейтон Ганновер раздевалась после занятий, как ела по утрам грейпфрут и пила кофе в пижаме на балконе. Он записывал ее в обтягивающем трико, когда она занималась йогой в гостиной. Записывал, как она пьет вино с друзьями, записывал даже много часов пустой квартиры.

Он снимал ее через панорамные окна с прекрасным видом на Полиш-Хилл и центр города вдали, которые, видимо, и привлекли девушку, когда она снимала квартиру. С чердака Стэнли ничто не мешало смотреть на квартиру Пейтон, я видел даже кирпичные стены внутри и постер с цветами Уорхола – словом, все. Я видел все очень четко. Я просмотрел все десять месяцев записей Стэнли, по большей части вечерами Пейтон не занималась ничем особенным, просто смотрела телевизор, например программу «Топ-модели Америки», но один вечер меня заинтересовал, этот четверг в конце июля.

Бо́льшую часть вечера Стэнли снимал не ту комнату – много часов бесполезной записи темной спальни, пока косые лучи солнца отступали от стен над кроватью. Видимо, в семь сорок две он проверил камеру, потому что картинка изменилась. Пейтон режет на кухне клубнику и салат. Она в спортивных шортах и толстовке, спадающей с плеча. В коротком коридоре, ведущем в ванную, стоят пластиковые тазы и металлические баки, но Стэнли слишком приблизил изображение, отрезав все остальное.

Я представляю, как Стэнли спешит сюда, и тут, возможно, его окликнула жена или завыл Оскар, требуя его впустить, Стэнли навел камеру на кухню, но не успел нацелить ее точно – так я предполагаю. Почти двадцать минут камера записывает тазы. Около восьми появляется Альбион с рулоном ткани. Ее алые волосы подняты в тугой пучок и сколоты карандашами. Шея белая, как у камеи, я назвал бы ее лебединой, но это прозвучало бы так, будто я влюблен. На записанном Стэнли видео Альбион одета лишь в спортивный топ, облегающие шорты и тенниски. Несмотря на рост, она сложена атлетически и держит рулон ткани без каких-либо усилий. Может, она когда-то играла в волейбол. Или в теннис. Я смотрю, как Альбион отмеряет и отрезает кусок ткани и погружает отрезы в каждый таз.

Я представляю, как они вместе ужинают, но стол вне поля зрения. Я смотрю на тазы. После девяти Пейтон возвращается к кухонной раковине. Альбион появляется на записи около половины десятого. Она опускается на колени и достает ткань из тазов – та окрасилась в глубокий фиолетовый цвет. Альбион развешивает ткань сушиться на веревке, краска стекает в пластмассовый таз. Ее руки тоже фиолетовые, как будто она давила виноград на вино. Я наблюдаю за ней. На мгновение появляется Пейтон. Альбион смеется.

Через несколько минут Альбион зевает и потягивается, поднимает руки над головой и расправляет плечи. Просмотр окончен. Ткань развешена, и Альбион уносит тазы в ванную. Больше она не показывается. Я перематывал запись вперед, но Стэнли пропустил то место, где Альбион забирает ткань, пропустил все остальное, как и все прочие визиты Альбион к Пейтон, а может, эти записи тоже удалили. Я перематываю к началу. Сижу на складном стуле на чердаке Стэнли и смотрю через окно на квартиру, дожидаясь Альбион. Пейтон нарезает клубнику и вынимает из маринада курицу. Появляется Альбион с рулоном ткани. Я наблюдаю за ней.

8 января

Граффити на доме Альбион срисованы не с «Порнократов», как я решил поначалу, а из печатного каталога модной одежды компании Agent Provocateur, такие каталоги дома мод распространяют среди инвесторов каждый сезон. Я нашел его на торренте – дерьмового качества, но образ ясен: три женщины, и две из них на поводках. Автор каталога, фотограф по фамилии Кудеске, видимо, вдохновился «Порнократами». Я отправил фото Гаврилу с вопросом, не знает ли он эту работу. Он ответил, что я могу спросить его лично, когда к нему зайду.

Искомому каталогу уже много лет, но Гаврил коллекционирует подобное: книги по фотографии, каталоги, у него целые коробки забиты вырезками из модных журналов, которые привлекли его внимание. Все хранится во встроенном шкафу, который он зовет «комнатой для чтения», и это единственное место, отделенное от никогда не заканчивающейся в квартире вечеринки.

Там теснятся складной стул с подушкой и столик с лампой под зеленым абажуром. На нем лежит блокнот. Гаврил прикрепил таблички к каждой полке, в три ряда заставленной каталогами, а на полу громоздятся сталагмиты бумаг. Он обожает показывать свою коллекцию, «подлинное искусство нашего столетия», обычно он раскуривает косяк, пока пускается в объяснения, проводит ладонью по щетине на голове, как будто в первый раз ее ощупывает, и говорит: «Не вижу причин, почему бы наш век не определить через таких характерных художников моды, как Гавр, Кудеске и Смитсон».

Он находит искомый каталог, но указывает на другой.

– Вот, глянь, это Гуччи. Прорыв Тини Мидзуки, офигительный политический репортаж. Он привез осеннюю коллекцию Гуччи в разбомбленные палестинские деревни сразу после гражданской войны. Не нанимал моделей, а нашел девушек на месте. Гениально, просто гениально.

– И давно он у тебя? – спрашиваю я, когда на свет появляется каталог Agent Provocateur – толстый, на три сотни страниц или больше, цветной, глянцевый, с коллекциями под названиями «Вверх» и «Вниз».

– Блин. Да не знаю я, брательник. Лет десять или одиннадцать? Лучшие каталоги самых дорогих брендов. Коллекционеров такого добра полно. Несколько месяцев назад я продал лишний экземпляр каталога Гуччи в исполнении Гавра и обеспечил себя ужинами на целый месяц. Тот, которым ты интересуешься, стоит немного, но все-таки не загибай уголки.

Насколько я могу судить, каталог не представляет собой что-то особенное, это бессвязный рассказ о блондинке и рыжей, которые проводят выходные в загородном особняке, где их обольщает каждый встречный – конюхи, повара и экономка. Тимоти описывал мне это – в точности как в том стриме, который он крутил во время своей депрессии, прежде чем вырвал Начинку. Может, эта книга сопровождала тот стрим. Мягкий вариант де Сада, каждая страница выглядит, будто из сказки, девушки с фарфоровой кожей предстают в разных стадиях раздевания, в каждой сцене новое нижнее белье. На сто тридцать шестой странице я говорю:

– Черт, да это же…

– Что? Что это? – спрашивает Гаврил.

Голая хозяйка особняка – в одних чулках, бальных перчатках и с повязкой на глазах – держит на поводках девушек, стоящих на четвереньках. Я сканирую и сохраняю изображение, позволяя мыслям сталкиваться друг с другом.

– Я все время вижу эту картинку, – объясняю я. – Сделанную на основе этого фото, только у двух девушек свиные головы. Она нарисована на доме Альбион.

– Кто такая Альбион? – спрашивает он. – Доминик, ты с кем-то встречаешься? Скурви сын…

– Я выслеживаю в Архиве девушку по имени Альбион. Она была моделью, возможно, ты ее знал.

Я показываю ему фотографию Альбион – может, он ее узнает, но Гаврил говорит, что она явно дилетантка.

– Классный снимок, – говорит он, – она милашка и могла бы с легкостью получить работу модели.

А потом прибавляет, что одно только появление в базе данных профессиональных моделей могло бы подстегнуть ее карьеру.

– Полно всяких идиотских сайтов типа «сама себе модель», где ты можешь ее обнаружить, – объясняет он, – но придется целую вечность перебирать доморощенные гламурные снимки, сделанные школьницами с иллюзиями, что одна фотография вознесет их к вершине.

– Она погибла в Питтсбурге.

– Ох, черт. Прости. Дай подумать. В общем, даже если она была профессиональной моделью или наполовину профессиональной, в то время не существовало таких сетей. Это фото – для рекламной кампании местного уровня, иначе ты бы нашел упоминания о ней, увлекающийся историей моды народ – это настоящие фанатики. Значит, это единственный снимок. Что-то местное, независимая студия. По этому снимку ты ее не найдешь, никаких шансов. Он даже не подписан. Никаких допов. Никаких ссылок. Расскажи о свиньях.

Я предлагаю рассказать обо всем, что накопал, за ужином. Гаврил хочет сходить в ресторан «Приманти». Я предлагаю что-нибудь другое – может, тот тайский ресторанчик, который он нашел, но он настаивает. Он ведет машину. Подпевает Beach Boys по радио, путая слова, а я смеюсь.

Он паркуется в Силвер-Спринге, и мы идем в «Приманти», аляповатый ресторан с питтсбургской тематикой, рядом с развлекательным парком. По залу растекается запах жира и спиртного, за уличными столиками посетители запивают пивом чизстейки с картофелем фри. Рядом с рестораном – сувенирный магазин почти такого же размера, набитый брелоками для ключей, открытками с видами Питтсбурга, магнитами и пивными кружками.

Здесь есть стена под названием «Питтсбургская», где люди пишут имена мертвецов. Думаю, она задумывалась как что-то наподобие мемориала войны во Вьетнаме, печальный монумент погибшим, но исписана фломастерами и вырезанными ножом именами, едва различимыми. Много лет назад я написал здесь имя Терезы, но с тех пор оно давно перекрыто другими. Даже сейчас кое-кто нацарапывает новые имена, пока ждет заказа, многие пишут собственные. Сколько из нас в самом деле пережили Питтсбург? Судя по документам, уцелела лишь сотня или около того, по чистой случайности они как-то скрылись от взрыва, и спасатели достали их из-под руин.

Очень много людей вроде меня, спасшихся по причуде судьбы, поскольку в тот день уехали из города. Я не знаю, сколько человек на самом деле пережили Питтсбург, но читал, что они как щепки подлинного креста Иисуса – если собрать всех вместе, количество этих людей превысит население Питтсбурга. В Начинке звучит «Пенсильванская полька», уламывая меня купить часы «Мы никогда не забудем» (ограниченный выпуск), фарфоровые статуэтки игроков команды «Питтсбург стилерз» или Барби в футболках и мини-юбочках цветов «Питтсбург пингвинз». Мы сидим на деревянной скамейке под портретом Франко Харриса в знаменитой игре 1972 года.

– Что будете пить? – спрашивает официантка.

Гаврил берет солодовое пиво, а я предпочитаю шоколадный стаут.

– Так кто такая Альбион? – спрашивает – Гаврил.

– Я работаю на человека по фамилии Уэйверли, – объясняю я. – Альбион – его дочь. Я ищу ее в Архиве. Теперь у меня установлен АйЛюкс.

– Как это ты сподобился?

– Бонус от фирмы. Никогда не слышал о компании «Фокал нетворкс»?

– Еще как слышал, – говорит он. – Постой, так ты на этого Уэйверли работаешь? На Теодора Уэйверли?

– И откуда ты о нем знаешь?

– Да мать твою за ногу, Доминик, он же практически изобрел Начинку. Во всяком случае, в нынешнем виде. По радио о нем рассказывали. «Фокал нетворкс» – это мозговой центр республиканцев. Они определяют политику Мичем.

– Охренеть.

– Ага, брательник. Еще как.

– Я в этом не замешан, – говорю я. – Как я уже сказал, я лишь выслеживаю Альбион.

– Странное имечко. Красивое, но странное.

– Ее стерли из Архива. Я проверял университеты, департамент труда и статистики, кэш «Гугла» и «Фейсбука», «Твиттер», «Линкедин», проводил поиск по тегам. Пусто. Я написал библиотекарям мемориала Стального города, и здешнего, и в Джонстауне, направил официальный запрос Союзу граждан Питтсбурга и корпорации «Архив» в Вирджинии…

Приносят чизстейки, и Гаврил спрашивает, с чего вдруг человеку вроде Теодора Уэйверли понадобился именно я, почему, имея стольких программистов и исследователей в собственной компании, такой богач решил вытащить меня из программы по реабилитации и поручить это дело.

– Ты о чем это? – спрашиваю я.

– Доминик, пойми меня правильно, – это в самом деле вопрос. Теодор Уэйверли мог нанять всю фирму Куценича, если б захотел. Мог бы даже АНБ попросить сделать ему одолжение, понимаешь? Но он выбрал тебя, моего брательника Доминика. Бессмыслица какая-то.

– Он разговаривал с Куценичем, но тот сказал, что я его лучший исследователь, – объясняю я. – Сливки всегда поднимаются на поверхность. Ты лучше послушай: когда я начал искать Альбион, то проводил поиск по фото и получил почти тридцать тысяч результатов, но все с вероятностью совпадения меньше двух процентов, и решил, что их подчистили…

– Сливки? Это дерьмо всегда всплывает на поверхность.

– Ты послушай. Я пролистал результаты, и, конечно же, Паук выдал рыжих, но и только, ни единого совпадения с Альбион. Хотя один результат имел около семи процентов совпадения, так что я его проверил. Это оказалось мутное фото, снятое в темном уголке питтсбургской художественной галереи «Современные формы», на поэтических чтениях. Лицо было в тени, и я не мог понять, Альбион это или нет, но в тот вечер я сам был там. Я находился на сцене, дожидался своей очереди читать. Я увидел себя…

– Ох, прям мурашки по коже.

– Я был в рубашке с галстуком и совсем тощим. Выглядел двенадцатилетним.

Гаврил расплачивается и не дает мне поучаствовать. Он обещает разнюхать по поводу фото Альбион, может, найдет что-нибудь о ее работе в модельном бизнесе, хотя и сомневается. Он предлагает мне оставить каталог себе, но когда мы возвращаемся в его квартиру, за несколько минут я сканирую каждую страницу и сохраняю в электронном виде. Гаврил приглашает меня остаться и выпить с ним, но мне надо работать, и я говорю, что пропаду на некоторое время.

Шестнадцать часов погружения и восемь часов вне Архива – перерыв на сон, сортир, душ, еду и сообщение для Гаврила или Тимоти, что я еще жив. Еда навынос в «Генерале Тсо» и два литра пепси. Овсянка быстрого приготовления на завтрак и обед. Сон урывками на три-четыре часа, а потом новое погружение. Самая чистая ниточка к Альбион – через Пейтон Ганновер, и я пытаюсь воссоздать ее жизнь, найти, где еще она пересекалась с Альбион.

Я отслеживаю Пейтон до предыдущей квартиры, в лофте на Рейлроуд-стрит, тогда татуировка Пейтон была еще бесцветной, лишь контуры сложного цветочного узора. Затем дальше в прошлое, к первому курсу в Чатеме, когда у нее и вовсе не было татуировки, она обитала в общежитии и стриглась коротко, по-мальчишески, с четким пробором как у Томаса Эллиота. Я слежу за ней. По утрам Пейтон ездит на велосипеде, свой розовый шлем она держит в коробке из магазина Шнайдера, привязанной сзади к раме.

Ездит она по главным улицам, так что не исчезает из поля зрения – от камеры к камере: блондинку записывают камеры безопасности, видеорегистраторы, глазные камеры. От Рейлроуд-стрит к Смолман-стрит через район Стрип до Лоуренсвила. Я следую за ней. Лица в проезжающих машинах расплываются, как лепестки на мокрой черной ветке, случайно запечатленный фон вокруг Пейтон. Эти пустые лица меня бесят. Как будто пытаются привлечь мое внимание. Словно хотят, чтобы я их заметил, отвернулся от Пейтон и наполнил их черты обрывками воспоминаний, но мне нечего о них вспомнить, я не могу оживить их никакими подробностями или воспоминаниями. Я никогда их не знал, и они мелькают на периферии зрения.

Прежде чем Пейтон добилась успехов в моделировании одежды, она работала официанткой в «Кола кафе». Она носит черные джинсы в облипку и обтягивающие футболки с названиями старых групп – Centipede Eest, Host Skull, Lovebettie, Anti-Flag. Подает французские тосты с лимонным соусом и разливает латте за прилавком, а между заказами убирает посуду. Я наблюдаю, как она грациозно скользит по узким проходам между столами. Мы с Терезой приходили сюда на поздний завтрак по воскресеньям, и АйЛюкс вытаскивает из моей памяти жену – она уютно устроилась в уголке, с чашкой кофе и теплой банановой булочкой, читая «Пост-газетт».

– Кажется, я не рассказывала о моем новом знакомом из ботсада, – говорит Тереза. – Не возражаешь, если я доем твою порцию?

– Нет. Продолжай.

– Вкуснотища, – говорит она, намазывая на банановую булочку ягодный крем.

– Так этот твой знакомый?..

– Ну так вот, этот человек подошел ко мне после выставки «Цветы Таиланда». Ему лет сорок с хвостиком, наверное. Я заметила его во время экскурсии – замызганная толстовка, джинсы с огромными дырами. Он болтался поблизости, пока все не разошлись, и спросил, не выращиваем ли мы в теплице травку.

– Серьезно? Да ты меня разыгрываешь.

– Он сказал, что с удовольствием покажет мне передовые методы выращивания, лучше наших. Тогда я объяснила, что мы не выращиваем травку, ему следует связаться с питтсбургским Союзом любителей каннабиса. «А что такое каннабис?» – спросил он. Я ответила, что так называется травка. И знаешь, что он сказал?

– Ты только что это выдумала, да?

– Он сказал: «Вот черт! То есть они курят травку и едят людей?»

В такие дни мы с Терезой долго сидели за кофе – она работала над книгой, совмещая свою диссертацию с рассказом о путешествии в Таиланд, куда она ездила в колледже. Книга об экологии, сельском хозяйстве и местной кухне. Либо Тереза оттачивала заявки на грант или пресс-релизы о парке, который она создала, ей хотелось однажды превратить эту работу в собственную некоммерческую организацию, поддерживать городское огородничество по соседству.

– Не хочешь прогуляться? – спрашивает она в разгар завтрака, поднимая голову от своей работы.

Она приоделась для выхода и в это утро выглядит почти как наездница – белая блузка и бежевые брюки, заправленные в красные кожаные сапоги до колен. АйЛюкс безупречно загружает воспоминания, даже волосы Терезы в тени приобретают цвет мокрого песка, а на свету соломенные.

– С удовольствием прогуляюсь, – отвечаю я.

Мы идем по Пенсильвания-авеню в Лоуренсвиле, до самого ее конца тянется пестрая смесь бутиков и кафе, бульвары с деревьями и обновленные дома. Деревья в цвету. Мы держимся за руки, разглядываем витрины и иногда заходим в магазинчики. В «Пейджбое» Тереза копается в развешанной одежде в поисках винтажной. А я тем временем скучаю, прислонившись к стене, и читаю прихваченную с собой книжку. Но как же я теперь злюсь на себя за то, что не пользовался этими моментами…

Только один рекламный щит портит впечатление от начала дня, на нем изображен обугленный и окровавленный зародыш религиозной кампании против абортов. Этот щит висит здесь много лет, изображение успело выцвести. «Какое дурновкусие», – когда-то говорила Тереза, но после потери ребенка она просто не выносила этот щит.

Она побежала в туалет на стадионе «Хайнц-филд», смутившись, когда начались преждевременные схватки, но потом увидела кровь и вернулась на горчично-желтые сиденья вся в слезах, но ради меня хотела остаться до конца игры, потому что билеты были дорогие и достать их оказалось нелегко, а я всегда так хотел посмотреть эту игру. Она умоляла меня остаться, но истерически всхлипывала: «Ну почему? Почему?» Это была наша первая попытка. В тот вечер больница была переполнена. Мы прождали долгие часы, пока пришли результаты анализов и врачи объяснили, что произошло. Я прилег рядом с ней на больничную койку, слишком измотанный и потрясенный, чтобы плакать, мы обнимали друг друга, пока по телевизору не закончилась игра, и обещали, что снова попытаемся, обязательно попытаемся.

– Это невыносимо, – говорит Тереза о рекламном щите.

Она потрясена и извиняется передо мной за то, что испортила нам утро, расстроившись; говорит, что это глупо, но щит ее тревожит, задевает за живое, хотя она видела этот зародыш уже много раз. Я успокаиваю ее и заверяю, что такие щиты вообще нельзя ставить в городе, и пусть выплачется, это нормально… Я постоянно ей это твержу, утешая ее или пытаясь утешить, но сейчас мне хочется рассказать о том, что я уже знаю: через несколько лет мы снова попробуем, и однажды за ужином она удивит меня признанием, что у нас будет дочь, однако я выбрасываю эту мысль из головы, ведь вторая беременность закончится во вспышке света.

Мы ныряем в «Пейвмент», чтобы она могла вытереть слезы в туалете. Бамбуковые полы, сложенные футболки на столах, сарафаны на вешалках. Паук присылает оповещение – то, что я ищу, где-то поблизости. Оповещение приводит меня к дверям бутика, где витрину украшает коллаж с рекламными постерами рэп-певцов, учебниками китайского языка, книгами по йоге и глянцевыми журналами с продающимися здесь марками одежды – «Зето», «Пенни-лейн», «Ворон и медведь». Паук приводит к «Ворону», на фото сексуальная Пейтон Ганновер в библиотеке с кожаными диванами. Пейтон тянется к верхней полке с книгами, обнажая длинное белое бедро между синей юбкой в клетку и синими гольфами по колено. «Чуть-чуть повыше» – написано курсивом.

Быстрый поиск по «Ворону и медведю» выдает список архивных сайтов и значится в питтсбургском деловом справочнике как бренд модной одежды, но закэшированная страница компании повреждена, все прямые ссылки на нее не работают. Я добавляю фильтр, чтобы включить в поиск только текст с фото, и нахожу другие рекламные плакаты «Во́рона и медведя», почти на всех Пейтон с ее волнами золотистых волос и такими голубыми глазами, что они кажутся кукольными. Бренд предпочитает эстетику матчей по поло, частных школ для девочек и сельских джентльменов; на фото женщины потягивают чай или играют в крокет, а Пейтон в твидовых брюках и клетчатых жакетах, в аккуратных блузках и шейных платках – мужская одежда подчеркивает фигуру модели.

Я нахожу фото Пейтон в других архивных рекламных кампаниях, на разворотах в журналах Maniac и Whirl, даже несколько фото для American Eagle, но для образа «девушки по соседству», характерного для этой марки, она слишком воздушна. Реклама «Ворона и медведя» выглядит по-другому, на остальных фотографиях Пейтон кажется ледяной богиней, неприступной красавицей, но у «Ворона» она более домашняя, я будто смотрю на личные фотографии, а не на рекламу. Эти снимки по стилю напоминают ту первую фотографию Альбион. Я вспоминаю Пейтон и Чжоу в лифте, когда каждый жест Чжоу копировал жест Альбион, вспоминаю, как Пейтон и Альбион красили ткань в квартире, воображаю, как Альбион делает эти фотографии Пейтон в клетчатой юбке и просит ее принять ту или иную позу.

По данным Архива, Пейтон Ганновер прибыла в Питтсбург из местечка Дарвин в Миннесоте, с населением в триста восемь человек. Ее родители живут на пенсии во Флориде. Они установили виртуальный мемориал. Пейтон – их младшая дочь из пяти детей, но я лишь несколько минут просматриваю в мемориале ее детские фотографии, видео с празднования Хеллоуина, сногсшибательные снимки с выпускных экзаменов, она выглядит слишком идеальной для толстяка в смокинге, цепляющегося за ее корсаж. Я подумывал поговорить с ее родителями и узнать, не упоминала ли Пейтон девушку по имени Альбион, но мне слишком хорошо знакомо чувство утраты, и я не хочу тревожить их воспоминания. Им и так досталось.

Первый раз Пейтон появилась в Архиве как первокурсница университета Чатема. Короткие джинсовые шорты и ботинки со стальными мысками, университетская толстовка. Пейтон сидит в уличном кафе, в окружении цветущих подсолнечников, и читает «Джейн Эйр», не замечая, какое внимание ее ногам уделяют сидящие неподалеку мужчины среднего возраста. Когда она говорит, в голосе слышится акцент Миннесоты.

Оказавшись в большом городе, восемнадцатилетняя девушка стряхивает с себя пыль маленького. Я слежу за ней: вечеринки по выходным, девушки на замызганных диванах, что-то потягивающие из красных одноразовых стаканов, прокуренные подвалы с неопрятными мужиками, в руках у них банки с пивом. Пейтон среди них – как орхидея на овощной грядке, курит сигареты с мундштуком, время от времени щеголяет в монокле, агрессивно флиртует с другими девушками, которые, похоже, толком не понимают, как с ней себя вести. Поначалу она вела разгульную жизнь, напиваясь в стельку на вечеринках, приставала к девушкам и спала со случайными парнями. Она все обращала в шутку, но большую часть времени проводила в одиночестве, без друзей, не считая тусовок на вечеринках.

Отслеживая ее жизнь, я обнаружил Пейтон в парке Шенли, на летнем музыкальном фестивале. Она с группой приятелей, все вместе сидят на покрывале, разложенном на траве. Пейтон уже отращивает волосы, сейчас они не длиннее, чем у Томаса Эллиота, но вьются, и это делает ее еще более юной. Она начала делать татуировку на руке, всего несколько цветков у плеча, лилии и розы. На концерте собрались и другие посетители Архива. Я различаю их лица в толпе – слегка светлее остальных.

Мы замечаем друг друга и иногда улыбаемся, но чаще просто игнорируем друг друга, зная, что иначе испортим иллюзию, будто эти летние ночи никогда не закончатся. Я снимаю ботинки и ощущаю траву под ногами. Выступает «Донора», и Пейтон радуется и смеется, но к тому времени, когда фонари в парке облепляет мошкара, Пейтон уже покидает друзей. Я следую за ней и натыкаюсь на Альбион, сидящую в одиночестве на скамейке в конце парка. Ее волосы собраны под вязаным беретом.

На ней льняная юбка и замшевый жакет. Она на несколько лет старше Пейтон, но им хорошо вместе. Пейтон обнимает Альбион, просовывая руку под жакет, и этот интимный жест, как и пальцы Пейтон, дотрагивающиеся до Чжоу в лифте, будоражит кровь. Им плевать на концерт, на друзей Пейтон. Они целуются. Поцелуй короткий, но явно любовный. Они стараются не выставлять его напоказ, но все равно привлекают внимание окружающих мужчин; мужчины с семьями и играющими на лужайке детьми не могут отвести взглядов от двух целующихся девушек. Пейтон и Альбион уходят вместе, и я следую за ними, но запись обрывается, и меня снова отбрасывает в толпу, к началу.

19 января

Я нашел только два следа Альбион. Один раз, когда она красила ткань в квартире Пейтон, а второй – поцелуй в парке. Я часами не думаю об Альбион, но потом мысли о ней захлестывают меня, поначалу как воспоминания об увиденном, а затем перерастают в желание снова ее увидеть, она притягивает меня больше, чем любой наркотик. Я снова и снова загружаю эти записи и смотрю на Альбион, запоминая все подробности. Смотрю, пока мозг не превращается в изношенную тряпку, а глаза так болят, что даже когда я их закрываю, мне кажется, будто они открыты. Вся остальная жизнь Альбион – это черная дыра, которую я заполняю с краев, словно пытаюсь определить форму предмета по его тени. Я одержим этим расследованием, Альбион поглощает всю мою жизнь. Я снова загружаю запись с поцелуем Альбион и Пейтон в парке…

Я никогда далеко не удаляюсь от Пейтон, потому что она ведет меня к Альбион. И вот Пейтон читает Камиллу Палья[15] за уличным столиком кафе «Пейнера», ходит на йогу в фитнес-центр, бежит по университетскому городку на занятия по Уильяму Блейку и английскому символизму. Время от времени я натыкаюсь на Пейтон с Чжоу и понимаю, что на месте Чжоу должна быть Альбион, а Чжоу – это подделка, и когда я сталкиваюсь с ней в Архиве, то изучаю ее, пытаясь разобраться в оригинале – Пейтон чаще смеется, а Чжоу серьезнее и строже.

Чжоу рассматривает картины в Музее изобразительных искусств Карнеги, указывает на что-то Пейтон, наскоро пробегается по биографии художника или говорит о материалах его работ. Чжоу – это Альбион, напоминаю я себе. Они стоят перед картиной Джона Каррена, на которой изображены две обнаженные женщины в странных, неуклюжих позах. Чжоу упоминает, что Каррен жил в Питтсбурге, а Пейтон слушает, но гримасничает и повторяет позы женщин на картине. Она разыгрывает эту сценку, пока Чжоу не начинает смеяться вместе с ней. Пейтон прекрасно умеет контролировать производимый на мужчин эффект; Альбион более сдержанная, словно стремится стать невидимой. Пейтон подзуживает Чжоу тоже принять позу и просит охранника снять их на фоне картины.

Я нахожу ранние упоминания «Ворона и медведя» в качестве участника модного показа, сборы пойдут на финансирование социального магазина «Девушки Гвен». Среди моделей числится Пейтон, только по имени. Сайт «Девушек Гвен» есть в Архиве, там с десяток фото этого показа, на некоторых – Альбион. Она выделяется среди фотомоделей – в твидовом костюме-тройке, как я понимаю, собственного дизайна, волосы спадают алым каскадом.

А вот Альбион на заднем плане другого снимка. Пиджак расстегнут, руки в карманах, она небрежно прислонилась к колонне и смотрит на подиум, такая же замкнутая, какой я знаю ее по Чжоу. Затем идет серия снимков со студией дизайнера, все без подписи, но на одном я узнаю твид Альбион, она стоит на фоне кирпичного здания, видимо, где-то в Лоуренсвиле. Я запускаю Паука и, конечно же, нахожу это место: около Батлер-стрит в Лоуренсвиле, на Тридцать седьмой, но ссылка на здание повреждена. Кто-то его стер.

Я следую за Пейтон после ее смены в «Кола кафе», через несколько кварталов мы оказываемся на Тридцать седьмой, записи на маршруте скудны, но я снова ловлю ее у выстроившихся в ряд обшарпанных домов у гравийной парковки, один участок от другого отделяют неопрятные изгороди и заросли сорняков. Наверное, Пейтон сама снимала это видео, рассказ от первого лица через глазные камеры. Она вводит код на замке и входит. Внутри дом отремонтировали – здесь полы из ламината, на первом этаже офис и шоу-рум, украшенный настенной фреской с птицей и медведем, надпись «Ворон и медведь» готическим шрифтом. Это студия Альбион. Мастерская наверху, второй этаж отведен под просторный зал с панорамными окнами и открытыми потолочными балками. Чжоу сидит за швейной машинкой и трудится над брюками. Она улыбается при виде Пейтон.

– Вот что ты наденешь, – говорит она.

Я просматриваю записи из студии. Их довольно мало, многие дни либо удалены, либо просто не снимались. Я ищу в Архиве нужный период и нахожу часы, когда Чжоу работает за швейной машинкой или прикалывает ткань на манекенах, но в конце концов натыкаюсь на неподписанную и неподделанную серию. Вместо Чжоу там Альбион, она снимает подготовку к показу видеокамерой на штативе. Одета Альбион в толстовку, штаны для йоги и вязаную шапку с эмблемой «Стилерз». Временная метка на записи – двадцать девятое сентября, почти три часа ночи. Альбион кроит ткань перед шитьем.

Пейтон стоит на возвышении, она в розовой юбке до пола, похожей на водопад роз. Ее грудь не прикрыта, топ в виде корсета лежит на рабочем столе. На редкость сильный ливень превращается в снежные хлопья, парящие за окном. Я помню этот снег, тогда я проснулся и с изумлением увидел, что все покрыто густой белизной. За ночь навалило снега шириной в ладонь. Помню, как мы с Терезой пошли завтракать в Crêpes Parisiennes, гадая, был ли снегопад случайным, или это раннее начало зимы. Но потом снова потеплело, в тот же день снег растаял. Нам оставалось меньше десяти дней вместе. Но в ту ночь, когда мы с Терезой спали, а дождь превращался в снег, Пейтон стоит на возвышении, купаясь в ярком освещении студии, а Альбион приносит ей корсет.

Глядя в окно на снегопад, я замечаю стоящего на парковке мужчину в шерстяном пальто, черном или темно-сером. У мужчины седые волосы. Он смотрит на меня, в точности как я на него, и снег собирается на его плечах и макушке, но в такой темноте лица не разобрать. Когда я поворачиваюсь обратно к девушкам, вместо Альбион уже Чжоу. А мужчина на улице исчез – следы на снегу ведут к дому. Он идет сюда. Я пытаюсь выбраться из Города, но систему заклинило. Я парализован. Система безопасности Начинки вспыхивает красными предупреждениями, сообщая о грозящем сбое сети, но я не могу выбраться.

Дверь студии открывается, и мужчина входит, отряхивает снег с ботинок и снимает пальто.

– Ты кто? – спрашиваю я.

– Имя мне – Легион, – отвечает он.

Я узнаю его, это тот человек в высоком кресле, которого я видел в квартире Альбион, на нем футболка с надписью «Болван». По идее я мог бы протиснуться в дверь мимо него, но он держит меня под полным контролем, я не способен пошевелиться.

– Доминик, верно? – спрашивает он. – Джон Доминик Блэкстон, правильно?

– Ты работаешь на Уэйверли?

Болван улыбается.

– Я так понимаю, ты очередной наркоман Уэйверли, – говорит он. – Печально.

– Кто ты?

– А кто ты? – откликается он. – Джон Доминик Блэкстон, Эллсворт-авеню 5437, Питтсбург, Пенсильвания. Соискатель степени по литературе и визуальной теории в университете Карнеги-Меллона и Вирджинском университете, до недавнего времени – помощник архивариуса «Куценич групп». Злоупотребление наркотиками. Постоянный апгрейд Начинки. Скучная жизнь, но у тебя была любовь. Ты кучу времени тратишь на погружения, чтобы встретиться с женщиной по имени Тереза-Мари Блэкстон. Твоей женой…

– Не произноси ее имени. Не смей произносить ее имя.

– Я же верно излагаю, да? Ты загрузил больше часов одинаковых воспоминаний, чем кто-либо, кого я имел удовольствие знать. Большинство людей наносят кратковременные визиты в Архив, вспомнить счастливые моменты или былую нормальную жизнь, навестить любимых на день рождения или в годовщину смерти. Большинство отдает дань уважения умершим раз или два в год, но ты другой. У тебя прямо мания. Снова и снова ты ужинаешь с женой в чайной «Спайс айленд», чтобы услышать, как она объявит о второй беременности, и погрустить о первой.

– Не смей о ней говорить! – ору я, но голос пропадает, когда Болван шепчет: «Заткнись».

– Я наблюдал, как умерла твоя жена в тот день, потому что мне стало любопытно, хотелось понять, что такого особенного ты в ней нашел. А сам-то ты видел, как умерла твоя жена? Она была на девятом месяце, да? Она ходила за покупками по Шейдисайду, а там полно камер, так что ее смерть видно очень хорошо. Ты не часто смотришь этот момент, да? Слишком болезненно, надо полагать? В магазине «Кардс анлимитед» есть витрина с футболками. Футболки со всякими тупыми или похабными надписями. Твоя жена как раз читала похабную надпись, когда умерла. Интересно, а ребенок толкался, когда упала бомба? Может, он знал, что никогда не родится. Кто это был, мистер Блэкстон, мальчик или девочка?

Он позволяет мне пошевелиться и закричать, и я трясу его, но прикасаться к нему – все равно что к мешку с песком, он тяжелый, слишком тяжелый для настоящего, и я понимаю, что он нереален, мы оба нереальны, конечно же, мы ведь вообще не здесь, никакого «здесь» просто не существует.

– У тебя должна была родиться девочка, – говорит Болван. – Я все про тебя знаю. Тебя легко отследить. Твое пристрастие к наркотикам, больницы, лечение. Все это записано. Твоя смерть очень хорошо задокументирована, как и смерть твоей жены, только твоя смерть медленная, растянута на годы. Ты простой человек. Никаких загадок. Именно из-за этой простоты я дам тебе второй шанс, который обычно не даю.

Я слишком озадачен происходящим, чтобы в полной мере понять угрозу. Пытаюсь найти его профиль в соцсетях, хотя бы имя, но на его профиле лишь ухмыляющаяся голова свиньи с высунутым языком, беспрерывно тарахтящая: «Болван, болван, болван».

– Это ты ее удалил? – спрашиваю я.

– Думаю, я понимаю твою мотивацию, – говорит он. – Ты взялся за это дело из-за проблем с правоохранительными органами, тебе нужна чистая биография и какая-нибудь доходная работенка. Но главное – ты эмоционально втянулся из-за жены. Вообще-то, мне тебя жаль. Не хочу быть несправедливым, Доминик, но у меня контракт, который я должен чтить превыше всех остальных соображений. Тем не менее, думаю, мы можем прийти к взаимопониманию. Ты меня слушаешь?

– Да.

– Перестань искать девушку, которую ты знаешь как Альбион. Сию же минуту. Найди другой способ зарабатывать на жизнь. Не работай больше на Уэйверли, брось это занятие. Иначе мне придется принять меры.

– Какие?

– Взгляни на эту прекрасную девушку, Пейтон Ганновер, – говорит он, обращая мое внимание на то, как Чжоу приподнимает волосы Пейтон, чтобы надеть на нее корсет от платья. Через секунду тело Пейтон скукоживается, рот выворачивается наизнанку, зубы и десны взрываются мокрыми брызгами и стекают по шее к груди, ее лицо расплывается, тело оседает, белокурые волосы выпадают клочками, гениталии открываются, из них на пол хлещет жидкость. И вот уже лежит только искореженное тело. Я пытаюсь это выдержать и смотрю на Пейтон, показывая, что угрозы Болвана на меня не действуют, но ничего не выходит. Я отворачиваюсь.

– Представь, что твоя жена… – говорит – Болван.

– Боже мой! – Его слова врезаются в меня молотком. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста…

– Уже можно смотреть, – говорит он, я снова поворачиваюсь, и Пейтон уже нет, вместо нее расплывается клякса, словно воздух мазнули вазелином.

– У меня есть доступ к программе «Червь Рейнера-Нордстрёма». Знаешь, что это?

– Нет.

– Модификация Паука. За одно мгновение я могу осквернить каждое воспоминание, каждый миг твоей жены в Городе. Могу повредить ее записи, так что даже твой АйЛюкс не сумеет добраться до тех воспоминаний о жене, которые тебе так дороги. Я запущу червя, и она исчезнет. Тебе понятно?

– Да, – отвечаю я. – Да. Я понял.

– Задай себе вопрос: стоит ли потеря жены во второй раз твоей преданности Уэйверли. Думаю, что нет.

– Зачем ты это делаешь?

– Ты меня не слушаешь. Если я пойму, что ты не оставил в покое Альбион, то мы предпримем против тебя меры. Непременно. Все ясно?

– Да, – говорю я. – Я понял.

– Думаю, ты знаешь, где выход.

При выходе у меня кружится голова, Архив – расплывается, но потом восстанавливается, и я – оказываюсь на парковке, под светящимися окнами мастерской Альбион. Снег валит мягкими хлопьями и хрустит под ногами, шквалистый ветер кидает в лицо ослепляющую пелену снега с сосновых ветвей. Домой, домой – в квартиру двести восемь. Я снимаю мокрую одежду в прихожей. Тереза спит, и я прокрадываюсь в постель рядом с ней. Тереза. Я обнимаю ее и прижимаю к себе, ощущаю искусственное тепло тела, и как поднимается грудь от дыхания, пытаюсь удержать ее и не потерять то, что уже потерял.

1 февраля

Когда бы ты сюда ни зашел, здесь полно других людей – слишком многие из переживших Питтсбург хотят вновь почувствовать вкус этого места. «Катц-плаза», так его называли. В центре – фонтан работы Луизы Буржуа, а вокруг него скамейки в форме всевидящего ока. Мы приходим сюда, чтобы посмотреть на конец. Мы толпимся кружком, как в художественной галерее. Мы знаем, что это случится в час тридцать семь минут, и когда момент приближается, наблюдаем – вот он, грузовик на Седьмой улице, из него выходит мужчина со стальным чемоданчиком.

Некоторые начинают плакать, но большинство уже это видели, и много раз. Мы не можем его остановить, не можем переписать историю, хотя она и проходит у нас перед глазами, мы просто смотрим. Мужчина встает на колени в центре площади и поднимает руки в какой-то молитве. Некоторым кажется, что они слышат упоминания Аллаха. Мужчина медлит, и мы гадаем, миллионы людей гадают – что, если в этот момент сомнений он передумает, вдруг он уйдет. Мы смотрим, как он открывает чемоданчик. Вспышка света…

* * *

Она любила здесь гулять. По Уолнат-стрит в Шейдисайде. Любила ходить тут по магазинам – «Эппл-стор», «Уильямс-Сонома», «Каваий», дизайнерский бутик И. Б. Пеппер, – но ее любимым был дорогой универмаг «Кардс анлимитед». Здесь Тереза и умерла – в синих джинсах, заправленных в сапоги для верховой езды, и бежевом кардигане, задрапированном на раздувшемся животе. Я стоял рядом с ней у витрины «Кардс анлимитед», когда она потягивала кофе со льдом из «Старбакса» и рассматривала футболки с надписями. «У моей машины есть конденсатор потока». «Единорог». «Займу место на парковке». «Заводной апельсин».

Я много раз наблюдал, как она смотрит на эти футболки, и пришел к выводу, что в самом конце, в тот последний миг, она рассматривала футболку со строками из песни: «Прекрасный день в квартале». Вспыхивает небо. Тереза прищуривается. Кончики ее волос загораются и полыхают диадемой вокруг головы. Думаю, она умерла слишком быстро, чтобы почувствовать боль. Я всегда считал, что наш ребенок просто исчез в ее утробе, но Болван вонзил в мой разум шипы сомнений, и теперь, наблюдая, как Тереза оказывается в коконе пламени, я воображаю, что наша дочь все понимала, толкалась и извивалась, пока умирала ее мать, а может, даже чувствовала и страдала.

* * *

Расползаются слухи, а желтая пресса гадает, что она наденет, но Гаврил уже намекнул, что в этом году президент Мичем выбрала Александра Порту, протеже Натальи Валевской, и на казни сегодня вечером предстанет как минимум в семи нарядах из осенней коллекции. Я просмотрел сайты Лиги женщин-избирательниц, компартии США, «зеленых», Армии Бога и социалистов Атлантического побережья – они не примут участия, называя это событие показательной расправой и спектаклем. Сегодня вечером казнят девятерых государственных преступников: джихадистов, шпионов, серийных убийц. Я принимаю приглашение Тимоти посмотреть казнь у Уэйверли.

Под дождем, в косых лучах света, стрим выглядит на редкость ярко – демонстранты в Сан-Франциско спалили несколько кварталов в Хантерс-Пойнте, демонстранты в Чикаго подожгли полицейские машины в парке Миллениум. Тимоти подкатывает в «Фиате» и велит мне садиться, пока я не подхватил пневмонию.

Тимоти слушает легкий джаз типа квартета Fontainebleau или Slim Vogodross. Он спрашивает, как мои дела, и я отвечаю, что искал Альбион, но не упоминаю Болвана и его угрозы моей жене. Я собираюсь рассказать лично Уэйверли, получить оплату и завершить работу. Тимоти въезжает на Белтвей и едет со скоростью восемьдесят или восемьдесят пять миль в час, пока минут через сорок пять не съезжает с этого шоссе уже за пределами Вашингтона.

Вирджиния. Через полтора часа езды Тимоти сворачивает с основного шоссе, и мы едем через лес. Близится вечер, между тонкими черными стволами деревьев сгущается темнота. Я устал, уже много дней не брился, и шея обросла густой щетиной, но ничего страшного. Дорога сужается, и начинается подъем. Тимоти надел смокинг, и я беспокоюсь, не буду ли выглядеть по-дурацки – на мне черные брюки, заправленная в них фланелевая рубашка и твидовый пиджак, который я не носил уже много лет. Фары высвечивают лес.

Тимоти резко сворачивает – опасно так водить под дождем. Ветровое стекло подсвечено допом ночного видения, и я смотрю на бледно-зеленые фигуры оленей у кромки леса, их десятки, если не сотни. На ветровом стекле собирается подмерзшая слякоть, пока ее не смахивают дворники. Если хоть один олень вдруг выскочит, я труп. Однажды я наехал на оленя, много лет назад, и вильнул на обочину. Это была самка, как я предполагаю, – вблизи она оказалась небольшой, но кто разберется в этих оленях.

Тогда я ехал ночью по округу Вестморленд. Олень стонал и подвывал – это вроде называют блеянием. Я видел в кино, как люди хладнокровно перерезают шею умирающему животному или убивают его одним выстрелом, чтобы прекратить мучения, но у меня не было оружия, и я все равно не заставил бы себя убить его, даже прикоснуться к нему. Я застыл как вкопанный, увидев кровавый след от своей подошвы. Я отошел в сторонку и просто смотрел, как олениха умирает. Когда она затихла, я прочитал молитвы над ее телом и уехал. А что еще я мог поделать? Ветровое стекло треснуло и выгнулось вовнутрь, когда от него отскочил олень.

– Он далеко живет, – говорю я.

– Но это приятная поездка, – отзывается Тимоти, – а Уэйверли нечасто выезжает. Только когда у него есть дела в городе.

Тимоти снижает скорость, сворачивая на частную подъездную дорогу, петляющую через густой сосновый бор, фонари в мощении подсвечивают ее как взлетную полосу. Видимо, дорога еще и подогревается – на сосновых лапах и по обочинам застыла изморось, но на дороге сверкает подтаявшая влага.

Сосны отступают, и открывается дом Уэйверли, построенный на утесе с видом на неглубокую долину. Сам дом выглядит хаотичным скоплением светящихся кубов из матового стекла. На въезде привратник предлагает поставить машину на парковку, но Тимоти едет дальше, следуя изгибам дороги до самого дальнего конца дома. Мы ныряем в подземный гараж, способный вместить по меньшей мере двадцать машин.

– Обычно здесь пусто, – говорит Тимоти.

Тимоти делает круг, прежде чем останавливается в углу. «Фиат» дребезжит, когда Тимоти глушит двигатель, звук кажется почти оскорбительным среди молчаливых «Мазератти», «Порше» и «Феррари», стоящих по соседству. Белым полотенцем служащий в форме смахивает слякоть с машины, пусть даже «Фиат» – это просто дерьмо. Тимоти как-то притих – возможно, нервничает.

– Не любишь вечеринки? – спрашиваю я.

– Не особо, – признается он.

Лифт с паркетным полом поднимает нас в стеклянный вестибюль. Дверь отъезжает в сторону, и мы купаемся в золотистом свете – внутри дом Уэйверли похож на сон в стиле ар-деко, гости одеты в отлично сшитые смокинги и переливающиеся как драгоценные монеты платья. Уэйверли приветствует нас. Он уже раскраснелся от выпивки.

– Вы уже в нее влюбились? – спрашивает он, пожимая мне руку.

– Простите?

– Вы влюбились в Альбион? – спрашивает он, выдыхая в мою сторону перегар. – Невозможно проводить с ней время и не влюбиться, это оче-видно.

– Не сейчас, – говорит Тимоти.

– Я не влюбился, – пытаюсь сказать я, но Тимоти берет Уэйверли под руку и уводит от меня, прерывая разговор.

– Напитки – в синей комнате, – говорит Уэйверли на прощанье. – А казнь будем смотреть в комнате пряностей.

Похоже, в списке гостей человек сто, а я в своей фланели – словно бельмо на глазу, как я и боялся. Выгляжу просто жалко. Тимоти уже меня покинул, куда-то испарился. Над каждым гостем висит его профиль, эти имена я знаю из сети – советник президента Элрик Бродбент, Мишель Фраули из Аризоны, владелица канала «Господь и револьвер». Актрисы, знакомые по диснеевским ситкомам и девушки из реалити-шоу, Донна из третьего сезона «Привет, крошка» и парень из «Правда или отвага».

Я вызываю Гаврила – может, он узнает еще кого-нибудь – и Гаврил отвечает, что я должен тщательно смотреть, куда наступаю, и вытереть ноги перед уходом. Все здесь носят булавки с портретом Мичем, ставшие популярными после Питтсбурга, – ее профиль как на камее и двойная алая лента в форме сердца. Немного чересчур, на мой взгляд, но ничего такого, чего я не видел бы прежде, – Гаврил таскал меня на приемы с целой кучей знаменитостей, ничего нового в том, что я таращусь на известные лица. Зельда Кун, хозяйка канала «Покупай, трахайся, продавай», беседует с парламентарием-республиканцем из Техаса. Боже, сколько власти в одном месте.

Я перемещаюсь в синюю комнату за выпивкой. Комнату нетрудно найти – это столовая с обоями из синего дамаста. Я беру суши с подноса у проходящей мимо официантки, которая выглядит так, будто ее наняли в модельном агентстве, такое же украшение зала, как кресла в стиле Людовика XIV или огромные пейзажи в позолоченных рамах. Стол превращен в бар, и официант наливает мне бренди. Я выпиваю его одним глотком, чтобы немного успокоить нервы. Официант наливает еще одну порцию.

Сегодня вечером Уэйверли не изображает Гэтсби – никакой меланхолии по утраченным жене и дочери. Он ведет себя с гостями почти легкомысленно, смеется и шутит, и уже слегка запинается от выпитого. Трудно не заметить, когда он зажимает официантку в сумрачном коридоре и целует ее взасос, так что голова девушки откидывается к стене; он тискает ее за грудь через ткань форменного платья, пока официантка пытается удержать поднос и не расплескать шампанское.

Одна гостья смотрит на меня. Она на другом конце комнаты, прислонилась к синему дамасту, одета в шелковое платье кремового цвета, волосы выкрашены в ярко-алый, прямо как у Альбион. Она шлет мне ненавязчивые вызовы. Девушка кажется смутно знакомой, однако ее профиль пуст, и я никак не могу ее вспомнить. Она явно хочет привлечь мое внимание, но я чувствую отвращение к этому розыгрышу. Она что, хочет быть похожей на Альбион, с этими-то алыми волосами? Это подстроил Уэйверли? Или Тимоти? Она знает, что я ее заметил. Девушка берет бокал у проходящей мимо официантки. Уходит из синей комнаты и приглашает меня за собой, но я колеблюсь. Я допиваю бренди и иду за добавкой. Я бросаю на девушку последний взгляд, и она так похожа на Альбион, что я считаю это глюком Начинки – может, и вовсе нет никакой девушки, я просто провел слишком много времени, изучая Альбион, и теперь она является мне в галлюцинациях.

Я покидаю синюю комнату и нахожу девушку – она ведет меня по коридору из матового стекла, с черными статуями обнаженных женщин на постаментах. Еще один коридор. Я потерял ее где-то в лабиринте комнат в стиле восемнадцатого века, довольно консервативных, несмотря на современную архитектуру здания. Над каминной полкой висят фотографии в рамках, на многих из них молодой Уэйверли с волной темных волос, а его глаза того же цвета, что и море за спиной. Большая часть фотографий снята на носу яхты «Дочь Альбиона».

Я никак не могу припомнить, откуда это. Хаус-ман? Теннисон?[16] Пролистываю свою электронную библиотеку и в сборнике английской поэзии нахожу стихотворение Уильяма Блейка «Видения дочерей Альбиона».

На нескольких фотографиях – жена Уэйверли, как я предполагаю, хотя не уверен. Она моложе Уэйверли, но ненамного, скорее привлекательная, чем красавица, с квадратной челюстью и каштановыми кудрями. На фотографиях она появляется дважды, смотрит в камеру, но не улыбается. Его детей на фотографиях нет, ни двух сыновей, которых я нашел в переписи, ни дочери. Я перебираюсь в соседнюю комнату и нахожу там девушку, за которой последовал. Она потягивает напиток из бокала, сидя на кушетке.

– Уже меня забыл?

Услышав ее голос, я понимаю – это Твигги.

– Я тебя не узнал с таким цветом волос, – объясняю я. – Ты же Твигги, да? Подружка Гаврила, верно?

– Твигги – это сценический псевдоним, – отвечает она.

– Твоя «валентинка» навлекла на меня кучу неприятностей. Это же был героин! Обвинение в тяжком преступлении. Я потерял работу. Ты должна была предупредить меня, что в ней.

– Что ты пьешь?

– Уже даже не знаю, – говорю я. – Видимо, бренди.

Она поднимает бокал.

– А у меня бурбон из Кентукки, неразбавленный. За тебя, кузен Гаврила. Жизнь бьет ключом, и мне хочется с кем-нибудь это отпраздновать. Иди сюда, посиди рядом со мной.

Я сажусь на другой край кушетки, и Твигги улыбается при виде моей нерешительности, вытягивает ноги и касается кончиком туфли моих брюк.

– А что случилось с твоей рекламной кампанией American Apparel? – спрашиваю я. – Я не видел тебя в роликах.

– Это все мистер Уэйверли. Он все оплачивает, нет необходимости сниматься в рекламе. А ты что здесь делаешь? Мне показалось, ты не очень-то жалуешь большие приемы. Охотишься на пташек, как и все остальные? Кстати, выглядишь ты отвратно.

– Думаю, мне вообще не следовало приходить, – говорю я. – Я пришел с другом, вроде как посмотреть стрим с казни. Обычно я смотрю такое с Гаврилом, потому что с этого начинается Неделя моды.

– Казни? Думаешь, все поэтому здесь собрались?

– А для чего же еще?

– Ищут, с кем перепихнуться.

– Боже, – говорю я и приканчиваю бренди.

– Мне нравится твоя застенчивость. Ты только посмотри – он покраснел.

– Это из-за спиртного.

– В любом случае в ближайшее время мне не понадобится сниматься в рекламе American Apparel, – заявляет она. – У меня сейчас классный перепихон, который подстегнет мою карьеру. Тебе когда-нибудь выпадала такая удача? Как там у Плат? «Я сделала глубокий вдох и прислушалась к радостному биению сердца. Я есть, я есть, я есть». Я есть, черт побери, и сейчас мое сердце вопит от радости.

– Кто-то нанял тебя для новой рекламной кампании?

– Я любимая девушка Тео Уэйверли, – заявляет она. – Стабильная работа, пока я не состарюсь, вот что это значит. Это его компания дала мне работу в рекламе и познакомила с Гаврилом. Это он потребовал покрасить волосы в алый. Тебе нравится?

– Видно издалека.

– Этот цвет поднял меня в рейтинге стримов и увеличил число кликов до восьмидесяти трех процентов, просто уму непостижимо. «Шанель» и «Диор» уже связались с его компанией по моему поводу. Все происходит так быстро…

– Я думал, тебя интересует поэзия. Ты прислала мне сообщение с просьбой порекомендовать поэзию.

– Если девушка классно выглядит, это не значит, что у нее нет мозгов, – говорит она. – И кстати, я прочитала книгу Адельмо Саломара, которую ты порекомендовал. Я никогда не была поклонницей сюрреализма или автоматического письма. Мне больше интересна исповедальная поэзия, а весь этот сюрреализм – просто куча дерьма.

– Саломар писал о чилийской революции, а там поэтам пришлось изобретать пути, чтобы обойти цензуру, так они и приспособили для своих целей сюрреализм. «Сегодня я записал голос змеи, пожранной тысячью птиц». Это из «Теологии освобождения».

– Ну, в общем, поэзия бессмертна, но красота сожрана тысячью птиц, – говорит она. – Если я посвящу изучению чилийского сюрреализма слишком много времени, никто больше не захочет, чтобы я носила их одежду.

– А я бы почитал твои стихи, – говорю я, но прежде чем она успевает ответить, в комнату входит Уэйверли с бутылкой вина.

– Вот вы где, – говорит он. – Тимоти боялся, что вы заблудились.

– Пока нет, – отвечаю я.

– Почему бы тебе не вернуться к гостям? – предлагает он Твигги.

Она допивает бурбон и ставит бокал на край стола.

– Мне от них тошно, – говорит она.

– Доминик, давайте выпьем в кабинете, – предлагает Уэйверли. – Покончим с делами, чтобы расслабиться и повеселиться.

– Мистер Уэйверли, вообще-то я хотел обсудить с вами свою работу…

– За выпивкой, – настаивает он. – Не здесь.

Кабинет Уэйверли находится на нижнем уровне, мы идем туда по очередному коридору из матового стекла и вниз по лестнице. Это технорай. Камеры виртуальной реальности, аппаратура для записи, двадцатидвухдюймовый монитор на столе, полка с устройствами для Начинки в путанице проводов и рабочий стол с паяльником, материнскими платами и мотками проводов и кабелей. Стена со встроенными полками заставлена книгами, классикой в кожаных переплетах – Гессе, Блейк, Бодрийяр, Шопенгауэр, еще там технические справочники в желтых обложках и коричневые конверты с распечатками.

Среди книг стоят несколько фотографий в рамках – снимки небоскребов Питтсбурга, снова Уэйверли на «Дочери Альбиона», еще раз женщина, которую я посчитал его женой, она сидит на лужайке рядом с цветущим кустом роз. Одна фотография – групповой портрет, Уэйверли и остальные вокруг молодой Мичем, ее отработанная фальшивая улыбка буквально излучает сияние.

– Вы с ней знакомы? – спрашиваю я.

– Я очень хорошо знаю Элеонор. Этот снимок был сделан лет пятнадцать назад. Мы были на предвыборном мероприятии в Кантоне, Огайо, в «Маккинли гранд отеле». Она тогда впервые баллотировалась в президенты.

– Так вы работаете с ней с самого начала ее карьеры?

– До того как я ее приютил, она была просто заблудшей овечкой, – говорит он. – Простите, это звучит резко, но Элеонор не понимала своего потенциала. Она была слишком поверхностной, но я разглядел в ней потенциал. Она была красноречива, мы знали это по шоу, которые она устраивала, и умна, когда того хотела. Умела сострадать. Политика во многом – просто манипуляция известными символами. Она была королевой красоты, выросшей неподалеку от Питтсбурга, консервативна в политических взглядах, христианка. Именно в ней в то время нуждалась страна. И до сих пор нуждается.

– Тимоти говорит, вы можете предсказать поведение людей, манипулировать их свободой воли.

– Не вижу причин, с чего бы Элеонор Мичем могла проиграть выборы, – отвечает он. – Поправка прошла на ура, публика на ее стороне.

Еще одна фотография.

Это дом в питтсбургском районе Гринфилд, в той части квартала, которая спускается к реке. Особняк в викторианском стиле зажат вместе с остальными в тени эстакады, потрепанный и некрашеный, а на стене нарисован белый крест и библейская цитата: «Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия».

– Я узнаю это место, – говорю я. – Мы называли его Дом Христа.

Уэйверли садится за письменный стол, заваленный проводами из миниатюрной материнской платы. Когда он разваливается в кресле, я понимаю, как он, наверное, выглядел в молодости, насколько был одинок. А может, я просто слишком много воображаю, а он просто старый человек, хлебнувший лишку.

– Это церковь, – объясняет Уэйверли. – Или была ею. Помните этот дом? Неудивительно, что он стал знаменитым, с такой-то надписью. Тактичность и скромность никогда не были сильной стороной этой церкви. Туда ходила моя жена. Люди там начинали говорить на незнакомых языках, и прочие чудеса в таком духе. Прежде это была ферма. Большая часть комнат использовалась под женский христианский приют. Это был первый дом в Америке моего прапрадедушки. Я не знаю происхождение своей семьи. Прапрадед владел прокатными заводами в Питтсбурге и Бирмингеме, отец их унаследовал. Я выкупил дом обратно, и когда Китти понадобилось место для приюта, для ее паствы, я отписал дом ей.

– У вас нет фотографий дочери…

– Нет. Я не выставляю здесь фотографии детей. Все они погибли в Питтсбурге, все трое. Я предпочитаю разделять прошлое и настоящее, хранить прошлое только для себя.

Я нахожу еще одно фото Мичем, сделанное вскоре после Питтсбурга, когда она ездила по лагерям беженцев Западной Вирджинии от Агентства по чрезвычайным ситуациям, – эти лагеря устроили для людей вроде меня, оставшихся без крова.

– Когда это случилось, я был в баре в Уиртоне, – говорю я. – Это вы сняли ее в лагере беженцев?

Уэйверли кивает. Спиртное ударяет в голову, и я говорю раскрепощенно, без обычной сдержанности:

– Хочу, чтобы вы знали: в то время, когда у нас ничего не осталось, мы в нее верили. Я голосовал за нее. Она была с запада Пенсильвании, одной из нас, и когда сети предрекали ей победу, я плакал, как и все остальные в баре. Я… я думал, хотя это глупо, что ее победа каким-то образом вернет все назад, все станет как раньше. Она описывала Царствие небесное и говорила, что Господь держит мертвых в своей ладони, что они нашли покой, всю эту чушь, уверяя нас, что жизнь продолжается из-за любви Господа.

– Думаю, эти слова скорее предназначались для всех остальных, Доминик, тех, кто не прошел через Питтсбург, кто был напуган и жаждал утешения. Вряд ли утешение предназначалось нам.

– Я должен поговорить с вами о работе, мистер Уэйверли. Дело в том…

– Нужны еще деньги? Мы можем это устроить через моего секретаря. Тимоти рассказал, какую отличную работу вы проделали.

– В Архиве ко мне подошел один человек. Он угрожал мне. Сказал, что заберет у меня жену, если я не прекращу на вас работать, и я…

– Кто? Что за человек? Как его зовут?

– Его имени я не знаю. Он сказал – «имя мне – Легион», так что, возможно, это и не человек, а группа…

– Его угрозы ничего не значат. До вас на меня в Архиве работали и другие люди, Доминик, и они тоже с ним встречались. Это бумажный тигр. Если вы сумеете его идентифицировать, я заплачу – втройне.

– Я не могу рисковать потерей своей жены.

– Что вы такое говорите, Доминик?

– Я ценю все, что вы для меня сделали, – говорю я. – Но не могу рисковать потерей Терезы. Я вернусь в реабилитационный центр, мистер Уэйверли. Отдам АйЛюкс обратно.

– Я разочарован. Конечно же, все равно останьтесь на вечеринку, и я переведу те деньги, которые вам должен. Я очень разочарован. Вообще-то, вы прекрасно работали.

– Такого рода расследованиями могут заниматься многие, – говорю я. – С вашими-то деньгами вы можете нанять настоящего библиотекаря из Архива. Это не обязательно должен быть я.

– Отдохните пару дней и обдумайте все еще раз. Я понимаю, вам угрожали. Разумеется, я могу вас защитить.

– Вы не сумели защитить Альбион.

Гости собираются в комнате пряностей – это игровая комната на первом этаже, с установленными амфитеатром сиденьями. Стены украшены оленьими головами. Когда включается видеотрансляция, комната превращается в копию Капитолия изнутри, сенаторы, главы палат и судьи Верховного суда как будто среди нас. Девять заключенных одеты в черные робы, под стать мантиям судей. В кандалах и наручниках, они стоят на коленях.

– Госпожа президент Соединенных Штатов…

Мичем идет между нами в переливающемся платье от Александра Порты, похожая на валькирию. Некоторые сенаторы аплодируют и становятся на колени, протягивая руки, чтобы дотронуться до нее, когда она идет по проходу. Алые повязки на глазах заключенных как раз в тон к ее платью и перчаткам. Видимо, это должно изображать слепое правосудие. Мичем останавливается перед каждым заключенным, изучая их, как покупатель приценивается к мясу. Предлагает каждому шанс раскаяться, присягнуть в верности Соединенным Штатам, но они молчат.

Я не политический радикал, но даже я не перевариваю эти казни – заявления и молитвы, унижение, замаскированное под честь. Мичем надевает на голову каждого заключенного черный мешок. Их представляют ей одного за другим, и она подписывает ордера на казнь серебряной ручкой. Их застрелят в висок, а тела завернут в черные флаги. По мотивам этих казней снимут тонны порнографии, так всегда бывает – классические секс-видео Мичем со вставками смертельных выстрелов и окровавленных тел. Я не хочу быть частью этого, слушать ее выступление перед Сенатом, в котором она использует память о погибших для оправдания публичных казней.

– Насмотрелся?

Меня отыскал Тимоти. Его губы плотно сжаты, словно он изо всех сил пытается сдержать крик. Я никогда не видел, чтобы он был в таком раздрае – глаза покраснели и налились слезами. Он улыбается мне, но из-за этого выглядит только хуже, и на короткое и жуткое мгновение мне кажется, будто он набросится на меня и укусит.

– Я… Да, с меня хватит, – отвечаю я. – Можно уходить.

Погода переменилась. Тимоти пытается развеять свою злость и мчится по извилистой скользкой дороге в лесу, на ветровом стекле «Фиата» мелькают предупреждения о снегопаде, а трехзначная цифра скорости подсвечивается красным. Я откидываюсь назад, в голове все плывет, я уговариваю себя, что хорошо бы умереть, если машину поведет на льду и мы врежемся в заснеженное дерево. Я верю, что так будет лучше…

– Мистер Уэйверли сказал мне, что ты прекращаешь работу, – говорит Тимоти, прерывая молчание, казавшееся бесконечным.

Я думаю о Твигги и Альбион, глядя на темную пелену сосен.

– Твое лечение под пристальным контролем, – говорит Тимоти. – Ты не достиг того прогресса, на который я рассчитывал. Возможно, я ошибся насчет тебя, и нужно рекомендовать более интенсивное лечение – групповую терапию, запрет на работу. Вполне возможно, тебе пойдет на пользу пребывание в психиатрическом учреждении. Может даже вмешаться комиссия коррекционного центра.

– Не поступай так со мной, – прошу я, осознавая таящуюся в его словах угрозу, прекрасно понимая, что он может устроить мне западню, если захочет. – Я не прекращаю лечение, доктор Рейнольдс, и благодарен за особое отношение, но просто не могу продолжать работу на Уэйверли.

– Ты понятия не имеешь, насколько эта работа важна.

– Но почему Альбион? – спрашиваю я. – Мистер Уэйверли назвал свою яхту «Дочь Альбиона». А дочь назвал Альбион.

– Существует общепринятое заблуждение по поводу Христа, – говорит Тимоти.

Мне не нравится, какой оборот принял разговор, но я не знаю, как его прекратить. Валит тяжелый снег, дорога бела, не считая следов шин, но Тимоти ведет машину безо всякой осторожности. Меня охватывает чувство, что я и в самом деле могу умереть – я ощущаю легкость бытия и перестаю его контролировать.

– Давай помедленнее, – только и произношу я.

– Когда я говорю с людьми, которые испытывают мучения, – произносит Тимоти, – они часто рассказывают, как находят утешение в том, что Христос имел дело с грешниками. С проститутками и сборщиками податей. С пьяницами. С вором, которого распяли вместе с ним. Родители часто говорили мне, что, как бы ни грешили, как бы ни вредили самим себе или другим, они были спокойны и считали, что Христос их спасет. Думали, будто каким-то образом перенесутся в лучший мир и продолжат грешить, но, когда придет время, обретут духовное совершенство, ведь их душа чиста, вне зависимости от того, насколько испорчено тело. Я уверял их, что Христос не принимает грешников. Мы можем быть грешниками, когда Христос призывает нас к себе, но он не примет грешников. Он требует, чтобы мы отреклись от грехов, и только тогда можем следовать за ним, уподобившись ему. Это не значит повернуться к миру спиной, совсем наоборот. Он требовал от двенадцати апостолов отдать жизнь ради полного соединения с ним. И требует того же и от нас.

– Измениться не так-то просто.

В свете от надписей на ветровом стекле взгляд Тимоти сверлит меня, словно я уже не тот, кто нуждается в помощи профессионала или хотя бы в сочувствии, как будто я уже потерян. Я не могу вынести бремени этого взгляда и снова отворачиваюсь к снегопаду. Наверное, так бывает, когда тебя подхватывает отлив – ты идешь, погружаясь в воду, и вдруг чувствуешь, как тебя тащит вперед. Я внезапно осознаю – то, во что я впутался, это нечто гораздо большее, чем психотерапия и разрешение на работу. В полной тишине Тимоти еще увеличивает скорость. Приближаются встречные фары, поначалу светящимися точками с булавочную головку, но потом вырастают в четкие огни. Как легко будет Тимоти дернуть рукой, чтобы эти огни поглотили нас, и я гадаю, не размышляет ли он иногда, насколько легче умереть, чем жить. Я в готовности закрываю глаза.

3 февраля

Покупай, Америка! Трахайся, Америка! Продавай, Америка!

Это CNN.

Полицейский блокпост в Коннектикуте. Я стою в очереди перед сканером. Ри-Ри в пустыне с задравшейся юбкой. Жми сюда! Полицейские ведут собак от машины к машине для выборочного досмотра, некоторых водителей просят пройти через сканер, а других пропускают. Женщину столкнули с платформы в нью-йоркском метро, трансляция с места происшествия. Жми сюда! Пишу Симке: «Я на блокпосту, задерживаюсь». У меня возникает паранойя – а вдруг в карманах осталась дурь? – и я проверяю их, но я чист. Я чист.

«Я вас подберу, оставайтесь там», – отвечает Симка.

Полицейские в непрозрачных шлемах и держат нас под прицелом, но мы подчиняемся, нет нужды в запугивании. Их трое, и этого достаточно для поддержания порядка. Один машет мне, чтобы я прошел в ворота сканера. Желтый огонек сменяется зеленым. Меня отводят в сторону и велят развести руки и расставить ноги, а другой коп проводит по мне ручным сканером. Они проверяют Начинку, и вспыхивает антивирус, но я даю разрешение. Желтый огонек сменяется зеленым. Меня отводят к кирпичной стене, и третий коп меня фотографирует. Моя электронная подпись подтверждает, что личность соответствует фотографии. Я могу идти.

Симка забирает меня в своем «Смарте». Он пожимает мне руку и хлопает по плечу.

– Оборвите соединение, – велит он.

У меня на затылке есть бугорок – в том месте, где череп начинает изгибаться к шее. Это выключатель. Я надавливаю на него, и Начинка выключается, дополненная реальность исчезает, и я вдруг оказываюсь словно в тумане, без глазных линз.

– Теперь можем поговорить.

Симка держится по правой стороне Белтвея, круиз-контроль установлен ниже скоростного лимита, и другие автомобили мелькают мимо.

– Когда вы послали мне сообщение, то сказали, что у вас проблемы с доктором Рейнольдсом, так? – спрашивает он.

– Думаете, он может подслушивать через Начинку?

– Это возможно, – кивает Симка. – Некоторые психиатры используют этот трюк, чтобы подсматривать за привычками пациентов. Так что происходит?

– Тимоти мне угрожал, – объясняю я. – Угрожал, что изменит методику лечения и запрет в спецучреждении.

– За что?

– Потому что я отказался продолжать работу. Потому что перестал помогать Уэйверли с Архивом. Уволился.

– И он вам угрожал? Это паршиво, Доминик. И незаконно. Могу написать кое-кому из своих – коллег.

Симка живет в Чеви-Чейзе, на бульваре рядом с рекой Рок-крик, в типичном для Мэриленда доме: длинном и двухцветном, с кирпичом понизу и белым сайдингом наверху. Однажды я уже здесь был, на рождественской вечеринке, когда находился в лучшей форме. Я был единственным пациентом среди приглашенных. Я познакомился с его семьей – женой и сыновьями-близнецами. В то время мальчики были еще крохами, но теперь уже подросли, и по гостиной разбросаны завалы игрушек. Когда я вхожу в дом вместе с их отцом, дети ведут себя вежливо.

Конечно, они меня не узнают, но представляются и пожимают руку, а потом убегают в соседнюю комнату, и дом сотрясается от их возни. Реджина, жена Симки, на несколько лет моложе его, ее кудри до сих пор черны. Она обнимает меня как заблудшего сына, вспоминает мое имя и приглашает к кухонному столу, что-нибудь выпить. Она берет у меня пальто и приносит пиво.

Мы вместе ужинаем. Я уже давно так хорошо не ел. Мальчики носят футболки команды «Редскинз» и в каждую паузу между разговорами взрослых вставляют что-нибудь про финал чемпионата. Реджина приготовила венский шницель. В приложении «Хорошая еда» всплывает информация о калориях, а рецепт показывается в «Обмене рецептами». Ужин завершается яблочным пирогом и кофе. Симка выставляет меня перед детьми какой-то знаменитостью, словно образование придает мне значимости. Мальчики спрашивают про «Приключения Тома Сойера», и я способен ответить на их вопросы. Это приятно, даже очень. Я рассказываю им, что сцена с покраской забора – это основа американского капитализма, и они изумленно таращатся на меня. Симка объясняет, что это лишь ловкий трюк, смешной рассказ. Он предлагает мне остаться на ночь – в удобной постели, вдали от всех забот.

– Конечно, – соглашаюсь я, – я никуда не спешу.

Мы пьем коньяк в его кабинете. Окно выходит на лесистый задний двор. Около часа мы болтаем за выпивкой, осознанно избегая главной темы, и гадаем, какой роман мог бы написать человек по фамилии Лир.

– Фрейд бы заинтересовался этим случаем, Доминик.

Я остаюсь в одиночестве, пока Симка с женой укладывают спать мальчиков.

– Наденьте пальто, – говорит Симка, когда снова спускается вниз.

Мы выходим через заднюю дверь и идем по дорожке через сад его жены. Симка светит вперед фонарем, и мы молча спускаемся по травянистому склону к лесу, в амбар, который он отремонтировал и превратил в столярную мастерскую. Он включает свет – ряды флуоресцентных трубок – и приглашает меня войти. Потом длинной спичкой разжигает черную дровяную печку по центру комнаты.

– Могу включить электрическое отопление, – говорит он, – но у меня полно щепок, к тому же я люблю запах дыма.

Я сажусь на лавку за массивный стол у печки. Симка прихватил термос с кофе.

– Здесь мы можем говорить свободно. Столярная мастерская помогает мне прояснить голову. Это как дзен, в каком-то смысле. Когда я превратил этот амбар в мастерскую, то изолировал его от сети файрволом. Не хочу, чтобы мне тут мешала навязчивая реклама. Это зона тишины. Здесь так спокойно.

Он делает действительно элегантную мебель. Я видел мебель в его приемной в городе, но эта мастерская – что-то вроде демонстрационного зала. Комоды и столовые гарнитуры, стулья и столы, и все в едином стиле. Стыки явно деревянные и отлично подогнаны. Симка наливает мне чашку кофе из термоса, потом наполняет свою. Здесь тихо – я слышу даже далекое ворчание реки Рок-крик. Я много лет не слышал журчания воды по руслу, наверное, с самого детства, когда ходил с родителями в поход в парк Огайопайл.

– Что-то пошло не так между вами и доктором Рейнольдсом. Вы упоминали, что он вам угрожал.

– Тимоти слишком близок с человеком по имени Уэйверли, – объясняю я. – Похоже, Тимоти и заинтересовался мной только по одной причине – чтобы завербовать меня для работы на Уэйверли – найти его дочь в Архиве.

– Теодор Уэйверли – отец доктора Рейнольдса, – говорит Симка, и потрясение от этой связи пробирает меня до костей. Заметив, насколько я поражен, Симка поясняет: – Я навел справки. Вы позвонили мне по проводному телефону, и мне это показалось странным, пока я не сообразил, что вы, должно быть, хотите сохранить нашу встречу в тайне. В комиссии коррекционного центра у меня есть друг, очень близкий. Я спросил его насчет доктора Рейнольдса. Пришлось его убедить.

Я открываюсь доктору Симке и говорю с ним, как со старым другом. Он пишет заметки в желтом блокноте, как обычно, когда меня слушает. Я рассказываю ему про Альбион, про Болвана. Снова повторяю про угрозы Тимоти.

– У доктора Рейнольдса есть собственные проблемы, – говорит Симка. – Не понимаю, почему он затребовал именно ваше дело. Может, для Уэйверли, не знаю. Когда тем вечером вас арестовали в Дюпон-Сёркле, у меня были связаны руки – из-за обвинения в серьезном преступлении комиссия коррекционного центра потребовала внести изменения в лечение. Я пытался оставить вас у себя, но доктор Рейнольдс поднажал, чтобы вас перевели к нему. Не знаю, по какой причине…

– Какого рода проблемы? – спрашиваю я.

Симка открывает папку, которую принес с – собой.

– Это досье доктора Тимоти Рейнольдса. Для людей моего круга в порядке вещей самим пройти психотерапию, прежде чем начинать практику, это нечто вроде профессиональной консультации, чтобы работа не сказалась пагубно на нас самих. И я, и Тимоти несколько лет посещали одного и того же терапевта. Это сведения, которые записывал доктор на их встречах.

– Как вы это достали?

– Как я и сказал, попросил об одолжении некоторых влиятельных психотерапевтов. Тот доктор, которого посещали мы с Тимоти, мой наставник, очень давний друг. Я объяснил ему серьезность ситуации.

– Вы не обязаны разговаривать об этом со мной, – говорю я. – Не хочу втягивать вас в неприятности.

– Раскрытие информации о пациенте идет вразрез со всеми врачебными принципами, – признает Симка. – Но я встревожен.

– Что происходит, доктор Симка?

– Рейнольдс – не настоящая его фамилия. Когда завели это досье, он выступал под именем Тимоти Биллингсли. А прежде был Тимоти Уэйверли. Его обвиняли в нападении на жену, у него были проблемы с законом.

– В нападении на жену? Он бил жену? Тимоти говорил мне, что не был примерным мужем, но я даже не думал…

Симка листает дело Тимоти и говорит:

– Взгляните на это.

Он разворачивает рисунки – те же «карты памяти», что я рисовал на сеансах у Симки, но эти совсем другие. На первых – Дом Христа, тот самый, который Уэйверли отдал пастве своей жены под женский приют. Тимоти, как сын Уэйверли, жил в этом доме, а его мать была там главной. И тут в памяти всплывает вся религиозная чушь, которой потчевал меня Тимоти.

Симка вытаскивает другой набросок и расправляет его на столе. Рисунок напоминает работы Россетти[17] – женщина расчесывает алые волосы.

– Альбион…

– Рейнольдс боролся с депрессией и склонностью к насилию, – говорит Симка. – Это из-за чувства вины после Питтсбурга. Он пристрастился к порнографии, самой жесткой. С насилием. Он много говорил об этих проблемах со своим психотерапевтом. Лечение прекратилось внезапно – в последнем отчете говорится, что Тимоти позвонил врачу из больницы. И сказал, что заново родился.

– Он вырвал собственную Начинку. Он сам мне об этом сказал.

– Чуть не погиб при этом, – добавляет Симка.

Симка дает мне полистать остальные рисунки в папке. Все они потрясающе реалистичны, сделаны цветными карандашами или углем. Симка расхаживает по мастерской и прибирается, чтобы чем-то занять руки, нарушение врачебной тайны его явно беспокоит. Бывший терапевт Тимоти сгруппировал рисунки: пачка с Домом Христа, несколько портретов Альбион. Третья группа оказывается пугающей. Закованная женщина в темнице. Две женщины в наручниках, лежащие в постели. Женщина тонет в трясине, вокруг нее камыши. На другом рисунке она уже наполовину погружена в ил у реки.

– Боже…

Это она, боже мой, это она…

– В чем дело? – спрашивает Симка.

Речушка Девять Миль выписана точно. Тело девушки наполовину погружено в ил, у крутого склона, по которому через парк петляет беговая дорожка. Река нарисована черной лентой. Я гляжу на рисунок, и сцена всплывает как наяву – вот я опустился на колени в холодной грязи и вижу белую кожу и темные от грязи волосы. Наверное, неглубокую могилу размыло ливнями, или река поднялась, обнажив ее тело, затянутое течением. Здесь нарисовано лицо женщины, которую я разыскивал.

– Это Ханна Масси, – говорю я. – Это место преступления. Тело, оно…

– Вы уверены? Совершенно уверены? Я позвоню в полицию.

– Нет-нет, лучше не надо, – уверяю я. – Я свяжусь с Куценичем. Для таких случаев существуют специальные протоколы. Боже! Полиции плевать на преступления, сохраненные в Архиве, над нами только посмеются. Куценич знает, что делать.

Я говорю Симке, что мне надо подумать. Он предлагает покопаться в материалах по Тимоти и выудить все детали, может, обнаружатся еще какие-нибудь полезные сведения. Около часа ночи мы возвращаемся в дом через сад жены Симки. Он готовит для меня гостевую комнату и дает два пледа на случай, если я замерзну.

– Тут сплошные сквозняки, – объясняет он. – Утром еще поговорим.

Я залезаю в постель, в прохладные объятья хрустящих простыней. Мозг бешено работает. Уставившись во тьму, я прислушиваюсь к незнакомым скрипам засыпающего дома. Начинка автоматически подсоединяется к сети. Я размышляю.

Может, Уэйверли и не хотел, чтобы я нашел Альбион.

Может, никакой Альбион и нет и никогда не – было.

«Альбион» – это название яхты Уэйверли, и – только.

Уэйверли и Тимоти, отец и сын, втянули меня в это, потому что я нашел тело Ханны Масси. Может, они взяли меня в оборот, чтобы держать под присмотром, вызнать, много ли я знаю, и решить, как со мной поступить.

Запутать меня вымышленной Альбион, отвлечь…

Накатывает тошнотворное понимание происходящего, но кое-что не сходится. Альбион существует, конечно же, существует, ведь много лет назад Тимоти нарисовал ее для своего психотерапевта. Да и с чего бы такому человеку, как Уэйверли, устраивать все это, заставлять меня искать Альбион, только чтобы держать меня под присмотром? Он мог бы приставить ко мне соглядатая или… или подстроить несчастный случай. По мне не будут долго горевать. От этих мыслей меня прошибает дрожь, а паника не дает поверить в то, что Уэйверли или Тимоти решились бы меня убить. Я не верю в это или стараюсь не верить, но рисунки тех женских тел – все равно что признание, и в голове возникают леденящие кровь сцены вероятной смерти.

Я отправляю сообщение Куценичу с просьбой о встрече. Во входящих дожидаются послания от Тимоти, расплывчатые предупреждения о моей терапии – похоже, он знает, что я сейчас у Симки. Куценич не отвечает, и я снова его вызываю.

Два часа ночи. Я регистрируюсь в чате круглосуточной справочной службы мировых новостей. Ко мне присоединяется библиотекарь, вероятно, ИИ, с кошечкой на аватаре.

«Чем могу помочь?»

Я прошу провести поиск в архиве питтсбургской «Пост-газетт» по имени Тимоти Биллингсли. И тут же получаю результаты. Лицо Тимоти. Он более худой, с неопрятной бородкой, скрывающей тонкие губы, но глаза те же. Я читаю. Домашнее насилие, аресты. Я прошу ИИ провести поиск по лицу, не ограничиваясь только этим источником, и бот выдает результат из газеты «Таймс-Пикаюн», под именем Тимоти Филта, арестованного за убийство жены Ронды Джексон в Девятом округе Нового Орлеана. Ее нашли в собственной квартире, с головой, расколотой алюминиевой бейсбольной битой. Тимоти остановили за разбитую габаритную фару и обвинили в убийстве. В машине нашли следы крови с совпадающей ДНК. Его приговорили к смерти, но так и не казнили – благодаря помилованию губернатором Луизианы.

Филт превратился в Биллингсли. В Джорджии его снова обвинили в семейном насилии – теперь он был женат на Лидии Холланд. Именно о Лидии мне рассказывал Тимоти – той женщине, которой он изменял, она была его женой, когда случилась катастрофа. Они жили в Питтсбурге, но, видимо, переехали из Джорджии. Тимоти рассказывал, что они с женой путешествовали по югу, когда все произошло. Я делаю поиск по имени Лидия Биллингсли. И получаю только один результат – она была волонтером на благотворительном завтраке в Гринсберге. Тимоти сказал, что развелся с женой, и я ищу ее по девичьей фамилии – Лидия Холланд. Имя всплывает в февральской «Таймс-Пикаюн», через четыре месяца после Питтсбурга. Ее тело обнаружили связанным, с кляпом во рту, утопленным в болоте Ханиайленда. Ее нашел рыбак, поначалу не разобравшись, на что наткнулся. Ее лицо было порезано и раздулось в воде, а горло рассечено так глубоко, что голова почти отделилась от тела. Руки были отрезаны.

В тишине гостевой спальни я вздрагиваю от звонка входящего сообщения. Я сажусь в постели, в темноте светится мой профиль. Сообщение от некой Вивиан Найтли, с темой «Предрассветные стихи». Я открываю его. «Ты хотел почитать мои стихи, так вот они. Надеюсь, ты не дурил меня, говоря, что это тебе интересно, потому что я никому их не показывала. С любовью, Твигс».

Она прислала мне рукопись объемом с небольшую книжку – страниц тридцать или около того. «Предрассветные стихи» начинаются с такой – строчки:

«Я потянулась к тебе утром, но ты уже ушел».

* * *

Я больше не могу здесь оставаться. Заказываю такси и следующие пятнадцать минут провожу, склонившись над унитазом в гостевой спальне, глядя на свое отражение в воде и пытаясь сдержать подступившую от нервного напряжения рвоту. Это Тимоти убил Ханну или он просто знал, где она лежит? Дом погружен в тишину – видимо, Симка уже спит. Я выхожу на крыльцо, на утренний мороз, от которого немеют пальцы, смотрю на облачка своего дыхания и притоптываю, чтобы не замерзнуть. Когда подъезжает такси, я спешу к нему, чтобы водитель не успел посигналить, нарушив предрассветную тишину. Называю водителю адрес Куценича. Я думаю об измазанном в глине теле Ханны. Думаю об Альбион, но думать об Альбион – это как смотреть в одну точку так долго, что она начинает исчезать.

4 февраля

Куценич живет на пересечении Бэрракс-роу и Восьмой, в таунхаусе, стоившем ему пару миллионов, несмотря на уличную парковку и мощеный пятачок вместо лужайки перед крыльцом. Уже рассвело, но уличные фонари еще горят.

Я нажимаю на звонок, и в тишине дома раздается трель.

– Куценич? – Я колочу по двери. – Это Доминик.

Перед домом припаркован его «Эксплорер», одно колесо стоит на тротуаре. Хотя занавески задернуты, я заглядываю в щель и вижу в гостиной оставшийся с вечера беспорядок: коробки из-под китайской еды навынос, недопитая двухлитровая бутылка «Маунтин дью» – типичный ужин Куценича, когда он пишет код.

– Куценич, открывай. Это Доминик. Куценич…

Вдалеке, на более оживленной улице, шумит нарастающий поток машин.

– Куценич, открой чертову дверь!

Теперь из дома доносятся шорохи. Щелкает задвижка, и Куценич открывает дверь. В джинсах и мятой фланелевой рубашке он выглядит так, будто и не раздевался со вчерашнего вечера, пепельные волосы всклокочены после сна. Он приглаживает двумя пальцами бороду – нервный тик, выдающий, что он задумался и точно не знает, как ответить на поставленный вопрос.

– Доминик, – говорит он.

– Я отключил соединение.

– Входи. Входи. Сделаю кофе.

Свой дом он использует под офис «Куценич групп» – совещания проходят в гостиной, сотрудники сидят на диванах или шезлонгах, запивая кока-колой сырные чипсы, пока Куценич пишет на доске. Я никогда не был здесь наедине с Куценичем, и дом кажется странно пустым, только гудят и щелкают сервера в коридоре, установленные в вишнево-красные шкафчики. Прихрамывая, Куценич ведет меня на кухню.

– Кофе, – говорит он, и кофемашина с урчанием оживает. – Хочешь роллов с орехами?

– Расскажи мне о запросе № 14502, – прошу я. – Ханна Масси, спор по страховке «Стейт фарм», над которым я работал, когда ты меня уволил. Кто сейчас над ним работает?

– Никто. Дело больше не существует.

– Чушь собачья.

– Проверь в «Стейт фарм», если желаешь. Теперь у них числятся только дела под номером 14501 и 14503.

– Ты не можешь просто это проигнорировать, мать твою, – говорю я. – Девчонку убили, сукин ты сын. Когда ты меня уволил, я считал, что ты продолжишь этим заниматься. Я тебе доверял, чтоб тебе пропасть. Она такого не заслужила.

– Доминик, мне есть что терять, – говорит он, как будто уменьшившись в размерах, его обычно магический взгляд становится трусливым и умоляющим.

Куценич отворачивается, нарезает ролл с орехами и подогревает в микроволновке.

– Давай, рассказывай, что происходит, – велю я.

Мы едим за столом для совещаний, по комнате разбросаны бумаги, на доске остались записи красным маркером – временны́е метки, исторические заметки о Питтсбурге. Похоже, они занимались обрушением здания «Юнион траста», судя по лежащим на столе фотографиям.

– Что тебе сказал Уэйверли, когда расспрашивал обо мне?

– Ты уже упоминал это имя. Когда послал мне сообщение, ты сказал, что встречаешься с человеком по фамилии Уэйверли. И что тебя настойчиво уговаривали. Я никогда с ним не встречался.

– Теодор Уэйверли.

– Боже, Доминик, ты хоть знаешь, кто это?

– Он сказал, что поговорил с тобой, навел обо мне справки. Якобы ты поведал ему о моем пристрастии к наркотикам, о том, как я работаю. Он заявил, что проверял мое прошлое, прежде чем нанять.

– Доминик, я никогда с ним не встречался.

– Расскажи мне все, что знаешь о Ханне Масси.

– Я знаю лишь то, что получил от тебя. Когда ты нашел ее тело в Архиве, я доложил об этом «Стейт фарм» и ФБР. Со мной связался агент из местного отделения, сказал, что они поддерживают контакт и со страховой. Я уже прежде имел дело с этим агентом, и не единожды. Я объяснил, что мы еще расследуем этот случай для страховой, и передал ему всю имеющуюся информацию. Для ФБР это лишь лишняя писанина, неприоритетное дело. Вообще-то всю работу делает бот, это просто формальность. Никто не ждет, что ФБР предъявит обвинение по происшествию из Архива. В такого рода делах мы лишь заполняем необходимые бумаги.

– Так что же такого особенного в ее деле?

– Это произошло вскоре после твоего… инцидента. Ты потерял над собой контроль в Дюпон-Сёркле, и мне пришлось тебя уволить. Пришлось, ведь это был уже не первый случай и серьезное обвинение. Я сообщил об увольнении в программу помощи служащим, и мне сказали, что обо всем позаботятся, что твоим делом займется коррекционный центр.

Куценич рвет в лоскуты салфетку. Он потирает колено, и я спрашиваю его, что с ногой.

– Доминик, мы оба серьезно вляпались, и ты, и я. Вскоре после твоего увольнения появились копы, постучались в дверь как-то вечером, часов в восемь или в полдевятого, сказали, что хотят поговорить о тебе. Их было трое, прежде я никогда их не видел. В черных балаклавах и в броне. Их значки были замазаны, чтобы я не сумел найти профиль по номеру. Я решил, что они хотят поговорить о твоем аресте, может, о твоем прошлом, попросят меня подписать еще какие-то бумаги…

– Но они хотели узнать о Ханне Масси.

– Они хотели узнать все относительно нашей связи с этим делом, – говорит Куценич. – Кто занимался расследованием? Кто видел файлы? Как ты нашел тело, где искал, почему искал именно там, над чем ты работал. Они просмотрели файлы, касающиеся этого дела, и повредили мой экземпляр, запустив червя. Они хотели знать о тебе все. Хорошо ли ты работал, сколько времени ей посвящал – все.

– И ты им рассказал?

– Я рассказал то, что они хотели знать. Конечно, рассказал, но они и так уже все знали, Доминик. Они ясно дали понять, что дело № 14502 больше не существует, его стерли и мне не следует заниматься ничем, что как-то с ним связано, за потерю работы по контракту мне выплатят компенсацию. Они сказали, что утрясут все со «Стейт фарм», никаких вопросов не возникнет. Сказали, что ценят мою готовность сотрудничать, и если я и впредь буду так себя вести, то останусь целым и невредимым. Так и сказали – «целым и невредимым». А если ты попытаешься со мной связаться, я не должен отвечать.

– Но сейчас ты со мной.

– Я доложу об этом, как только ты уйдешь. Позвоню в окружную полицию и сообщу, что ты был здесь. А что еще мне делать? Ты просто свалился как снег на голову…

– Тебя били? Я спросил про твою ногу.

– Прощальный подарок, – говорит Куценич. – Я пожал им руки, заверил, что готов сотрудничать. Проводил до двери. И тогда один из них обернулся, достал дубинку и ткнул меня в грудь, вот сюда. От удара я упал, и коп дважды ударил меня по колену.

– Боже! Прости, – говорю я.

– Не за что, Доминик. Просто… ты не знаешь, во что ввязался. Сделай то, о чем они тебя просят, что бы это ни было. Избавься от всего этого.

5 февраля

Я хочу снова увидеть Ханну.

Кто-то записал все дорожки у реки Девять Миль, все мостики и глинистые заводи, деревья и даже обратную сторону листьев. Записи из университетской базы данных заполняют пробелы там, где не записывали люди, этот участок был важен для ученых-экологов, занимающихся долговременными эффектами в заброшенных промышленных зонах. Мы с Терезой гуляли здесь осенью, уже ближе к зиме, через несколько недель после выкидыша. Мы не ссорились, как некоторые знакомые пары, которые начинали пить и ругаться или с головой погружались в работу.

За все годы знакомства у нас было всего несколько значительных ссор, в основном по пустякам, вообще без причины, но однажды я обидел ее в этом парке и теперь не могу бродить здесь, не вспоминая боль, которую ей причинил. Тереза любила этот парк. Другие парки в городе тоже были прекрасны, но слишком вылизаны для любителей пробежек и семей с детьми в колясках. А у реки Девять Миль оставались неухоженные места, где можно сойти с тропы и найти цветы на залитых солнцем пятачках.

Несмотря на бесчисленные прогулки по этим дорожкам, память возвращает меня к единственному дню, когда я так постыдно ее обидел. Новый слой – журчание ручья неподалеку. Новый слой – пение птиц. Новый слой – прохлада тени и запах почвы. Ветер в листве. Я помню, на Терезе был кардиган цвета древесной коры, а ее волосы – цвета золотистой листвы, умирающей на ветвях. Мы держались за руки, ее пальцы были холодными. Она о чем-то задумалась, глядя через плечо на лес и собирающиеся там тени.

– Может… даже не знаю. Может, это и к лучшему, что мы ее потеряли, – сказал тогда я. – Может, лучше нам не иметь детей. Вся эта суматоха…

Она не закричала, а осела на землю, рухнула на тропу, как будто лишилась легких.

– Прости, – пробормотал я в попытке ее утешить, но ничего не вышло.

До сих пор не понимаю, зачем я произнес те слова, и каждый раз при воспоминаниях об этом в груди разливается тяжесть от чувства вины. Мимо без остановки пробежал человек, и я подождал, пока он скроется из вида, прежде чем снова заговорить.

– Ты как? – спросил я.

Она стояла на коленях, уронив голову на руки, и все твердила: «Нет, нет, нет», пока свет не угас, а сырость не проникла в ее одежду, словно пальцами мертвеца, тогда я помог Терезе подняться, и мы пошли дальше. Под переменчивым вечерним солнцем мы пошли дальше к ручью – полюбоваться, как затухающий свет рассыпал бриллианты на поверхности воды. В тот вечер мы были одни, примирившись с потерей и понимая, что выкидыши случаются ежедневно с тысячами других людей, но наш – совсем другое дело, потому что это была наша дочь, наш нерожденный ребенок.

Собирается ночь. Я оставил Терезу на тропе, и ее плач о потерянном ребенке заполнил промежутки между лесными шорохами.

Спускаясь по склону к ложу реки, я цепляюсь за низкие ветки. Время в Архиве переключается на конец апреля, чуть раньше семи вечера. Я нахожу Ханну наполовину погруженной в ил и смотрю на ее тело, пока не заходит солнце. Я корректирую световые фильтры и продолжаю смотреть.

* * *

Думай.

Я загружаю заметки к делу № 14502 и начинаю поиск с того места, где передал его Куценичу и «Стейт фарм», отслеживаю Ханну в ее последние часы перед тем, как сообщили о ее исчезновении, – она в университетском городке Карнеги-Меллона, за несколько недель до весенних экзаменов.

В то утро она проснулась поздно, а накануне дважды до хрипоты репетировала мюзикл «Спамалот» для весеннего карнавала. Ханна играла в нем Владычицу озера и в свои последние часы брела по припорошенным снегом улицам, напевая музыку из вчерашней репетиции, в полный голос, несмотря на ранний час. Через несколько недель труппа будет играть «Спамалот» без нее, посвятив спектакль Ханне, пропавшей девушке, и сцену завалят цветами.

В программках напечатают ее фото, снятое в старших классах, и написанное друзьями посвящение, а после каждого спектакля актеры будут принимать у растроганных зрителей пожертвования на продолжение поисков. Но этим утром Ханна, первокурсница факультета психологии, поет «Жалобу дивы», на ней ярко-розовые сапоги и пальто из верблюжьей шерсти, из-под вязаного берета выбиваются светлые локоны. Она надела бордовые спортивные штаны и клетчатую толстовку, собираясь позаниматься в библиотеке перед несколькими оставшимися лекциями. Прежде я уже следовал за ней.

Однако раньше я хотел выяснить, погибла ли она от бомбы или до того, в рамках спора по страховке. Сейчас же мне нужно узнать, кто ее убил, убедиться, что ее убил Тимоти, найти связь между ними, если получится, или обнаружить ее убийцу. Сохранить доказательства где-нибудь в безопасном месте, куда у меня будет доступ, чтобы, если придется, я мог распространить эти факты, тем самым получив рычаг против Тимоти и обезопасив себя.

Ханна перехватила завтрак в университетском центре – кофе и булочку с корицей, – листая весенний выпуск Vanity Fair. Пока она ест, я проверяю университетский центр, нет ли поблизости кого-то подозрительного, однако никто не обращает на нее внимания, здесь только лица мертвых студентов и преподавателей, скорее всего, все они погибли при взрыве, когда вернулись на занятия в следующем семестре. Допив кофе, Ханна идет по университетскому городку, и ее постоянно останавливают друзья – другие актеры, девушки из сборной по легкой атлетике, однокурсники, соседи по общежитию, профессора, с которыми она на дружеской ноге. Вместо пяти минут она тратит сорок пять, чтобы добраться до аудитории, где читают лекцию по психологии. Там уже сидит человек восемьдесят первокурсников.

Я сажусь в заднем ряду, в нескольких рядах за Ханной, но мне ее видно. Я уже бывал на этой лекции вместе с ней, наблюдал, как она аккуратно ведет конспекты, как проверяет сообщения в телефоне, подавляет зевок, но все же не переключает внимания. Лектор в темно-сером пальто и клетчатом шарфе приходит с опозданием на несколько минут и бросает кожаный портфель на стол. Я уже несколько раз видел, как он входит в аудиторию, а студенты в его присутствии сразу затихают, но в этот раз при появлении профессора у меня внутри все переворачивается. Прежде я смотрел на профессора как на фон для жизни Ханны, но не узнавал его. Это Уэйверли.

Он выглядит по-другому – волосы черные с проседью и длиннее, чем теперешние, полностью седые. Расследуя дело Ханны для Куценича, я еще не знал, кто такой Уэйверли, для меня он ничего не значил, но сейчас я замечаю, как взгляд его ненасытных голубых глаз останавливается на Ханне, причем чуть дольше, чем на других студентах. Стареющий профессор заметил самую хорошенькую девушку в аудитории, ничего более, видимо, подумал тогда я. Он читает лекцию об искусственном интеллекте, о том как «Фокал нетворкс» имитирует человеческое распознавание, как создает алгоритмы, способные воспроизвести мысль человека и предсказать поведение, основываясь на моделях.

– Наш выбор на самом деле не вполне наш, – говорит Уэйверли. – Нас программируют биологические императивы. Лишь немногие люди приобретают достаточную мудрость, чтобы перебороть свои физические ограничения, но их число очень незначительно, и мой бизнес основан именно на том, что это число крайне незначительно. Знаете, когда я только начинал, примерно в вашем возрасте, еще студентом, я занимался исследованиями в надежде, что однажды эти технологии возьмут на вооружение больницы, и безличностная диагностика сменится на подлинно интерактивную, которую будут использовать и в странах третьего мира. Но первый миллион я заработал на последнем курсе, когда меня заметили производители секс-кукол. Творец создал нас подверженными похоти и голоду. Обладаем ли мы душой, способной преодолеть эту основу бытия? Возможно… Однако прибыль моя компания получает за счет того, что лишь немногие могут преодолеть свои импульсы, а я очень богатый человек.

Лекция заканчивается после полудня. Я уже наблюдал, как Ханна покидает аудиторию. Она задержалась на несколько минут, чтобы поговорить с профессором, но его обступили другие студенты, закидав вопросами. Я всегда предполагал, что Ханна ждала, чтобы тоже задать вопрос по теме лекции, но теперь задумался, а не было ли у них отношений, других причин, по которым она могла его дожидаться. В общем, Ханне надоедает ждать, и она уходит. Начинается последний час, когда ее видели живой.

В том году морозы длились почти весь апрель, и возможно, именно по этой причине ее закопали неглубоко, так что весенние дожди размыли могилу. Началась метель, клубится снежная крупа. Не знаю, почему Ханна срезала путь через университетский городок к стадиону, вместо того чтобы пойти в Морвуд к общежитию или в библиотеку, либо на другую лекцию, или даже обратно в университетский центр, пообедать. Но она огибает территорию и идет к парковке.

Ханна заходит на закрытую парковку и исчезает – пробел в Архиве настолько велик, что даже «Стейт фарм» обратила на это внимание во время беглого анализа по страховому требованию. В тот день Ханна пропустила лекцию в три часа, а вечером пропустила репетицию «Спамолота», друзья пытались связаться с ней, но тщетно, они сообщили о ее исчезновении университетской службе безопасности и начали поиски, продлившиеся несколько недель, но прекратившиеся летом, когда все разъехались на каникулы по домам. В конце лета, когда все вернулись, накануне собственного смертного приговора в октябре, Ханна уже была призраком, почти забыта.

Я снова изучаю отчет об ошибках в коде, это долгое и утомительное занятие. Мне потребовались месяцы для обнаружения ее тела, но может понадобиться еще столько же для понимания, что на самом деле произошло.

Хотя сейчас нет необходимости прибегать к этому способу.

Я могу раскручивать события назад, словно решаю уравнение с известным результатом. Ханна сейчас с Тимоти или будет с ним. Я перезагружаю Город и запускаю Паук в поисках Тимоти, используя его старые изображения в качестве стартовой точки и ограничив поиск той парковкой. Паук выдает запись камеры безопасности, сделанную сразу после исчезновения Ханны: водитель «Форда Мустанг», стекла в машине тонированы, но он опустил стекло, чтобы махнуть кредиткой в воротах. Я приближаю изображение лица. Тимоти. Это он. Ворота поднимаются, и машина въезжает на парковку.

Я следую за ней.

Тимоти едет по Сквиррель-Хиллу, срезает через парк Шенли, потом вниз по Гринфилд-авеню до резкого поворота к шоссе. Останавливается он на Ран-стрит, идущей параллельно паркам, у бара «Здоровяк Джим», совсем недалеко от того дома с белой надписью со словами Христа. Несмотря на бороду и худобу, Тимоти нетрудно узнать, когда он выходит из машины, однако у Ханны наложено другое лицо – простейший трюк для обмана основных алгоритмов Паука. Это лицо Грейс Келли, но фигура осталась от Ханны, на ней та же одежда. Тимоти ведет ее в «Здоровяк Джим», и я следую за ними.

Запись внутри «Здоровяка Джима» – из камеры наблюдения, без звука и черно-белая. Тимоти и Ханна сидят в углу и едят спагетти. Я вышагиваю снаружи, в крови бурлит адреналин в предвкушении новой информации. Когда они выходят из бара, уже темнеет. В квартале тихо, уличные фонари светят на снег. Чуть дальше стоит греческая церковь Святого Иоанна Златоуста, чьи купола-луковицы сверкают в городских огнях, когда-то в ней молился Энди Уорхол.

Дома здесь стоят вплотную или разделены крохотными промежутками, они до сих пор покрыты копотью времен сталелитейной промышленности, хотя прошел почти целый век. Машина Тимоти припаркована все на том же месте. Они с Ханной пролезают через дыру в рабице и пересекают заросший сорняками пустырь, усеянный разбитыми бутылками и пивными банками. Сбоку от Дома Христа сияет прожектор, высвечивая белую цитату, чтобы ее было видно и днем, и ночью. Лужайку развезло, ступени крыльца давно прогнили, их заменили шлакобетонными блоками. Стонет гнилая древесина крыльца. Дверь открывается.

Тимоти отходит в сторону, пропуская Ханну первой. Он следует за ней и закрывает за собой дверь. Я пытаюсь проследить за ним внутри, но доступ в симуляторе закрыт. На двери зеленым шрифтом высвечивается: «Личный аккаунт».

– Открыть доступ, – говорю я, и в дверном проеме появляется клавиатура. Я ввожу пароль. Доступ запрещен.

Кажется, я помню пароль Куценича. Ввожу его, и барьер исчезает, как сдернутая вуаль, но стоит мне переступить порог, как я слышу механический гул. Не знаю, где источник огня, но я вижу, как он вспыхивает за дверью, оранжевые языки пламени перекатываются в воздухе словно жидкость. Через мгновение следует удар, меня отбрасывает, будто лягнула лошадь. Секунда полета, перед глазами вертится земля, и я врезаюсь в нее. Черт. Пытаюсь встать. Черт. Черт. Не могу перезагрузиться. В ушах звенит.

Мне не хватает воздуха, и легкие обжигает морозом. Бомба? Я прикусил язык, и изо рта течет кровь, заливая рубашку и простыни, когда меня на короткое время выкидывает из Архива. Однако я заставляю себя снова погрузиться, сосредоточиться на Городе. АйЛюкс удерживает меня там. Дом Христа горит. Пламя выплескивается из окон и струится сквозь щели в сайдинге. Огонь хлещет из двери и поглощает дом, отбрасывающий резкие угольно-черные тени.

Что происходит? Насколько мне известно, этот дом никогда не горел, вплоть до самого конца.

Я понимаю, что это спецэффект. Придумано умно – испепеляющая жара наложена слоем чувственного восприятия, она почти так же реальна, как кофе, который я пью в Архиве, или прикосновение к женщинам и их запах. Огонь такой яркий, что мне приходится зажмуриться, но все же я в полной безопасности. В безопасности. Я могу пройти через это пламя, войти в дом и по-прежнему наблюдать за Тимоти и Ханной, но когда я поднимаюсь, понимая, что у меня даже не сбилось дыхание, что все это – лишь ловкий трюк, кто-то с криком вываливается из двери. Я вижу обгоревшую до черноты фигуру, похожую на полыхающий кокон. Человек ковыляет ко мне, размахивая пылающими руками, а за ним вьется дорожка дыма, и мне хочется сбежать, но я парализован. Человек хватает меня за лацканы пальто и притягивает к своему горящему лицу. Я вдыхаю запах плавящейся кожи и ощущаю волны жара.

– Я сильно разочарован, что снова вижу тебя так скоро, – говорит он, и огонь струится из его рта извивающимися языками. – Теперь ты используешь фамилию Куценич.

Болван.

– Я же велел тебе оставить ее в покое, – говорит он.

– Не понимаю, – отвечаю я. – Я же бросил заниматься Альбион. Я сказал им, что бросил.

– Доминик, я действую в соответствии с Четвертой поправкой к Конституции Соединенных Штатов[18]. Я считаю, что каждый имеет право на частную жизнь, то есть и на собственное изображение. Ты в курсе, что секс-туристы подсматривают в Архиве за чужими воспоминаниями? Извращенцы, как ты понимаешь. Тебя удивит, если я скажу, что некоторые люди погружаются в Питтсбург и проживают твои воспоминания о сексе с женой? Такое бывало, Доминик. Существует целая индустрия, разыскивающая в Архиве частные сексуальные воспоминания и продающая их. И ощущения тех пользователей так же чудесны, как и твои. Как тебе это понравится, Доминик? Разве не утешительно узнать, что кто-то вроде меня защищает твои воспоминания, образ твоей жены? Моя клиентка имеет право ограничивать доступ к своему изображению, и я намерен защитить это право.

– Твоя клиентка? А кто твоя клиентка?

– Ты просто тупоголовый юнец, – говорит Болван. – Твоя жена теперь мертва.

Система безопасности Начинки вспыхивает красным, засекая вирус, но индикатор загрузки заполняется слишком быстро, чтобы я успел даже подумать о защите.

– Это червь, – говорит Болван. – Рейсснера-Нордстрёма.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Ты сам заставил меня это сделать, потому что не отступился. Не послушался меня. Ты сам ее уничтожил. Я стер твою жену, но могу ее оживить. Помни об этом, Доминик. Будь паинькой, и время от времени я стану подкидывать тебе воспоминания в награду.

Болван мгновенно исчезает, пожар прекращается, и океанская тишина засыпанной снегом ночи давит до боли. Что он сделал с Терезой? Я прочесываю воспоминания в поисках Терезы, но ее нигде нет. Сквозь снег мерцают рождественские гирлянды на голых ветвях деревьев. Чайная «Спайс айленд». Новый слой – карри и восковая свеча. Это наш столик, но на стуле Терезы лишь неясное пятно, обман зрения.

– Тереза…

Она должна сказать, что сделала анализ крови. Она расскажет об улучшенном аминокислотном анализе, о нашей будущей девочке, но я слышу только невнятное бормотание с пустого стула, оно не имеет ничего общего с голосом Терезы. Ее больше нет, Болван ее удалил – все воспоминания о ней, все следы, каждый кусочек жизни, за который я цеплялся, превратился в бесформенную кляксу.

Наш дом. Турецкий ковер и стены с пятнами. Квартира двести восемь. Там ничего не осталось – пустая прихожая, кругом только тени.

– Тереза?

Мой голос отдается эхом в пустоте. В гостиной никого, в кухне тоже. Спальня пуста. Я ложусь на кровать и жду ее, жду, пока Тереза разденется в туск-лом свете из коридора и ляжет рядом. Я закрываю глаза, чтобы вспомнить, как она прижимается ко мне, хочу обнять ее. Тереза, боже мой, Тереза! Хочу ощутить ее мягкие движения, вытянуть руку и погладить ее, но, когда открываю глаза, я вижу только Чжоу.

18 февраля

– Не так быстро, – говорит Гаврил. – Ты как вообще? Расскажи, что случилось.

– Я облажался.

– Ты где? Можешь приехать?

Я в автобусе. Подключаюсь. Новый слой – карри с базиликом и восковая свеча. Я забываю обо всем, кроме воспоминаний о Терезе, но они все истончаются. Сигнал слабый, автобус дергается, и я снова оказываюсь в Вашингтоне вместо Питтсбурга. Опять подключаюсь. Загружается Город, я погружаюсь в воспоминания о Терезе, но вижу вместо нее Чжоу. Чжоу. Я больше не могу вспомнить жену. Я звоню в квартиру Гаврила, ожидая увидеть Твигги, но дверь открывает другая девушка, с кукольным личиком и розовыми волосами, как в японских аниме.

– Он наверху, – говорит она, вспыхивая крыльями как у феи, от ее алой губной помады пахнет грейпфрутовым лимонадом.

Гостиная заполнена фотомоделями, играющими в космические сражения на симуляторе, они высаживаются на Марсе, и вся квартира окрашена в цвета ржавчины. Другие фотомодели на кухне, вдыхают кокаиновые дорожки, в марсианском освещении их лица выглядят устрашающе. У одной девушки из ноздри струится кровь, но все заливаются смехом. Анимешная фея бросает меня, предпочитая кокаин, и я бреду в «темную комнату» Гаврила.

– Дерьмово выглядишь, – говорит он.

– И хрен с ним, – отвечаю я. – Дурь…

– Да брось, брательник. Прошло уже десять лет, десять лет с тех пор, как ты ее потерял. Брось это, Дон Кихот. Можешь пожить на ферме моей матери, пока не надоест. Проветришь мозги. Или поехали со мной в Лондон. За мой счет. Просто забудь обо всем этом.

– Мне это нужно, Гаврил, очень нужно, прошу тебя, неужели ты не понимаешь, мать твою?

– Ну и черт с тобой.

Я глотаю сразу две таблетки.

– Иди на кухню, – говорит Гаврил. – Я работаю.

Не обращая внимания на девушек с кокаином, свалившихся в хихикающую кучу под кухонным столом, я сажусь в уголке на холодные плиты пола, и искаженные звуки видеоигры накладываются на погружение…

Автоматически подключаюсь к вай-фаю Гаврила, бьют в глаза огни питтсбургского туннеля, я устремляюсь сквозь него, задерживая дыхание, и вот уже парю в воздухе над тремя черными реками. Ныряю ниже и касаюсь поверхности воды, а потом вниз, в темноту, в самые глубины. Река поглощает меня, вода смыкается над головой, но я по-прежнему дышу, конечно, я дышу, ведь это не по-настоящему. Все это нереально. Я смотрю на Город из-под ряби воды, и городские огни мерцают, словно это Город утонул. Я закрываю глаза. Мне хочется умереть, но Город не годится для самоубийства, и когда я открываю глаза, то уже стою в Шейдисайде. Лето. Я здесь…

Под действием наркотиков все кажется таким подлинным. Ряды шоколадок, печенья и крекеров в супермаркете. Бессмертные лица кассиров, мальчишка с татуировкой на шее принимает у меня деньги и протягивает влажную скомканную сдачу из кассы. Благодарю его и сую банкноты в карман. Я иду домой с молоком в полиэтиленовом пакете. Уже почти полночь, у фонарей вьется мошкара. Летняя духота. В нашей квартире не было кондиционера, но вентиляторы и открытые окна создают приятные сквозняки. В прихожей я стягиваю рубашку, потея в темной комнате. Тереза уже спит, я помню, что она уже спала, но когда подхожу к ней, вместо нее в постели лежит Чжоу.

– Тереза, – говорю я, но Чжоу поворачивается ко мне, словно знает это имя.

– Куда ты ходил? – спрашивает она теми же словами, что когда-то Тереза.

– Купил молока на завтрак.

Вещи Терезы по-прежнему здесь. Ее огородик в горшках на подоконнике. Фотографии с голубями и фламинго. На кофейном столике лежит перевернутая книга, которую она читала, – «Зоя» Даниэлы Стил.

– Тереза…

– Ложись, – говорит она.

Я открываю дверцу холодильника, чтобы поставить молоко, и прищуриваюсь от резкого белого света. Когда я ложусь в постель, глаза еще не свыклись с темнотой, и на мгновение я вижу Чжоу как Терезу, ее залитую лунным светом фигуру, но потом глаза привыкают к сумеркам, и возвращается Чжоу, пытаясь изгнать память о Терезе. Чжоу спит рядом со мной в точности так, как спала Тереза, прижавшись всем телом и переплетая ноги с моими.

– Тереза…

– Да, – отвечает Чжоу.

Я просыпаюсь.

Гаврил перетащил меня в ванную, подложив под голову подушку. Рот словно набит ватой. Я заблевал всю одежду. Лицо болит, словно меня били. Я встаю на трясущихся ногах. Гаврил оставил мне чистую желтую футболку «Вашингтон редскинз». АйЛюкс высвечивает допы на футболке, и рядом со мной в ванной вспыхивает Агата из группы поддержки «Редскинз» – она устанавливала мне АйЛюкс. Прямо на потолке она взмахивает ногами в лосинах.

– Отключить, – говорю я, жмурясь от ярких огней стадиона и криков толпы.

Агата исчезает. Голова разламывается от боли. Я плещу водой в лицо. Под глазами налились синяки, в ноздрях пересохло. Квартира опустела, вечная вечеринка Гаврила на время затихла. Гаврил в гостиной, смотрит футбол. Услышав меня, он поворачивается.

– Бог ты мой, – говорит он. – Спящая красавица, я уж думал, ты отдашь концы.

– Я жив.

Я сажусь рядом с ним, в голове гудит, но уже слабее. Хватаю горсть чипсов из миски, но они так и остаются в руке – желудок скручивает при одной мысли о еде.

– Ты начал кричать на кухне, перепугал девчонок, – говорит Гаврил. – Бился головой об стену. Совсем слетел с катушек. Кровь была повсюду.

– Гаврил, я в норме…

– Я набрал твоего знакомого врача, Симку, но когда ты успокоился, перезвонил ему и сказал, чтобы не приезжал, и он полчаса меня материл за то, что я подсунул тебе наркоту. Он все равно хочет на тебя взглянуть, но я не сообщил ему свой адрес.

– Кажется, я никогда не видел твою квартиру такой тихой.

– Чуть позже несколько девочек придут поработать, – говорит он. – Можешь зависать здесь, сколько хочешь. Вряд ли тебе стоит пугать народ на улицах, в таком-то состоянии.

– Мне просто нужно немного прийти в себя.

Гаврил достает из холодильника две бутылки энергетического напитка и протягивает одну мне со словами, что я должен выпить обе. Одна мысль о том, чтобы проглотить напиток, вызывает тошноту, но я пью.

– Пей, – говорит он. – Тебе нужна жидкость, брательник.

– Гаврил, мне нужно тебе кое о чем рассказать.

– Говори.

– Та работа на Уэйверли вышла боком. Женщина, которую я выслеживал. Все пошло прахом.

Я рассказываю ему про Уэйверли, о Доме Христа в Питтсбурге, где я выслеживал Тимоти и Ханну Масси. Рассказываю о рисунках Тимоти с мертвыми женщинами, о копах, приходивших к Куценичу. Рассказываю, как у меня отняли Терезу.

Он ошеломлен тем, во что я впутался. Потирает руки и качает бритой головой, теребит щетину на подбородке, расхаживая по комнате.

– Ну ты и вляпался, – изрекает он.

– Послушай, Гаврил, это важно. Я собрал доказательства, связывающие доктора Тимоти Рейнольдса со смертью Ханны Масси. Если со мной что-нибудь случится, ты должен выложить их в сеть.

Под фальшивыми именами мы открываем анонимное облачное хранилище, связанное шифрованным соединением с сайтом-зеркалом, и запоминаем пароль. Так будет легко найти документы, которые я положу в хранилище, но невозможно отследить, кто их скачает. Я копирую файлы об убийстве Ханны. Гаврил достает из холодильника бутылку водки «Сорокин» и наливает себе. Потом предлагает и мне и смеется, когда при мысли о выпивке меня передергивает.

– «Сорокин» тебя оживит, каким бы убитым ты себя ни чувствовал, – уверяет Гаврил.

– Я уже должен быть покойником, – говорю я. – Они убьют меня, Гаврил, потому что я нашел тело, но ведь я ни при чем, совершенно ни при чем…

– Ты не умрешь, мы все разрулим, вычислим, как поступить.

– Я знаю, как поступить. Мне нужно восстановить Терезу в Архиве. Нужно помочь Ханне…

Региональный код моей Начинки отличается от кода того канала, по которому Гаврил смотрит футбол из Праги, и речь комментатора кажется белибердой. Гаврил осушает первую рюмку водки и наливает себе вторую.

– Доминик, ты знаешь, что я тебя люблю, но иногда ты меня поражаешь. Ты думаешь о мертвой девушке, но при этом вспоминаешь о жене. У тебя навязчивая идея, Доминик. Ты помешался на своем горе. Отпусти ее, Доминик, забудь о ней. Заляжем на дно, и эти люди о тебе забудут.

– Я не могу позволить ей просто исчезнуть.

– И сейчас ты способен думать только об этом? Когда ты по уши в дерьме? – Глаза Гаврила внезапно затуманиваются, когда он опрокидывает в себя водку. – Тереза умерла, но ты должен жить. Я здесь. У тебя есть семья. Нам нужно жить дальше.

– Я знаю. Знаю…

– Ни хрена ты не знаешь, – говорит он. Я никогда не видел его таким, на грани взрыва. Он наливает себе еще водки, и его рука дрожит, а водка расплескивается по столу. – Ты чуть не дал дуба у меня на кухне. Из-за передоза, мать твою. А теперь рассказываешь, в какое дерьмо вляпался? Да во что ты превратил свою жизнью, мать твою?

– Хватит уже, – отвечаю я.

– Да еще меня втянул. Дал мне файлы о той мертвой девчонке, из-за которых и меня могут прикончить, а все потому, что ты помешался на своей мертвой жене и какой-то гребаной мертвой девчонке, причем даже незнакомой.

– Да пошел ты…

– Нет, ты, Доминик. Пошел ты. Все это случилось десять лет назад. Хватит уже. Открой глаза, мать твою. Ты можешь работать со мной, сам знаешь. В любое время, только скажи, и я дам тебе работу мечты, каждый день будешь иметь дело с красивыми женщинами. А ты что делаешь? Путаешься с этими людьми из-за их обещания, что они позволят тебе жить в прошлом.

– Все куда сложнее, – уверяю я.

– Иди к копам, мать твою. Ничего тут сложного нет.

– Я же сказал, почему не могу пойти к копам. Сказал, что копы сделали с Куценичем.

– Все копы? Эти люди работают со всеми копами, мать твою?

– Гаврил…

Он хватает меня за грудки, и ткань с треском рвется, а Начинка выплескивает все допы: группа поддержки «Редскинз» разукрашивает комнату желто-алым калейдоскопом из ног, улыбок до ушей, развевающихся волос и сверкающих золотом помпонов.

– Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, мать твою! – орет он.

– Одолжи мне хотя бы другую футболку, прежде чем дашь пинка под зад.

– Вот, мать твою, – смеется Гаврил.

Он дает мне кардиган – прикрыть футболку с допами. Говорит, что знает людей, которые могут пустить в сеть мои доказательства, если до этого дойдет, людей из желтой прессы, охотников за настоящими преступлениями и грязными смертями юных девиц, но мы оба знаем, что угроза разоблачения перед широкой общественностью может защитить лишь ненадолго, а скорее, только усугубит положение.

– Ты должен отыскать Болвана, – говорит – Гаврил.

– Да пошел он. Болван забрал у меня Терезу.

– Нужно мыслить рационально, – говорит Гаврил. – Думай. Судя по тому, что ты мне рассказал, он не работает с Тимоти или Уэйверли. Он может знать, как тебя защитить, как от них спрятать. Или хотя бы подкинет пару идей, как их одурачить. Как там у Фроста? «Сомнений нету у меня: огонь опаснее, чем лед». Верно?

– Да.

– Если ты сумеешь его выследить… забыл это слово… В шахматах это называют rošáda…

АйЛюкс подхватывает слово и тут же предлагает варианты перевода.

– Рокировка, – подсказываю я.

– Именно. Лучше всего атаковать через защиту. Рокировка.

– А если я найду Болвана, то смогу и вернуть Терезу…

Гаврил щелкает костяшками пальцев и делает глубокий вдох.

– Может, и это тоже, – соглашается он.

Гаврил выспрашивает подробности, хочет, чтобы я все еще раз повторил. Хочет вызнать все про Чжоу. Одинаковая ли она каждый раз, когда я с ней встречаюсь, или меняется. Может, разные прически и разная одежда? Что еще я могу добавить обо всех тех часах, что провел с ней, в особенности о тех «необычных часах», как он их называет, когда она говорила что-то отличающееся от прежних слов, по-другому двигалась или делала что-то другое.

– Сложно сказать, – отвечаю я. – Она всегда разная. Она не просто картонный манекен, если ты об этом.

– Какие-нибудь особенности?

– Я уже пытался ее выследить. Но в отчетах об ошибках ничего нет.

– Она наверняка модель, – говорит Гаврил. – Или какая-то программа. Если мы поймем, кто она, Чжоу приведет нас к Болвану.

– Я уже запускал Паука по Чжоу, и там пусто. По крайней мере, почти пусто. Кто-то превратил ее в призрака, видимо, Болван.

– Я не знаю, что это значит.

– Кто-то, допустим Болван, подменил данные, чтобы поиск по лицам не выдавал совпадений или выдавал неверные ссылки. Болван фактически сделал ее невидимой для сторонних поисковых программ. А раз нет точных совпадений, Паук выдает приблизительные, то есть просто азиаток, миллионы результатов. Наверное, мне стоит в них покопаться.

– Нет-нет, ты не понял, что я пытаюсь сказать, – говорит Гаврил. – Эта Чжоу похожа на тех девушек, с которыми я работаю. Либо она полностью искусственная, либо актриса. Если она – симулятор, только представь, сколько часов понадобилось на программирование, не только на внешность, но и на всякие уникальные жесты. Если она актриса, подумай о том, сколько часов пришлось ее снимать. Мне кажется, что она актриса, но в любом случае задействован профессионал. Кто-то трудится целыми днями, пусть даже нелегально. Ее вполне возможно отследить. Покажи ее мне.

Я показываю. Он подключается к сети, загружает приложение Архива, и мы синхронизируем его, футбольный матч сжимается до малюсенького огонька где-то в западной Пенсильвании, и мы ныряем через холмы в туннель. Гаврил говорит, что ему иногда снится, как он едет по туннелю из аэропорта в Питтсбург, туннель напоминает ему о зимних рейсах, о заснеженных ночах, когда в детстве он проводил Рождество вдали от дома, у тети и дяди в Америке.

Я хочу спросить его, что он помнит о тех рождественских праздниках в доме моей бабушки, о полуночных службах в церкви, о танцующем в ее подвале словацком фольклорном ансамбле и девочках в белых гольфах и бордовых платьях, косички разлетаются в стороны, мелькают бедра. Мы с Гаврилом не понимали ни слова в разговорах взрослых, хотя нам и не нужны были слова, нам просто хотелось слиться с этими чудесными девочками, но мы стеснялись с ними заговорить. Я хочу спросить его, помнит ли он свой первый приезд, когда мы оба распаковали своего Оптимуса Прайма и сидели под дедушкиным столом, но тут туннель заканчивается и появляется Город, улицы, реки и мосты раскидываются светящейся сеткой.

Я веду Гаврила домой.

Турецкий ковер, тюлевые занавески в дальнем конце коридора. Над пожарным выходом моргает надпись «Выход». Квартира двести восемь. Гаврил встречался с Терезой только однажды, когда мы на неделю поехали в Прагу, а Гаврил выступил нашим гидом. Я ожидал, что он опешит, когда я открою дверь и нас поприветствует Чжоу вместо Терезы, но Гаврил лишь смотрит на нее и спрашивает:

– Это она и есть?

Странно видеть его здесь, в моей гостиной. Гаврил отстраняет Чжоу и садится на тахту. Чжоу в клетчатых пижамных штанах моей жены и питтсбургской футболке, и меня охватывает желание ее защитить, но когда она тоже садится и делает все, что просит Гаврил, это уже не мои сентиментальные воспоминания, присутствие Гаврила превращает квартиру в искусственное окружение, в иллюзию, и только.

– Серийный номер? – спрашивает он.

Но Чжоу смотрит на меня и говорит:

– Кто это?

Гаврил задирает футболку Чжоу и проверяет кожу под грудью, осматривает ее как врач, прослушивающий легкие. Он опускает футболку и ощупывает ключицы Чжоу.

– Какой твой серийный номер? – повторяет он.

И Чжоу канючит:

– Прошу тебя…

– Это настоящая женщина, а не симулятор, – говорит Гаврил. – Симуляторы регистрируются и имеют клеймо. Даже пиратские симуляторы обладают признаками, выдающими, откуда их скопировали – коды или стертые пометки под грудью, где ставят серийные номера, либо на ключице – вот тут. На Чжоу нет ничего подобного.

– Значит, никаких отметок…

– Создатели симуляторов, хороших симуляторов, сейчас тратят все больше денег на то, как перехитрить пиратов, – говорит он. – Избавиться от штрихкода не так-то просто.

– Есть же мастерские.

– Возможно… но ты представляешь, сколько нужно денег на создание настолько правдоподобного симулятора, работающего на основе стандартной модели? И дело даже не в одной только работе, еще нужно обходить законодательство. Речь идет либо о деньгах крупной корпорации, либо о государственном финансировании, но даже если и так, вопрос не только в деньгах. Посмотри на Чжоу – как она взаимодействует с окружением, с нами. Она идеально правдоподобна. Никто не способен создать настолько правдоподобный симулятор, вот почему фотомодели до сих пор находят работу.

– Уэйверли обладает огромными ресурсами. Может, и Болван тоже.

– Ты меня не слушаешь, – упрекает Гаврил.

– Мы предположили, что это Болван внедрил Чжоу в Архив, но ведь это мог сделать и Уэйверли. Он имел возможность изменить симулятор при необходимости.

– Я знаю, кто такой Уэйверли и что он охренительно богат, но позволь кое-что прояснить. Несколько лет назад меня пригласили консультантом в «ПепсиКо», когда там завалили маркетинг. Идея была в том, чтобы бренду соответствовал целый виртуальный мир. Типа пьешь ты пепси и тут же погружаешься в Пепсиленд. Естественно, они хотели населить это место шикарными телками, ну и наняли программистов для создания симуляторов. Женщин хотели создать с нуля, чтобы получить над ними полный контроль, больше возможностей для раскрутки бренда. Вся кампания оказалась полной катастрофой. Мы имели дело с командой лучших программистов, но все женщины выглядели как… просто резиновыми. Фальшивыми. Когда пригласили меня, я первым делом порекомендовал записать видео с реальными девицами, но важные шишки не хотели расставаться со своим детищем и так прилипли к своим резиновым симуляторам, что завалили все полностью. Но взгляни на Чжоу. Она идеальна, ни грамма фальши. Твоя Чжоу – это фотомодель или актриса, и она где-то работает, можешь мне поверить. Дай-ка еще на нее взгляну.

В чайной «Спайс айленд» Чжоу сообщает, что врач провел улучшенный аминокислотный тест, и у нас будет дочь. Гаврил проверяет бирки на ее одежде.

– Дрянь от H&M, – объявляет он.

Гаврил записывает все, в чем она одета, и запрашивает через Начинку соответствующий каталог.

Отсюда мы отправляемся домой, в тот душный вечер, когда мы с Терезой вернулись из «Юни-марта» и сидели под ветерком из двух вентиляторов. Гаврил изучает одежду Чжоу. Потом наблюдает за Чжоу в квартире Альбион, за бесконечной петлей повторений, когда Чжоу готовится к вечеринке и надевает сережки. Гаврил следует за ней из душа в спальню, смотрит, как она одевается и раздевается.

– Какой-то «Кукольный домик Бетти», – сообщает он, осмотрев кружево ее нижнего белья.

Он изучает зеленое платье, сначала в поисках бирок, а потом извлекает информацию о копирайте по закону о защите прав потребителей – вереницу серийных номеров, в которых он вроде бы способен разобраться.

– Дом мод Фезерстона, – изрекает он, застегивая Чжоу молнию на спине, а потом помогая раздеться, и все повторяется снова. – Взгляни на шов. И вышивку у горловины. Тут ярлык бренда.

Гаврил увидел достаточно. Я отвожу его в кафе «61С» в Сквиррель-Хилле и нахожу столик во дворе, в окружении подсолнухов, мы купаемся в косых солнечных лучах. Гаврил внедряет в Архив дополнительную задачу, и мы можем посмотреть конец футбольного матча. «Дукла Прага» забивает, довершив разгром соперников, как раз когда мы садимся. Гаврил говорит, что знает людей из дома мод Фезерстона и видел их новую коллекцию, но не узнал платье Чжоу. Может, они отбросили какие-то модели или просто еще не выпустили?

– Могу это выяснить, – говорит он.

АйЛюкс возвращает мои воспоминания об этом вечере, и к нам присоединяется Чжоу в твидовой юбке и сапогах до колен, кардиган накинут поверх ботсадовской футболки с изображением африканского виноградного дерева. Надпись на футболке гласит: «Я не мертво, а просто уснуло!» Чжоу садится с нами и окунает в чай печенье. Гаврил изучает ее.

– Она здесь, потому что я вспоминаю те вечера, когда приходил сюда с Терезой.

– Я понял, – говорит Гаврил.

– Болван мог сделать с Терезой что угодно. Мог превратить ее в чудовище или удалить и оставить пустоты, но он вставил на ее место Чжоу, чтобы я не мог его отследить. Такая умелая работа затрудняет отслеживание.

Гаврил не слушает.

– Не пойми превратно, – говорит он, продолжая разговор, который вел со мной в собственной голове. – Уверен, что с точки зрения жителя Питтсбурга твоя жена одевалась стильно…

– Наверное.

– Но Чжоу все время носит шмотки вроде этих, самые затрапезные, которые можно купить в H&M или другом супермаркете, или куда там ходила за покупками твоя жена, и эту одежду вытащили из твоих воспоминаний, а корпоративные спонсоры Архива предоставили ее, соблюдая детали для соответствия подлинной истории. Но когда ты показывал мне Чжоу на месте Альбион, на ней была уникальная одежда. Высший класс, очень интересные вещи.

– И о чем это говорит? – спрашиваю я.

– Мне нужно кое-кому звякнуть.

24 февраля

Я жду вылета в аэропорту Даллеса. Утром Гаврил вылетел в Лондон, но мой рейс задерживается из-за погодных условий, из-за неожиданного шквала обледенели крылья самолета. Пассажиры погрузились в сеть в ожидании посадки. Идет трансляция CNN.

Покупай, Америка! Трахайся, Америка! Продавай, Америка!

CNN передает новости: отключение электричества в Квебеке, учительницу в Висконсине изнасиловали ученики выпускного класса, пожилые люди погибли во время наводнения в штате Миссисипи, во время гонок машина врезалась в толпу.

Позавчера Гаврил пригласил меня выпить. Я отказывался, но он настоял, а он редко настаивает. Он сказал, что мы встретимся в «Вондерленд балрум». Наш столик был заставлен пивными бутылками, в дополненной реальности на этикетках мелькали мультфильмы, а в моей голове гудело, как от микродозы дури. Легкое опьянение смело депрессию, и я смеялся над всеми шутками Гаврила, над всем вокруг. Местные тусовщики со своими девчонками были покрыты татуировками с допами – дельфинами, прыгающими в океанской пене, и мерцающими феями. Гаврил сказал, что хочет меня напоить. Я ответил, что уже пьян.

– Значит, тебе надо напиться еще больше, – напирал он.

Появился официант с бутылкой абсента и поставил ее на стол вместе со стаканами и кусковым сахаром.

– Ты решишь, что я просто гребаный гений, – сказал Гаврил. – Штаб-квартира Фезерстона находится в Сан-Франциско. «Кукольный домик Бетти» – это бутик нижнего белья, и тоже в Сан-Франциско. В общем, я звякнул приятелю на Западном побережье, редактору модного журнала из Лос-Анджелеса. Рассказал ему про Чжоу, «Кукольный домик Бетти» и платье, которое похоже на еще не выпущенную коллекцию Фезерстона. Послал ему фотки Чжоу. Через час он мне перезвонил. Вот, держи, давай выпьем.

Гаврил протягивает мне бутылку абсента. Она сделана в форме капли, этикетка с допами взаимодействует с моей Начинкой. Дизайн навеян картинами Мухи[19], это лесбийская оргия в окружении завитушек в стиле ар-нуво. Женщины целуются, шлепают друг друга и переплетаются, а в центре группы чернильными щупальцами извиваются ее волосы. Чжоу.

– Ни хрена себе! – охаю я.

– Она актриса, живет в Сан-Франциско, и зовут ее Цао-Син, – говорит он, произнося имя как Заусень. – Она американка, родилась в Канзасе и переехала в Сан-Франциско. Получает эпизодические роли. Почти нигде не снималась, но зарегистрирована в паре агентств.

Гаврил выдал мне денег на билет до Сан-Франциско и номер в отеле, осталось еще достаточно на жизнь, если придется там задержаться. Он сказал, что утром полетит в Лондон и заляжет там на дно, пока все не утрясется. На посадке столпотворение, я стою в очереди почти шесть часов.

Поглядываю в стримы – еще одно убийство в Вашингтоне, очередная девушка, голова и руки отделены от тела. Ее нашли в мусорном баке у ночного клуба «Шерсть». Там было шесть диджеев и толпа народу, но никто ничего не видел. Стюардесса сканирует мой посадочный. На Четвертом канале утверждают, что, несмотря на отсутствие отпечатков пальцев и слепка зубов, полиция идентифицировала жертву по ДНК, с помощью ее крови. Девушка приехала в Вашингтон из английского Манчестера по студенческой визе, она училась в Джорджтауне. Звали ее Вивиан Найтли. Для оплаты учебы она подрабатывала фотомоделью, и в стриме вспыхивает реклама с прелестной блондинкой в футболке спортивной команды, подпоясанной как платье, и гольфах по колено.

Твигги.

– Бог ты мой…

– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает стюардесса.

– Кошмарно, – отвечаю я.

Я иду в конец салона в поисках своего места, и новость о гибели Твигги свербит в голове и висит перед глазами. Я вот-вот расплачусь. В поле зрения всплывает место преступления – Твигги без головы, руки отсечены по локоть. Я вспоминаю ее алые, как у Альбион, волосы на вечеринке, и меня чуть не выворачивает. Показывают другие фотографии Твигги из Англии, у нее фигура фотомодели. Она писала стихи, сообщают в стриме, а сервера журнала мод рухнули из-за наплыва любопытных, которые решили поглазеть на ее фотографии. Теперь утверждается, что она была гениальным поэтом и уже стала главной находкой «Звезды криминальной сцены», с самым высоким рейтингом за все время существования программы.

Все пассажиры в салоне уткнулись в стримы таблоидов, с открытыми ртами взирая на тело Твигги, на видео, где она мастурбирует, декламируя «Я потянулась к тебе утром, но ты уже ушел». Они смотрят в иллюминаторы на крылья самолета и взлетную полосу, и повсюду лицо Твигги, все пассажиры пожирают ее глазами. Боже, боже мой! Фотографии с выпускного в школе. Фотографии Вивиан с друзьями в Париже.

CNN показывает порновидео, купленное у ее бывшего парня, Твигги в топе всех новостных лент, миллионы людей по всему миру смотрят, как она трахается, смотрят на ее тело, которое вытащили из мусорного бака и разложили в переулке, на фотографии со вскрытия – серая кожа, плоская грудь, соски цвета камня и проступающие вены, обрубки на месте шеи и рук, на снимках она мертва, или улыбается, или позирует для рекламы, или трахается с другими фотомоделями, она бы стала суперзвездой, утверждают в новостях, какая потеря, ах, какая потеря. Я опускаюсь на свое место и закрываю глаза, отгораживаюсь от всего этого, не могу больше на это смотреть, но все равно вижу ее, лицо навеки запечатлелось в мозгу, как и ее прекрасная фигура, и прекрасные волосы, похожие на солнечный свет, но я вижу ее волосы выкрашенными в цвет крови, как у Альбион, вижу расчлененное тело, еще одну пропавшую девушку, вижу ее губы и глаза, бог ты мой, и мои пальцы впиваются в череп, мне хочется вырвать все это с корнем, вырвать весь этот мир.

Часть 2. Сан-Франциско

25 февраля

Пять часов в полете, девятьсот пассажиров, уставившихся в телефоны или встроенные в спинку кресла экраны. На борту запрещено смотреть некоторые каналы: весь сезон «Кнута и пряника» и шоу Джулса и Бларфа в Каире. Кондиционированный воздух спертый, наполнен чужим дыханием, запахами грязных подгузников и размороженной самолетной еды, потных носков и вонючих ног сбросивших обувь пассажиров. В проходах валяется мусор, а персонала не хватает, чтобы его убрать, стюардессы толкают тележки в проходе прямо по мусору, предлагая несколько капель спиртного в стаканчике со льдом.

На рассвете я прижимаюсь лицом к иллюминатору, и подо мной раскидывается Сан-Франциско, бежевый и бетонно-черный рядом с синевой океана. Чем ниже мы спускаемся, тем более знакомым становится лоскутное одеяло побережья. В поле зрения появляются торговые центры, пробки на шоссе, строящиеся районы. Внизу бежит посадочная полоса. Открываются закрылки, и салон слегка потряхивает. Ремни пристегнуты, электронная аппаратура выключена. Орут дети, поднимается облачко зловонных испарений. Шасси самолета ударяются о бетон. Когда включается Начинка, раздаются жидкие аплодисменты, большинство пассажиров автоматически подключаются к SF.net. Самолет рулит по дорожке, почти все встают, сгорая от нетерпения выйти, неуклюже нагибают головы под багажными полками. Люди вытаскивают куртки и багаж, толкаются в проходе, из туалетов несет химией, мочой, поносом и дезинфекцией. Давненько я не летал. Стюардесса желает приятного пребывания в Сан-Франциско.

Ханна.

Твигги.

Альбион.

Мы подъезжаем на автобусе к терминалу, на входе охрана проводит первое сканирование документов, избранные отели предлагают дешевые номера. Паук рекомендует номер эконом-класса в «Хантерс-Пойнт Холидей-инн», лучшее предложение дня. Я бронирую, и перед глазами в полумраке бегут условия предоставления услуг. Принять, принять, принять все. Несколько часов в очередях, змеящихся между заграждениями, все сидят на чемоданах, уткнувшись в сетевые трансляции. В Начинке мелькает каша рекламы – обмен валюты для иностранных туристов, заказ такси, какая-то престарелая дама из Парижа, одетая в золотистые леггинсы, умоляет отменить бронирование и поселиться в «Хилтоне», там есть дешевые номера, все это накрывает заставка HBO, потом «Холидей-инн» напоминает, что оплата за бронирование не возвращается, а завернутые в полотенца женщины предлагают услуги спа и туры по городу. Найдите радость в Сан-Франциско!

Знакомый Гаврила работает в модельном агентстве «Нирвана», его инициалы К.К. Я вызываю его, но он не отзывается. Вызываю снова с запросом на дружбу и ссылкой на Гаврила, ответа по-прежнему нет. Я пишу сообщение: «Это Доминик, друг Гаврила. Ищу модель, с которой вы работали. Гаврил говорил с вами об этом?»

Нацгвардейцы в броне и с автоматами на плечах останавливают очередь пассажиров. Каждого из нас и наш багаж обнюхивают немецкие овчарки на поводках. Я опускаю рюкзак на пол, и собаки окружают его и проводят носами по швам. Молюсь о том, чтобы они не учуяли следы наркоты, но, конечно же, мне хватило ума оставить дурь в Вашингтоне. Еще одна проверка – солдаты с ручным сканером считывают мой паспорт и сетчатку. «Не оставляйте багаж без присмотра, – объявляет голос автомата. – Всегда находитесь рядом со своим багажом. Не оставляйте багаж без присмотра. Всегда находитесь рядом со своим багажом…»

Девушка передо мной в очереди отвечает на вопросы. Английский дается ей с трудом, но седой и щербатый сотрудник аэропорта в конце концов ставит ей штамп в паспорт и машет рукой, чтобы она прошла через сканер. В аэропортах введены строгие меры безопасности. Мы все уже проходили через это, когда садились в самолет, но приходится повторять процедуру снова и снова. Я наблюдаю, как девушка слегка задирает блузку и снимает с джинсов ремень. Потом расстегивает и стягивает ботинки и кладет все это в пластмассовый контейнер. Теперь я слышу ее французскую речь, но она не понимает ни слова из того, что говорит ей таможенник, а переводчик в Начинке с трудом успевает в условиях слабого вай-фая.

Таможенник, худой мужчина в синем жилете и серых брюках, вытягивает в стороны ладони в синих латексных перчатках. Француженка наконец-то понимает и повторяет за ним, вытягивая руки. Таможенник обыскивает ее, проводя руками по бедрам и выше, словно скучающий любовник, похлопывает по внутренней поверхности бедра, касается паха. Девушка смущается, но выдерживает досмотр, стоя смирно, пока мужчина трогает ее за грудь и проводит пальцами по косточкам бюстгальтера. А что она может поделать? Когда таможенник велит ей пройти через сканер, я вместе с остальными с любопытством разглядываю экраны.

И вот она появляется на экране, словно выгравированная зеленью и разложенная на слои: кожа, нижнее белье, одежда. Кнопки на джинсах и косточки лифчика выглядят бледно-зелеными, почти белыми, Начинка похожа на кружево в мозгу. Таможенники рассматривают ее с полным безразличием, как профессионалы, но когда я бросаю взгляд на экран, Начинка заполняет поле зрения девушками, приглашающими на платные сайты, где крутят видео с проходящими через сканеры в аэропорту звездами порнофильмов и знаменитостями, все это сливается в сеть.

Паспорт наконец-то проштампован, меня обыскали и попросили пройти через сканер. Мое тело тоже высветилось зеленым на черном стекле, и его могли рассмотреть все пассажиры, хотя я сомневаюсь, что кому-то это интересно.

Раздается незнакомый рингтон – смесь эйсид-джаза и чего-то электронного. Я проверяю профиль: Колвин Куинн, редактор агентства «Нирвана». Добавить в адресную книгу? Да. И профиль Колвина заполняет все поле зрения, пока я сижу на скамье и надеваю ботинки. Он присылает сообщение:

«Вы друг Гаврила? Тот самый, который ищет одну фотомодель?»

«Цао-Син Ли. Гаврил сказал, что вы ее знаете».

«Да, ее зовут Келли. Настоящее имя Цао-Син, но все зовут ее Келли. Она одна из моих девочек. Хотите ее нанять или как? Нанять можно через агентство».

«Мне нужно с ней поговорить».

«О чем? Она актриса и иногда снимается для журналов. Отвратно подражает знаменитостям, но может делать кое-что особенное, если заплатите».

«Мне нужно лишь поговорить».

«Если вы ее наймете, то через агентство. Никакого фриланса. Но могу устроить встречу, в качестве услуги для Гаврила. У нее как раз съемка. Можете там ее застать. Годится?»

«Отлично».

«Посылаю адрес».

На выходе из аэропорта меня предупреждают, что я покидаю безопасную зону, мне приходится кликнуть на «согласен», и только тогда предупреждение гаснет. У обочины выстроились желтые такси, Паук высвечивает отзывы о водителях, а водители стоят рядом и кричат, что готовы снизить плату, а отзывы в одну звезду – вранье, их ставят злые и уставшие пассажиры. Над головой большинства из них выскакивает ореол полицейских записей.

Рядышком сгрудились автотакси, но Паук предупреждает, что на таких такси без водителей наркокартели завозят пассажиров неведомо куда, убивают их и забирают багаж и наличные. Слишком много предупреждений о завышении оплаты. Я встаю в очередь на электричку, а попутно загружаю три самых популярных бесплатных навигатора и допы. Поезд – скоростной маглев, идущий через трущобные районы на окраинах, – минует одну пустую станцию за другой, мелькают грязные витрины, заброшенные торговые центры, утыканные штрафами за парковку машины, огромные районы просто сожжены, и обугленное дерево оставлено гнить под райским солнцем.

Сигнал вай-фая исчезает, пока мы не подъезжаем к центру города, со всех сторон обступают резкие контуры офисных башен и небоскребов. Я подключаюсь к City.SF.gov, и во входящих уже ожидает запрос от модельного агентства «Нирвана» с темой «Келли». Я загружаю пресс-пакет и просматриваю рекламные снимки и завтрашнее расписание съемок. Нет никаких сомнений – это Чжоу. Видеонарезка из фильмов «Наш город», «Долгий день уходит в ночь», «Жемчужина океана». Она неплохая актриса, но чаще снимается в рекламе спиртного – вот обнаженная Келли потягивает красный сироп, изображающий клубничный «Абсолют», а вот она в мини-юбке рекламирует виски «Девор». Завтра съемка для индустрии моды, сотрудник «Нирваны» сообщает мне адрес и упоминает, что Келли будет меня ждать.

Мы огибаем центр города и въезжаем в Хантерс-Пойнт. Сканирую сетчатку для взимания оплаты, и проплывает станция, разрисованная граффити со свастиками и отрезанной головой Мичем с волосами в виде пламени. Квартал дерьмовый, но «Холидей-инн» выглядит сносно, и я регистрируюсь в будке, из щели выскакивает карточка-ключ. Зайдя в комнату, я сразу же меняю код к замку. Дешевый номер размером чуть больше чулана, только кровать и туалет. Начинает сказываться разница во времени, но я все-таки выхожу, чтобы купить пару яблок и йогурт, двухлитровую бутылку пепси и коробку печенья.

На перекрестке околачиваются парни в растянутых футболках и мешковатых джинсах. Кто-то клянчит у меня деньги.

– Дай взаймы на время, – говорит он.

Я стараюсь не отсвечивать. Запираюсь в номере и глотаю печенье, глядя на плоский экран, прикрученный к стене. Я перепробовал несколько стримов, но роутер в «Холидей-инн» паршивый, сигнал постоянно пропадает. Пытаюсь погрузиться в Город, но связь рвется.

Я оплачиваю несколько минут спутниковой связи и звоню Симке.

– Доминик, вы где? Все в порядке?

Я отдергиваю шторы на окнах и выглядываю на улицу, чтобы он увидел Хантерс-Пойнт моими глазами – с третьего этажа открывается вид на пустое здание, изрисованное граффити и ссылками на порносайты, на которых в Начинку внедрят вирусы. Где-то вдали полыхают пожары – над горизонтом поднимаются три столба дыма.

– Вы где? – спрашивает он.

– В раю. Со мной все хорошо.

– Звонок был из Сан-Франциско. Доминик, вы и правда в Сан-Франциско?

– Приземлился некоторое время назад, – подтверждаю я. – Мне не по себе, Симка. Мне очень паршиво. Не знаю, что и делать.

– Все будет хорошо, Доминик. Дышите. Вдох – выдох…

– Я вляпался, куда не следовало, – сообщаю я, не зная, что именно можно рассказать.

– Я беспокоюсь о вас. Что происходит? После того разговора о Тимоти я ничего о вас не слышал. Могу позвонить в полицию, если вы в беде, Доминик. Только скажите.

Один звук его голоса – уже бальзам на раны, а я даже не осознавал их наличие. Это одиночество.

– Я понял, насколько по-идиотски себя вел, – говорю я. – После Питтсбурга зимой выпустили предупреждение о возможной радиоактивности снега, помните? И эти ролики засели у меня в голове. Мне снилось, как мы идем под снегопадом. Вокруг такое спокойствие, снег укрывает деревья, лужайки, дома, но тут мы понимаем, что снег отравлен радиацией. В тех роликах перечислялись симптомы, там говорили о цезии-137. Вот на что похожа моя депрессия, доктор Симка. Наверное, я не вполне внятно объясняю. Когда меня охватывает депрессия, я как будто бреду сквозь радиоактивный снегопад, и с какой бы скоростью я ни бежал, как бы ни пытался прикрыться, снег все падает, пока не похоронит под собой.

– Я помню те ролики, – говорит Симка.

– Я отправлю вам адрес гостиницы, на случай, если что-нибудь понадобится, что-то срочное.

– Конечно. Доминик? Вы не один, понимаете? С чем бы вы ни столкнулись, я с вами. Если у вас неприятности, приезжайте ко мне. Здесь вы будете дома.

Время спутникового соединения истекает, и я отклоняю запрос на продление. Мне становится тесно в этом дешевом номере, начинается клаустрофобия. Я распахиваю окно, мне хочется пройтись, проветрить голову, как всегда предлагал Симка – дескать, физическая активность поднимет настроение, – но я слышу собачью перебранку и крики людей снаружи. Я читаю книжку в мягкой обложке, которую прихватил с собой, «Некросвечение розового тумана» Эда Стека, и пью пепси со льдом из холодильника отеля, пока не закрываются глаза, и наконец засыпаю, мне снятся зеленые льдины и отравленный снег. Я сплю до самого утра.

1 марта

По зеркалу в ванной бежит реклама, слегка расплываясь через завесу пара: жареная курица «Попай» и большой выбор китайских блюд, десять долларов за заказ прямо через зеркало, достаточно воспользоваться им как экраном, пока я чищу зубы. Но, как всегда, ничего не работает и приходится кликать дважды – может, и оплату списали вдвойне? Скидочные купоны покрывают сеткой потолок и стены, каждый раз мигая, когда прерывается сигнал. В местных стримах новости про убийство четырех копов, канал «Вуайерист» предлагает тайные записи из примерочных универмага «Джей Крю».

Гаврил одолжил мне костюм от Карачени, сказав, что меня не воспримут всерьез, покажись я в своем обычном виде, и велел запомнить марку, если вдруг кто спросит. Карачени. В этом костюме я чувствую себя подделкой, но сидит он отлично, и в нем комфортно. Гаврил велел оставить пару верхних пуговиц рубашки расстегнутыми, но я не могу привыкнуть к тому, что верхний треугольник бледной волосатой груди будет выставлен напоказ, и все же застегиваюсь. Сетка купонов на потолке меняется, теперь предлагают велосипедные туры в национальный парк «Редвудс» и коллагеновые импланты, которые превратят отвисшую задницу в идеальные формы. Я покупаю кофе из автомата в вестибюле отеля и жду такси снаружи. Погода великолепная.

Подъезжает предназначенное для туристов автотакси – без водителя, в динамиках потрескивает шелковистый голос:

– Место назначения?

– Форт-Пойнт, – говорю я, сверяясь с расписанием съемок Чжоу.

– Место назначения?

– Форт. Пойнт.

– Рассчитываю маршрут, – говорит такси, синхронизируясь с моим профилем, прежде чем влиться в поток машин. – Добро пожаловать в Сан-Франциско.

Кругом одни выбеленные солнцем развалины, экономический спад – квартал за кварталом тянутся кое-как слепленные дома, склады с контейнерами, составленными в башни из гофрированного металла. Жилые дома с окнами-щелками. Бурые пятна выгоревшей травы. В центре детской площадки кто-то поджег машину, густой дым и пламя напоминают горящую нефть в Ираке и Иране из стримов после войны с Израилем. АйЛюкс определяет мое местоположение и предупреждает, что в пути возможны задержки.

– В чем причина задержки?

Такси ищет в новостях соответствующие заголовки.

…утром взорвался микроавтобус… Возможно, погибло несколько десятков человек… Тридцать шесть человек погибло, двадцать один ранен, ожидается, что количество погибших будет расти…

– Боже мой…

– В пути возможны задержки, – сообщает – такси.

Я накладываю новостные заголовки на карту города, где отмечен наш маршрут, и похоже, мы как раз должны проехать мимо места происшествия. Стоим в пробке, воздух обжигает горло, а может, это просто химическая вонь от горящей неподалеку машины. Перед глазами плывут заголовки: у Дабл-Рок взорвалась трубчатая бомба, обломки перегородили дорогу, и пробка растянулась на много миль. Появляются новые стримы про уличные банды и картели. Я листаю их и, пока мы с черепашьей скоростью продвигаемся вперед, завожу аккаунт в приложении автотакси и покупаю недельный абонемент вместо оплаты по счетчику.

Мы подъезжаем к первому полицейскому заслону, и справа виднеются остатки взорванного микроавтобуса. Копы направляют машину между заграждениями. Хотя огонь уже потушен, сцена внушает ужас – скелет автобуса с выбитыми окнами, на обочине лежат завернутые в ткань тела, над некоторыми до сих пор светятся сетевые профили, и хотя люди уже мертвы, их статус в соцсети до сих пор обновляется. Здесь же стоят «Скорые» и пожарные машины, но парамедики болтают с полицейскими и уже смеются – спасать все равно больше некого.

Такси протискивается по единственной полосе. Три белых копа с бритыми головами и в темных очках прижимают к земле чернокожего подростка, его запястья в наручниках, на тротуаре раскидан целый арсенал оружия, на капоте «Камри» лежат пакетики с кокаином и брикеты экстази. Над оружием висят таблички: АК-47, штурмовая винтовка FN SCAR Mk 17, гранатомет M72 LAW. Начинка определяет имена копов: Эспозито, Стюарт, Кляйн, номера значков и послужной список, и пока они занимаются подростком, список меняется в реальном времени. Стримы «Сан-Франциско против», «Либертарианец», «Четвертая поправка» и «Гражданин» взрываются комментариями, заявляя, что это расово мотивированное насилие, каждого копа снабжают тегом с обвинениями в гражданском неповиновении, и Начинка заполняется жалобами на копов. Собирается толпа зевак.

– Будут приняты все возможные меры для вашей защиты, – объявляет такси. – Рассчитываю безопасный маршрут.

Через несколько кварталов мы ускоряемся и проезжаем мимо пустых витрин, заколоченных окон, брошенных машин с тегами «Бог – это любовь» и нецензурщиной. После перекрестка окрестности хорошеют, я как будто въехал совсем в другой город. Здесь подсвечиваются теги над магазинчиками, предлагают бесплатно попробовать кофе в кафе «Четыре бочки», Gap объявляет распродажу.

Улицы сужаются, и мы едем словно по золотому каньону, в окружении Bulgari, Louis Vuitton и Gucci, на женщинах почти ничего, кроме бикини, а теги сообщают об их доступности. Я щурюсь на сверкающе-голубое небо, с которого мне улыбаются довольные лица, и фотомодель объявляет: «Все, о чем ты мечтал». Впереди маячит мост Золотые ворота, в точности как на многочисленных фотографиях, блестят на солнце красные шпили и тросы, они кажутся просто нереально яркими. Такси проезжает через блокпост в Форт-Пойнт и разворачивается на кругу.

– Хорошего дня, – говорит такси. – Найдите радость в Сан-Франциско!

Я остановился на склоне холма, у сосновой рощицы. Пахнет океанской пеной из залива. Машины стоят в двойном ряду на парковках. По залитым солнцем дорожкам, спускающимся к мосту, снуют бегуны и собачники. Отсюда виден форт – приземистая кирпичная коробка, зажатая под проемом гигантского моста, в Начинке выскакивает информация по форту и ссылки на статьи о нем: «Крепость Сан-Хоакин», «Корабль КША “Шенандоа”, 1865»[20], вспыхивает просьба внести пожертвования на сохранение и расширение музея.

Я брожу по катакомбам форта, в каменных коридорах слышен гул океана и отдаются эхом крики чаек, сливаясь в оглушительный шум, лишающий это место всякой привлекательности. Указатели ведут меня вниз по лестнице, в подвал, где проходят съемки рекламы. На раскладном стуле дежурит ассистентка продюсера. Завидев меня, она объясняет, что зал закрыт.

– Я пришел на встречу с Цао-Син Ли, – отвечаю я. – Она меня ждет. – Но лицо ассистентки ничего не выражает, пока я не добавляю: – Келли Ли.

– Да, конечно, – говорит она, сверяя мой профиль со списком. – Доминик? Джон Доминик? Вперед и дальше по коридору. Вы пришли в самый разгар съемки, так что подождите немного до перерыва. Келли уже там.

Воздух в коридорах затхлый, а кирпичи холодные. Шум океана, крики чаек и туристов затихли, от кирпичей отдается лишь эхо моих шагов и биение сердца. Я нервничаю, ведь увидеть ее – все равно что столкнуться с человеком, которого привык изучать издалека. Узнаю ли я ее? И тут я слышу щелканье затворов и приглушенные голоса.

Коридор изгибается, и я оказываюсь в каземате, где проходит съемка. Нацеленное на неровный потолок студийное освещение отбрасывает на стены жутковатые тени. Из камней свисают массивные цепи. Тут всего с полдюжины человек – поправляют фонари, установленные на столике в палатке, работают на компьютерной системе, почти идентичной той, что дома у Гаврила. Фотограф, молодой парень, стоит на коленях, пытаясь найти верный угол.

А Чжоу, то есть Келли, позирует вместе с двумя девушками, все трое выкрашены в золотой цвет и обнажены, не считая кружев золотых цепочек, фигуры тщательно подчеркнуты золотыми мазками. Глаза подведены тенями цвета дыма. Пристегнутые цепями девушки лежат в пыли, сплетаясь друг с другом, словно демоны, только что пробудившиеся от многовекового сна, и наблюдают, как перед ними снует фотограф. Девушки открывают рты, будто хотят его проглотить, их зубы выкрашены алым.

– Перерыв на пятнадцать минут!

Одна ассистентка включает для трех фотомоделей портативный обогреватель, а другая предлагает им выпить воды через соломинку. Фотограф редактирует снимки, глядя в монитор. Он заявляет, что освещение установлено неправильно, и в стриме сцена будет смотреться не так, как задумано. Я шагаю к Чжоу.

– Простите. Келли?

– Да? – улыбается она.

Когда я с ней говорю, меня охватывает странное чувство. Я так привык к ней на месте Альбион, что начинает казаться, будто и Альбион здесь или была здесь, что сейчас Келли резко обернется, и промелькнут алые волосы того же цвета, что и ее зубы, словно другой, более правдивый мир накроет наш.

– Я… э-э-э… – запинаюсь я. – Простите, я… Меня зовут Джон Доминик Блэкстон.

– А, мистер Блэкстон. Я Келли Ли. Я бы пожала вам руку, но пальцы покрыты этой дрянью. Четыре часа в гримерной.

Она вытягивает ладони, показывая, что они тоже золотые. Две другие девушки болтают о суши, пока ассистент гримера брызгает на них металлической краской, освежая покрытие.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

Начинка обновляет наш статус и синхронизирует контакт-листы. Ближайшая связь между нами – через модельное агентство «Нирвана» и Гаврила, и как только Келли замечает, что он у меня в друзьях, она спрашивает:

– Вы правда друг Гаврила? Боже мой, я подписана на его блог. У него потрясающие работы.

– Пора закругляться, – говорит фотограф.

– Чем я могу вам помочь, мистер Блэкстон? – спрашивает Келли. – «Нирвана», наверное, послала вам мое портфолио, но у меня есть и другие работы, могу отправить вам, если нужно.

Все в ней так знакомо по Городу, но словно во сне, когда кажется знакомым какое-то совершенно чужое место.

– Думаю, вы способны помочь мне отыскать человека, которого я знаю под прозвищем Болван.

– Болван?

– Вы с ним работали.

– Слушайте, – говорит она, – у меня и правда нет на это времени.

Она каменеет, лицо становится угрюмым.

– Этот человек отнял у меня все, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Если вы хотите меня нанять, обращайтесь в агентство. Я работаю только через агентство.

– Я могу заплатить вам за беспокойство, – сообщаю я. – Денег у меня не так много, но я дам вам все, что есть, если вы поможете. Мне нужно с ним поговорить.

– Я не могу в это впутываться, – говорит она. – Я думала, вас интересует моя работа. Я с радостью послала бы вам портфолио, если нужно. Но если вы хотите меня нанять, обращайтесь в агентство.

– Отойдите, пожалуйста, – говорит фотограф, и я пячусь из освещенного круга.

– Вы должны уйти, – говорит ассистентка.

– Вызови копов. Он ворвался без разрешения.

– Мне не нужны проблемы, – заверяю я. – Я могу познакомить вас с Гаврилом, Келли. Хотите? Сейчас он работает с Anthropologie, насколько я знаю. Мне просто нужно выяснить про того человека. Пожалуйста, я могу это для вас устроить…

– Поговорим позже, – отвечает она. – Я не хочу лишиться работы.

– Конечно, конечно. Я… после съемок. Буду ждать снаружи.

Я покидаю каморку. Модели покатываются со смеху – видимо, из-за меня, чтобы снять напряжение. На меня накатывает волна стыда, ненависти и холодного пота. Я все изгадил, Тереза, все изгадил. Я поднимаюсь из форта, и атмосфера съемок исчезает, я снова на ослепительном солнце, под ветром из залива, и чувствую себя так, будто покинул чертоги богини, упустив возможность воспользоваться ее милостью. Я жду три часа на скамейке в парке, рядом с двухсотлетней пушкой. Начинка с такой настойчивостью засыпает меня всплывающими сведениями от Форт-Пойнте, что я чуть не пропускаю сообщение от Келли, когда она выходит. Она спрашивает, нахожусь ли я еще поблизости и хочу ли встретиться. Она присылает координаты, и Начинка ведет меня к ней.

«Как только вы меня увидите, отключите связь», – пишет она.

Келли сидит на скамейке в парке. Она по-прежнему в золотой краске, позолота сверкает на солнце, но теперь прикрыта шерстяным пальто. Некоторые туристы хотят с ней сфотографироваться, и она неуверенно улыбается, но разрешает. Я отключаю связь.

– Простите за то, что я там устроил, – говорю я.

Келли поднимается со скамейки. Она почти с меня ростом, но тоньше. Она прикуривает сигарету и приглашает меня пройтись к воде. Мы не разговариваем, и я замечаю, что на нее все оглядываются – она в любом случае привлекла бы внимание, но в позолоте выглядит инопланетным существом среди низшей расы. Большинство не пялится слишком откровенно, хотя некоторые просто пожирают ее глазами, вероятно, записывают глазными камерами.

В платных стримах вроде «Сладкие красотки» или «Настоящие девчонки» полно видеозаписей такого рода, когда женщин снимают против их воли и предлагают через Начинку мужчинам. У воды Келли затягивается сигаретой, а я глазею на мост Золотые ворота прямо над нами, протянувшийся к далеким холмам, дивлюсь его размерам и пытаюсь понять, как люди в другом столетии сумели построить подобное сооружение.

– Его зовут не Болван, – говорит она.

– Я не знаю его имени. Ничего о нем не знаю.

– Вот и хорошо. Тогда назовем его Болван. Я работаю на него в частном порядке, в обход бухгалтерии, – признается она. – Если об этом узнают в агентстве, меня вышвырнут, а я не могу этого допустить. Они владеют моим образом. Работа на Болвана – совсем другое дело.

– Понимаю. Мне не стоило на вас напирать. Нужно было сразу сказать, чего я хочу.

– Ладно, проехали, – говорит Келли. – Если бы вы сразу признались, чего хотите, я бы послала вас куда подальше. А теперь мы стоим здесь вдвоем. Если вы связаны с Гаврилом, если это правда…

– Он мой двоюродный брат. Сам я не имею отношения к моде и фотографии.

– Я не хочу говорить с вами здесь. Чтобы кто-нибудь из агентства не распустил слухи о том, кто вы такой. Я хочу, чтобы они забыли слово «Болван» и все случившееся днем. Я серьезно – если просочится хоть слово, что я работаю в обход агентства, моей карьере конец. Мне и без того осталась всего пара лет, пока меня не сменят девчонки помоложе, так что приходится цепляться за работу. Я не должна все испортить.

– Я не хотел вас подставлять.

Келли затягивается в последний раз и гасит сигарету, спрятав бычок на потом.

– Ладно, хватит об этом, – говорит она. – Вот как вы должны поступить. Сейчас мы разойдемся. Скажите моему агенту, что вы со мной встретились и я вам понравилась, я выгляжу потрясно и вы хотите меня нанять, но вернетесь позже.

– Это я могу.

– А что касается нас с вами, сведите меня с Гаврилом. Пусть он заключит контракт с моим агентством. Если я рискну своей работой с Болваном, мне нужно что-то взамен, что-то получше. И Гаврил мне это даст. Если контракт будет подписан, я вам звякну, чтобы вы пригласили меня на ужин. Тогда и поговорим. Лады? Я звякну…

Мне не хочется смотреть ей вслед и хочется верить, что я снова ее увижу и все от нее узнаю. Я гляжу на воду, на разбивающиеся о камень волны, на детей, со смехом убегающих от белой морской пены. Я оставляю сообщение для администратора «Нирваны», как велела мне Келли, – что мне она понравилась, я заинтересован и свяжусь с ними позже. Пытаюсь дозвониться Гаврилу, но он не отвечает, и я пишу ему имейл с рассказом обо всем.

Беру на ужин чикен-макнаггетс и смотрю нескончаемый «Звездный крейсер “Галактика”» по телевизору, а потом оплачиваю несколько минут спутниковой связи, чтобы проверить свой аккаунт.

Гаврил ответил на мой имейл: «Любовь – это навязчивое желание быть навязчиво желанным».

7 марта

Келли говорит, что сначала должна завершить кое-какие дела. Она хочет встретиться на Джексон-сквер, я выхожу пораньше и коротаю время в книжном «Огни большого города». В тени на тротуаре воображение рисует стихи Ферлингетти[21]. Полы с черно-белыми плитками, несколько залов с книгами на деревянных полках. Такие места редко встречаются. Поход сюда – как паломничество. Стены увешаны постерами с прославленными гениями, среди них и Гинзберг[22] с безумным взглядом и вымазанными в чернилах руками. Гинзберг, чьи стихи я когда-то выучил наизусть и декламировал в два или три часа ночи на пустых улицах Питтсбурга. Тогда я был подростком, и мне нравилось ощущать эти слова на языке, нравилось его шокирующее и яркое воображение.

С тех пор прошло много времени, но я беру с полки «Вопль и другие стихи». Здесь продаются такие книги, которые никогда не рекламируются в Начинке, никогда не попадают в список бестселлеров, а отдел маркетинга не продвигает их в ток-шоу или в книжных приложениях – европейские романисты, диссиденты, известные авторы, пропавшие с радаров в последнее десятилетие, вроде Дж. Константина, Пикарда или Люсиль Хэш; новое издание избранных работ Боба Дилана или новый перевод «Беовульфа». Я набираю кучу книг и выжимаю из кредитки еще несколько тысяч плюс к уже потраченным на поездку, но оно того стоит, хотя бы чтобы подержать все эти книги в руках. Кассирша интересуется, всю ли секцию поэзии я скупил, и я смеюсь.

– Вполне возможно, – говорю я, – вполне возможно.

Приходит сообщение от Келли: «Через пятнадцать минут».

До ресторана еще несколько кварталов, и на ходу я прижимаю бумажный пакет с книгами, придерживая его снизу, чтобы не порвался. К месту встречи я прихожу, вспотев и запыхавшись. Келли ждет на тротуаре, на ней то милое платьице с бежевыми кружевами, в котором она как-то раз изображала Альбион в Архиве, и элегантная шляпка.

– Я уже заказала столик, – сообщает она. – Я знакома с поваром, и он приберег для нас тихий столик, где можно поговорить. В гардеробе есть камера хранения.

– Понял, – отвечаю я, подхватывая пакет с книгами поудобнее. – Это книги…

– Гаврил звонил, – говорит она. – Услышав его голос, я сначала была ошарашена. Признаюсь, я подумала, что вы набрехали про Гаврила, и удивилась, когда он позвонил. Мы заключили контракт. Он сказал, что изменит мою жизнь, дав мне работу. Он будет снимать меня для Anthropologie, и я полечу с ним в Лондон, но ясно дал понять, что все зависит от того, насколько я вам помогу. Не уверена, что это у меня получится, но я расскажу о своей работе с Болваном, если вам интересно именно это. Вы даже не представляете, насколько это для меня серьезный шаг. Вы ведь наверняка говорили с моим агентом, когда заключали контракт. Сегодня я в вашем распоряжении, Доминик. Я расскажу все, что знаю.

– Хорошо. Тогда давайте начнем с еды.

Ресторан называется «Амбергрис» и специализируется на морепродуктах. Здесь уютные столики в закутках, матовое стекло и свечи. Келли ведет меня по залу. Платье не скрывает ее ноги, лаковые туфли на каблуках добавляют ей еще несколько дюймов роста, в ее профиле мелькают модельные фотографии, видео с показов и нарезка из съемки за кулисами, в одном нижнем белье. Все пялятся на нас, когда мы проходим мимо. Наш столик находится на отшибе, обычно такие столы плохо обслуживают, но для нас это идеальный вариант. Я ставлю книги рядом с собой. В воздухе витают ароматы карри, лимона и копченой рыбы. Чжоу садится напротив… То есть Келли. Приходится напоминать себе, что это Келли, ее зовут Келли, и она не иллюзия в Начинке. Как только мы устраиваемся, она заказывает ром нам обоим.

– За то, чтобы мы оба получили желаемое, – провозглашает она тост.

Мы чокаемся, и я глотаю напиток – темный ром с ванильным ароматом согревает желудок.

– Я впутался в неприятную историю, – объясняю я. – Встал на пути могущественных людей, но у меня есть основания считать, что Болван может меня от них оградить. У меня есть и другие причины его искать. Он отнял у меня кое-что ценное…

– Болван рифмуется со словом «роман», – говорит она.

– Вы сказали, что его зовут по-другому. Так как его зовут? И почему Болван?

– Вы играете в компьютерные игры?

Нас прерывает тихий поток музыки из встроенного в скатерть меню – мягкое, но нетерпеливое напоминание. Я заказываю золотистую макрель, а Келли салат и суши. И еще по порции рома.

– Болван находит политические аллегории в видеоиграх, – объясняет она. – Вы же играли в шутеры от первого лица? Уж точно знаете, что это такое, верно? Нужно убить всех, кого видите в поле зрения. Многочисленных безымянных и обезличенных врагов в игре называют «болванами». Он использует понятие «болван» в своей теории устройства государства. И считает, что однажды болваны убьют своих убийц.

– Так что же, он коммунист? А «болваны» – это пролетариат?

– Анархист, – уточняет Келли. – Вообще-то он отвергнет любой ярлык, который вы налепите на его излюбленную теорию, но его завораживает коммунистическая мифология, даже против его воли. Он верит в свержение буржуазии и исчезновение государства. Услышав его разглагольствования на эту тему, вы бы решили, что он говорит о Конце времен.

– Так кто он?

– Террорист. Художник. Не понимаю, каким образом он может вас защитить.

– Расскажите об образе, который он использует, – женщина выгуливает на поводке двух других женщин. Он нашел его в каталоге женского белья Agent Provocateur.

– Точно, он называет ее «Собачница». Как-то он признался, что этот образ для него очень личный, предназначен для того, чтобы бросать перец в глаза врагам. Через этот образ он выражает свои политические воззрения. Он подпольщик, не светится в сети. Однажды он сказал, что ему предложили выставляться в галерее «Блюи и По», они обещали сделать его богачом, но он отказался, потому что не принимает дух капитализма. «Головы мертвецов», «Собачница», «Кровавые алмазы». Он повсюду их рисует. Кое-кто даже ломает стены и сдирает плакаты, коллекционируя его работы. Как-то раз я была у одного продюсера на вечеринке после съемок, так на стене в гостиной у него висело крыло «корветта», изрисованное Болваном. Почти целая боковина «корветта», только потому, что на ней был нарисован череп Мичем.

– Граффити на стенах? Болван же технарь. – Удивительно, что он пользуется для своих работ краской.

– Уже нет. Он начинал с краски, но прославился, только когда начал делать геоинсталляции.

– А что это?

– Короткометражки, которые можно загрузить и увидеть, только когда чья-то Начинка окажется в точке с определенными координатами. Около года назад он установил такую инсталляцию перед мэрией – стоит наступить на последнюю ступеньку к зданию, причем в строго определенном месте, и в Начинку загружается стрим, хочешь ты того или нет, это порнография с мэром Костой и двумя несовершеннолетними девочками, он нюхает кокаин с их задниц. И пока фильм не закончится, он закрывает все поле зрения. Эти инсталляции нельзя удалить, потому что они передаются со спутников, которые он взломал. Понятно?

– И эти его инсталляции разбросаны по всему городу?

– По всей стране. У него есть фанаты, которые пытаются найти все, но Болван говорит, что до сих пор обнаружено только процентов двадцать пять.

– И все антиправительственные?

– Не все, – говорит она. – Бо́льшая часть – это любовные письма президенту Мичем. Он помешан на Мичем. Слышали бы вы его – то выступает как самый что ни на есть капиталист-патриот, а в следующую секунду уже проклинает саму идею правительства и называет капиталистов отбросами. Однажды он показал мне свой рисунок, который назвал «Рай для рабочих», но это был просто странный портрет Мичем, целиком исполненный золотой краской. Он ненавидит правительство, но обожает Мичем. Говорит, что истина содержится в противоречиях, и потому он высказывается о своей системе через образы, ведь образы содержат противоречия, но сами не противоречивы…

– Как-то раз он намекнул, что работает совместно с другими людьми, сказал: «Имя мне – Легион». Это что-то означает, по-вашему?

– Есть и другие, но я не знаю, о ком он говорил. Порой он преувеличивает.

– Как насчет девушки по имени Альбион Уэйверли? Вы когда-нибудь с ней встречались?

– Имя Альбион мне знакомо, – кивает она. – Я думала, это просто имя, которым он меня называет.

– В чем заключалась ваша работа?

– Я занималась странными вещами. Не вполне понимаю, чем именно. У него квартира в доме «Брокльбанк», которую он использует под студию. Превратил ее в настоящий кинопавильон. Видеокамеры, системы для создания образов в виртуальной реальности. У него «Хассельблад» с 3D и записью тактильных ощущений – оборудование по последнему слову техники. И он во всем этом шарит. Когда я приходила на съемку, у него уже была наготове одежда для меня – шикарные платья, и он давал мне указания, что делать.

– Платья вроде того, что сейчас на вас? Оно, наверное, с какой-то съемки у Болвана. Я его узнал.

– От Фезерстона, – кивает она. – Иначе я не могла бы себе его позволить. Болван говорит мне, что надевать и что делать. Показывает видеозаписи с разными женщинами и велит повторять каждое движение, иногда это похоже на танец. Записывает короткометражки. Обычно я воссоздаю видео с девушкой, которую он называет своей помощницей. Иногда он звонит ей во время съемок.

– Альбион, – подсказываю я.

– Он никогда не называет ее по имени.

– И чем вы для него занимаетесь?

– Лежу одетой в постели. Сплетаю ноги определенным образом. Сижу в разных позах и читаю. Смотрю в зеркало и крашу губы или поправляю прическу. Готовлю салат… Нет, просто режу салатные листья. Здороваюсь с людьми, словно я в бутике или галерее. Улыбаюсь, пожимаю руки…

– Едете в лифте, флиртуя с другой девушкой…

– С блондинкой, – подхватывает она. – Вы все это знаете? Если я делаю что-то не совсем точно, то приходится повторять, пока он не будет доволен.

Приносят еду, элегантно сервированную в стиле минимализма. Келли подцепляет трясущийся суши и откусывает розовую мякоть, закрывая глаза, чтобы насладиться вкусом. Я проглатываю кусочек рыбы и понимаю, что уже съел четверть ужина.

– Как он вас нашел? – спрашиваю я.

Ее подлинная страсть – сцена, признается она. Келли рассказывает о своей деловой партнерше, тоже актрисе.

– Мы играли в «Бостонском браке» Мамета и в «Служанках» Жене. А последняя работа – «Персона» Бергмана, только действие происходит во время Второй мировой войны. Я играла актрису Хуэй Чжун, пережившую нанкинскую резню и находящуюся в психиатрической лечебнице в Лицзяне. Моя подруга играла медсестру Мяо Тянь. Однажды после спектакля ко мне подошел Болван. Он похвалил мое исполнение, и очень экспрессивно. Спросил, есть ли у меня постоянная работа и не хочу ли я работать у него – придется играть для виртуальной реальности. Он не представился и не сказал, чем именно придется заниматься, но назвал сумму, которую готов заплатить.

– Вы можете меня с ним познакомить? Мне нужно с ним поговорить.

– Я так и знала, что вы захотите с ним встретиться. Слушайте, не знаю, кем вы его считаете, но Болван – странный тип. Очень талантливый, может, даже гений, но на самом деле он просто одинокий извращенец, самоутверждающийся в стримах. Те, кто о нем слышал, считают его настоящим художником, но он пытается избегать этого окружения. Я готова его продать в обмен на Гаврила, но не хочу навлекать на него беду.

– Болван отобрал у меня жену.

Про тело Ханны Масси ей рассказывать не стоит, но я упоминаю Тимоти и Уэйверли и описываю, как с ними поступил Болван. Рассказываю кое-что об Альбион. И про Чжоу. Похоже, Келли ошарашена, она явно не знала, к чему приведет ее работа с Болваном. Я убеждаю ее, что это важно, и Чжоу – единственная ниточка, оставшаяся от моей жены.

– Охренеть, – говорит она. – Я не знала, чем занимается Болван. И не понимаю, почему он уничтожил память о вашей жене. Мне жаль это слышать.

Я расплачиваюсь по счету и провожаю ее домой. Она живет неподалеку, так что мы идем пешком. Келли в задумчивом настроении, Начинка синхронизирует астрологические карты со звездным небом в реальном времени. Голова Келли светится ореолом сверкающих звезд и анимированных созвездий. Мы пробираемся между группами клубной молодежи и трансвеститами, в переулках идет нескончаемый карнавал, и я странно выгляжу в костюме от Карачени, держа в охапке тяжелый бумажный пакет с книгами. Мы идем по импровизированному рынку с рядами лотков. Келли останавливается около продавца самодельных духов. Она брызгает себе на запястья, на одно – сандаловое дерево, на другое – сирень. Поднимает руку, чтобы я понюхал.

– Сирень, – говорю я.

– Хотите увидеть инсталляцию Болвана? – спрашивает она. – Тут есть одна поблизости. Он называет ее «Апофеоз американской невинности», или что-то в этом роде.

Келли ведет меня по улице, главным образом застроенной жилыми домами, пока мы не оказываемся в скверике с несколькими деревьями, единственной скамейкой и стойкой для велосипедов. Она указывает на кизил.

– Вот это дерево – ориентир, – говорит она.

– И что нужно делать?

– Прислонитесь спиной к дереву, а потом идите по прямой к улице.

Я подчиняюсь. И стоит мне сделать шаг от края скверика, как Начинка подключается к спутнику, вспыхивает антивирус, но не может ничему помешать, и вскоре все поле зрения заполняется видео-записью с Элеонор Мичем, задолго до того, как ее избрали президентом, в то время она работала моделью для American Eagle Outfitters, ей было всего четырнадцать или пятнадцать. Она голая и обернута в американский флаг. Идет по золотистому пшеничному полю. Я почти ощущаю дуновение свежего ветерка. Ее волосы в тон полю, солнечный свет золотит кожу. На горизонте встают горы цвета лаванды. Полное умиротворение, но длится оно лишь тридцать секунд, после чего я снова окунаюсь в вечерний Сан-Франциско.

– Некоторые из них прекрасны, – говорит Келли.

Мы доходим до ее дома, и она говорит, что позвонит, как только Болван назначит новую встречу, и тогда я смогу с ним встретиться, придя вместо нее.

– Я жду его звонка уже сегодня вечером.

Я дожидаюсь, пока она войдет в дом, и остаюсь в одиночестве на тротуаре – как во сне, когда оказываешься один в ночном городе, который должен быть полон народу. К тому времени, когда подъезжает вызванное такси, я уже так проголодался, словно и не ел, макрель кажется всего лишь легкой закуской.

– Место назначения? – спрашивает такси, когда я сажусь.

– Как насчет барбекю? – отзываюсь я. – Можно выбрать по отзывам посетителей, мне все равно, куда ехать. Отвези меня в ресторан с самым высоким рейтингом.

Я возвращаюсь в отель с мемфисскими ребрышками в пенопластовой коробке и куском шоколадного торта в пластмассовом стаканчике. Листаю купленные книги, но мне не хочется пачкать страницы вымазанными в соусе для барбекю пальцами, и тогда я запускаю промо-ролики Келли из ее портфолио – это реклама бара, где она потягивает водку с клубничным сиропом. Я проматываю список ее работ в поисках роли в «Персоне», но вместо этого натыкаюсь на «Служанок» Жене и смотрю на Келли в одежде хозяйки, она играет доминантную роль по отношению ко второй служанке, женщины мелкими шажками движутся в сторону секса и крови.

Я смотрю на этих женщин, купающихся в крови хозяев, актрисы целуются, и я вспоминаю брызги духов с запахом сирени на запястье Келли. Я мог бы целовать ее запястья, эти тонкие запястья. Тереза. Раздеваюсь, выключаю свет и ложусь калачиком под одеяло, только на потолке и стенах светится сетка купонов, озаряя все вокруг искусственным разноцветным сиянием. Не знаю, существуют ли эти купоны в действительности, подсвечивая комнату, или только в моей Начинке, и этот свет – всего лишь иллюзия. Я узнаю расценки на спутниковую связь, и хотя сейчас они на максимуме, все-таки подключаюсь…

Я в парке Шенли, где мы вместе гуляли. В Питтсбурге зима. На ветвях деревьев лежит плотный снег, падает легкими хлопьями. Ложе ручья застыло черными изгибами пронизывающей лед глины, на каменные мостики валит снег. Я перескакиваю к лету, и вот уже снег растаял, превратившись в водный поток, на деревьях густая зеленая листва, отбрасывающая тень на дорожки.

Терезе не устраивали похорон, как и всем остальным. Просто массовая кремация.

Мы забывались в этих длинных прогулках в парке, после визитов к доктору Перкинсу и доктору Кэролл, где обсуждались варианты – лупрон, кломид, серофен. Помню, как сложно ей было зачать ребенка. Летом мы сбегали из духоты дома и гуляли по Шейдисайду до двух часов ночи. В такие ночи ей снился потерянный ребенок. Она гадала, что с ней не так, и боялась принимать таблетки для зачатия из-за страха перед Богом и в ужасе перед возможным кровотечением. Мы возвращались домой в поту, раздевались догола и сидели на тахте, пили воду со льдом, а установленные у окон вентиляторы гоняли влажный воздух.

Сейчас я иду туда…

Я прохожу по вестибюлю, но в нашей гостиной, где гоняют влажный воздух вентиляторы, меня поджидает Келли. Чжоу. Посреди ночи я просыпаюсь в гостиничном номере со свинцовой болью в груди, мне хочется вырвать эту боль и выкинуть.

– Прости, прости, – молюсь я, хотя и не знаю, кому или чему – никто не отвечает на мои молитвы и никогда не ответит.

Около трех часов ночи Келли присылает сообщение: «Брокльбанк, квартира 2173, съемка назначена завтра на три часа дня. Позвонил Гаврил. Улетаю в Лондон ночным рейсом. Чао!»

9 марта

Ноб-Хилл выглядит жертвой обновления городского облика и отделен от других кварталов кольцом улиц с односторонним движением. Однотипные магазины погружены в спячку, на витринах надписи «сдается». Местные власти вписали архитектуру девятнадцатого века в городской пейзаж вместо того чтобы сносить эти дома, но все выглядит выцветшим и заколочено. По улицам слоняются белые из низов, тучные женщины в лосинах пасут детишек на пути к дешевым магазинам, а мужчины толкутся у винных лавок и игровых автоматов «Быстрый выигрыш».

Автотакси объявляет, что мы прибыли в Брокльбанк, но здание не имеет ничего общего с тем, что на фотографиях. Когда-то оно было знаменитым – выскакивает страничка «Вики» с видеозаписью вековой давности, но теперь дом изменился – с фасада сбили каменный декор, заменив его гладким белым покрытием, уже потрескавшимся и забившимся грязью. Парящие в воздухе рекламные щиты предлагают книги для взрослых и порновидео. Я прошу такси подождать меня на разворотном кругу.

– Я ненадолго.

В вестибюле есть будка консьержа, но там пусто, и все оффлайн. Металлические двери лифтов исцарапаны, а в кнопках не работает подсветка. Даже не знаю, зачем я сюда пришел, плана у меня нет. Я нервничаю… Боязно увидеть Болвана. Из динамиков расплывается Mandolin Rain Брюса Хорнби. Прислоняюсь к стенке лифта и заставляю себя дышать глубже, беру себя в руки.

Конечно, он меня узна́ет, но я не узна́ю его, ведь, надо полагать, я видел только аватар, обрюзгший пожилой человек – лишь аватар. О чем я вообще думал, когда сюда пришел? Мне следовало провернуть все по-другому. Когда двери лифта разъезжаются в стороны, я топчусь в вестибюле второго этажа, обдумывая, что скажу, но в голове пусто. Сказать ему, что меня прислала Келли? Перед замызганным зеркалом стоят две парные вазы с искусственными цветами. Я иду, даже не осознавая, что двигаюсь, сначала в неверном направлении, и номера квартир идут по возрастающей, потом разворачиваюсь и нахожу угловую квартиру 2173. Белая дверь с золотым номером. Она уже приоткрыта.

– Есть кто? – спрашиваю я, постучавшись, и приоткрываю дверь еще чуть-чуть. Запах в квартире странный, отдает металлом. – Эй! Мне нужно с вами поговорить.

Ответа нет, и я проскальзываю внутрь. Металлический смрад вызывает тошноту, но в ужас меня повергает не вонь. Увидев его, я кричу. Мертвец распластался на диване, ступни свисают на ковер, кровь на потолке и стенах разлита дугой, словно кто-то разбрызгивал ее из шланга. Я пячусь к двери и сшибаю с подставки телевизор. Я все кричу и кричу. А может, просто хотел закричать, но вонь от крови наполняет рот пленкой и заглушает крик. Болван. Это он, лежит в брюках, но с головы содран скальп, лицо превратилось в кровавую маску, волосы валяются рядом, на сброшенной подушке, словно он встал с постели после сна и оставил их там.

Начинка пульсирует красным, пытается позвонить по 911, но я изменяю настройки системы оповещения, и Начинка сканирует окрестности в поисках машин «Скорой помощи», подбирает обучающие видеоролики по сердечной реанимации, накладывает на труп белые схемы, показывающие, куда именно положить руку и надавить. Проверить дыхание и пульс. Я выключаю Начинку. Закрываю дверь на цепочку и опускаюсь на ковер, погрузившись в размышления.

Позвонить Келли? В полицию? Нет-нет, не стоит. Я никогда прежде не видел труп – вот так близко, в реальности. Проходит минут десять-пятнадцать, прежде чем я начинаю хоть немного соображать, прежде чем выравнивается дыхание, хотя сердце до сих пор колотится, как у кролика. Эта квартира – его студия. Из мебели только диван и телевизор. Еще здесь есть кухня и спальня. Остальное пространство – белого цвета (теперь в пятнах крови), а многочисленные камеры опрокинуты и разбиты.

Здесь есть сцена на зеленом фоне, с тазами и веревками, на них сушится фиолетовая выкрашенная ткань. Боже мой, это же попытка стереть тот первый след Альбион, который я нашел в квартире Пейтон. Я открываю окно и от свежего воздуха чувствую себя пьяным. Я свешиваюсь через балконные перила и несколько минут корчусь в приступах рвоты, прежде чем снова беру себя в руки, чтобы посмотреть на тело. Тот, кто это сделал, нацелился на лицо – оно все исполосовано, словно его яростно терзали бритвой во всех направлениях. Шея перерезана, голова почти отделена от тела.

Столько крови, господи, сколько же крови! Покрывало промокло, как бумажное полотенце, ковер превратился в болото. Ладони Болвана отрезаны, но до сих пор лежат у него на коленях. В точности как у Твигги – и это сделал Тимоти. Я пытаюсь не запачкаться в крови, но она уже на мне – на брюках, на ботинках. Верхнюю часть черепа Болвана отпилили и выковыряли мозг. Мозги разбросаны по подлокотнику дивана, Начинка исчезла. Глаза тоже вырезаны, вместе с глазными линзами.

Блин, блин, блин! Остатки здравомыслия подсказывают, что нужно вытереться чистым полотенцем из ванны, насколько это возможно, вытереть руки и подошвы ботинок, и все, к чему я прикасался, в надежде, что полиция, обнаружив труп, меня не выследит. Я вытираю стену, нечаянно размазывая кровь Болвана. Хватит, остановись! Бросаю полотенце в ванну. Стираю кровь с подошв и ставлю ботинки у двери. Носки тут же пропитываются кровью с ковра, липкой и холодной, но я остаюсь босиком, чтобы потом не наследить в коридоре. Я пробыл здесь уже двадцать минут, слишком долго.

Сосредоточься, наконец! Тереза. Я пришел, чтобы найти Терезу, или сведения о Ханне Масси, или о Тимоти, или об Уэйверли. Эта информация наверняка хранилась в Начинке Болвана, но она пропала. Я иду в спальню. На столе навалена одежда и бумаги, компьютер вскрыт и выпотрошен. Я копаюсь в бумагах – там счета, рисунки, что-то непонятное. Ничего о Терезе или Ханне Масси, ничего о Тимоти или Уэйверли, пусто. Меня трясет, нужно выбираться. Возвращаясь обратно в гостиную, я боюсь, что труп Болвана вдруг оживет и встанет. Я таращусь на него, почти желая, чтобы мертвец остался мертвецом. Больше здесь ничего нет.

Но не совсем.

Над диваном висит несколько акварелей – всего шесть, одного размера и в одинаковых деревянных рамках, на бежевой бумаге. Рисунки явно сделаны рукой мастера, но небрежные, выполнены чернилами, углем и акварелью, и на всех изображен один и тот же дом, дом в Гринфилде со словами Христа на стене. Дом жены Уэйверли, дом Тимоти. Я вспоминаю о «картах памяти» Тимоти, которые мне показывал Симка. Это тоже нарисовал Тимоти? Нет, стиль другой. В этих работах видны отчаяние и безнадежность, архитектура написана угловато, в стиле кубизма – обрушившийся карниз, покосившаяся стена, оконная рама без стекла, гнилая дверь в подвал.

Написанные белой краской слова Христа тоже стали нечитаемыми, если не знать цитату: «Если кто не родится свыше…». Это рисунки призрачного места, сделанные призраком. Я отодвигаю от стены кушетку с телом Болвана, чтобы снять рисунки. Они слишком тяжелые, чтобы унести все, и трясущимися руками я вынимаю их из рам, замарав первые два кровавыми отпечатками, но с остальными я более аккуратен. Сворачиваю рисунки вместе и засовываю рулон в карман пиджака. Отпечатки на рамах? Вытираю их и бросаю в ванну вместе с окровавленными полотенцами. Я надеваю ботинки, ощущая кровь Болвана на ступнях, словно ходил в воде.

Автотакси стоит там, где я просил меня ждать, и я велю трогаться, на меня снова накатывает позыв к рвоте, а перед глазами встает образ мертвеца.

– Место назначения?

– Поехали. Просто вперед.

– Место назначения?

День нежаркий, но я вспотел. На парящих рекламных щитах предлагают роскошные часы, но рубины на циферблате кажутся капельками крови.

– Черт. – Я не способен ничего придумать. – Просто… обратно в отель, где я сел в машину. Я не знаю адрес.

Автотакси трогается. Я оставляю окно открытым. Черт, черт! Мне приходит в голову, что меня могут отследить по рвоте на балконе, по отпечаткам подошв на крови, по сохраненному маршруту автотакси. Если проверить записи автотакси, можно обнаружить, что я ездил туда и обратно. Наверняка в здании есть камеры. Я точно оставил отпечатки пальцев, или волосы, или что-то еще… Полиция это найдет. Вытер ли я окно, которое открывал? Нет. Вытер ли дверную ручку? Нет. Нет, нет и нет. Нужно было вызвать полицию, все рассказать. Позвонить Келли. Я невиновен, я ни при чем, я…

– Высади меня здесь.

Я выхожу из машины в нескольких кварталах от гостиницы. Покупаю пару кроссовок «Адидас» в обувном магазине «Плати меньше» и расплачиваюсь с помощью скана сетчатки. Старые ботинки и носки кладу в пакет и выбрасываю в мусорный бак в переулке. Думай. И тут меня осеняет: к Куценичу приходили окружные полицейские и угрожали ему. Окружная полиция остановила меня на блокпосту вскоре после того, как я прекратил работать на Уэйверли, и я помню, они что-то загрузили в Начинку. Какую-то программу, и я поспешил согласиться. Черт. На другой стороне улицы есть магазин электроники «Крикет». Там воняет марихуаной и «Бургер кингом». Приходится несколько минут ждать продавца, пока он добредет из подсобки. Похоже, он удивлен, увидев меня у прилавка.

– Скажите, как я могу исправить… Мне кажется, кто-то подслушивает мои мысли, следит за мной через Начинку.

– Заходите, – говорит он. – Либо у вас паранойя, либо вас хакнули. Такое случается сплошь и рядом.

Продавец чистит инструменты ваткой со спиртом и сканирует меня на вирусы. Насвистывая, он применяет местную анестезию и говорит, что мой мозг кишит шпионскими программами, но велит не волноваться – он ими займется. Он вскрывает мой череп. Вытаскивает приемное устройство и заменяет его. Говорит, что могут возникнуть проблемы с производительностью, потому что он поставил европейские детали, а их не сравнить с китайским качеством АйЛюкса, но процессор АйЛюкса по-прежнему работает, а без вирусов в любом случае будет работать быстрее. Я переключаю опции связи, выбирая постоплатный тариф от «Крикета».

– Теперь вы стали новым человеком, – уверяет продавец, перебинтовывая мою голову. Он выписывает рецепт на медицинскую марихуану, чтобы снять боль. – Новехоньким.

Я тут же наведываюсь в аптеку за тайленолом и пачкой сигарет с каннабисом. В отеле я дважды принимаю душ, и вода обжигает свежие раны на голове. Окровавленную одежду я запихиваю в бумажный пакет из «Огней большого города» и выкидываю в ближайший мусорный бак. Продавец в магазине электроники сделал свою работу тяп-ляп, и когда действие обезболивающего ослабевает, ощущение такое, будто череп атакует стая муравьев. Я ощупываю кожу под повязкой и обнаруживаю многочисленные неряшливые надрезы. Черт, как же больно. Заглатываю таблетки и отключаюсь, просто часами пялюсь в телевизор в ожидании полиции, мне кажется, что полицейские вломятся ко мне, как обычно в сериалах, – вышибут дверь, положат меня на пол и скрутят. Уже двадцать лет назад приняли закон об идентификации личности, я помню, как регистрировал отпечатки пальцев и ДНК, когда обновлял удостоверение личности. А если полиция проверяет данные удостоверения без причины, это не нарушает конституцию? Наверное, все-таки это дело суда…

По телевизору нет ничего интересного, и я оплачиваю спутниковую связь, чтобы забыться в стримах. В поле зрения зеленым шрифтом появляется «Крикет», АйЛюкс написано золотым курсивом, а ниже – «Холидей-инн» шрифтом в стиле 1950-х. Прежде чем я погружаюсь в стримы, приходится просмотреть дерьмовую рекламу и заставки. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу труп Болвана и его исполосованное лицо, и снова накатывает тошнота. Сегодня предлагают посмотреть «Только один шанс», финал сезона. Я беру в торговом автомате печенье, чипсы и пепси на ужин.

Мертвое тело остается рядом, даже когда я иду по коридорам отеля, – как черный паук, спрятавшийся под шкафом, но ты понимаешь, что он все еще где-то поблизости. Оно тоже где-то поблизости, пусть и на другом конце города. Гвендолин Такер из «Только один шанс» получила приз как лучшая кантри-исполнительница года, блог «Поляна травы» объявляет о ее восемнадцатилетии.

Я ем хрустящее печенье и смотрю, как Гвендолин Такер трахается с Джо, кровельщиком из Теннесси. Показывают краткий повтор эпизода о том, как Джо появился в программе «Только один шанс», просто по случаю приняв участие в лотерее, когда покупал хот-доги и кофе на заправке, как прошел тур голосования в интернете и через эсэмэс. Боже мой, я так долго имел дело с мертвецами, что мне казалось, будто подобное зрелище не способно выбить меня из колеи, но я никогда еще не видел обезображенный труп настолько близко, никогда не вдыхал зловоние крови. Оператор показывает городок, где живет Джо, кучку жалких трейлеров и покосившихся хибар, показывает Джо за работой, он приколачивает дранку вместе со своей бригадой и передвигается от дома к дому на «Форде F-250».

Республиканец, достойный американский гражданин. Он женат на знойной брюнетке, и та неловко смеется. «Мне как-то не по себе, – признается она, – что муж будет трахаться с Гвендолин Такер, но это же «Только один шанс», так что я им горжусь, мы заработаем кучу денег, и вообще, я ее обожаю». Все смешалось, когда я ложусь спать, – труп Болвана и убитая Твигги… Тимоти тут, Тимоти там… Все без рук и без голов, а Ханна Масси лежит в речном иле. Нужно только поверить, что этого никогда не было, и, возможно, все исчезнет. Я просыпаюсь от собственного крика.

Доктор Рейнольдс!

Если вы попробуете каким-то образом выйти на контакт со мной, моими друзьями или родными, я загружу в питтсбургский Архив доказательства, связывающие вас со смертью Ханны Масси.

Если вы оставите меня в покое, Ханна по-прежнему будет похоронена.

Джон Доминик Блэкстон.

18 марта

Симка назвал бы это посттравматическим расстройством. На полторы недели я заперся в гостиничном номере, и когда в дверь стучалась горничная, считал, что это колотит в дверь Тимоти, каждую машину под окном принимал за машину Тимоти, каждую вспышку фар – за фары Тимоти. Целыми часами я таращился в окно через щелочку в занавесках, подмечая, какие машины останавливаются на парковке, а какие отъезжают, пытался вычислить, не ему ли они принадлежат. Никто так и не появился. Полицейская машина проезжала мимо ежедневно в половине четвертого, видимо, обычный патруль, но у меня каждый раз пересыхало во рту от паники – вдруг меня выследили.

В два часа ночи я порывался признаться в убийстве Болвана, чтобы положить конец ожиданию, больше не видеть его, как только пытаюсь сомкнуть глаза, не вдыхать вонь крови, когда на самом деле в комнате пахнет лишь пиццей и кофе. В конце концов я позволил убраться в номере, и через полчаса он снова благоухал свежестью, но запах крови снова проник повсюду. Он у меня в голове, галлюцинация. Хватит, хватит!

По ночам я разговаривал с Симкой, но говорили мы о прошлом, я не сказал ему, что Тимоти убил Болвана и убьет меня. Не признался, что я жду смертного приговора в «Холидей-инн».

Я говорю с Гаврилом. Чжоу, то есть Келли, сейчас с ним. Он шлет мне из Лондона фотографии, где они вдвоем скачут по Трафальгарской площади, Вестминстерскому аббатству и катаются на колесе обозрения, как влюбленная парочка туристов. Говорю ему, что пытался связаться с Келли и все объяснить, но она не отвечает.

– Она думает, это ты его убил, – говорит Гаврил. – Я сказал ей, что это глупость, но она напугана.

– Я его не убивал. Скажи ей, что я его не – убивал.

Несмотря на браваду Гаврила, я знаю, что он в ужасе. Он говорит, что уже связался с каким-то знакомым продюсером и журналистом-фрилансером из CNN, они хотят получить запись убийства.

– Я уже подогрел интерес к этой истории: крупный бизнесмен, секс со студенткой, убийство и его сокрытие. Сказал, что это охренительная, просто взрывная новость про одного из богатейших людей в Америке. Стоит тебе заговорить, и история взлетит во всех стримах.

Гаврил просмотрел материалы по Ханне Масси, которые я ему послал, и теперь взвешивает, как на нем скажется ее убийство, как будто носит у сердца радиоактивный предмет. Мир Гаврила легкомысленен и прекрасен, по крайней мере, должен таким быть, но сейчас кузен ощутил угрозу и знает, что оказался втянутым в эти неприятности из-за меня, из-за Келли.

– Может, тебе стоило бы сюда прилететь, – говорит он. – Мы бы тебя спрятали на некоторое время. У меня есть знакомства в Бразилии, можно слетать вдвоем в Сан-Паулу, переждать всю эту канитель на пляже.

– Я не в состоянии просто ждать, – отвечаю я. – Тимоти ждал этого момента почти десятилетие. Я столько не протяну. Как и ты. Гаврил, нельзя просто исчезнуть.

– Да пошел ты, брательник. Я скину тебе денег на билет до Хитроу. Уже завтра будешь здесь. Можем поехать на поезде в Прагу и переждать на ферме у моей матери.

– Мне не следовало тебя в это втягивать, – говорю я. – Мне страшно жаль. Я не понимал, что происходит.

– Кажется, я в нее влюбляюсь, – говорит он уже после полуночи.

– В Келли?

– Наверное, как только мы закончим завтрашнюю съемку, я попробую с ней образ леди Чаттерлей. На природе.

– Боже, Гаврил. Ты вроде бы вдохновляешься Робертом Фростом.

– Этот бизнес жесток к тем, кого мы любим.

Когда смолкает его голос, тишина предутренних часов становится настолько подавляющей, что я включаю телевизор и радио с классической музыкой, снова и снова копаюсь в следах Альбион, которые я сохранил. Альбион. Каждую ночь я жду их появления – Болвана, Ханны Масси и Твигги. Стоит закрыть глаза – и вот они, эти призраки, лежат в постели рядом со мной.

Уэйверли просил найти для него призрака. Альбион. Я разворачиваю рисунки с Домом Христа и раскладываю их на диване, сканирую их и ищу совпадения по архиву изображений. Находится только картинка в низком разрешении из художественного блога Сан-Франциско, без подписи. Я пишу блогерам по указанному на сайте адресу, пытаясь навести справки об этих фото.

Я покупаю лупу и несколько часов рассматриваю каждый рисунок. Они маниакально детальные, выписана каждая досочка, на каждом листе или травинке нарисованы прожилки. Это дело рук Болвана? Подписи нет, а стиль сильно отличается от обычных работ Болвана, больше похоже на Эндрю Уайета, только с примесью кубизма, чем на обычные граффити-агитки Болвана. Тимоти? В кабинете Симки я видел «карты памяти» Тимоти, и хотя они были неплохи, но не так детальны, не настолько превосходны. Этот художник рисовал единственный дом. Превратил его в фетиш. Лишь на одном рисунке вид изнутри – это окно с намеком на деревья, частично стертая геральдическая лилия на стене и кусок дощатого пола, но нарисовано все со странного угла зрения, сбивающего с толку.

Я накрываюсь с головой одеялом, оставляя лишь щелку для притока воздуха, и загружаю Город. Соединение по постоплатному тарифу медленнее, чем по контракту АйЛюкса, я застреваю в туннеле, а потом городской пейзаж расплывается, но в конце концов появляется Город. Гринфилд, Сэйлин-стрит и парковка у ресторана «Здоровяк Джим». Я снаружи. Зима, и от губ поднимается облачко дыхания. Я огибаю парковку и подхожу к Дому Христа с боковой улицы. «Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия». После пожара дом почернел – остаток спецэффектов.

От крыльца несет копотью, входная дверь обгорела до черноты. Я ввожу коды доступа Куценича и ожидаю нового взрыва и волны жара, но ничего не происходит, только ударяет в нос вонь влаги и гниения, когда я шагаю внутрь. В доме просторно и прохладно. В гостиной никакой мебели, только разводы сажи и почерневшие потолочные балки. Камин в углу превращен в алтарь, и обгоревшее деревянное распятие осталось почти в целости, не считая отсутствующей у Иисуса руки. В столовой висит почерневшая хрустальная люстра. Под ногами рассыпается пепел. На кухне пусто, лишь розетки и провода, из пола торчат газовые трубы.

Между столовой и кухней находится лестница в подвал. Оттуда тянет сыростью, но это лишь мое воображение, лишь отпечаток в АйЛюксе. Я щелкаю выключателем, но он не работает. Все погружено в темноту. По стене вместо перил идет труба. Держась за нее, я спускаюсь по лестнице и оказываюсь в непроницаемой тьме подвала, иду по бетонному полу. Еще чуть вперед, и где-то журчит вода. Нога чего-то касается, и я нащупываю фарфоровый предмет. Влажный фаянс – это протекающий унитаз у подножия лестницы. Бетонные стены на ощупь пушистые от плесени. Я обнаруживаю раковину и дренажное отверстие. И слышу звуки… Чье-то дыхание в темноте.

– Альбион?

Дыхание доносится из погреба, но когда я открываю дверь, в помещении пусто. Дыхание смолкло. Я закрываю дверь и снова слышу дыхание. Тот, кто находился в подвале, не попал в Архив, только его дыхание.

Комнаты на втором этаже не горели. В спальнях выцветшие и местами ободранные обои с геральдическими лилиями, которые я узнаю по акварелям. Альбион я нахожу во второй спальне справа. Они с Пейтон лежат на двуспальной кровати, белеют худые обнаженные тела, руки привязаны к изголовью кровати, лодыжки стерты до крови от стягивающих ноги пут. Я развязываю их руки, но все это не по-настоящему, они не настоящие, и как только я распутываю узлы, Архив перезагружается, и веревки снова на месте.

В коридоре звучат шаги. Тимоти. Он выглядит моложе, чем я привык. Тощий, с бородой. Он раздевается и голым ложится между девушками, но как только прикасается к ним, их головы превращаются в свиные. Может, потому здесь и поработал Болван, потому и спалил дом – чтобы никто не увидел эти архивные сцены. Я заглядываю Пейтон и Альбион в глаза, и хотя головы у них свиные, глаза по-прежнему человеческие и полны ужаса и боли. Тимоти тискает их, но Альбион лишь смотрит в потолок, а Пейтон на стену. Тимоти стонет, чуть ли не повизгивает, облизывая их груди и покусывая соски. Он целует Альбион между ног, а потом входит в нее, рукой лаская Пейтон.

Девушки смотрят друг на друга, как будто помогая друг другу выдержать насилие. Пейтон всхлипывает. Господи, что это? Эта сцена сохранена в Архиве, то есть Тимоти записывал сам себя. Альбион стискивает зубы, чтобы не закричать. Я опускаюсь рядом с ней на колени и смотрю в потолок, как и она. Запрокидываю голову и выглядываю в окно над кроватью, которое видит она. Под этим немыслимым углом я вижу намек на деревья снаружи. На акварели изображен именно этот угол зрения, рисунки сделала Альбион.

Исчезновение Альбион из Архива означает, что она жива, в то время как Тимоти и Уэйверли считают ее погибшей вместе с остальным Питтсбургом. Кто она? Уэйверли утверждает, что она его дочь.

Альбион – клиентка Болвана, она наняла его, чтобы он стер ее из Архива, чтобы сцену вроде этой невозможно было восстановить.

Уэйверли нанял меня, чтобы отвлечь от Ханны Масси.

Уэйверли нанял меня, чтобы найти Альбион и Болвана.

Я связываю отдельные звенья цепи.

Альбион, Пейтон. Тимоти, насилующий девушек со свиными головами. Не могу понять, что все это значит. Альбион и Пейтон были влюблены друг в друга, но здесь они с Тимоти. Я снова прокручиваю все в голове. Тимоти с его историей насилия над женщинами, убийства. Может, Альбион – жена Тимоти? Или Пейтон? Это выглядит бессмысленным, но они его жертвы, как была его жертвой Ханна Масси, как и другие женщины, которых он убил, пытался убить или хотел убить. Пейтон считается погибшей во время взрыва, но Альбион, возможно, каким-то образом сбежала. А Тимоти считал ее умершей, пока она не наняла Болвана, чтобы удалить себя из Архива. Возможно, само ее исчезновение из Архива говорит о том, что она и не исчезала. Я должен ее найти.

Я звоню в дом мод Фезерстона, но там никто не слышал об Альбион Уэйверли. Я объясняю администратору, что ищу девушку, которая у них работает и имеет доступ к одежде, официально не выпущенной в серию, и описываю внешность Альбион. Меня перекидывают от одного менеджера к другому, кто-то спрашивает, кто я такой. Я пытаюсь объяснить, почему звоню, кто я и кого разыскиваю, но мне говорят, что я и так отнял у них слишком много времени, соединение прерывается. Я прочесываю телефонный справочник Сан-Франциско, но там нет Альбион Уэйверли, вообще нет никого по имени Альбион.

Я пытаюсь найти художественные галереи, но «Гугл» бесполезен – в Сан-Франциско слишком много художественных галерей. По поиску «художественная галерея Сан-Франциско» на гугл-стритвью появляются тысячи красных флажков. Я оцениваю, в каком районе их больше всего – это обновленные кварталы Хайес-Вэлли, Хайт-Эмбери, Миссия и частично Кастро. На двух акварелях остались пятна крови Болвана, и я бросаю их в номере, а другие беру с собой.

Галереи я выбираю почти наугад, взяв автотакси до нужного района, а дальше иду пешком по GPS. От некоторых галерей явно не будет никакого толка, это просто какие-то грязные медвежьи углы, провонявшие немытыми телами и продвигающие разномастных стримеров, так что я даже не тружусь туда заходить. Другие галереи выглядят более профессионально – стильные помещения с белыми стенами и висящими на них картинами с ценниками.

Шикарные девицы не узнают рисунки и не могут определить их автора, но показывают мне другие работы на «питтсбургскую тему», как они это называют, художников, которые не имеют явного отношения к городу, но используют конец Питтсбурга как метафору для всего, что им взбредет в голову, – правительственного контроля, культуры войны, религиозной нетерпимости, капитализма, духовной гибели современности – или просто как предлог для изображения тел и городов в пламени, фальшивого апокалипсиса.

Декларации художников написаны в виде псевдонаучной белиберды, совершенно непонятной, что-то про деконструкцию и остранение[23], амбивалентность личности, монологизм истории, общество как спектакль и артикуляцию желания. Якобы художники ассимилируют наши горести, откликаются на забвение города, можно подумать, их «отклик» глубок или вообще кому-нибудь нужен. Никто не может определить автора рисунков, которые я – принес.

10 апреля

Я переезжаю в гостиницу «Эконом» в нескольких кварталах от прежнего отеля. Здесь почти нет персонала, только уборщик, катающий пылесос от комнаты к комнате. Я регистрируюсь под именем Уолласа Стивенса, и никто не задает вопросов.

Новость о смерти Болвана попадает в сеть через две с половиной недели после того, как я обнаружил тело, и распространяется как вирус – фотографии места преступления наводняют желтую прессу, в блогах увековечивают память восходящей звезды уличного искусства, галерея «Блюм и По» объявляет, что цена рисунков Болвана, отодранных от щитов и почтовых ящиков, взлетела на четыреста процентов, хотя большинство людей никогда не слышали о Болване. В комментариях разглагольствуют о том, что Болвана убило ЦРУ. Исполосованное лицо и пустые глазницы. После оплаты номера и автотакси я исчерпал лимит кредитки – не рассчитывал так надолго застрять в Сан-Франциско.

Иногда я заглядываю в супермаркет за продуктами, но в основном прочесываю галереи. Канал KRON4 рассказывает об убийстве Болвана в каждом вечернем выпуске новостей. Говорят, существует видеозапись с убийцами, но кто они – неизвестно. Неоднократно крутят запись с тремя полицейскими спецназовцами, их лица скрыты под темными шлемами. Похоже, они знают расположение всех камер в Брокльбанке. Щитки их шлемов приближаются к объективу каждой камеры, прежде чем те прекращают вещание – полицейские отключают все камеры на пути к квартире Болвана.

В новостях сообщают, что эти полицейские – самозванцы и не работают в полиции Сан-Франциско, после чего следуют предупреждения о фальшивых копах на блокпостах. People’s.org рекламирует свое приложение для идентификации настоящих полицейских по номеру значка и профилю в сети. Я загружаю его. В стримах утверждается, что мотив – банальное ограбление, у жертвы украдена Начинка, и скорее всего, ее уже взломали и стерли содержимое, чтобы невозможно было отследить.

Музей современного искусства превозносит Болвана в пресс-релизах и объявляет о весенней ретроспективе его работ. В стримах его называют художником-визионером, гением нашего времени, но обыватели зевают, им он кажется не более чем вандалом-молокососом, а деньги от продажи его работ должны пойти в качестве возмещения хозяевам пострадавшей от его рук собственности. Его звали Шеррод Фолкнер, но он стал называть себя Болваном еще подростком, когда жил в Уичито. Он отправился на западное побережье и поступил в колледж Харви Мадда, где изучал виртуальную реальность и дизайн игр, но не окончил курс. Переехав в Сан-Франциско, он около пятнадцати лет проработал менеджером в фастфуде «Деннис» на Четвертой улице в районе Миссия. Несколько дней назад я завтракал в этом месте, заказал много всякой всячины, но почти ничего не съел. Я расспрашивал о нем продавщицу, назвавшись его бывшим одноклассником. «Шеррод здесь больше не работает», – только и сказала она.

Стримы препарируют его жизнь. Работы Болвана полны шифров, и многие спрятаны, но его IP-адрес и история поиска в сети взломаны и выставлены на всеобщее обозрение. Веб-сайты «Правое крыло» и «Четвертая поправка» дают ссылки на тексты Айн Рэнд и Джулиана Ассанджа, анархистов и фан-клуб группы «Тело Христово». Взломаны и опубликованы кое-какие его личные документы – фанфик в виде эпической поэмы о сексе Джона Голта[24] и президента Мичем, после чего их ребенок вылетает из ее утробы как вспышка молнии.

Таблоиды раскрыли его семейные связи – обес-печенные родители в Канзасе и сестра в Чикаго. Его отец сделал заявление по поводу смерти сына, умоляя новостные каналы позволить семье оплакивать его конфиденциально, уважать их частную жизнь. Аватар Болвана, то есть Шеррода Фолкнера, – это портрет Альфреда Ноймана[25] с девизом «Мне, и волноваться?», он появлялся в архивных комментариях и чатах.

Как-то днем я пью кофе со льдом в «Старбаксе» в Миссии. Продавцы узнают меня, в последние дни я часто сюда захаживаю в перерывах между наведением справок в галереях, мне говорят «до завтра», когда я допиваю последний глоток и выбрасываю стаканчик в урну. Сейчас половина пятого, и когда я уйду из кафе, бо́льшая часть галерей уже закроется, но у меня еще есть время добраться до галереи «Клетка». В вестибюле стоят потрепанные диваны, картины развешаны на стенах кукольных домиков, населенных лисами.

Ярко-розовые волосы администратора собраны в хвост и болтаются поверх ее латексного костюма, словно помпон. Губы темно-бордового цвета, в бровях и языке торчат серебряные гвоздики. Она говорит, что через десять минут галерея закрывается, но я все равно показываю рисунки. Она их узнает. И когда она приносит альбом, я понимаю, что нашел то, что искал. Администратор перелистывает пачку акварелей, рисунки сколоты по шесть, каждый лист отделен от нижнего пленкой.

– Она называет это «выпусками», – объясняет администратор.

Она обращается с рисунками как с листами золота. На них изображено серое подгнившее дерево и непонятно к чему относящиеся архитектурные детали – двери, колонны крыльца, цитата из Библии, написанная белым, люк в угольный погреб, лестница, деревянный пол, облезлая краска, оборванные провода для люстры, кровать, где Тимоти держал Альбион, несколько изображений этой кровати. Все нарисовано углем и акварелью. Лишь на нескольких рисунках дом виден целиком. На одном я почти узнаю дверь в погреб, за которой слышал дыхание, когда был в Архиве.

– Кто автор? – спрашиваю я.

– Местная художница. Дар Харрис. Она участвовала в прошлогодней выставке.

– Дар Харрис?

– Дарвин Харрис, – говорит она. – Она из Питтсбурга, или у нее там были друзья. Работает в индустрии моды. В каком-то из крупных домов моды, я думаю. Возможно, у Фезерстона.

Дарвин – это родной город Пейтон. Дарвин, Миннесота.

– Как она выглядит? – спрашиваю я. – Кто она?

– Когда она входит в комнату, ее невозможно не заметить, если вы об этом.

– Я расспрашивал во всех галереях Сан-Франциско, но никто о ней не слышал.

– Смотря у кого спрашивать. Дар придерживается определенных принципов – она принимает участие в выставках только вместе с хорошо знакомыми людьми. Однажды я предложила ей устроить персональную выставку, но ей, похоже, эта мысль не понравилась. Я выкинула эту идею из головы.

– Но почему? У нее потрясающие работы.

– Она замкнутый человек. Хотя и не затворница. Мне кажется, ей не хочется привлекать к себе слишком много внимания. Помню, как она отказалась фотографироваться для рекламного буклета выставки, и это странно, потому что выглядит она как фотомодель. Если бы люди знали, как выглядит художник, это привлекло бы их в галерею.

– Вы хорошо ее знаете?

– Довольно хорошо, – говорит она. – Она продает каждый выпуск целиком, но, как я вижу, у вас здесь две отдельные работы. Их следует объединить.

– У меня есть и другие. Я купил их по отдельности.

– Где вы их купили?

– На eBay.

Она интересуется, кто продавец, но я отбрехиваюсь, со смутной тревогой – возможно, рисунки объявлены крадеными, и она выуживает информацию. Я говорю, что вернусь завтра, чтобы взглянуть на всю коллекцию. Ужинаю острой курицей в «Вендис», а потом подключаюсь к спутниковой связи в номере отеля и просматриваю стримы в поисках Дарвин Харрис – теперь, когда я знаю ее имя, найти ее легко. У нее есть страница в «Фейсбуке», но без фотографии в профиле.

Биография в профиле короткая, без упоминания Питтсбурга. Я просматриваю фотографии – сплошные изображения одного и того же разрушенного дома, все в группах по шесть. Есть и другая серия рисунков, с педантично выписанными деталями, как и на изображениях дома, но здесь портреты блондинки, похожей на Хельгу Уайета, только девушка расколота на фрагменты, как у Пикассо или Брака, в тех же приглушенных тонах, что и дом, но светлее. Девушка с волосами соломенного цвета и персиковой кожей, розовыми губами и сосками и голубыми глазами. Я просматриваю несколько выпусков, прежде чем понимаю, что это Пейтон. Дом и блондинка. На некоторых выпусках дом и блондинка перекликаются, но в основном это отдельные темы.

Я просматриваю список ее «Событий» в профиле. Зимой и весной намечены групповые выставки, так что она постоянно занята, хотя и пытается оставаться относительно анонимной. Я проверяю даты. Через несколько недель в галерее «Первая пятница» в Миссии открывается выставка под названием «Камень, ножницы, бумага».

Поздно вечером я звоню Гаврилу. Он спрашивает, когда я с этим закончу, и я отвечаю, что не знаю.

– Наверное, уже скоро.

– Я бы с удовольствием посмотрел Сан-Франциско, – говорит он. – Мне всегда хотелось увидеть парк «Редвудс». Проехать на машине через дупло в дереве…

3 мая

Сегодня ночь искусств, по всему району Миссия открываются тридцать три выставки вроде тех мест, куда мы с Терезой ходили во время аналогичных мероприятий в Питтсбурге. «Перекресток искусств», «Проект артауд», Культурный центр Миссии, «Стеклянный купол» – бесплатная загрузка стрима с прогулочным туром, звезды выставки, биографии художников, самые популярные шоу и карнавальное представление «Дня мертвых» в исполнении Латиноамериканской художественной лиги. Я ужинаю омлетом в кафе «Кало» и покупаю картошку фри с уксусом и кетчупом у уличного продавца на Долорес-стрит.

На улицах играют мексиканские музыканты и танцуют сальсу, среди толпы шныряют администраторы галерей, раздавая буклеты с приглашением на вечеринки. Все мостовые и тротуары уже покрыты ковром таких пригласительных и открыток, на большинстве – допы в виде разукрашенных черепов из «Для мертвых», иллюзия из алых глазниц и вспыхивающих улыбок всплывает рядом и тут же исчезает, стоит мне пройти сквозь нее.

Я теряюсь в попытке определиться, куда идти, на душе скребут сомнения – может, мне и не стоит встречаться с Альбион, оставить ее в покое, бросить все и сбежать, но я знаю, что Тимоти и Уэйверли не дадут мне просто скрыться, знаю, что тогда Ханна Масси тоже навсегда исчезнет. Началось шествие трансвеститов под песню Тины Тернер, и «королева» одета как Мичем, в звездно-полосатое бальное платье, на голове у нее маска свиньи.

Из «Стеклянного купола» доносится винтажная электронная музыка Дедмауса, и танцы безумной волной выплескиваются на улицу. Я протискиваюсь сквозь толпу, борясь с клаустрофобией, я будто в пещере, плотно набитой телами. «Стеклянный купол» похож на длинный коридор без дверей и напоминает питтсбургские галереи, обновленные здания, где трубы и спутанная проводка выставлены напоказ. Питтсбург был окружен опустевшими городками сталеваров, почти призрачными, весьма подходящие места с дешевой арендной платой для художников и некоммерческих организаций, целые кварталы вымерли бы и опустели, если бы их не населили художники.

Я беру банку с пивом из протекающего детского бассейна, наполненного льдом. Держусь чуть в стороне от толпы и пробираюсь к «выпуску» Альбион. Этот не скреплен, шесть картин приколоты булавками в ряд. На них портрет блондинки, Пейтон, и, несмотря на удушающую толпу и неизбежные тычки в переполненном зале, несмотря на музыку и шум разговоров, я ничего не слышу и не замечаю, глядя на эти работы. Это не отдельные части тела девушки, а цельный портрет, разделенный на шесть частей, я словно смотрю на отражение обнаженной натурщицы в шести разбитых зеркалах, читаю ее тело в шести главах.

Только на двух рисунках показано ее лицо, голова запрокинута назад как в припадке, выражение лица, словно у скульптуры «Экстаз святой Терезы» Бернини, и я понимаю, несмотря на искаженные кубизмом формы, что и поза повторяет «Экстаз святой Терезы», только без проказливого ангела, без прикосновения Бога. Администратор прикалывает у каждого рисунка оранжевые стикеры, обозначающие, что рисунки проданы. Двое других художников представляют свои работы. Один – газетные вырезки на стене, другой – несколько фраз, написанных на белой бумаге черным шрифтом «Таймс нью роман»: «Диспозитив, или Паноптикум».

Она здесь.

Я пропускаю момент ее появления, но замечаю, как меняется настроение в зале и все вокруг, какими бы модными и образованными ни пытались казаться, становятся тусклыми и пустыми, малозначительными. Я вижу ее за головами других, ее волосы выкрашены в цвет воронова крыла. Ее окружают друзья, она обнимает знакомых, как невеста – подружек на свадьбе. Она в белом платье, стянутом на талии черной лентой, но ее плечи, элегантная шея и руки чуть ли не бледнее белого кружева. На юбке два больших кармана, в каждом по букетику маргариток. Я съеживаюсь у стены – теперь, когда она здесь, все мои проблемы и желания кажутся такими неважными.

Первым делом Альбион разыскивает двух других художников, выставляющихся вместе с ней, они выглядят как школьники, впервые встретившиеся с женщиной. Она вручает каждому по букету и поздравляет их. Альбион выше всех присутствующих и с лебединой грацией наклоняется при разговоре. Она то и дело смеется.

Большую часть вечера вокруг нее толпятся поклонники. Альбион перемещается от одной группки к другой, принимает поздравления. Ее просят объяснить, кто на портрете, но вместо этого она говорит о технике и стиле, избегая упоминания о девушке. Люди называют ее Дарвин, а некоторые, вероятно, близкие друзья, просто Дар. Через несколько часов толпа редеет, но Альбион не уходит. И наконец она остается в одиночестве, делает паузу между разговорами и встает в очередь к столам с напитками.

Я жду в очереди позади нее. Ее собранные наверху волосы спадают шелковой волной. Альбион стоит так близко, что я могу до нее дотронуться, ощутить, что она здесь, в реальном мире, больше не иллюзия. Ее шея переходит в плечо идеальной линией, как у мраморной статуи. Неужели она реальна? Или у меня галлюцинации? По ее плечам рассыпались веснушки. Завитки волос на шее каштаново-рыжие. Я не знаю, что сказать, и потому говорю:

– Ворон и медведь.

Она отпрыгивает от меня, словно я ее напугал.

– Простите, – говорю я, словно могу взять свои слова обратно и найти другой подход – но уже слишком поздно. Я чувствую, что краснею и потею. Мне так много хочется ей сказать, но я могу лишь произнести: – Простите.

Она приходит в себя, как человек, пытающийся выглядеть достойно после публичного унижения.

– Это было очень давно, – говорит она, и в акценте слышатся нотки Западной Вирджинии или сельской Пенсильвании.

– Альбион? – спрашиваю я.

– Это ты его убил? – спрашивает она, теряя самообладание.

Она всхлипывает и захлебывается в гортанном смехе, больше похожем на лай, этот жуткий звук не может заглушить даже безумный грохот музыки. Кто-то из ее знакомых спрашивает, как она себя чувствует. Она стискивает челюсти и дрожит, кожа еще больше бледнеет, полностью теряет цвет, не считая алых пятен на щеках и шее. Она вытирает глаза салфеткой.

– Все нормально, – отвечает она.

– Нет, не я, – говорю я.

– Тогда чего ты от меня хочешь? Я не сделала тебе ничего плохого.

– Мою жену. Я хочу вернуть свою жену.

Эти слова усмиряют ее истерику. Она смотрит на меня налитыми кровью глазами и тяжело дышит, пытаясь разгадать, кто я такой и что мне надо, почему я здесь и почему ее обнаружили.

– Что-что? – переспрашивает она.

– У меня ее забрали. Забрал Болван. Я хочу ее вернуть.

Я дрожу и запинаюсь, и тоже начинаю рыдать. Рассказывать ей о потере жены – все равно что в первый раз признаться, что Терезы нет со мной уже десять лет, все эти десять лет я одинок. Я никогда так остро не ощущал отсутствия Терезы, никогда не признавался даже самому себе, что, если я и найду ее, то находить, в сущности, нечего.

– Может, вызвать полицию? – спрашивает ее какой-то тип.

– Нет, не нужно, все в порядке.

– Пожалуйста, – говорю я.

Альбион оглядывается по сторонам, на картины и окружающих ее людей. Выглядит она ошеломленной, как человек, который хмурым утром очнулся от замечательного сна и, понимая, что все приятные иллюзии вот-вот исчезнут, пытается напоследок еще раз окунуться в них.

– Простите, – говорит она своим друзьям-художникам, окружившим нас, будто мы актеры на сцене. – Мне ужасно жаль, что я помешала работе выставки. Простите. Нам с этим человеком нужно поговорить.

Она ведет меня в тихий уголок, а остальные с опаской наблюдают за нами. Она внимательно меня рассматривает, буквально препарирует взглядом.

– Мы знакомы? – спрашивает она. – Кажется, мы встречались, но тогда ты был другим. Ты же поэт, да? По-моему, я видела тебя на поэтических чтениях.

– Не знаю. Возможно.

– Как тебя зовут?

– Доминик.

– А полное имя?

– Джон Доминик Блэкстон. А мою жену звали Тереза.

– Тереза, – повторяет она, пробуя имя на вкус, взвешивая, как оно звучит. – Терезу я не помню, но помню тебя. Ты выглядишь по-другому, но теперь я тебя разглядела. Однажды я была на чтениях в галерее «Современные формы» в Гарфилде. Это было лет двенадцать назад, верно?

– Точно, – отвечаю я. – Фестиваль небольших издательств. Я был от издательства «Слияние». Еще там были представители журнала «Нью инзер» и магазина «Лучшие комиксы».

Произносить эти названия для того, кто их помнит, – это как говорить на изобретенном в детстве шифре.

– А еще «Кейктрейн» и «Убежище».

Помню, как стоял на сцене, а другие поэты сидели за моей спиной на диванах, глядя на публику, но я не видел лиц из-за сценических огней, а потому уткнулся в листы со стихами, которые принес, и с удивлением отметил, что мои руки дрожат.

– Мне нравилось, как ты читал в тот вечер. Я купила две твои книги.

– «Крестный путь»? Синюю?

– Да, и другую, – говорит она. – Ты принес сборник стихов о любви. Эта книга мне понравилась больше всего.

Я уже и забыл про тот сборник, я сделал его специально для продажи во время чтений вместе с «Крестным путем», собрав короткие зарисовки о любви, которые написал Терезе за многие годы.

– У тебя случайно не сохранились те книги? – спрашиваю я.

– Ничего не осталось.

Мы отходим еще дальше от остальных и стоим у белого листа бумаги с черной надписью «К черту» и нарисованной машиной, мчащейся к кирпичной стене.

– А я не запомнил тебя в тот вечер, – при-знаюсь я. – Но знаю, что ты там была – видел в Архиве, хотя и сомневался, что это ты. Мне казалось, я бы тебя запомнил.

– Там была куча народа.

Приходят люди с других вечеринок, и галерея снова наполняется. Альбион предлагает взять выпивку и выйти на свежий воздух. Она заверяет друзей, что с ней ничего не случится, а я – ее старый знакомый. Обещает позвонить им позже. На улице становится прохладно, и я предлагаю ей свой пиджак. Сначала она отказывается, но потом соглашается и перестает дрожать. Окна галереи «Стеклянный купол» сделаны матовыми, люди внутри кажутся призраками. Мы молча отходим на несколько кварталов, прежде чем она садится на ступени уже закрытого антикварного магазина и тонет в тени маркизы. Я сажусь рядом. Мимо проходят смеющиеся люди, не обращая на нас внимания, мы как будто стали невидимыми.

– Расскажи о своей жене, – просит она.

– Тереза-Мари. Болван удалил все записи с ней, в точности как твои. Он предупреждал, чтобы я не искал тебя в Городе, но потом все равно ее удалил. Ты должна ее вернуть.

– Я не могу. Может, он сумел бы.

Я отклоняюсь еще дальше в тень и смотрю, как выходит из легких дыхание, словно сама душа покидает тело. Накатывает привычная депрессия, куда сильнее, чем когда-либо. Мне нужна Тереза, нужно вернуть ее, я хочу ее целовать, говорить с ней, хотя бы просто ее увидеть. Альбион терпеливо ждет, пока я приду в себя. Я представляю, как суну дуло в рот, целясь в нёбо.

– Это он тебя прислал? – спрашивает она.

– Уэйверли?

– Это он тебя прислал? Я всегда думала, что это будет Тимоти.

– И Тимоти тоже, – отвечаю я.

– Так он здесь? Это он убил моего друга?

– Я не знаю.

Она кивает. Размышляет о том, кто я такой.

– Ты на него работаешь? И скажешь ему, где я?

Я все ей объясняю. Говорю, что начал работать на Уэйверли, считая, что разыскиваю его дочь, но продолжил это занятие, лишь решив, что она и Болван сумеют защитить меня от Тимоти и помочь мне исчезнуть. Я надеялся, что она поможет вернуть мою жену.

– Есть хочешь? – спрашивает она.

– Вообще-то да, – признаюсь я. – На ужин у меня был только омлет.

– А я умираю с голода. У меня был только салат на обед. Тебе нравится тайская кухня?

Мы уходим с крыльца антикварного магазина. Альбион видит нескольких приятелей, направляющихся на выставку. Они спрашивают, пойдет ли она туда, и Альбион улыбается, как улыбается человек с разбитым сердцем.

– Я скоро буду.

– Не возражаешь, если я пока останусь в твоем пиджаке? – спрашивает она. – Ты не замерз?

– На улице не холодно, – отвечаю я, но она говорит, что замерзла.

Она знает местечко под названием «ТаиФун», но там нет мест, мы берем еду навынос, и Альбион предлагает пойти к ней домой, это прямо за углом. Там мы сможем поговорить. Мы стоим в очереди у прилавка, размышляя над тем, что скажем друг другу. Я расплачиваюсь и уже на улице спрашиваю, сама ли она шьет себе платья. Она говорит, что да.

– Наверное, ты многое обо мне знаешь, – говорит она.

– Не так уж много. Но кое-что.

– Шеррод рассказывал мне о тебе, – признается она. – Не могу утверждать, что он был обеспокоен, но он считал, ты можешь меня найти. Сказал, ты работаешь в Архиве, знаешь, как вести поиск, и сумеешь разобраться в его методах. Он считал, ты способен…

– Ты должна мне поверить, я не знал, что его убьют. Понятия не имел, что происходит.

Ее дом в запущенном состоянии. Обои в цветочек в лифте отслаиваются по швам, под ними виднеется бурый металл. Мы едем молча, слушая лязг механизма, пока двери со скрипом не разъезжаются в стороны. Альбион отпирает дверь квартиры и включает свет, мы входим в прихожую. Ее квартира – это просторный лофт, но мебели немного, только два парных дивана и кофейный столик. Остальное пространство отдано под студию, к кирпичным стенам прислоняются огромные холсты, рулоны бумаги и ткани, еще там стоят две швейные машинки и огромный книжный шкаф, сделанный из досок и кирпичей. У окна – рабочий стол, на нем ручки, чернила и кисти в керамических кружках и несколько листов бумаги.

– Ты здесь делаешь свои «выпуски»? – спрашиваю я.

– Да, вон там.

– А холсты?

– Купила их по случаю, хотела попробовать что-то новое. Но пока не попробовала.

В стенном проеме висит тюлевая занавеска, отделяющая кухню.

– Я приготовлю чай, если хочешь, – говорит Альбион.

– Было бы отлично.

Я иду за ней на кухню и спрашиваю, где она хранит тарелки. Раскладываю тайские блюда, пока она наполняет чайник и зажигает плиту.

– «Эрл Грей»? – спрашивает она.

Я отношу тарелки в комнату и ставлю на кофейный столик. Рядом висят дешевые часы из магазина сувениров – «Мы никогда не забудем» с изображением центра Питтсбурга. Каким-то образом вода в трех реках выглядит так, будто покрыта зыбью. Это единственное упоминание о Питтсбурге, которое я обнаружил. Уже одиннадцатый час. Альбион приносит чай на подносе и ставит рядом с едой.

– Ты мог бы уже приступить к еде. Она остынет.

Альбион наливает чай. В кухне она снова плакала. Потом включает музыку, Этту Джеймс, и мы молча едим, слушая мелодию. Радиаторы кашляют и шипят, но в комнате становится теплее. Альбион расспрашивает о Вашингтоне. Я спрашиваю о Сан-Франциско, и она говорит, что этот рай знавал и лучшие времена. Я говорю, что в Вашингтоне примерно то же самое, разве что он никогда и не был раем. После ужина я мою посуду, а она делает кофе, достает из шкафчика коробку лимонного печенья и наливает мне кофе с сахаром и молоком. Я делаю глоток.

– Я кое-что узнал о Тимоти, и это поставило моих друзей и родных под удар, – говорю я. – Не знаю, кто они и какое имеют отношение к тебе, но Тимоти и Уэйверли опасны.

– Да.

– Мне нужна твоя помощь. Вот почему я тебя разыскал. Расскажи мне о нем, чтобы я мог сложить вместе все детали и защититься.

– От них невозможно защититься. Что бы я ни рассказала, это тебя не убережет.

– Кто ты? – спрашиваю я.

И она рассказывает.

3 мая. Там же

– Меня зовут Эмили Перкинс, – говорит она.

– А как же Альбион?

– Доктор Уэйверли находился под впечатлением от стихов Уильяма Блейка. У него есть поэма под названием «Видения дочерей Альбиона». Кажется, в честь этой поэмы он назвал свою яхту. У него был дом в Питтсбурге, куда он приводил заблудших девушек, и если те соглашались остаться, они принимали новое имя в знак начала новой жизни. Мне он предложил назваться Альбион.

– Это в Гринфилде? – спрашиваю я. – Дом с написанной на стене цитатой?

– Мы относились к баптистской церкви неподалеку, но финансировал все Уэйверли. А миссис Уэйверли руководила.

Я вижу, насколько этот разговор всколыхнул ее сердечную боль – она подносит чашку к губам, но не пьет, а рука дрожит.

– Сколько тебе было лет?

– Я была совсем юной. Родителей я не знала. Всю жизнь кочевала по приемным семьям, а потом меня приютила миссис Уэйверли. В пятнадцать и шестнадцать я была бездомной, сидела на мете и таблетках, вместе с группой ребят мы катались по округу Вашингтон и Западной Вирджинии, на несколько недель занимали заброшенные дома или старые амбары, а то и просто устраивались в лесу и взрывали себе мозг. Меня забрали за хранение наркотиков и признали виновной, но я была несовершеннолетней, так что меня отправили на реабилитацию. Там я начала себя резать, говорили, что я склонна к суициду. Когда мне исполнилось восемнадцать, меня перевели в психиатрическую лечебницу и назначили психотерапевта. Так я познакомилась с Тимоти.

– Он был твоим врачом?

* * *

Мы встречались раз в неделю. В первый раз он просто посмотрел на меня. У него такие голубые глаза… Он словно меня оценивал, формировал обо мне мнение за эти несколько секунд. Я сказала, что не пытаюсь покончить с собой, не понимала, что делаю, просто резала руки, а он улыбнулся и ответил: «Теперь все это в прошлом, все в прошлом». И я почувствовала себя прощенной. От одних этих слов.

Я провела там два года, но раз в неделю встречалась с Тимоти, а потом три раза в неделю, когда он начал готовить меня к сдаче экзамена и получению школьного аттестата. У него не было собственного кабинета, и когда мы встречались, он просил своего коллегу выйти и закрывал дверь.

Однажды он запер дверь и сел, выглядел он так, словно что-то обдумывает. А потом сказал:

– Эмили, за эти слова меня могут уволить. Я могу потерять работу, испортить всю карьеру. Но я должен это сказать, и мое желание это сказать превосходит страх потери работы. Я хочу рассказать тебе про Иисуса Христа.

Я уж забыла свою реакцию – может, закатила глаза. Не помню. Помню только, как Тимоти схватил меня за шею и сдавил. Я даже закричать не могла. В глазах почернело, а он, видимо, заметил это по моему лицу и отпустил, дав вдохнуть, но сам он дышал еще тяжелее, чем я. Через минуту он успокоился и извинился.

– Я не должен был этого делать, – произнес он.

Он сказал, что до сих пор борется с собой, но душа его чиста, все мы – чистые души, неприкосновенные, как бы ни истязали свое тело. Он сказал, что, несмотря на мое падение – наркотики, попытки порезать себя, – Христос все равно меня спасет и я могу переступить за свои границы, потому что, пусть тело мое испорчено, но душа чиста. Мол, все мы рождены во грехе, наши тела заманивают нас в ловушку греха, но души отражают подлинную сущность Бога.

Он подарил мне Библию в синей кожаной обложке, на ней было золотыми буквами выбито мое имя. Велел мне читать Евангелие. И показал где. Обратил мое внимание на слова, отпечатанные красным. Это часть нового курса обучения, сказал он. Потом отпер дверь и попрощался до послезавтра.

Я могла бы пожаловаться охраннику, который провожал меня обратно в палату. Могла бы сказать медсестрам за ужином, но не стала. Я испугалась. Испугалась того, что мне не поверят или ничего не сделают, а он об этом узнает. Я смолчала.

Тем вечером я читала Евангелие из страха, но ощутила перемены в себе и поверила, что меня коснулась благодать Иисуса. По крайней мере, мне так казалось, ведь это было так приятно. С тех пор прошло уже много времени, но когда я впервые прочитала Евангелия от Матфея и от Марка, о крещении Христа в Евангелии от Луки, мне казалось, что душа оттаяла, как будто была ледяной, но внутрь проникло невероятное тепло. Я упала на пол палаты и встала на колени у кровати, не зная, как молиться, а просто повторяла: «Боже, помоги мне, Боже, помоги мне», в истерике повторяла эту фразу и с каждым словом чувствовала, как меня переполняет любовь Иисуса.

В ту ночь я стала обращенной. Ощущала себя под защитой высшей силы. Я перечитала Евангелие и начала читать Бытие, а когда снова увиделась с Тимоти, сказала ему, что если он еще раз ко мне прикоснется, я на него настучу. Он только улыбнулся и сказал, что, увидев мое спасение, он тоже озарился этим внутренним светом. В конце встречи мы пожали друг другу руки и вознесли молитву Господу.

По его рекомендации меня выпустили, и он поместил меня в дом миссис Уэйверли. Думал, что я буду жить там в общине. Он представил меня миссис Уэйверли, ее звали Китти.

Теперь-то я понимаю. Китти вроде бы стояла во главе, но контролировал все Уэйверли. Он читал проповеди. Рассказывал про миссионерские поездки на Гаити и показывал фотографии пыльных деревушек, где находились прежние обитательницы дома. В доме Китти жили совсем молоденькие девушки, студентки, приехавшие в Питтсбург из других городов и стран, одинокие девушки, сбившиеся вместе в поисках дружбы и товарищества. Нас поощряли общаться друг с другом и вербовать в общину новых людей, но ограничивали контакты с теми, кто не интересуется религией. Мы ходили в походы в парк Огайопайл. Я была по-настоящему во все это влюблена. Я приняла имя Альбион, и Тимоти называл меня сестрой во Христе.

Как-то в субботу после обеда Тимоти и Уэйверли навестили меня в комнате наверху. Мы вместе помолились, и Тимоти объяснил, что произойдет. Я до сих пор помню, насколько спокойно звучал его голос. Уэйверли забрался в постель и поджидал меня. Он целовал меня так, будто хочет выпить, но трахал, словно меня там вообще не было. Мне хотелось бы объяснить, почему я на это согласилась, но я и сама не понимаю, просто тот дом стал всей моей жизнью. Хотя даже теперь я с омерзением вспоминаю тот день, жалею, что ничего не сделала, не сбежала с криками, но так уж вышло. Я прошла через это. Потом наступила очередь Тимоти, он в первый раз прикасался ко мне с тех пор, как пытался задушить тогда в лечебнице. А потом они надо мной помолились. Чтобы меня исцелить. Мою заразу. Просили Господа быть со мной милостивым.

Они приходили каждую субботу и, прежде чем приступить, называли меня избранной, возлюбленной ученицей Христа, а потом мне приходилось слушать их молитвы обо мне, и Тимоти ждал, когда закончит Уэйверли, чтобы занять его место. У Уэйверли все происходило быстро, но Тимоти был груб и иногда не мог кончить, пока меня не ударит. Он сказал, что достанет мне перкосет[26], и всегда приносил таблетки. Не знаю, принимал ли ты перкосет, но я на него подсела.

Потом он присылал в мою комнату Китти, она спала в моей постели, присматривая за мной, чтобы ничего не произошло, пока я под кайфом. Она кормила меня с ложечки и убаюкивала, как дитя, иногда гладила по голове и плакала вместе со мной. Помню, от нее пахло какой-то мазью и лаком для волос, и я чувствовала, как ее колючие ноги прикасаются к моим, когда она прижималась ближе. Но она со мной разговаривала, шепталась со мной, когда мы лежали рядом. От Китти я узнала, что у Тимоти есть другая семья, что он женат. А до того у него была еще одна жена. В прошлом у него были какие-то проблемы…

– Когда ты переехала в квартиру в Полиш-Хилле? – спрашиваю я. – Именно там я начал тебя искать.

– Тимоти сломал мне руку. Из-за этого доктор Уэйверли попросил меня переехать. Он снял мне квартиру, оплатил занятия в колледже искусств. Тимоти по-прежнему меня навещал – внизу в доме было кафе, и мы пили там кофе и просто болтали. Он извинился за случившееся. Сказал, что ему нужно кое-что прояснить в жизни. Почти каждый вечер он оставался у меня допоздна, и я ему позволяла. Он ругал меня, если я возвращалась домой поздно или встречалась с другими друзьями…

– С Пейтон? – спрашиваю я.

– Это из-за нее он сломал мне руку. Ему не нравилось, как мы сблизились, он сказал, что я над ним насмехаюсь.

– Что произошло?

– Это случилось утром, когда у меня не было занятий. Тимоти приготовил завтрак и сказал, что хочет на мне жениться. Объявил, что ненадолго – уедет в путешествие на юг с женой и вернется новым человеком, свободным. Мы будем жить вместе до второго пришествия Христа. Я спросила, куда он едет, но он не сказал. Лишь сказал, что далеко. «На неделю или две, а потом я к тебе вернусь».

– Ты жена Тимоти? – спрашиваю я.

– Сначала всему пришел конец…

4 мая

В тот день я умерла.

Умерла вместе со всеми, кого знала и любила.

Я была в центре города. В то утро у меня были занятия по фотографии моды, я работала с освещением. Стояла прекрасная погода, день прямо как весенний, несмотря на октябрь. Помню, стоя на углу бульвара Союзников, я думала о том, что, раз Тимоти уехал, нет нужды спешить домой, никто меня не ждет, мне хотелось сходить в галерею в Саут-Хиллсе, пройтись по бутикам – куда угодно, лишь бы не домой. В то время меня интересовал винтаж, и я иногда заглядывала в магазинчик «Авалон», хотя и не так часто, как в магазин в Сквиррель-Хилле. День был чудесный, помнишь? Я могла бы весь вечер просто гулять, если бы захотелось.

Я наскоро перекусила в кафе. Помню, как размышляла, на какой автобус сесть, потому что не так часто туда ездила и не знала маршрут. Я села в автобус, в тот день он был битком. Я даже подумала, а стоит ли ехать. Боялась реакции Тимоти, если он узнает, что после занятий я не поехала сразу домой, но я уже оплатила проезд и пробиралась по забитому проходу, между людскими ногами, рюкзаками и плечами, пока не нашла место, где можно встать. Я держалась за поручень и раскачивалась на каждом повороте. Я помню каждую деталь той автобусной поездки.

Автобус протискивался по центру города, на каждой остановке садились новые люди, оттесняя меня дальше назад. Лица пассажиров врезались в память. Мне они снятся, даже сейчас мне снится тот автобус. А в то время я гадала, почему все эти люди не на работе и куда едут. Я ездила на том автобусе в Архиве. Мне отчаянно хотелось снова увидеть этих людей, запомнить их – и они были там, прекрасно сохраненные в записи автобусной камеры. Я видела среди них себя и гадала, кто они, чем занимались и где были, прежде чем сесть на автобус в тот день.

Мы выехали из центра, следующая остановка была только после туннеля. Сидящая передо мной пожилая женщина цыкнула на ребенка напротив. Большинство пассажиров занимались своими делами, смотрели в окно или в стримы на сотовых. Мы пересекли мост Свободы, и внизу текла грязной лентой Мононгахила, а за моей спиной уменьшались в размерах городские небоскребы. Гора Вашингтон маячила впереди огромной тенью.

Помню, как мы нырнули в туннель Свободы, гладкую бетонную трубу, прорезающую гору. Солнечный свет померк и сменился неестественным флуоресцентным сиянием. Габаритные огни машин выглядели особенно ярко. И странные звуки – гул ветра и двигателей, как будто в коконе. Пахло выхлопными газами и затхлостью. Наступили сумерки. Там всегда сумерки.

И тогда настал конец всему. Тот человек открыл чемоданчик. Я упала. Гора содрогнулась. Автобус перевернулся, заскрежетал металл. Туннель обрушился, и все попадали друг на друга. Пассажиры свалились в проходы и на сиденья, меня прижало лицом к оконному стеклу, шея вывернулась. В тот момент погибло столько людей… Большинство. Не знаю, минуты прошли или часы. Помню только чудовищную тяжесть. И темноту. Что-то шевелилось у голени – еще кто-то выжил, но потом все затихло. На мою голову текла кровь, боль была невыносимой. В темноте кто-то кричал и стонал – так воют в панике животные, подобные звуки не издают люди.

Немногочисленные выжившие включили сотовые и светили ими как фонариками. Кое-кто мог шевелиться, а некоторые даже не были ранены, и они начали выбираться из груды мертвецов. Помню свою панику, это был единственный момент, когда я запаниковала, понимая, что похоронена среди мертвецов. Я закричала, но звук вышел приглушенным, как будто я под водой и слышу чужой крик. Кто-то схватил меня за ноги и вытащил наружу.

Я все кричала, пока в синеватом свечении сотового не появилось мужское лицо. Меня успокоили. Этого человека звали Стюарт, стоит мне закрыть глаза, и я вижу его лицо, нависшее надо мной в синеватом свете. Он спросил, ранена ли я, и когда я ответила, что да, спросил, насколько серьезно и в каком месте. Я сказала – мне кажется, что у меня сломана нога, и он ответил: «Значит, ты можешь нам помогать».

Мы отделили живых от мертвых. Работали в темноте несколько часов, прикасаясь к холодным рукам и холодным лицам. Выживших оказалось только восемь. Мы работали, пока не перестали слышать голоса, и не решались заговорить, пока не смолкли далекие стоны людей, которым мы не сумели помочь. Автобус покорежило, но у руля осталось немного свободного места. Лица у всех были в крови, а свет только от телефонов, и я не могла никого разглядеть.

Стюарт предложил выключить свет, чтобы сберечь аккумуляторы, но в темноте к нам подкрадывались мертвые, и мы оставили свет. У кого-то было радио, но мы слышали только помехи. Все сильнее воняло бензином. Женщина по имени Табита молилась Господу, чтобы он ее убил. Она выдавила себе глаза и откусила язык. В тусклом свечении телефонов мы смотрели, как она истекла кровью и умерла. Еще один человек, Джейкоб, начал петь, его красивый баритон стал путеводной нитью во тьме. У нас остались только голоса.

Я слышала, как Стюарт обшаривает рюкзаки и сумки в поисках чего-нибудь съестного и воды. Он разделил между нами все найденное. Он пытался убедить нас ходить в туалет в отдельном углу, куда можно было доползти между двумя телами, но никто его не послушал, и вскоре в нашем закутке начало вонять.

Стюарт не сомневался, кто-то наверняка пробивается за нами через камни, и мы прислушивались к шорохам в завале и убеждали себя, что скоро прибудет помощь, нужно только продержаться до спасения. Он умолял нас вести себя по-умному, беречь энергию, беречь воду. Рассказывал про свою дочь и жену, пытался и нас убедить рассказать о тех, кто нас ждет, чтобы дать всем надежду. В какой-то момент мы перестали слышать голос Стюарта.

Время растворилось. Я засыпала и просыпалась, но не знаю, как часто и как надолго. Я больше не слышала голоса и дыхание и решила, что все умерли, но тут вдруг кто-то начинал говорить или шевелиться, и я понимала, что они еще живы. После Стюарта и Табиты нас осталось шестеро.

Мы стали играть в слова, в ассоциации. Я гадала, что стало с пожилой женщиной, которая цыкнула на подростка, или с матерью и ее ребенком – во время столкновения они были прямо рядом со мной, и может, они живы, и я закричала и начала растаскивать тела, решив, что кто-то еще мог уцелеть, но остальные говорили: «О чем ты думаешь, когда я произношу “рассвет”?» И я отвечала: «О парке» или: «Об океане», а потом говорила: «Джейкоб, о чем ты думаешь, когда я произношу “океан”?», и Джейкоб рассказывал о пляже. Мы были похоронены заживо, но находились на солнце, в парке или на пикнике или купались в океане.

Лишь позже, намного позже того, как мы доели остатки еды и выпили всю воду из бутылок и кофе из термосов, когда исхудали и страдали от голода и жажды, мы пришли в отчаяние и потеряли надежду на спасение и начали раздирать стенки автобуса в приступах угасающей энергии, прислушивались к звукам в камнях и бетоне в надежде умереть под завалом. Но вместо этого открылся проход. Женщина по имени Элизабет почувствовала слабое дуновение ветерка, сначала она решила, что это дышит один из мертвецов, но потом вытянула руку через разбитое окно автобуса, и ладонь неожиданно оказалась в щели между камнями. Элизабет вылезла из окна.

Когда она заговорила, голос звучал приглушенно, и мы приняли его за слуховую галлюцинацию, но Элизабет сказала, там хватает места, чтобы ползти. Для некоторых дыра оказалась слишком узкой, они застряли и вернулись в автобус, но я была худой и сумела протиснуться, порезав грудь, живот и бедра об осколки стекла, когда пролезала через разбитое окно. Но как только я преодолела узкий участок, проход расширился. Всего трое сумели вылезти – первой была Элизабет, потом Стивен и я. Последней.

Я слышала крики других, когда мы их покинули. Они нас проклинали. Умоляли вернуться, остаться с ними. Камни были угольно-черные, с торчащей стальной арматурой, я оцарапалась до крови. Я ползла, как мне казалось, много часов, только чтобы продвинуться на пару дюймов. Я думала, что кто-нибудь из оставшихся может схватить меня за ноги и утянуть обратно, но никто ко мне не прикоснулся, а голоса в конце концов затихли. Мы ползли, как черви в земле.

Элизабет вела нас, выбирая путь. Несколько раз мы прерывались на сон. Мы нашли сгоревшую машину с разбитым ветровым стеклом. Стивен обнаружил в бардачке бутылку «Маунтин дью», и мы ее распили – ничего слаще я в жизни не пробовала. Мы поспали все вместе у машины, но Элизабет разбудила остальных и выбрала направление. В какой-то момент я ощутила, как поднимается температура, а камни стали гладкими. И почуяла резкую, удушающую вонь гари и копоти.

Я услышала крик Элизабет, в темноте он показался воплем ужаса, но я знала, что это крик радости. Я увидела дневной свет. Внизу, под горой, на месте города полыхало озеро огня, там были лишь поля огня и черные руины, пейзаж из пепла. Одиноко торчали скелеты небоскребов, а все остальное сровнялось с землей. Мы ничего не могли понять. Мы ползли вниз по склону горы, хватаясь за корни деревьев, чтобы не упасть. Мы спустились к реке и попили отравленную воду. Пожевали отравленный ил на берегу. И заснули, прижавшись друг к другу.

Мы прожили вот так три дня, но на четвертый пошел дождь, и мы подставили под него лица, жадно глотая воду. Дождь потушил пламя и намочил все вокруг. Из укрытий за водой вылезли другие выжившие, чудом спасшиеся в необрушившихся зданиях. Мы познакомились с человеком по имени Эзра, он привел нас к своему укрытию. Нужно только чуть-чуть подождать, скоро за нами придут, уверял он.

Над нами летали дроны, снимая выживших, так что про нас знают. Эзра жил в подвале дома. Там стояли автоматы со снеками и водой, а еще он брал воду в туалетах. Он дал нам поесть – пакетики с орешками и крекеры. Эзра рассказал о бомбе. Мы слушали радио. Я поняла, что все мои знакомые погибли. Все произошло так быстро и катастрофически, что я и сама умерла вместе с ними. Я почувствовала себя освободившейся из янтаря стрекозой. Я стала новым человеком.

Эзра подготовил наш уход из города, упаковав все, что мы сможем унести. Он посчитал, что четверо с поклажей имеют больше шансов выжить, но до этого не дошло. Мы услышали шум вертолетов. Люди в военной форме перевезли нас в больницу в Огайо. Нас поместили в разные палаты, но я узнала, что Стивен умер от радиационного заражения. Не знаю, выжила ли Элизабет. Я провела в больнице почти год и так болела, что считала каждый день последним, но выжила. Я выжила.

4 мая. Там же

Когда мы прощаемся, уже светает. Она закрывает за мной дверь, я слышу щелчок и позвякивание цепочки. Утренний свет окрашивает дерево и алый ковер в коридоре. В мою одежду впитался запах ее квартиры – кофе, масляной краски, орхидей в горшке и почвы. Я считаю свой уход ошибкой, ведь я только что ее нашел, но Альбион сказала, что если мы не будем действовать решительно, то оба умрем.

– Но почему? Кто нас убьет? – спросил я. – Кто они, те люди, которые убили Болвана?

В три часа ночи она сварила вторую порцию кофе. Мы сидели на кушетке лицом друг к другу – так мы и провели всю ночь. Альбион потеребила мочку уха – нервный тик, когда она о чем-то размышляла.

– Пока ты меня не нашел, я не вполне понимала, кто они, но теперь уверена, – сказала она. – Брат Уэйверли, Грегор, и его сыновья Рори и Кормак. Рори был еще подростком, когда я его знала. Кормак постарше. Он был женат – помню, он любил показывать фотографии двух дочек. Братья обычно приходили в дом во время охотничьего сезона и задерживались на несколько недель, а брат Уэйверли оставался даже дольше. Было в нем что-то странное, даже не знаю, способен ли он вести самостоятельную жизнь. Иногда он на много часов впадал в оцепенение. Они были из Бирмингема в Алабаме.

– Тимоти упоминал Алабаму, – сказал я. – Во время нашей первой встречи он рассказал о том, как ехал по Алабаме и наткнулся посреди ночи на мертвых оленей. Несколько миль мертвых оленей. Он сказал, что был с женой.

– Если Тимоти привез ее в Алабаму, то она мертва, – сказала Альбион. – Он отвез ее на ферму своего дяди.

– Господи, – выдохнул я, хотя уже давно понял, что Тимоти убил жену, но образ фермы его дяди все равно выбил меня из колеи. Амбары и сараи, возможно, отрубленные головы и руки… Сколько всего можно спрятать в полях! – Линда Биллингсли. Жену Тимоти звали Линда Биллингсли. Ее тело нашли в Луизиане. Были и другие женщины. Вообще-то я хотел спросить тебя об одной девушке, с которой у Тимоти были отношения.

– Прости, Доминик. Я не могу тебе в этом – помочь.

– Мне поможет все, что ты знаешь. Все, что можешь рассказать. Понимаю, разговор о Тимоти непросто тебе дается, но думаю, он убил ту девушку, которую я разыскивал…

– Оставь ее, – говорит Альбион.

– Что?

– Оставь ее. Мертвые заслуживают покоя.

* * *

После ходьбы ноги налились тяжестью, между пальцами вздулись мокрые мозоли. Я беру в «Старбаксе» кофе и мюсли и сажусь у окна, глядя, как увеличивается поток машин и прохожих, начинаются часы пик. Начинка предлагает бесплатный латте, если я заполню опросник для клиентов, но я способен думать только об Альбион и семье Уэйверли и хочу исчезнуть. Мне нужно подумать. Я снова рисую все нити расследования, тянущиеся к Ханне Масси. Прогноз погоды каждый час предсказывает ясное и безоблачное небо. Альбион сказала, что мертвых нужно оставить в покое, и тогда я решил, что она имела в виду Ханну Масси, но теперь понимаю, что она говорила о себе. Заголовки новостей мелькают где-то на периферии зрения – напротив находится автозаправка, солнечный свет отражается от лобовых стекол и хрома и отвлекает.

Сначала я замечаю сообщение об ошибке.

Красная надпись и слабый сигнал: идентификация не удалась.

Работающее в фоновом режиме приложение по идентификации полицейских указывает на копа у заправки, но не может определить его имя. Я приближаю изображение сначала троекратно, потом увеличиваю в девять раз. На нем броня спецназа, но без шлема, у него лицо с тонкими, как у фарфоровой статуэтки, чертами, сальные приглаженные волосы. Двенадцатикратное увеличение, и я вижу тонкие губы, как у Тимоти, и маленькие глазки. Я сохраняю фото и номер значка, но приложение снова не может его идентифицировать и сообщает об ошибке.

Позвонить в 911 для подтверждения?

Что будет, если я напущу на него копов? Он заправляет полицейский джип с номерами Сан-Франциско, с усиленным передним бампером и фонарями на крыше. Худший из возможных сценариев: Уэйверли сотрудничает с полицией, отследит мой звонок в 911, вычислит меня и Альбион.

– Отменить, – говорю я.

Черт. Я вызываю автотакси, и через несколько минут оно останавливается на парковке «Старбакса». Я скрываюсь на заднем сиденье и отказываюсь, когда такси просит загрузить личный профиль.

– Оплата наличными, – говорю я, наскребая в кошельке мелочь.

Я называю такси адрес гостиницы и отказываюсь от живописного маршрута с автотуром по городу. Бросаю последний взгляд на заправку через заднее стекло. Он все еще там.

Я звоню Альбион.

На ее аватаре нарисованный воробей.

– Доминик?

– Сейчас же уходи из квартиры. Я в такси, возвращаюсь в гостиницу, и видел его, одного из тех, кто убил Болвана. Думаю, он один из них.

– Помедленней, – говорит она. – Расскажи, что случилось.

– Рядом с твоей квартирой есть «Старбакс», а напротив заправка. Вроде бы «Шелл». Кажется, я видел одного из убийц Болвана. Только одного, он был одет как коп. Не знаю, где двое других. Он прямо у твоего дома, возможно, идет к тебе. Ты должна уйти. Сейчас же.

– Доминик, ты в безопасности?

– У меня все нормально, он вроде меня не видел.

– Возвращайся в гостиницу и жди там, – говорит она. – Позвони мне, когда доберешься. И будь готов к отъезду. Запри дверь. Никому не открывай, ясно?

– Ты должна уйти, – повторяю я.

– Хорошо. В каком отеле ты остановился?

Я пересылаю ей адрес, и она отсоединяется.

– Вас заинтересуют скидки на стадионе «Кэндлстик-парк»? – спрашивает такси.

– Отменить, – говорю я, но голос все бубнит про скидки и спа-салоны. Я сканирую вид сзади и замечаю полицейскую машину, она через две машины от моей. Мы поворачиваем за угол на Оукдейл-авеню, открытая полоса гладкого бетона сверкает на ярком солнце. Широкую улицу обрамляют дома в пастельных тонах, похожие на крашеные пасхальные украшения в стиле ар-деко. У каждого дома торчат деревья, пучок листьев на тощем стволе. Теперь полицейский джип сразу за нами и подбирается ближе. Завывает сирена, вспыхивает мигалка.

– Не останавливайся, бога ради, поезжай!

Но такси объявляет:

– Приготовьте водительские права и удостоверение личности. Положите руки на спинку переднего сиденья.

Я дергаю дверь, но она заперта. Вот блин! Машина со скрежетом сворачивает на обочину.

– Такси, какой номер значка и имя остановившего нас полицейского?

– Проверяю… проверяю… Спасибо за тер-пение…

– Такси, звони в 911. Немедленно позвони в 911.

– Отличные новости! – сообщает такси. – Полиция уже на месте.

– Вот зараза…

Джип останавливается за нами, примерно на расстоянии двух корпусов автомобиля. Там только один коп – тот самый, с заправки.

Звоню Альбион, но она не отвечает.

– Нет, нет, нет…

Оукдейл-авеню запружена машинами, они мелькают мимо слишком быстро, чтобы заметить, как кто-то подает знаки с заднего сиденья такси, хотя я все равно пытаюсь, но на такой скорости машины сливаются в цветные пятна. Он может пристрелить меня прямо здесь, пока я заперт в такси, вышибить мне мозги на заднее сиденье. Коп дожидается пробела в потоке и выходит из джипа. Идет ко мне по обочине.

– Звони в 911. Отопри дверь, сволочь! Я хочу поговорить с человеком. Хочу поговорить с представителем компании.

– Ожидайте…

Такси опускает стекло у переднего сиденья. Коп наклоняется к водительскому месту. Из зализанной прически выбилась одна намазанная гелем прядь. Он бледен, губы побелели. Он что-то жует, а может, просто скрежещет зубами, и на мгновение мне кажется, что он волнуется не меньше меня.

– Джон Блэкстон? – спрашивает он с мягким южным акцентом, тон слегка выше, чем я ожидал.

– Что вам нужно?

– Думаю, нам с вами есть что обсудить.

Все-таки он не взволнован – это была просто попытка сдержаться или предвкушение, как он перемелет меня зубами.

– Мне с вами обсуждать нечего, – отвечаю я. До конца игры мне осталось сделать лишь несколько движений в ограниченном пространстве. – Я работаю с Тимоти Рейнольдсом. Если вы хотите обсудить меня или мою работу, поговорите с ним.

– Выходите из машины, Джон, – говорит он и сует руку внутрь, чтобы открыть замки.

Я знаю, что умру, но все равно подчиняюсь, перемещаясь по заднему сиденью. Я пытаюсь собраться с духом, чтобы выпрыгнуть с противоположной стороны машины и рвануть к домам в пастельных тонах, но на таких ватных ногах все равно далеко не убегу. Он может приказать мне встать на колени, чтобы проще было свершить казнь, и я подчинюсь, просто подчинюсь, растеряв последние остатки самообладания. Меня как будто парализовало. Выйдя из машины, я понимаю, какой он высокий, жилистый и накачанный. Он кладет ладонь на рукоятку дубинки.

– Что вам надо? – спрашиваю я.

– Садитесь в мою машину, – велит он. – На заднее сиденье. Я буду вашим шофером.

Его руки белы, словно их никогда не касалось солнце, а искривленные суставы на длинных пальцах выглядят как костистые выступы. Одна его ладонь покоится на дубинке, а второй он барабанит по гладкому металлу значка на груди.

– Как вас зовут? – спрашиваю я.

Мы идем по обочине, не по тротуару. Впереди перекресток, но машины все равно мчатся мимо, никто не обращает на нас внимания, как и на ограничение скорости в сорок пять миль в час. Я чую запах его одеколона, несмотря на ветер, чую его запах и гадаю о том, не этот ли запах вдыхал Болван в момент смерти.

– Это вы убили Ханну Масси? – спрашиваю я.

Наконец-то я вызвал у него реакцию – проказливую улыбочку, как будто он взломал сокровищницу со священными предметами и осквернил свои находки. Пусть я и похудел, но все равно крупнее него. И почти не раздумывая, уж точно не прикинув возможные исходы, я набрасываюсь на него, толкаю обеими руками, словно тыкаю дубинкой. Ему удается сохранить равновесие, но все же он отступает на несколько шагов к следующей полосе шоссе.

Я не рассмотрел марку машины, но уверен, что водитель не заметил внезапно появившегося на улице человека, ведь солнце слепило ему глаза. Ни крика, ни хруста, даже не визжат шины, на врезавшейся в него машине лишь трескается пластик, а крыло бьет его по коленям и перепахивает ногу и бедро. Коп подскакивает на капот, спиной к ветровому стеклу. Тело отбрасывает прочь, к центру шоссе. Машина резко тормозит. Останавливаются и другие. Гудят клаксоны, кто-то кричит. Коп не умер, не знаю, насколько серьезно он ранен, но точно жив. Он привстает на четвереньки, сплевывает кровь и блюет. Я бросаюсь бежать.

Пересекаю четыре полосы и перекресток, бегу между домами, срезаю по лужайкам – странным клочкам искусственной неоновой травы. Поскальзываюсь и падаю на колени, ничком в траву. Что я натворил? Боже, я ведь убил его, пытался его убить. Воют сирены, они приближаются. Я парализован и не могу дышать, перед глазами стоит тот миг, когда коп врезался в ветровое стекло, а из его рта брызнула кровь. Господи! Одно колено, второе. Я встаю. Бегу на другую улицу и пересекаю ее. В боку стреляет боль, и я перехожу на быстрый шаг, а боль охватывает грудь и руки. Приближается автобус. У меня что, сердечный приступ? Я поднимаю руку, и автобус останавливается, открывая двери.

– Эй, мистер, вы хорошо себя чувствуете?

Я падаю на переднее сиденье, обшаривая карманы в поисках мелочи для оплаты проезда, но автобус уже трогается с остановки и заворачивает за угол. Я задыхаюсь в воздухе из кондиционера. Никак не могу отдышаться. Я не знаю, где нахожусь и куда еду – геонастройки Начинки сбились, и она стала бесполезной. Я протягиваю две банкноты за проезд. В противоположном направлении с воем мчатся полицейские машины. Женщина напротив прижимает к себе сумку с продуктами, словно боится, что я их украду. Я пытаюсь отдышаться.

– С вами все в порядке? – интересуется водитель. – Вам нужен врач?

– Все хорошо, – уверяю я. – Просто легкий приступ. Все в порядке.

Наверное, они решили, что у меня аневризма. По лицу градом течет пот. Я пытался его убить. Перед глазами бегут заголовки, но я слишком возбужден, чтобы читать. Видео на suicide-dare.com с девочкой, которая себя подожгла, стало вирусным. Девочка обливает себя жидкостью, как на конкурсе мокрых футболок, а потом подносит спичку. Видео проигрывается снова и снова, миллионы просмотров. Она вспыхивает голубым пламенем, с воплями бегает по комнате, наталкиваясь на стены, и сгорает заживо. Кто-то наложил на видео музыку из «Нинтендо», и девочка извивается в такт. SuicideDare – главный тренд во всех мировых стримах. Купоны в «Данкин донатс», купоны в Макдоналдс. Я снова пытаюсь вызвать Альбион, но она опять не отвечает.

Я не знаю, где нахожусь. Через двадцать минут я выхожу из автобуса и вызываю автотакси. Это машина другой компании, и по пути мне приходится отказаться от хора рекламных предложений. Мелькают дома и торговые центры, автозаправки и другие машины. Я прошу такси остановиться напротив гостиницы и вхожу через заднюю дверь. Никаких полицейских машин, ничего необычного. Свет в номере я не включаю и звоню Альбион, пока собираю вещи, надеваю толстовку с «Питтсбург стилерз» и кроссовки «Адидас». Я упаковываю новые книги и рисунки Альбион.

Она звонит.

– Доминик? Ты где?

– В гостинице. Ты как? Я много раз тебе – звонил.

– Ищи зеленый «Приус». Светло-зеленый, почти серебристый.

Я нахожу ее на парковке у выезда. Заднее сиденье и багажник «Приуса» забиты чемоданами и мусорными пакетами с вещами. Наверное, она собиралась, когда я названивал, она взяла только необходимое, оставив остальное. Альбион опускает оконное стекло.

– Садись, – говорит она.

Я кое-как втискиваюсь, ставя чемодан между ног и расставляя колени, так что приходится отодвигаться, когда Альбион переключает передачу. Машина едет быстро, не останавливаясь перед знаками «Стоп» и пролетая перекрестки. Альбион сидит в напряженной позе, наклонившись вперед, руки крепко держат руль. Она всматривается в поток машин в поисках места, куда вклиниться. Я упираюсь рукой в приборную панель и вижу, что мои пальцы дрожат – я все никак не могу успокоиться.

– Я чуть не убил одного из них, – наконец выдавливаю я. – Толкнул его, и он попал под машину. Поверить не могу, я чуть не…

– Кто это был? – перебивает она. – Как он выглядел?

– Молодой, – говорю я, глядя на сделанный снимок. – Похож на хорька. Очень светлая кожа.

– Рори. Ты его убил? Он мертв?

– Нет, вряд ли.

Когда мы пересекаем мост Золотые ворота, Альбион плачет. Рыдания она сдерживает, но слезы струятся по щекам, хотя лицо остается спокойным. В Начинке парят ангелы, нараспев предлагая цену дня и скидки на осмотр достопримечательностей. Через Начинку можно заправиться автоматически, но Альбион стоит в очереди, чтобы расплатиться наличными, опасаясь взлома соединения. Я смотрю на залив, на белые веснушки яхт и чаек над просторами невероятно синей воды, но ладони еще ощущают фантомный вес человека, как будто я по-прежнему пытаюсь его оттолкнуть. Он жив, мысленно повторяю я, он жив. Он не погиб. Я никого не убил.

– Мы потеряли слишком много времени, – говорит Альбион с паническими нотками в голосе. – Нужно было уехать несколько часов назад. Как только ты меня нашел.

У нее есть план исчезновения, она подготовилась много лет назад. Сначала по шоссе 101, к далеким горам и равнинам, обрамленным стройными соснами. Она останавливается у Макдоналдса в Новато, выбрав это место, потому что парковку не видно с дороги, и переводит свои сбережения на анонимный счет. Во второй раз мы останавливаемся в пригороде Санта-Розы, в местечке под названием «Все для авто» и меняем «Приус» на подержанную «Субару Аутбэк» и пять тысяч наличными. Сделка, конечно, жульническая, зато «Аутбэк» совершенно неприметен, у него нет ни GPS, ни OnStar[27], Начинка подключается только к стереосистеме, но к профилю доступа нет. Документы Альбион подписывает как Роуз Каллахан, по вашингтонскому удостоверению личности.

Продавец прекрасно все понимает про удостоверение, но рад заключить сделку, даже помогает перегрузить вещи в новую машину, прежде чем отсчитывает сотню хрустящих пятидесятидолларовых банкнот. Мы покупаем буррито в ларьке у обочины и возвращаемся обратно на юг по шоссе 101.

– А теперь расскажи мне о себе, – просит она. – Мне нужно знать, почему ты здесь и как меня нашел.

– Я же вчера рассказывал.

– А теперь расскажи получше.

– Мы что, едем обратно в Сан-Франциско? – спрашиваю я. – Мы свернули на юг.

– Двинемся по восьмидесятому в Неваду. Там есть городок Элко. Там и обдумаем, что делать дальше, но прежде чем это решить, мне нужно узнать о тебе больше.

К четырем часам, после нескольких часов езды, день становится похож на сироп. Альбион тормозит, чтобы мы могли размять ноги и сходить в туалет. Берем в автомате пепси и крекеры с сыром.

– Я веду дневник, – говорю я, когда она садится обратно в машину. – Могу дать его тебе почитать, из него ты лучше всего поймешь, почему я тебя разыскал, как во все это впутался.

– Давай, приступай. Читай, пока я веду ма-шину.

Я начинаю с самого начала: «Ее тело лежит в речушке Девять Миль, наполовину зарытое в ил», но Альбион останавливает меня после нескольких страниц, как только я дохожу до сеанса с Симкой и называю ему имя убитой девушки.

– Я ее знала, – говорит Альбион. – Я помню Ханну.

До сих пор мне не приходило в голову, что Альбион связана с Ханной чем-то, кроме их отношений с Тимоти или Уэйверли. Альбион всегда ускользала от меня, а Ханна Масси всегда возникала, я ее нашел. Я не могу связать их вместе.

– Ты хорошо ее знала?

– Не очень хорошо, – произносит она, разговаривая с шоссе перед нами, а не со мной. – Ею заинтересовался Уэйверли. Время от времени он читал лекции, говорил, что когда вокруг столько умной молодежи, это держит мозг в тонусе, помогает работе в «Фокал нетворкс». Помню, как он рассказал нам о Ханне – тем вечером мы ужинали вместе, там было восемь человек. Мы помолились, и Уэйверли сказал что-то насчет цветка на бесплодном поле. В общем, он восторгался студенткой со своего курса и попросил меня и Пейтон с ней познакомиться.

– Вот так все и происходило? Ты вербовала девушек, которые потом переселялись в тот дом?

– «Вербовала» – не совсем верное слово, и Ханна никогда не жила с нами. Мы познакомились и проводили вместе время. Она была актрисой и интересовалась модельным бизнесом, что естественным образом связывало ее со мной и Пейтон. Уэйверли произвел на нее впечатление, и мы тоже. Она приходила в тот дом на молитвенные собрания, но никогда там не жила.

– Ты знаешь, как она умерла? – спрашиваю я, но она тут же умолкает. Я все испортил, хотя толком не понимаю почему – может, излишней прямотой вопроса или разбередил рану, которую Альбион считала давно затянувшейся. – Прости, Альбион, – говорю я через пару минут. – Прости. Мне не стоило выспрашивать. Я не хотел быть таким черствым к человеку, которого ты знала. Я не хотел проявить к ней неуважение.

– Ничего страшного, – отзывается она, но включает радио, и нас успокаивают звуки старых мелодий.

* * *

В Элко мы прибываем уже поздно вечером и останавливаемся в мотеле «Шайло» – веренице белых домиков, напоминающих пустой бассейн. Как только мы бросаем вещи, Альбион утаскивает меня в спортбар «Мэттис» и велит прихватить с собой дневник. Уже за полночь, мы сидим за столом в углу, подальше от окон, и посматриваем на дверь, стоит кому-нибудь войти, с ужасом ожидая увидеть знакомое лицо. Альбион просит снова почитать дневник с самого начала. Она внимательно слушает, время от времени прерывая меня просьбой что-то уточнить или дополнить подробностями моей жизни. Я читаю до двух ночи, когда «Мэттис» закрывается, и мы удаляемся обратно в «Шайло».

В Элко мы проводим несколько дней. В основном торчим в «Шайло» или бродим кругами по торговому центру на перекрестке, болтаем или сидим в кафе, где я читаю свой дневник, а когда все закрывается и уличные фонари моргают желтым светом, уходим обратно в мотель. Я читаю о Терезе, и Альбион предполагает, что была с ней знакома – однажды она посещала занятия по контейнерному огородничеству в ботсаду.

– Преподавательница была очень необычная, – говорит она. – Блондинка с длинными волосами. Мне она нравилась. Помню, она любила шутить.

В «Мэттис» нам позволяют сидеть часами. Мы берем шоколадный торт и кофейник с кофе, а я читаю, как познакомился с Терезой – впервые я увидел ее в галерее, в длинном белом платье с полными карманами цветов. Я закрываю дневник, откладываю его в сторону и доедаю торт.

– У меня есть дом в Нью-Касле, – говорит она.

– В Нью-Касле, в Пенсильвании? Ты туда направляешься? Это недалеко от Питтсбурга?

– Там мы будем в безопасности. Несколько лет назад Шеррод помог мне анонимно его купить. Специально, чтобы было где спрятаться.

– Когда его убили, то забрали его Начинку, – напоминаю я. – Они знают все, что знал он.

– Шеррод был осторожен, – уверяет она, и мне хочется сказать: «Недостаточно осторожен», но я не произношу очевидного.

На следующее утро мы покидаем Элко, сменяя друг друга за рулем по пути в Нью-Касл. Завтракаем в придорожных забегаловках, весь день едем и останавливаемся в первом попавшемся мотеле, когда покидают силы. Альбион загрузила в стереосистемы аудиокниги из своей Начинки, она предпочитает древние книги – Лонгфелло, Теннисона и Шекспира. Мы дважды прослушали «Джейн Эйр». По вечерам мы слушаем старую французскую музыку – акустический джаз и фолк, Карлу Бруни и Бориса Виана. Когда она спит, я отключаю Начинку и просто слушаю радио – в основном вещают радиостанции евангелистов или передают музыку кантри, но я слушаю признания в любви к Богу, потому что это лучше тишины, когда все мертвецы, которых я когда-либо искал, сливаются воедино и висят в голове, словно туши в лавке мясника.

Ночью, когда мы едем по Огайо, пейзаж меняется на что-то забытое, но родное, как материнский голос, плоские равнины уступают место холмистым полям, переходящим в горы в том месте, где когда-то был Питтсбург. Мы въезжаем в Пенсильванию. До Нью-Касла мы добираемся к ночи. Я глушу двигатель, и внезапные тишина и покой пробуждают Альбион от дремы.

Я выключаю фары, и мы оглядываем дом – алюминиевый сайдинг, погибшая яблоня в палисаднике, неухоженные кусты у крыльца. В доме нет ни электричества, ни отопления, мы включаем фонарики и разбиваем лагерь в гостиной. Альбион расхаживает по коридорам. Я слышу ее шаги по деревянному полу, скрип половиц наверху, слышу, как она возвращается по шаткой лестнице. Она вдруг вскрикивает, но когда я подбегаю, уже смеется – Альбион высветила фонариком кухонную стену над электрической плитой, и там оказалась улыбающаяся свиная голова, давным-давно здесь нарисованная, с глазами навыкате и приоткрытым ртом, а в облачке над ним написано: «Добро пожаловать домой!»

Часть 3. Запад Пенсильвании

18 августа

Нью-Касл находится в часе, может, в полутора часах езды от питтсбургской зоны отчуждения. ПЗО, так ее называют. Прежде Нью-Касл был городом сталеваров, по берегу Шенанго тянулись промышленные здания и склады, но после Питтсбурга они пришли в запустение. Дома покосились и истрепались, как размокшие под дождем картонные коробки. Когда-то в центре было оживленно, а теперь самое новое здание – это магазин электроники «Спринт», а помимо него остался только один супермаркет и пара закусочных.

На шоссе 65, чуть ближе к Питтсбургу, есть лагерь ПЗО «Цеолит», но деньги от государственных контрактов по расчистке текут мимо Нью-Касла, в основном в Янгстаун, он находится достаточно далеко от зоны отчуждения, чтобы инженеры и рабочие могли привезти семьи. Поблизости, уже в Огайо, есть «Уолмарт», а по выходным на школьной парковке устраивают фермерский и блошиный рынок. Дом Альбион стоит на отшибе. Она купила его за наличные, по ее словам, обошелся он как арендная плата за лофт в Сан-Франциско всего за несколько месяцев.

Двухэтажный дом в викторианском стиле с вызывающими клаустрофобию крохотными комнатками и покоробленными деревянными полами. Я купил для Альбион книжный шкаф, но пришлось подпирать его свернутой бумагой, потому что гостиная слишком сильно осела. На кухне нужно отодрать заплесневелые обои, шкафчики нуждаются в починке, а на полу не хватает нескольких плиток линолеума, а может, стоит просто снять его весь до деревянной основы. Я пытался закрасить граффити Болвана несколькими слоями краски, но проклятая свиная голова все равно слегка просвечивает. До соседского забора – примерно акр земли. Во дворе стоит гараж из шлакоблоков и растут несколько сосен.

Пока я гонялся за Альбион в Архиве, у меня сложилось о ней превратное представление. Теперь я понимаю, что ее интерес к моде и дизайну, который я принимал за тягу к творчеству, на самом деле – стремление упорядочить свою жизнь и сделать ее более надежной. Она сама шьет себе одежду, сама готовит – я уже несколько недель не питаюсь фастфудом, правда, Альбион покупает для меня мороженое в закусочной «Королева-молочница». Еще до рассвета Альбион пробегает несколько миль, и когда я только встаю и наливаю первую чашку кофе, уже ухаживает за огородом – грядками с овощами, которые использует в готовке.

Иногда я выхожу на крыльцо с чашкой кофе, сажусь на складной стул и наблюдаю за ней или помогаю, когда ей требуется помощь. Несколько месяцев назад она избавилась от черного цвета волос, ее натуральный цвет не такой вызывающе алый, как в Архиве, а каштановый с рыжиной, в тени темный, на солнце – цвета осенних листьев.

Каждое воскресное утро мы едем на юг, на природу, и несколько часов бродим по глинистым тропам вдоль прорезающих подлесок ручьев, по уродливым бурым рощицам, где металлические таблички предостерегают не пить воду из-за возможной радиации или заражения от животных, вдоль усыпанных мусором озер с раскисшими берегами. Многие мили по знакомым с детства лесам – никакого особого великолепия, просто смешанный лес Огайо и Пенсильвании, но Альбион находит в нем очарование.

Она узнает птиц по пению и замечает, как они порхают в тени, а я никогда не успеваю. Она заправский походник и задает темп, я часто отстаю, потея и пытаясь отдышаться, а когда мы карабкаемся вверх по склону, колени у меня хрустят, будто отсыревшие ветки, наверное, мне стоит сбросить вес, иначе когда-нибудь суставы не выдержат, но я рад с ней гулять.

Порой я теряю терпение от тревоги и начинаю задавать ей вопросы о прошлом.

– Ты как-то упомянула, что вас с Пейтон иногда посылали вербовать других девушек, – говорю я во время очередного похода, тяжело дыша и еле поспевая за ней.

Никогда не поймешь, как она отреагирует на подобные вопросы. Однажды она промолчала целый день, когда я переступил черту, но за несколько месяцев я пришел к выводу, что Альбион хочет поговорить о своих ранах, хотя для нее это и тяжело. Она оберегает себя, расставив границы, и, похоже, взвешивает, насколько ее заденет каждое слово. Я понял, что в доме нельзя говорить ни о чем помимо нашей совместной жизни, но в лесу она больше склонна к откровенности. Не знаю почему, может, здесь она чувствует себя защищенной или вдали от всего, или просто на нее благодатно действует природа, вызывая желание исповедаться.

– Мы некоторым образом были связаны с ближайшей церковью, но ее прихожанам объясняли, что мы живем в приюте, – говорит она. – Несколько девушек пришли к нам через ту церковь, но Китти была очень разборчива, принимая постояльцев. Хотя ты прав, имела место и вербовка, главным образом в университетском городке. Кому-нибудь из нас велели подружиться с определенной девушкой и пригласить ее на проповедь. Мы старались общаться с ней каждый день, и не один раз в день, обычно пытались отдалить ее от остальных друзей. Иногда кто-то из нас вел себя слишком агрессивно, и мы ее теряли, но обычно девушки приходили добровольно. Мы выбирали иностранцев по обмену или девушек, которые уже ищут товарищей по вере. Приходили на религиозные собрания в университетском городке и отмечали одиноких девушек.

– Ханна не выглядела уязвимой, – говорю я. – У нее было много друзей.

– С Ханной у нас вряд ли бы получилось, – признает она.

– Но ты этим занималась? Встречалась с девушками и приводила их с собой в тот дом?

– Я была крайне религиозна. Не знаю, способен ли ты это понять, если сам не религиозен, никогда так сильно не ощущал привязанность к Богу. Я считала, что помогаю тем девушкам. – Я не отвечаю, и она добавляет: – Я испоганила всю свою жизнь. Уже ничего не вернешь – столько лет дерьмовых решений. Лишь освободившись от Тимоти и Уэйверли, я поняла весь ужас, который сотворила с теми девушками. Меня охватывает паника, стоит подумать о том, чему я способствовала. Не знаю, что с ними произошло, что с ними сделали Тимоти и Уэйверли, но тогда я думала, будто помогаю привести их к Иисусу. Я была обманута, и мне до сих пор плохо, физически плохо при мысли о моей роли в том доме. Я перестала верить в Бога, пока не поняла, что все мы должны нести свой крест. Я перестала верить в Бога, пока не решила исправить то, что сделала, прикрываясь его именем.

Альбион прибавляет ход, и я отстаю, не могу угнаться за ней, но тут же понимаю, что и не должен, я притормаживаю и позволяю ей оторваться. Когда мы подходим к заводи или какому-нибудь ручейку, она останавливается и слушает. Однажды она спросила меня, христианин ли я, и я ответил, что нет, я не верю в Бога.

– Ты веришь в любовь, – сказала она.

* * *

На фермерском и блошином рынке в Нью-Касле продаются превосходные сливы. По субботам больше всего народа, трудно протиснуться в проходах между рядами навесов или деревянных лотков. Еще здесь продают футболки «Питтсбург стилерз», флаги конфедератов, игру-симулятор боев без правил и клубнику. Мне нужна клубника. Кексы с клубникой и ревенем для Альбион, если я раздобуду рецепт. Я листаю результаты: нужна небольшая кастрюля, клубника, ревень, сахар, мука и масло. Оценка – четыре-пять звезд, но приготовить, похоже, легко. Нам понадобится масло? Набираю Альбион и спрашиваю: «Масло нужно?» Ревень с фермы в Таскаровасе продают по десять долларов за пучок, SmartShopper утверждает, что можно найти и лучшее предложение.

«Масло пригодится», – отвечает Альбион.

Я покупаю сливы, консервы, сладкий перец в полиэтиленовой упаковке, кубики маршмеллоу и темный мед из Огайо. В последнем в ряду ларьке продается самодельное имбирное мыло, которое любит Альбион, я беру несколько штук. И по совету Smart-Shop-per (Лучшая цена!) беру упаковку побегов ревеня.

Я покупаю продукты по списку Альбион, а она готовит. Посадила меня на вегетарианскую диету. От этого и из-за наших прогулок я похудел, никогда еще не был таким стройным. Я стараюсь приодеться к ужину, иногда даже надеваю подаренный Гаврилом костюм, если она готовит что-нибудь особенное. Я разливаю вино и накрываю на стол, маленький кухонный стол, и она приносит еду. Альбион все еще молится, чтобы не забывать, какой была ее жизнь и какой стала, но больше не знает, кому и о чем молится, так она говорит. Когда она заканчивает, я склоняю голову, соединяю ладони и произношу «аминь», но во время молитвы думаю о том, что потерял и что нашел.

Я мою посуду и прибираюсь, пока Альбион работает в студии. Около девяти завариваю чай, и в половине десятого она присоединяется ко мне, мы сидим на диване и разговариваем. В основном об искусстве. Она показывает свои рисунки, а я иногда ей читаю. В какой-то момент мы достигаем молчаливого соглашения – Альбион перестанет рисовать дом в Гринфилде, если я снова начну писать стихи, так мы поможем друг другу двигаться вперед. Около полуночи мы идем спать, и каждый раз я гадаю, не поцелуемся ли мы на прощанье, но этого не происходит. Она спит в единственной кровати. На полу второй спальни лежит матрас, еще там есть старинный сундук, который она купила за пятнадцать долларов, я держу там книги и одежду. Я лежу на матрасе и смотрю в темноту за окном, на верхушки сосен, пока не перестаю слышать шуршание укладывающейся спать Альбион. Пока она не заснет, я тоже не сплю.

Я никогда не верну Терезу.

Ее удалили, и Альбион считает, что даже Болван не сумел бы ее вернуть, слишком тщательно он это проделал. Она спрашивает, как мы познакомились.

– Это не романтичная история, – отвечаю я.

– Для меня – романтичная.

– На ежегодной конференции по маркетингу в соцсетях.

Альбион хочет увидеть саму встречу, и мы погружаемся вместе, бродим по центру Питтсбурга, как туристы в незнакомом городе. Над головой нависает свинцовое небо, дождь и снег сливаются в отвратительную мерзлую слякоть, делающую дома серыми, а все вокруг влажным. Если смотреть под определенным углом, даже в такие дни есть свое очарование в этих улицах, с запотевшими окнами машин и скользящими по тротуарам пешеходами под зонтиками и в гротескных мокрых пальто. В Городе ноябрь.

Дворники размазывают по ветровому стеклу снежные сугробики. Мы с Альбион ныряем в «Марриотт», там теплее, и мы пьем в вестибюле горячее какао. Несмотря на погоду, на конференцию собралась куча народа – дизайнеры, студенты, молодые профессионалы, все одеты лучше тех, кто месит грязь снаружи. Я рассматриваю лица и узнаю тех, чьи имена подзабыл.

Мы вдвоем ходим по коридорам отеля, заглядываем в двери. Где-то комнаты пусты, где-то работает телевизор, путешественники берут лед в торговых автоматах, идут в бассейн или регистрируются в отеле – все они записаны в Архиве, словно призраки, населяющие незнакомое место. Все утро участники конференции сидят на складных стульях, слушают презентацию и делают пометки в блокнотах, но после обеда начинаются семинары по конкретным – темам.

В конференц-зале «В» идет семинар под названием «Получение дохода с помощью WordPress и партнерского маркетинга». Там было всего шесть зарегистрированных участников. Тереза вошла сразу после меня, в джинсах, персиковой блузке и твидовом жакете, волосы у нее тогда были длиннее. Но сейчас она не приходит. Она сидела недалеко от меня, и я запинался, когда называл свое имя.

– Тереза-Мари, – сказала она, ее имя прозвучало как редкое и священное слово, но я сумел лишь выдавить: – Вы случайно не дочь Элвиса Пресли?

– Кажется, ее звали Лиза-Мари.

Мы болтали о статуях всадников в Вашингтоне, не помню почему, просто треп о всякой ерунде. Что означает, когда приподнято одно копыто или два. Кажется, я спросил насчет всех четырех копыт, и она ответила: «Тогда это Пегас».

Когда мы с Альбион заходим в конференц-зал «В», он заставлен складными стульями, в центре – доска. Мы наблюдаем за Джоном Домиником Блэкстоном, и Альбион считает меня милым, мол, неудивительно, что Тереза в меня влюбилась, но себе я кажусь тощим и самоуверенным юнцом. На этом юном лице я вижу полное неведение относительно будущего, это меня и восхищает, и разъяряет. В зал входят другие участники и занимают свои места – все, кроме Терезы, и я смотрю, как разговариваю с пустотой.

– Отпусти ее, – говорит Альбион.

Помню, как после конференции стоял снаружи, в собирающейся слякоти, и ждал автобуса. Я был настолько переполнен радостью, что легкие искрили, и вместо дыхания из груди могла вырваться песня. Я отчаянно придумывал способы снова заговорить с ней и отстучал имейл со словами, как рад был познакомиться, дескать, мне хочется обсудить с ней WordPress, и случайно нажал на кнопку «ответить всем», так что на следующий день получил ответы почти от каждого участника конференции, кроме нее. Мне пытались назначить встречу по поводу WordPress, даже сам лектор хотел устроить общую встречу в кафе «Панера» в Шейдисайде. Я решил, что либо смутил ее, либо она тактично не отвечает, поскольку у нее есть мужчина, или ей просто не интересно, или она посчитала, будто меня и впрямь интересует WordPress. Но через три дня она все же ответила: «Выпьем где-нибудь? Когда вы свободны?»

Теперь мы с Альбион идем туда, в ресторан «Кэппи» на Уолнат-стрит, всего в одном квартале от квартиры в Шейдисайде, где позже поселимся мы с Терезой. Я оглядываюсь в поисках Терезы, Начинка вытаскивает мои воспоминания об этом месте, но ее нигде нет. Мы с Альбион садимся за тот же столик у окна, где когда-то сидели мы с Терезой, смотрим на усиливающийся снегопад и запорошенных снегом пешеходов на Уолнат-стрит. В тот вечер мы с Терезой проговорили три часа. Она была ботаником, работала в ботаническом саду Фиппса. Я рассказал про свою диссертацию и поэзию.

Она любила музыку, и мы разговаривали о ее любимых исполнителях – Broken Fences, Life in Bed, Meeting of Important People, Джой Айк и Шаде. Я никогда о них не слышал, но они вдруг стали так важны для меня. Мы попрощались, и я предложил проводить ее домой, доехать с ней на автобусе до Саутсайда, где она жила, но она отказалась, и я подождал вместе с ней автобус на остановке, наши плечи успели покрыться снегом, прежде чем из тумана появился автобус 54С. Тереза села в него, и я смотрел, как она идет по салону, на ее волосах блестел мокрый снег.

Когда автобус тронулся, она помахала мне, и я пошел домой. Город затих под покровом белого безмолвия. В тот вечер я был так счастлив в этой тишине, мне казалось, что я наконец-то пришел домой, наконец-то понял, где мой дом. Я напевал «Марию» из «Вестсайдской истории», орал во всю глотку, но слов я не знал и менял «Марию» на «Терезу». Через несколько минут она написала, что отлично провела время, и спросила, свободен ли я в ближайшие выходные. Да, ответил я, конечно. Я попросил ее прислать плейлист и через час получил список групп и треков – мое домашнее задание. Несколько дней я запоминал их, приучаясь любить то же, что нравится ей.

Теперь мы с Альбион стоим на остановке и смотрим на отъезжающий автобус 54С, его колеса оставляют грязную колею, водитель спрашивает, подвезти ли нас, но автобус похож на лодку для мертвецов, и мы отказываемся. Мы идем под снегом, держась за руки. Альбион говорит, что в Калифорнии соскучилась по зиме. Иногда забываешь, насколько зима красива. Мы идем по умиротворенным улицам Шейдисайда до Эллсворт-авеню, в нашу с Терезой квартиру, в вестибюле стряхиваем снег с обуви и пальто.

Мы поднимаемся в квартиру двести восемь. Я здесь. Тереза, я здесь. Альбион нежно целует меня, наши губы холодные, но поцелуй все равно теплый. Идеальный поцелуй, но его не существует в реальном мире, он есть только здесь, и я понимаю, какой она мне сделала подарок. Я открываю дверь в квартиру, но вместо Терезы там Чжоу. Альбион впервые видит Чжоу в моих воспоминаниях, на месте Терезы, и просит у меня прощения, и я твержу: «Ладно, ладно…».

Альбион ведет меня к своему автобусу. Когда мы въезжаем в сумерки туннеля, я прижимаю ее к себе. Смотрю на пожилую женщину напротив, цыкающую на подростка. Вижу Стюарта, тот первый голос надежды, это привлекательный мужчина в бейсболке, ему чуть за тридцать, примерно мой ровесник, а дети, которых он так хотел снова увидеть, должно быть, были еще младенцами. Альбион рассказывает обо всех пассажирах автобуса – все, что сумела узнать.

Она указывает на Джейкоба, того, который пел, чернокожего толстяка с седыми волосами, и надеется, что он простил ее, когда она протиснулась в узкую щель между камнями и бросила его. Показывает Табиту, которая вырвала собственные глаза. Она в форме медсестры и читает проповеди Джоэла Остина. Мы собираемся с духом, готовясь к взрыву, но я ощущаю лишь первый толчок, потому что после этого запись обрывается и мы остаемся в полной темноте, а в Архиве появляется парящая бронзовая надпись с вопросом, не хотим ли мы отправиться куда-либо еще.

Иногда мы с Альбион едем на автобусе несколько раз подряд, начиная с ее посадки и до катастрофы, пока я наконец не говорю: «Хватит, Альбион, хватит», и мы отправляемся в другое место, обычно в бар «Келли» в Ист-Либерти, сидим в уголке на виниловых диванах, слушаем рокабилли из музыкального автомата, пьем коктейли и едим чизбургеры, пытаясь забыть то, что так отчаянно хотим помнить.

Бар «Келли» стал для нас важным. Когда мы жили в Питтсбурге, то редко туда захаживали, но теперь это идеальное место для нас обоих.

– Расскажи мне о Болване, – прошу я как-то вечером, когда мы потягиваем напитки в привычном уголке. – То есть про Шеррода.

– У Шеррода было много проблем. Мне каждый раз было больно на него смотреть.

Я спрашиваю, как они познакомились, и она рассказывает – в кафе «Деннис».

– Я была там с подругами из «Фезерстона». Мы гуляли, и часа в два или три ночи оказались в «Деннис». Официант начал флиртовать со всеми, и тут из кухни вышел повар в джинсах, футболке и белом фартуке.

Он был низкого роста и прихрамывал, а одно плечо выше другого. Хотя, думаю, хромота была наигранной, иногда он забывал хромать. Деформированные уши и влажные губы, всегда приоткрытые, а глаза косили. От него воняло жиром и табачным дымом, но он сел за наш столик и спросил, не хотим ли мы устроить групповушку. Мои подруги поначалу засмеялись, но я не смеялась – не люблю такого рода шуточки. Он заметил, что я не смеюсь, и уставился на меня, пока я не обратила на него внимание. «Я знаю одно местечко с джакузи», – сказал он. Кажется, он назвал меня Рыженькой.

Не помню, что я ему наговорила, какую-то ерунду, и он принялся рассказывать о моей прежней жизни – он знал мое настоящее имя, знал про Питтсбург, знал о тех событиях, о которых не должен был знать. О Пейтон. Он рассказывал обо мне всякие непристойности. Мои подруги, к счастью, не поняли, что происходит, лишь почуяли нечто недоброе. Мы тут же ушли. Я была в ужасе. В то время я даже не подозревала о существовании Архива, но когда разобралась, то поняла, что вся моя жизнь крутится там снова и снова. Мне хотелось ее стереть. На следующий день я вернулась в «Деннис», нашла Шеррода, он как раз пришел на свою смену. Я вошла на кухню и истерично заорала на него. Остальные повара уставились на меня. Он понял, что перешел грань, когда выудил все те подробности, поступил глупо. Он извинился. Несмотря на все хвастовство, он имел твердые принципы. Тонко чувствовал. Не могу назвать его джентльменом, но он предложил мне помощь, и я согласилась. И только намного позже я узнала, кто он такой, узнала о его творчестве…

Мы никогда не разговаривали о его смерти.

Иногда после обеда мы гуляем вокруг гаража, идем к соснам и огородику Альбион, иногда и дальше по окрестностям. Но Альбион подозрительна. Когда мы проходим мимо сидящих у крыльца соседей – женщин возраста Альбион, но уже с тремя-четырьмя детьми и погруженных в заботы по хозяйству, или мимо курящих сигареты стариков в шезлонгах, или мимо подростков на велосипедах, в шортах и маечках, – становится очевидным, что Альбион не из их круга. А кроме того, думаю, наши соседи достаточно проницательны и способны заметить, когда у человека неприятности. После прогулок Альбион скрывается в своей комнате и рисует, а я выхожу на крыльцо и звоню Гаврилу, обычно мы болтаем как минимум через день. Однажды вечером, когда я сижу на крыльце, Гаврил спрашивает о моем психоаналитике.

– Тимоти? Ты о нем?

– Нет, другой. К которому ты ходил раньше.

– Симка?

– Ты о нем не слышал? Его лишили лицензии. Об этом писали в «Пост». Он больше не работает. Возник скандал…

– Что за скандал? О чем ты вообще?

– Вроде он продавал детям обезболивающие, – говорит Гаврил. – Ты ничего об этом не слышал? Три или четыре девушки обвинили его в том, что он предлагал таблетки в обмен на секс. Это девчонки из одной теннисной команды, и они сделали совместное заявление. Так все и вскрылось.

– Нет-нет, это невозможно.

– Об этом писали в «Пост», – повторяет Гаврил, и я говорю, что должен обо всем прочитать.

Я прочесываю вашингтонские стримы и нахожу упоминание об этом в блоге «Вашингтон пост» – якобы Симка продавал подросткам обезболивающие, кому-то из своих пациентов. «Доктор Сунь-Вынь выписывает таблетки». На видео записан его арест, полицейские выводят его из кабинета в наручниках и несут коробки с надписями «доказательства». Я пытаюсь вызвать Симку, но он не отвечает. Пишу ему имейл с просьбой все объяснить. Подробности скудны – в последующих постах говорится, будто из-за тех таблеток погибли три девушки, которые пропали после вечеринки в клубе, показывают видео с кокаином, спиртным и таблетками, якобы девушки умерли от передоза.

Некоторые жертвы – несовершеннолетние, но хакеры все равно публикуют их фото, это блондинки-старшеклассницы в бордовых жакетах, клетчатых юбках и белых теннисках. Чушь собачья. Будто бы он продавал таблетки подростковому клубу анархистов, а те уже распространяли их в школе, целое кольцо наркоторговли, и в центре – кабинет Симки. Я в это не верю. Назначенный Симке адвокат утверждает, что доктор невиновен, но тем временем комиссия штата лишила его лицензии, его арестовали. Симка наконец присылает имейл: «Я не жалею о том, что вам помог».

Я сообщаю об этом Альбион, когда она рисует, и она обнимает меня, пока я не перестаю дрожать. Она спрашивает, не нужно ли мне чего, и я отвечаю, что хочу поехать в Вашингтон.

– Не стоит. Ни к чему хорошему это не приведет.

Другие мои письма остаются без ответа, я пытаюсь связаться с его семьей, но получаю имейл от неизвестного отправителя, подписанное их адвокатом, с требованием больше их не беспокоить. Я не могу заснуть, все думаю о Симке, он предстает передо мной прямо как наяву, я вдыхаю аромат его одеколона и запах кофе в его дыхании, могу вытянуть ладонь в темноте и прикоснуться к его волосатой руке, а он хихикает над шутками и пытается развеять мою мрачность расспросами о «Битлз».

Альбион будит меня спозаранку и объясняет, что я кричал – мне снились кошмары. За грейпфрутом она спрашивает, не хочу ли я прогуляться по лесу, и мы едем на природу. Она расспрашивает сотрудников парка о разных маршрутах, но мы уже все их прошли. За пятнадцать долларов мы снимаем место под палатку и бродим по знакомым легким тропам. Я беру воду, хумус, питу и бутылку вина. Мы держимся за руки как друзья, которые однажды станут любовниками. Днем мы дремлем и снова отправляемся в путь до ужина, а вернувшись обратно к палатке, жарим грибы и картошку и выпиваем вторую бутылку вина.

Мы сидим у костра, и Альбион спрашивает, все ли в порядке.

– Нет, – отвечаю я. – Совсем не в порядке.

– Расскажи, – просит она.

– Его родные не ответили, не хотят со мной разговаривать. А я не знаю, где он. После первого письма от него никаких известий. И я ничего не могу для него сделать…

– Ты о Симке?

– Он женат, у него есть семья, – объясняю я. – Симка – один из лучших людей, которых я когда-либо знал. Он умеет сопереживать. Совершенно немыслимо, чтобы он был замешан в таком.

– Думаешь, он невиновен?

– Я уверен, что он невиновен. Не верю, что он продавал детям наркотики, он столько для меня сделал. Не верю. Его жизнь разрушили, как и жизнь всей его семьи.

– Иногда люди разочаровывают, – говорит она.

– Хватит. У него два сына, у которых больше нет отца. Нельзя и дальше игнорировать очевидное.

– Очевидное?

Она хочет, чтобы я это сказал?

– Кто-то его подставил, – говорю я. – Кто-то испоганил ему жизнь, вероятно, из-за его знакомства со мной. Может, они потеряли нас из вида и пытаются меня задеть, выманить.

– Уэйверли? – спрашивает она неуверенно, будто ей стоит труда произнести это имя.

– А сама как думаешь?

Альбион не отвечает, и мне плевать, если я ее задел. Через несколько минут она тушит костер и растворяется во мраке леса. Когда она убегает, ярость сдавливает мне горло, но больше всего расстраивает, насколько она сдержанна в эмоциях, и по отношению к собственным страданиям, и к чужим. Симка… Проклятье. Мебель, которую он делал, его дом у ручья в лесу, его сыновья… Все разрушено, и мне хочется завопить, однако я лишь в бессилии смотрю на костер.

Я слышу, как пробирается по лесу Альбион, она выходит в освещенный костром круг и садится рядом со мной, а не напротив. Кладет руку мне на колено и не убирает ее некоторое время. Потом вытаскивает из рюкзака зефирки маршмеллоу, нанизывает их на шампур и подносит к огню. И смотрит, как кубики загораются. Воздух наполняется запахом расплавленного сахара, и Альбион протягивает мне маршмеллоу.

– Я тебе помогу, Доминик, – говорит она.

– Мне? Или Симке?

– Не знаю, способны ли мы помочь Симке, но я покажу тебе кое-что, это пригодится.

– Пригодится? Каким образом?

– Я слишком долго это скрывала. Я заблуждалась, Доминик. Мне нужно это перебороть, положить конец мучениям.

Что-то в ней изменилось, между нами появилось больше тепла, она стала менее отстраненной и хрупкой, как будто предыдущие несколько месяцев мы только обрисовывали будущие отношения и вот наконец их достигли.

– Через пару дней мы снова пойдем в поход, – говорит она. – Он будет сложнее прежних. Отдохни. Мне понадобится купить кое-какое снаряжение, вероятно, съездить за ним в Кливленд. Поеду завтра утром, но это ненадолго.

Мы ночуем в палатке в разных спальниках, но Альбион берет меня за руку и прижимается ко мне. Когда я ее обнимаю, мое тело плавится как жидкий огонь, я притягиваю ее ближе, но мы даже не целуемся. Я утыкаюсь лицом ей в волосы, словно в цветочный покров. Ночью идет дождь. Я просыпаюсь раньше Альбион и смотрю на нее спящую. Выскальзываю из палатки. Сквозь деревья просачивается серый рассвет. Я слышу шорох и замираю, ярдах в тридцати от меня вскидывает голову олень. Но он не пугается и спокойно скрывается обратно в тумане.

* * *

Три дня спустя мы просыпаемся в темноте, еще до рассвета.

– Доброе утро, – шепчет она.

Яркость Начинки приглушена, на часах 3.47 утра. Альбион сидит на краю моей постели, лампа очерчивает ее силуэт.

– Ты не спишь? – спрашивает она.

– Не сплю.

– Кофе варится, я сделаю яичницу.

В дорогу Альбион берет только запас готовой еды – протеиновые батончики и другие сушеные продукты для походов, хватит на несколько дней, хотя мы планируем вернуться к завтрашнему вечеру. Мы разделили снаряжение, но она говорит, что моей главной задачей будет нести воду, нельзя ограничивать себя в воде, считает она, так что мы набиваем мой станковый рюкзак нашими запасами и водоочистителем. Я бросаю вещи в «Аутбэк», пока Альбион варит вторую порцию кофе и наполняет два термоса. Когда она подходит к машине, то вручает мне букетик цветов из сада – маргаритки, темные фиалки с желтыми пятнышками и что-то вроде миниатюрных подсолнухов.

– Это для Терезы, – говорит она.

Мы уезжаем еще до зари и по пути наблюдаем, как рассвет окрашивает небо в сиреневые тона, обжигает края облаков волнами пламени, розовой и мандариново-оранжевой. Мы едем в сторону Питтсбурга по шестьдесят пятому шоссе, идущему вдоль железной дороги, по которой тянутся стальные гусеницы поездов. Пестрые от граффити товарные вагоны и вагоны-платформы с тяжелым оборудованием – ярко-оранжевыми бульдозерами и экскаваторами; бесконечные контейнеры с радио-активными отходами. Насколько я понимаю этот процесс, в контейнерах стекло, побочный продукт очистки, предназначенный для захоронения в усиленных бетонных саркофагах, которые рассеяны по всей Пенсильвании, Западной Вирджинии и Огайо. Шоссе следует параллельно рельсам, а рельсы прижимаются к реке Огайо и бегут мимо трехступенчатых очистительных заводов для воды. Под одним из стальных мостов устроена цеолитовая дамба, вода с пеной прокачивается сквозь нее и фильтруется. Выглядит все это как большой торговый центр.

– Я увижу ее тело?

– Нет, ты ее не увидишь, – отвечает Альбион.

– Не понимаю, чего мне ждать.

– Там нет трупов, если ты это воображаешь, – говорит она. – В том месте, куда я тебя веду, есть останки, но это больше не тела.

Конечно, она права. Глядя на рябь холмов за окном, я вспоминаю сенсационные видеозаписи, утекшие в сеть после взрыва, как бульдозеры сгребают трупы вместе с обломками в общие захоронения. Подлинность этих записей оспаривалась, я так и не знаю, насколько это правда, но всегда представлял, что тело Терезы сгребли вместе с остальными, и ее тело еще в целости, захоронено в неглубокой могиле, обнаженное, как и другие тела незнакомцев. Но я знаю, что это не так. Это не так.

– Похорон не было, – говорю я. – Порой я размышляю… представляю, сколько человек погибло, и не могу не думать про трупы.

– Все совсем не так, – заверяет Альбион. – Даже сразу после взрыва, когда я вылезла из туннеля, я не помню никаких трупов.

– Куда же они делись? – спрашиваю я.

– Большинство сгорели при взрыве. Поначалу было много пепла – от зданий, деревьев, людей. Я вся была покрыта пеплом. Пепел забивался в волосы, в глаза. Я вдыхала пепел. До сих пор помню вкус пепла. Да и если бы уцелело тело, прошло десять лет, Доминик. Нет, это место похоже на молодой лес или пустырь, заросший бурьяном и полевыми цветами. Кое-что ты, возможно, узнаешь…

Только минут через двадцать на шоссе встречается еще одна машина, белый пикап с ярко-желтыми огнями фар, он едет в противоположном направлении, и больше до перекрестка с Макдоналдсом и заправкой мы не видим ни души. У Макдоналдса в очередь выстроились несколько машин, заняты несколько столиков. В Начинке играет знакомая мелодия, предлагая картофельные оладьи и макмаффины. Мне казалось, ПЗО будет какой-то более анонимной, уединенной. Макдоналдс до абсурда ярко расцвечен огнями, будто само здание сделано из света. Альбион замечает, как я его разглядываю, и спрашивает, не хочу ли я остановиться, но я отвечаю, что нет.

– Кто все эти люди? – спрашиваю я.

– Наверное, занимаются очисткой. Независимые подрядчики. ПЗО «Цеолит».

– Я ни разу не возвращался, – говорю я, когда Макдоналдс скрывается из вида и снова кажется, будто мы последние люди на Земле.

– Сейчас мы нарушаем закон, – сообщает Альбион. – Но в ПЗО можно заехать всего в нескольких точках. Ты должен понимать, что мы делаем. Люди не приезжают сюда почтить память, здесь нет мемориалов, пока нет. До сегодняшнего дня у тебя не было причин сюда возвращаться.

Узкое шестьдесят пятое шоссе пустынно, какое-то движение здесь присутствует только из-за ПЗО «Цеолит». По обочинам громоздятся знаки: «Внимание! Сбавьте скорость. Въезд для грузовиков». Мы минуем главный лагерь ПЗО «Цеолит» – несколько похожих на аэродромные ангары строений, – проезжаем мимо песчаных куч, как будто в Пенсильвании вдруг возникла пустыня. По барханам курсируют огромные желтые грузовики с колесами размером с нашу машину, над ними висит дымка песчаной пыли. Альбион включает дворники и омыватель, чтобы очистить стекло. Вдали вспыхивают огни стеклозаводов. Мы застреваем, уткнувшись в вереницу грузовиков с сероватым песком.

– Придется сбавить скорость, – говорит Альбион, и я замечаю, как ее глаза бегают в поисках альтернативного маршрута в Начинке.

Наконец мы сворачиваем с шестьдесят пятого на извилистую дорогу среди деревьев и почерневших, давно покинутых домов, церквей и школ, многие здания частично обрушились, зияют разбитыми окнами. Асфальт потрескался, колеса ухают в огромные ямы. Мы приближаемся к блокпосту, первому на пути. Здесь стоит только пустая будка, а дорогу перегораживает шлагбаум. На знаке написано:

Военная зона

ОПАСНО

Нарушители преследуются по закону

* * *

Альбион съезжает с дороги, шины тонут в мягкой траве. Мы огибаем шлагбаум и возвращаемся на дорогу. Минуем еще один армейский блокпост, ворота здесь открыты. Альбион говорит, что настоящие блокпосты – только у ПЗО «Цеолит» на основных трассах ближе к городу. Военные давно покинули эти места, после того как у многих солдат обнаружили рак щитовидки. Мы сворачиваем на бывшую главную артерию города, но дорога в ужасном состоянии, местами вместо асфальта щебенка, заросшая ежевикой, молодыми деревцами и бурьяном по пояс. Альбион съезжает с дороги и останавливается в рощице, чтобы машину не было видно, если кто-нибудь появится.

– Думаю, это место подойдет. Мы уже близко, – говорит она. – Не стоит рисковать и пробить шину только ради того, чтобы подобраться чуть ближе.

Я брожу по окрестностям и озираюсь. День пасмурный, над нами серое, стальное небо, этот сумрак подавляет. Организм отказывается просыпаться в такой ранний час и в такую погоду, сырой и тяжелый воздух забивает ноздри.

– Ты сказала, мы уже близко?

Я оглядываю обширные пустоши и поросль – кустарника вокруг, мне кажется, что до города еще далеко, многие мили, и тут вдруг я с тошнотворным чувством понимаю, что в пустом пространстве между холмами и высился город – да, он был именно там, небоскребы торчали бы прямо над верхушками деревьев. Теперь там лишь пустырь.

– О нет, господи, нет, нет, нет! – причитаю я, и перед глазами все плывет, я не падаю в обморок, но оседаю на землю, к голове прилило слишком много крови. – Я не могу, – говорю я Альбион. – У меня не получится.

Альбион открывает багажник и вытаскивает вещи. Сначала она вынимает снаряжение, а потом уже подходит ко мне. Встает на колени и ждет, когда я подниму голову и посмотрю на нее.

– Ты как? – спрашивает она. – В смысле, физически. Не поранился?

– Нет, я цел.

– Тогда поднимайся.

Мы натягиваем поверх одежды костюмы химзащиты, дождевики и голубые поливинилхлоридные перчатки, у каждого из нас с собой армейская аптечка на случай ранения. Еще мы берем фонарики и компас, если вдруг засбоит Начинка, нейлоновую веревку и палатку с максимальной защитой. Альбион убирает волосы под капюшон костюма и стягивает его завязками. Мои завязки она дергает с такой силой, что капюшон закрывает лицо. Она смеется, и когда я откидываю капюшон с лица, целует меня. Ее поцелуй невинен и пахнет бальзамом для губ.

– Ты покраснел как свекла, – говорит она.

– Давление подскочило, – объясняю я, чувствуя, как пылает лицо. – У меня было что-то вроде сердечного приступа, но нет причин волноваться.

– Как думаешь, ты справишься? Будет непросто, и я сейчас не об эмоциях. Некоторые зоны до сих пор радиоактивны, другие уже нет. Будем измерять уровень. Я ходила в походы и в экстремальных погодных условиях, но это совсем другое, так что я тоже могу ошибиться. Местность неровная и завалена обломками. Будем часто отдыхать. Но можем хоть сейчас повернуть домой.

– Я хочу дойти до конца, – говорю я.

Альбион вытаскивает тяжелый пластмассовый прибор на веревке и вешает его мне на шею, под химкостюм.

– Это дозиметр, – объясняет она, вешая второй себе на шею. – Начальная доза нулевая. Будем проверять время от времени. Если датчик покраснеет, значит, нужно немедленно уходить. Если почернеет, нужно немедленно в больницу.

Мы надеваем противогазы, такие же, как носят работники ПЗО «Цеолит» – резиновые, похожие на голову насекомого, с торчащими шарами системы фильтрации. В этих штуковинах трудно разговаривать, и мы обмениваемся текстовыми сообщениями, в последний раз все проверяя. Я укладываю букет цветов в карман рюкзака.

Прежде чем мы трогаемся в путь, Альбион берет меня за руку. Мы оба в перчатках, но я ощущаю тяжесть ее ладони, а ее длинные пальцы сплетаются с моими. Я знаю, этим жестом она хочет помочь мне пройти по земле мертвых, но все же надеюсь, насколько вообще способен надеяться, что это означает и нечто большее. Не проходит и десяти минут, как начинается дождь.

«Питтсбургская весна», – пишет Альбион.

В этом костюме неудобно передвигаться, я уже вспотел. Мне казалось, поездка будет не сложнее, чем наши походы по лесу, но при каждом шаге в рюкзаке за спиной булькает вода, и я теряю равновесие, а тропа неровная, на дороге бурьян, колючки, ямы и выщербины, приходится их огибать или переступать. Дождь усиливается. Я загружаю приложение «Роза ветров», графика выглядит такой яркой на фоне хмурого неба, мы двигаемся на северо-северо-восток, направление отмечено яркой зеленой стрелкой, широта и долгота меняются в настоящем времени.

Я загружаю Архив, и на унылый пейзаж наслаивается прозрачное сияние. Здесь бок о бок должны стоять две церкви, я вижу их в Архиве, но они исчезли. А чуть дальше к западу, у холмов, должны быть дома, и бары, и башня больницы Аллегейни. Должны быть холмы. Но больше нет никаких – холмов.

«Ты знаешь, куда идти?» – спрашиваю я.

«Я следую указаниям Шеррода. Он ходил по этому маршруту».

Мы подходим к очередному армейскому блокпосту с колючей проволокой, чтобы люди вроде нас не лезли куда не следует. Блокпост давно заброшен, в будке горы пустых бутылок из-под «Маунтин дью», использованных шприцев и презервативов, оберток от сникерсов. Старый ботинок, птичье гнездо. Альбион ведет меня вдоль забора, до GPS-метки, которую Болван обозначил в качестве точки входа. Предположительно, в этом месте забор не закреплен, можно приподнять сетку и пролезть. Но все уже заделали.

Двадцать минут Альбион копается в форумах по ПЗО, просматривая сообщения от тех, кто якобы побывал в городе, – охотников за впечатлениями, любителей теорий заговоров, журналистов, мародеров – и наконец находит правдоподобное описание другой точки входа, еще одной дыры в заборе неподалеку. Через сорок пять минут мы находим нужное место, это разрезанная угловая секция забора. Мы заталкиваем туда рюкзаки, а потом по очереди ползем по-пластунски. Когда мы оказываемся на той стороне, с груди капает грязь. «Роза ветров» перезагружает Архив, и в небе протягивается призрачный образ моста Ветеранов, но сейчас от него осталась лишь гора мусора и торчащая по берегам реки арматура.

«Шеррод говорил, что можно пройти по мосту на Шестнадцатой улице», – сообщает Альбион.

Мы аккуратно пробираемся против сильного встречного ветра, ткань костюмов хлопает на ветру, как крылья бьющейся птицы. Мы скользим вниз по склону и находим проход по равнине, которая когда-то была Нордсайдом, сейчас здесь растут полевые цветы, среди останков испепеленных зданий пробивается молодая поросль деревьев. Я смутно припоминаю местную архитектуру, но даже с помощью Архива не могу определить среди развалин, что есть что, – тут только угловатые кирпичные контуры, наполненные мусором фундаменты, дверные проемы без дверей. Бо́льшая часть домов попросту исчезла. Где-то неподалеку был фотомагазин, последнее место в городе, где проявляли фотопленку, теперь же здесь только трава.

Мост на Шестнадцатой почти цел, хотя некоторые опоры снесло взрывом. В пролетах завывает ветер, как будто рыдает целый детский хор. Нестройный звук с резкими металлическими нотками действует на нервы. Подойдя ближе, я замечаю крылатых коней и армиллярные сферы, венчающие макушки колонн на мосту, только теперь они обуглились и расплавились, а лошади похожи на адских гончих.

Мост кричит, когда мы идем по нему, а я думаю только о ребенке, погибшем вместе с Терезой, слышу его крики среди других криков, хотя и знаю, насколько это мелодраматично, даже истерично, и все-таки моя дочь сгорела в пламени – ее кожа, нервная система и вены, ее глаза и волосы, двадцать пальчиков, которые я мог бы пересчитывать. Хватит, довольно. Внизу бежит река, мерцающий серебром отравленный поток. На полпути я останавливаюсь, пытаясь разглядеть центр города. Архив накладывает город на прежнее место. Теперь там пусто. Только прах.

В конце моста мы обнаруживаем одинокую кирпичную стену, которая отбрасывает черную тень, и отдыхаем, ненадолго приподнимая противогазы, чтобы глотнуть воды. У Альбион покраснели глаза – она плакала, и я гадаю, что так ее ранило, когда мы пересекали мост, чьи крики ей послышались, но вижу, как она напряжена, и потому не спрашиваю, она сама разберется с болью, как и всегда. Снова хлещет дождь, освежая, хотя и превращает почву под ногами в слякоть. Альбион проверяет дозиметр – пока чисто – и снова прячет его под костюмом.

Мы огибаем центр города, следуя по маршруту Болвана, идем друг за дружкой по узкой тропе, Альбион шагах в десяти впереди. Не знаю, кто протоптал этот путь. Может, животные? Олень или еще кто-то? Я чуть не наступаю на свернувшуюся кольцами змею, и она скользит прочь. Я застываю в испуге, задерживая дыхание и позволяя ей уползти подальше, прежде чем продолжаю путь. Удивительно, как быстро природа берет свое, прошло всего десять лет, а все уже заросло травой и бурьяном, по штукатурке карабкаются вьюны. Альбион показывает на что-то впереди. Шагах в ста на тропе, среди бетонных развалин здания суда, пасется стадо оленей. Странно, но во время взрыва не все деревья сгорели. Самые старые до сих пор стоят, только кора порыжела.

В Начинке вспыхивает золотом мост на Десятой улице, архитектура в стиле ар-деко еще больше, чем когда-либо, делает его похожим на призрак ушедшего века. На склоне горы зияет пасть туннеля Армстронга, и я предлагаю войти туда, чтобы спрятаться от дождя.

«Я уж лучше подхвачу воспаление легких», – отвечает Альбион.

Она указывает на контуры Второй авеню, поднимающейся из-под железнодорожного моста. Альбион предлагает устроить лагерь на склоне, где руины дороги образуют подобие крыши. Дождь не унимается, и мы карабкаемся наверх как в комедии, поскальзываясь на каждом шагу, но находим опору на каменных обломках и подтягиваемся, цепляясь за поросль. Место, которое Альбион предложила для лагеря, совершенно сухое. Я помогаю ей установить палатку – вишнево-красный тубус расправляется и принимает нужную форму. Альбион снимает маску и проверяет дозиметр. По-прежнему чисто. Мы идем уже пять часов, и это первый настоящий привал.

– Проголодался? – спрашивает она.

– Умираю с голода.

Не помню, как я лег, тем более как уснул, но когда я внезапно просыпаюсь, Альбион разбирает серебристые пакеты с припасами.

– Ты отключился, – сообщает она. – Дал храпака.

– И надолго?

– Минут на двадцать. Ненадолго. Предпочитаешь тосканскую вегетарианскую лазанью или феттуччини с красным перцем?

– М-м-м… Наверное, лазанью.

Альбион наливает воду в упаковку из фольги, разламывает ее по контуру (это нагревательный элемент) и потряхивает. А потом вручает мне дымящуюся лазанью и деревянную ложку, похожую на маленький садовый совок.

– Это тоже тебе, – говорит она и дает мне упаковку с сухим шоколадным пудингом.

– Вкуснятина. Ты просто отличный повар – добавила воды, и такой результат. Пудинг тоже неплох. Я бы его с удовольствием ел почаще. Надо купить и домой.

Альбион хочет пройти последний отрезок пути до темноты.

– Еще пара часов, и обратно, – говорит она. – И тогда можем отдохнуть до утра. Ты как?

– Все нормально, – уверяю я. – Немного взмок, и все болит. Ноги. Похоже, натер мозоли на мозолях.

– Осталось еще чуть-чуть.

Мы идем дальше по Второй авеню. Альбион не сказала, зачем мы здесь, зачем вернулись обратно в Питтсбург, но уже на Второй становится ясно, что Альбион ведет меня в Дом Христа, хочет показать что-то скрытое там. В конце Второй мы подныриваем под железнодорожный мост и сворачиваем на Ран. Улицы, точнее их контуры, по-прежнему на месте, как и остовы некоторых домов. Альбион ведет меня по пустырю, пробираясь в траве по колено. В траве шелестит ветер, превращая ее в зеленые – волны.

– Это здесь, – сообщает Альбион.

Сам бы я наверняка не заметил это место – Дом Христа исчез, остался лишь контур из шлакоблоков и кирпича на фундаменте, но даже он с трудом различим под травой и сорняками. Я загружаю Архив, и появляется прозрачный Дом Христа – пепельно-серый деревянный сайдинг и слова Христа белой краской. «Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия». Когда я в последний раз видел этот дом, Болван его поджег, но сейчас и без огня дом словно пылает изнутри холодным черным пламенем, которое невозможно потушить. Я выключаю Архив, но место все равно кажется про́клятым. Трава выглядит маслянистой, нездоровой, а оставшиеся кирпичи на ощупь наверняка будут холодны, как труп. Я обхожу дом по периметру, это несложно.

– Смотри под ноги, – предупреждает Альбион.

За молодой рощицей поверхность ныряет в бетонную яму – вероятно, часть фундамента. Хорошо, что Альбион меня предупредила, здесь легко можно было оступиться и пролететь вниз на бетон. Похоже, на месте ямы когда-то было несколько комнат. Угольный погреб? Чулан? Они соединены коридором. Думаю, можно спуститься туда и оказаться в прежнем подвале. Когда-то я там уже побывал, в Архиве, когда бродил в темноте, ощупывая путь по сырым стенам, и слышал чье-то дыхание. Там они держали людей.

Альбион снимает противогаз и откидывает капюшон. В предгрозовом свете ее волосы выглядят кричаще рыжими, а трава вокруг ярко-зеленой. Альбион стоит на месте дома и пытается восстановить в памяти комнаты.

– Вот здесь мы проводили молитвенные собрания, – говорит она. – Изучали Библию. Тут был камин, вон те кирпичи – его основание. Мы расставляли складные стулья полукругом у камина, но мы с Пейтон всегда занимали одно кресло – вот тут. Когда Пейтон приходила.

– Она не жила здесь с вами? – спрашиваю я.

– У Пейтон был критический склад ума. Ей не нравилось это место, она терпеть не могла сюда приходить. После чтения Библии, когда мы оставались наедине, она просматривала мои записи и рвала все, что говорил нам Уэйверли. Она приходила сюда только из-за меня, хотела мне помочь.

Альбион идет по траве к другой стороне дома и указывает на торчащий камень.

– Здесь была лестница, – говорит она. – Внизу было две спальни, в пристройке. А на втором этаже – шесть комнат, и еще шесть в мансарде. Большой дом. Китти занимала главную спальню, а в остальных мы жили по двое, иногда по трое. Моя комната была на втором этаже, вторая справа.

Альбион шагает вперед, пытаясь определить точное положение комнаты, находившейся на этаж выше травы.

– Где-то здесь. Иногда со мной оставалась Пейтон, чтобы я не была в одиночестве.

– Пейтон тебя оберегала.

– Вместе мы могли выдержать то, что не смогли бы выдержать поодиночке. Она не сумела бы меня защитить, но никогда не покидала.

– Мы можем уйти, – говорю я. – Тебе нет необходимости через это проходить.

– Я еще тебе не показала.

Альбион ведет меня вокруг уцелевшей секции фундамента, к тому месту, где образовалось что-то вроде пещеры с земляными ступенями.

– Я не спущусь с тобой, – говорит она.

Я спускаюсь в крохотную комнатку размером со шкаф. Там есть каменная плита – не то скамейка, не то кровать. Господи… Я нахожу точку опоры в прежнем дверном проеме, заросшем глицинией, а за цветами открывается проем вниз. Я оглядываюсь на Альбион – она наблюдает за мной с края обрыва. Она заманивала сюда людей, вместе с Пейтон. И что бы ни происходило дальше, завербованные девушки попадали сюда, в эти каморки. Когда настал конец, Альбион и Пейтон жили в собственных квартирах, наряжали друг друга и моделировали одежду, создали «Ворона и медведя», а другие девушки мучились здесь. Это ад. Я вхожу в ад.

Я отодвигаю завесу цветов и веток и ныряю в дыру в темноте подвала. Оттуда несет почвой и гнилью, сладковатой вонью разложения и смерти. Я включаю фонарик и обвожу им каморку. Здесь все сохранилось в целости. Верстак с инструментами. Молоток, токарный станок. На крючках висят циркулярные диски для пилы. Стоят стиральная машина и сушилка. Полы покрыты копотью и пеплом, вероятно, нанесенным сквозь растения. Над моей головой с каждым порывом ветра стонут и скрипят потолочные доски, и кажется, что меня вот-вот завалит, нужно бежать, немедленно бежать. Но Альбион хотела, чтобы я что-то здесь увидел. Из главной секции в подвал отходят другие каморки за деревянными дверями. На одной двери карандашный рисунок – женщина выгуливает двух других на поводке, словно собак. Это здесь.

Дверь заело, но я наваливаюсь всем телом, и она распахивается. В каморке холодно и пахнет плесенью. Еще одна бетонная плита – не то скамейка, не то постель. В углу лежат кости. Человеческие скелеты. И там два черепа. Похоже, эти люди обнимали друг друга в момент смерти, а может, тела просто бросили здесь, подальше с глаз. Подкатывает тошнота, но изо рта вырывается только крик, полный муки и горя. Я падаю на скамью, и тут в Начинке включается стрим. Он загружается, минуя защиту антивируса и файрвола. Болван. Это геоинсталляция Болвана, стрим включился, когда я оказался в нужных координатах. В этом подвале, в этой камере, на этой скамье.

Перед глазами бегут записанные воспоминания. Я по-прежнему в подвальной камере, но кто-то включает свет, и появляются Тимоти и Уэйверли, купающиеся в туманном оранжевом сиянии голой лампочки. А еще трое других. Младший – тощий и бледный подросток с глазами как у девушки и длинными черными волосами. Рори. Это наверняка Рори – тот, кого я толкнул под машину, – только моложе. Он в камуфляжной футболке и потертых ботинках без шнурков.

Двух других я никогда не видел, но это, видимо, брат Уэйверли, Грегор, и его второй сын Кормак – женатый, который, по словам Альбион, показывал фотографии дочерей. Широкоплечий и пузатый, ему лет двадцать пять или больше, скошенный подбородок покрыт рыжеватой редкой бородкой. Грегор Уэйверли стоит отдельно от остальных в застывшей позе, как будто на нем корсет, руки безвольно болтаются по бокам. На лице недовольная мина, нижняя губа оттопыривается. Его короткие волосы совершенно белы, уши мясистые и неровные.

Тимоти хватает меня за волосы и притягивает к себе, по моим плечам рассыпаются алые волосы, он наматывает их на ладонь и держит меня. Альбион. Это воспоминания Альбион, записанные ее глазами.

– Тебе нет нужды мучиться, – говорит Уэйверли.

Тимоти отталкивает меня в угол каморки, и тут я вижу ее. Ханну Масси. Ее держали здесь. Она голая и исхудала, всего лишь призрак той девушки, которую я отслеживал в Архиве по делу № 14502. Она на скамье, стоит на коленях и смотрит в потолок. На что? Она молится? Глаза мутные, словно она уже мертва. Ребра и грудь посинели от ссадин. Братья Рори и Кормак выдергивают ее из угла и держат. И тут я понимаю – Альбион привела меня сюда, чтобы я увидел, как умерла Ханна Масси.

Мужчины насилуют ее по очереди, Уэйверли первым. Потом Рори и его брат. И Грегор. У меня внутри все переворачивается, колени подкашиваются, я оседаю на пол. Ханна не сопротивляется, она уже это выдерживала и терпит, как будто ее тело уже мертво. Ее голова заваливается набок, Ханна смотрит сквозь меня. Когда наши взгляды встречаются, ее веки вздрагивают.

– Пожалуйста, – молит она. – Пожалуйста, пожалуйста…

Я хочу ей помочь, но не могу, потому что не помогла Альбион. Все, на что способна Альбион, это кричать, и я кричу вместе с ней.

– Почему ты кричишь? – спрашивает Уэйверли. – Альбион, почему ты кричишь? Что так тебя напугало?

– Ты ее убьешь, – говорит Альбион. (Говорю я.)

– А если она должна умереть? – вопрошает Уэйверли. – Посмотри на нее. Все вы – посмотрите на нее. Что вы видите? Вы видите тело. Но что такое тело? Это плоть. Тело – это не дух. Не оплакивайте тело этой девушки. Когда вы смотрите на нее, помните – в ней не больше священного, чем в сбитом на дороге животном. Вы смотрите не на дух, ее дух бессмертен. Ее дух вы не видите. Когда вы смотрите на нее, то смотрите на мертвого зверя на обочине. Только и всего. Помните, над всеми нами стоит Бог.

Тимоти моложе и худее, как на газетных фотографиях, которые я нашел, когда он был Тимоти Биллигсли или Тимоти Филтом. Острая эспаньолка очерчивает контур подбородка, руки хилые, живот обвис.

– Ты можешь ее спасти, – обращается Тимоти ко мне – к Альбион. – Я пропущу свою очередь, если ты займешь ее место.

Альбион тяжело дышит. Ханна отворачивается. Альбион молчит.

Я думаю о Твигги. Думаю о женах Тимоти. Думаю об Альбион и Пейтон. Когда Тимоти занимает место между коленями Ханны, я думаю о той ферме в Алабаме и этих каморках в подвале, о бесчисленных и неизвестных других девушках. Он раздевается, и два тела выглядят нелепо белыми в сумраке подвала. Он насилует Ханну, точнее, пытается. Его движения не грубые, как у остальных, а яростные, какая-то злобная возня. И наконец он кричит: «Не могу, не могу!» и бьет ее в живот. Ханна стонет и сгибается пополам, но Кормак и Рори раздвигают ей ноги и держат. Отец Тимоти протягивает ему долото с полки. Тимоти не может кончить, пока не вонзает долото ей в грудь, он быстро молотит рукой, кромсая Ханну. Когда из нее хлещет кровь, Тимоти стонет и подвывает.

Воспоминания Альбион заканчиваются, и запись перезагружается сначала.

Господи. Боже мой, умоляю!

Это ближе всего к молитве.

Не знаю, сколько времени я провел в темноте, но я устал плакать и надеяться, что полная тьма меня успокоит. Я перезагружаю стрим и записываю все, что вижу. Посылаю файл на облачный сайт Гаврила с сообщением: «Не открывай и не смотри. Просто сохрани для меня».

Когда я вылезаю из подвала, уже темнеет. Дождь прекратился, и небо густо усеяно звездами, теперь им не мешают городские огни. Я выбираюсь из ямы и обхожу дом по периметру, к густому бурьяну. Альбион спит на траве. Нет, не спит. Ее веки подрагивают, как будто она видит сон, но она не спит. Я ложусь рядом, загружаю Архив и нахожу ее.

В Архиве разгар дня, Альбион в саду Дома Христа. Дом отбрасывает тень на лужайку, но сад купается в солнечном свете, архивном свете из далекого прошлого. Этот яркий свет меня оскорбляет, здесь слишком тепло, как будто мир болен и трясется в лихорадке. Альбион сажает каллы. На ней цветастый летний сарафан, похожий на картины Руссо.

– Я не хотела сюда возвращаться, – говорит она.

– Я бы тебя и не попросил, – отвечаю я.

– Обычно по утрам я работала в саду. Здесь я была счастлива. Каллы для Пейтон, потому что Пейтон однажды сказала, что их любит, и они напоминают мне о ней. Я и готовить научилась из-за этого сада. Я выращивала здесь овощи и готовила их для девочек в доме. Тут росли анютины глазки и розмарин, фенхель, аквилегия и рута.

– Сколько здесь погибло девушек?

– Не знаю, Доминик.

– Но ведь были и другие, правда? Боже мой…

– Их приводила я. Я помогала приводить этих девушек, я приводила их сюда, приводила их…

Я вижу, как кипят ее эмоции, снова всплывают унижение и стыд, которые она считала похороненными, в глазах проступают ужас и вина за то, что она совершила. И когда она всхлипывает, рыдания похожи на мольбу о прощении, но я не могу отпустить ей грехи, да и никто не может.

– Я никогда от этого не избавлюсь, – произносит она. – Никогда…

Я обнимаю ее и пытаюсь утешить.

– Ничего, ничего, все хорошо, – говорю я, понимая, что хорошо уже не будет никогда.

Я прижимаю ее голову к своему плечу, но когда глажу ее по волосам, то понимаю, что их касались руки Тимоти, и замираю. Я не знаю, как ее утешить и возможно ли это вообще. Сад выглядит великолепно, полон ярких цветов, благоденствующих в летнем зное.

– Тимоти говорил – я жива лишь потому, что он меня любит.

– А что ты могла сделать? – говорю я, и это не вполне вопрос.

Жуткий стрим словно прожег во мне дыру. Теперь я смотрю на Альбион в летнем сарафане, стоящую среди цветов в нелепом саду, и ненавижу ее за то, что она вербовала тех девушек, очаровывала их, чтобы привести к Уэйверли. Но я помню силу кулаков Тимоти, тянущих ее за волосы, и не могу винить ее в случившемся, не могу, не могу. Увидев, как умерла Ханна Масси, я не знаю, что делать с этим знанием. Любой, кто сложит все кусочки мозаики и разберется, что произошло в этом доме много лет назад, поймет роль Альбион и вряд ли ее простит, в отличие от меня.

– Этот стрим останется здесь навечно, – говорю я. – По крайней мере, пока не сломаются спутники. В конце концов кто-нибудь забредет сюда и увидит его.

– Я просила Шеррода удалить все, каждое мое мгновение в Архиве, но, наткнувшись на Ханну, он отказался, спросил, не собираюсь ли я его использовать, чтобы уничтожить память о ней. Мы поспорили, но пришли к взаимопониманию, и когда он приехал сюда, чтобы купить мне дом в Нью-Касле, то завернул в Питтсбург и установил этот стрим. Сказал, он сделал это, чтобы никто не забыл о случившемся здесь, он назвал это место мемориалом. Ему не хотелось, чтобы дом просто исчез под горой цеолита, чтобы в городе с амнезией его заменило нечто другое. Он хотел, чтобы каждый, кто сюда попадет, обо всем узнал.

– Но ты тоже замешана.

– Я молчала, когда страдали другие.

Мы закрываем Архив и выходим в ночь, под ветер, к залитому лунным светом лагерю, освещая фонариками дорогу, чтобы не упасть. Карабкаемся по грязному холму к палатке. Едим протеиновые батончики у костра и обнаруживаем, что кофе в термосах еще теплый. Мы снимаем дождевики и забираемся в палатку – единственные живые существа среди мертвой земли, а одинокая луна покрывает все вокруг серебром. Мы допоздна вспоминаем Питтсбург, сеть его улиц – словно пытаемся нарисовать карту и понять, где могли пересекаться наши пути.

– Я хочу увидеть жизнь, – говорит она.

Мы погружаемся вместе. Зима, чайная «Спайс айленд». И хотя на месте Терезы сидит Чжоу, мы с Альбион остаемся. Мы выбираем дальний столик, чтобы не слышать, как Чжоу бесконечно произносит реплики моей жены. Новый слой. Запах базилика и карри.

Мы с Альбион сидим за чаем.

– Сегодня в этом ресторане мы снова проживаем счастливейший момент моей жизни. Мы с Терезой много лет пытались завести ребенка, но не получалось. А в этот вечер Тереза сказала, что беременна и у нас будет дочь, и я знал – все будет хорошо. Я никогда не был счастливее. В тот вечер перед нами открылось прекрасное будущее…

Когда мы выходим из ресторана, землю укрывает снег, а голые ветви деревьев увешаны гирляндами. Мы идем пешком до Шейдисайда, по территории колледжа и Крейг-стрит, мимо ресторанов, кафе и книжных магазинов, населенных призраками, навеки застрявшими в прошлом. Я привожу Альбион в нашу квартиру. В вестибюле она меня целует.

Мы поднимаемся по лестнице и идем по турецкому ковру к квартире двести восемь. Я не захожу туда по своему профилю, потому что сегодня не хочу видеть никого, кроме Альбион, не хочу увидеть Чжоу или воспоминания из прошлой жизни. Мне нужна только Альбион. Здесь пустые комнаты со стандартной мебелью. Мы не включаем свет, и я веду Альбион в спальню, там мы снова целуемся.

– Позволь мне помочь тебе вспомнить, – говорит она.

Я снимаю с нее платье, а она расстегивает мою рубашку, и мы ложимся в постель. Все это ненастоящее, но все же реально – даже если мы не говорим о последствиях, они возможны. Альбион прекрасна, самая красивая женщина в моей жизни, но на самом деле я вижу не ее, и когда я обнимаю ее и целую – это лишь имитация, которую предоставляет АйЛюкс. Это не Альбион, хотя мы и вошли в Архив вместе, все это – только прекрасный обман.

Альбион замирает и отстраняется от меня.

– Прости, – говорю я. – Прости.

– Я не могу. Я не готова заниматься любовью, еще не готова.

Она позволяет мне себя обнять. Мы слушаем мчащийся мимо окна поезд, и Альбион произносит:

– Я больше не слышу поездов.

Но это лишь ветер хлопает парусиной палатки.

* * *

– Доминик…

Я просыпаюсь в половине третьего ночи, мне снилась Тереза. По грязи вокруг палатки капает мелкий дождик. Я вспотел внутри спальника. Пытаюсь ухватить детали сна, но ясно помню лишь одно – Тереза произнесла мое имя. Я ворочаюсь, никак не могу устроиться поудобнее. Рядом спит Альбион. Я слышу ее ровное дыхание. Я выскальзываю из палатки.

Я не тружусь надевать костюм химзащиты, но прогноз предрекает дождь всю ночь, так что я накидываю дождевик. Я проголодался, но не знаю, куда Альбион сунула пудинг, а сейчас слишком темно для поисков, лишь светит луна и плюется костер, когда на него падает капля. Осторожно спускаюсь по склону, освещая путь фонариком. Кроме него я взял с собой только букетик из сада Альбион.

«Пошел прогуляться, – пишу я Альбион. – Вернусь к завтраку».

У входа в туннель Армстронга была лестница, ведущая наверх, в район Блафф, к бульвару Союзников. Лестница была из стали и бетона, к тому же, возможно, от взрыва ее прикрыл холм, и когда я свечу фонариком, в его лучах сверкает растрескавшийся бетон и стальные перила, я вздыхаю с облегчением. Пока я взбираюсь наверх, над головой серебристой кляксой висит луна. К вершине я уже потею, но меня охлаждает морось. Наверняка я подхвачу простуду, может, даже воспаление легких. Меня уже трясет, поднялась температура. На месте прежних улиц – обугленные машины и развалины домов, щепки и куски металла, щупальца проводов и мусор.

В Окленде земля покрыта погребальными курганами – радиоактивный мусор из музеев и жилых домов сгребли бульдозером и похоронили под кучами химического песка. Здесь стоят грузовики и экскаваторы – видимо, сейчас ПЗО «Цеолит» занимается именно Оклендом. Я загружаю Архив, и за погребальными курганами вспыхивает ботанический сад Фиппса, викторианские теплицы из стали и стекла, сады и газоны. Здесь работала Тереза, я приходил из университета к ней в офис, и мы вместе обедали в кафе. Сейчас здесь пусто, лишь ядовитые барханы. Воняет горелой пластмассой.

Я иду по проторенным среди руин дорогам, скользким полоскам гравия, молочно-белым и сияющим под лунным светом. В Шейдисайд, до Уолнат-стрит, где умерла Тереза. Я накладываю на пейзаж Архив, и появляются бутики и распродажи на тротуарах, уличные столики в кафе. Новый слой – аромат жарящегося кофе и свежего хлеба. Новый слой. Gap, United Colors of Benetton, Banana Republic. Я нахожу магазин, в котором она погибла, «Кардс анлимитед», вижу футболки, на которые она смотрела, но ее здесь нет. Ее здесь нет. Я переключаюсь на время взрыва – вспышка света на западе, и все вокруг чернеет, тела вспыхивают в огне и съеживаются, превращаются в пепел, а потом исчезают. Во время ослепительной вспышки в витрине появляется отражение Терезы, лишь один миг я вижу ее лицо. Дома вспыхивают и исчезают. Остается один лишь пепел.

Я вдыхаю пепел.

Этот пепел… я не в Архиве. Я ползу на четвереньках, от дождя пепел превратился в слякоть. Я набираю полные пригоршни пепла. Это Тереза. Ее тело, тело нашего ребенка. Пепел – вот все, что от нее осталось.

В лунном свете руины выглядят как куски мрамора и лунная пыль, сломанные статуи и тени.

Я переключаю Архив на мгновение до ее смерти, на Уолнат-стрит, и долю секунды смотрю на отражение Терезы во время ослепительной вспышки.

Но на этот раз после вспышки и мимолетного отражения в витрине Тереза остается со мной, как будто ее не стирали, как будто я ее не терял. Она отворачивается от меня и смотрит на другую витрину. Нет ни пламени, ни пепла. Тротуары запружены богатыми покупателями, получившими новую жизнь – ведь они должны были умереть в огне, но огня нет. Это какой-то трюк Болвана? Очередная геоинсталляция с якобы не сгоревшим Питтсбургом? Стоит чудесный осенний день. Тереза вот-вот родит, и проходящие мимо женщины спрашивают, когда подойдет срок, говорят, что она прекрасно выглядит, и желают ей всего хорошего. Я хочу ее увидеть, обнять и почувствовать, как толкается наш малыш. Этого не может быть, никогда не было, это не она. Я следую за ней.

– Тереза? – говорю я, но она меня не слышит и не поворачивается.

Она идет по Белльфонте – боковой улочке, ведущей от Уолнат к нашей квартире. Новый слой – прохлада в тени дерева. Новый слой – где-то вдалеке жужжит газонокосилка, пахнет скошенной травой. Этого не может быть, такого никогда не существовало – бомба должна была взорваться пять минут назад, все вокруг должно сгореть. Но мы здесь. Мы здесь. Все неправильно.

– Тереза?

Я бегу к ней, кладу руку ей на плечо. Она оборачивается, но у нее нет лица, лишь серый расплывчатый овал, пустота. Я отскакиваю. Изображение исчезает, Архив отключается, превращаясь в светящуюся точку, а потом и вовсе пропадает, день сменяется ночью, опустошенным миром. Она привела меня домой.

Сломленная земля, дуга предрассветного неба – до зари осталось еще около часа, но черный купол горизонта уже сереет, а звезды бледнеют. Наш дом еще стоит, хотя западное крыло обрушилось, не то от взрыва, не то после многих лет запустения, но бо́льшая часть фасада уцелела. Ступени крыльца превратились в груду бетона и кирпича, покрылись землей и поросли бурьяном. Я пробираюсь по лужайке к входу, мимо греческих урн, где когда-то цвели пионы, по растрескавшемуся крыльцу в вестибюль. Я здесь. Черно-белые плиты пола стали однотонно темными, валяются покореженные латунные почтовые ящики и разбитое стекло. Диваны обуглились. Все вокруг блестит после дождя, протекающего сквозь дыры в крыше – лужи на полу и влажное дерево, вонючая сажа.

Я бегу наверх.

Я здесь.

Тереза, я здесь.

Квартира двести восемь.

Я открываю дверь, но больше нет никакой квартиры двести восемь. Задняя стена дома обрушилась, от квартиры двести восемь остались только несколько щепок из половиц и пропасть за обвалившимися кирпичами. Я смотрю вниз с обрыва, который когда-то был нашим домом. Ничего не осталось. Ничего.

Не знаю, что я надеялся найти.

Мне не следовало сюда приходить.

Я роняю цветы и смотрю, как они падают.

– Мистер Блэкстон?

Я отворачиваюсь от пропасти. В коридоре стоит человек в черном рабочем комбинезоне и противогазе.

– Джон Доминик Блэкстон? – спрашивает он приглушенным басом.

В нескольких шагах за его спиной стоит еще один человек. Он тоже в противогазе и похож на медведя. Сейчас я умру. Я у них в руках и завишу от их милосердия, если они им обладают. Ноги у меня подкашиваются. Эта квартира будет последним, что я увижу.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я.

Со стороны лестницы появляется третий человек, преградив мне путь к отступлению. Видимо, это Рори. Он тоже в противогазе. А тот, кто говорит, наверное, Грегор, брат Уэйверли.

– Уэйверли знал, что как только вы увидите жену, то помчитесь сюда, – говорит он.

Медведь – Кормак – достает полицейскую дубинку и быстро шагает ко мне. Я уворачиваюсь, но он бьет меня по голове, и удар отзывается в ухе яркой вспышкой боли, ломая мне челюсть. В голове звенит, звуки доносятся как из-под воды – в Начинке звучит любимая музыка Альбион, джаз Бориса Виана, мелодия дергается и умолкает. «Ошибка», – сообщает Начинка.

Во второй раз он бьет по правому колену, я падаю со сломанной ногой и вижу торчащую из кожи кость. Правая голень и ступня болтаются как тряпка, и тут я получаю третий удар – в лицо. АйЛюкс перезагружается. Изо рта хлещет кровь. Зубы. Еще два удара – по обеим рукам, ломаются кости, дробятся пальцы. Я кричу.

Начинка снова отключается и перезагружается во второй раз.

– Я вас видел, – говорю я. – Знаю, что вы с ней сделали. Видел, как вы ее убивали.

Кровь толчками выходит изо рта с каждым словом, не знаю, разбирают ли они, что я говорю. Я купаюсь в крови и тьме, но пытаюсь сосредоточиться, мне нельзя отключаться, только не сейчас. Думай. Они не собираются покончить со мной быстро. Нужно выбраться отсюда. Боже!

– Он твой, Рори, – говорит Грегор.

Надо мной склоняется темный силуэт. За щитком противогаза я вижу его глаза.

– Око за око, – говорит он.

Он вытаскивает охотничий нож, и я чувствую, как лезвие входит в плечо и упирается в кость. Он вытаскивает нож и режет мне грудь. Я не могу дышать, но не осознаю этого, не могу кричать, но все же пытаюсь, дыхание превращается в кровавый туман. Рори полосует мне лицо ножом, словно каллиграф, пишущий на коже священный текст. Справа вспыхивает боль, глубокая боль – похоже, он проник через глазницу. Неужели вся эта кровь моя? Это невозможно…

Меня поднимают.

Наверное, Кормак.

Я падаю…

Меня столкнули с края. Я падаю. Квартира пропадает.

* * *

– Доминик…

Этот голос.

* * *

Я знаю этот голос. Откуда? Пытаюсь открыть глаза, но ничего не выходит.

Пахнет камфорой и пропитанными кровью бинтами, а еще землей и травой.

– Нужна еще одна доза морфина, – произносит этот голос.

* * *

Я открываю глаза.

Перед глазами все расплывается. Нет, только перед левым глазом. В правом темнота. Я ослеп на правый глаз. Справа все как будто закрывает черная повязка, но если закрыть левый глаз, мир погружается в темноту. Но я вижу достаточно, чтобы понять – сейчас день.

Я поднимаю голову, но любое движение отзывается дикой болью в груди, и я снова падаю, тяжело дыша. Каждый вдох – мучение.

– Ты очнулся, – говорит он.

Этот голос.

Тимоти.

– Где она? – спрашиваю я.

– Ты помнишь, что произошло? Помнишь, где мы?

Я здесь. Тереза, я здесь.

– Ты на месте своей квартиры в Питтсбурге. На тебя напали трое, – говорит Тимоти. – Помнишь? Ты упал. Я не стал тебя перемещать.

Рори Уэйверли исполосовал меня ножом.

– Я плохо вижу, – отвечаю я. – Подойди ближе, чтобы я тебя разглядел.

Он заслоняет солнечный свет, когда подходит ближе, но я все равно не могу его разглядеть. Я слышу, как он опускается на колени. Моего лица касается влажное полотенце. Тимоти выжимает воду мне на глаза и аккуратно промокает ее полотенцем, и как только я смаргиваю воду, то вижу его, хотя смотрю как будто сквозь рогожу из стальных волокон. Тимоти осматривает меня полными жалости голубыми глазами. Я хочу послать сообщение Альбион и Гаврилу, позвать на помощь, но виртуальный интерфейс Начинки исчез.

– Ты серьезно ранен, – говорит Тимоти. – Я сделал, что мог, но я давно уже не занимался экстренной помощью – со времен школы. Кровотечение я остановил. Прости, Доминик. Я не хотел, чтобы так вышло.

– Вы ее убили? Убили Альбион?

– Она цела. И скоро будет здесь.

От обезболивающих и коагулянтов тело онемело, но стоит мне пошевелиться, как по нему пробегает рябь боли. Я накрыт каким-то пластиком – видимо, одеялом или брезентом, по углам придавленным кирпичами. Под голову подложен дождевик – наверное, дождевик Тимоти. Сам он в одной футболке и штанах цвета хаки, ничто не защищает его от радиации и дождя. Его вишнево-красный рюкзак лежит неподалеку. Что происходит? Где другие? Почему они просто не оставили меня умирать?

– Это ты убил Твигги? – спрашиваю я. – Почему? Почему она?

– Я ее не убивал, – говорит Тимоти. – Отец знал, что она тебя заинтересует, он изучил твою Начинку и знал твои вкусы. Он нанял ее и сделал так, чтобы ваши дорожки пересеклись, чтобы с ней работал твой двоюродный брат. Отец велел ей дать тебе тяжелые наркотики, чтобы, когда тебя арестуют, я забрал твое дело у Симки. Мы знали – нам нужно сблизиться с тобой, так или иначе, и выяснить, что ты знаешь о той девушке, чье тело обнаружил в Архиве.

– Ханна. Ее звали Ханна.

– Отец думал, что скрыл ту давнюю ошибку, но запаниковал, когда ты нашел ее тело в Архиве. Он хотел тебя убить, считая, что тем самым решит все прежние проблемы. Мне пришлось убедить его оставить тебя в живых. Я сказал, нужно выяснить, как ты нашел Ханну и что знаешь, что еще ты о нас узнал. Я убедил его, что ты способен помочь нам с другой проблемой…

– Альбион…

– Мертвые не умирают, – говорит он.

– Альбион хотела оставаться мертвой. Не хотела быть частью всего этого.

– Мы не знали, что Альбион жива, пока она не пропала из Архива. Она хотела исчезнуть, но тем самым себя обнаружила. Исчезнув, Альбион воскресла, а потом ты нашел тело Ханны. Отец был одержим этими воскресшими девушками. Он встретился со своим братом и велел ему убить Альбион. Мой дядя и двоюродные братья помнили Альбион. Они хотели ее убить, всегда хотели… Но я им не позволил. Не позволил…

Дверь квартиры двести восемь где-то на два этажа выше, она ведет в обугленный коридор. Я помню свое падение, но не помню удара, тело настолько онемело, что я как будто парю над ним, словно еще не рухнул на землю. Я осматриваюсь. Вокруг разбросаны цветы, которые мне дала Альбион.

– Вы собирались убить Альбион здесь? – спрашиваю я. – Убить нас обоих?

– Я спас ее, – возмущается Тимоти. – И пытался спасти тебя. Все это время я пытался тебя спасти.

– Чушь. Я видел, что ты сделал с Ханной. Я все видел, вонючий извращенец. Все видел.

– Я спас тебя трижды, – упорствует он. – Когда ты нашел Ханну, я спас тебя от моего отца. Во второй раз спас после вечеринки в его доме, когда ты отказался на него работать и больше не представлял для него ценности, но я убедил его, что ты все равно не перестанешь искать Альбион. А в третий раз я тебя спас несколько часов назад, когда мои братья забрались сюда, чтобы тебя искалечить.

– Ты же не хочешь, чтобы я выжил. Ты выманил ее сюда, потому что не знал, где она.

– В тот первый вечер, когда мы с тобой познакомились, я сказал, что был спасен.

– Когда вырвал Начинку.

– Я был Саулом на пути в Дамаск, – говорит Тимоти. – Жил в тени отца – все образы, наполняющие мой мозг через Начинку, принадлежали ему. Они и были им. Я вскрыл себе череп и вырвал Начинку, и тем самым вырвал его. Я знал, что могу умереть, но все равно вырвал Начинку, словно вырвал грех из души.

– Твигги не должна была умирать.

– Да. Но как только она сыграла свою роль, отец посчитал ее лишним бременем. Он отдал ее своему брату и его сыновьям. После того как они с ней позабавились, смерть была для нее благом.

– Ты все твердишь «отец» и «они сделали то и се», но это сделал ты.

Тимоти не слушает, что-то привлекло его внимание, и он смотрит в сторону развалин, как напряженная гончая, боящаяся, что любой шорох вспугнет добычу.

– Она здесь, – произносит он. – Она здесь.

– Альбион? – пытаюсь выкрикнуть я, но получается едва слышно. – Беги отсюда! Беги!

Я следую за взглядом Тимоти и вижу ее. Она стоит у груды кирпичей. Вид у нее торжественный – она готова встретиться со смертью.

– Доминик здесь, – говорит Тимоти. – Я же обещал, что буду с ним.

Альбион оценивает взглядом пирамидку кирпичей, словно выбирает путь, который приведет ее подальше от Тимоти.

– Бог ты мой, – говорит она, подходя ко мне ближе, – что ты наделал?

– Если бы не я, он был бы уже мертв, – говорит Тимоти, и в голосе звучит если не радость, то гордость, как у кошки, преподносящей хозяину убитую птицу.

При виде меня Альбион не вскрикивает, а лишь бледнеет как полотно и изучает мои раны, словно пытается их каталогизировать, снабдить ярлыком для сведения счетов в будущем. Она садится рядом и берет меня за руку. Запах ее волос, прикосновения к моему лицу действуют как целительный бальзам.

– Бедный Доминик, – шепчет она, прикасаясь губами к моим глазам. – Бедный Доминик.

– Уходи, – говорю я. – Они придут за тобой. Беги.

– Как ты нас нашел? – спрашивает она у Тимоти.

– Отец уничтожил того врача, Симку, – объясняет Тимоти. – Якобы он продавал старшеклассницам наркоту за секс, отец знал, что эта чушь взорвет стримы. Потом послал Доминику имейл якобы от имени адвоката Симки. Когда Доминик открыл письмо, отец сумел отследить, где он находится. Мы приехали в Нью-Касл, нашли ваш дом, но вы уже были здесь.

– Что вы сделали с Домиником? – спрашивает Альбион тоном человека, уставшего от жестокой и затянувшейся шутки. – Тимоти, что ты с ним сделал?

– Это Грегор, – отвечает он. – Рори и Кормак.

– Зачем?

– Когда я их остановил, они готовились сделать кое-что похлеще, – говорит Тимоти. – Хотели вспороть ему живот и подвесить за ноги, чтобы он истек кровью. Я сказал Грегору, что нам нужна ты, но ты убежишь, если Доминик умрет. Он нужен нам живым, чтобы тебя поймать.

Альбион стоически воспринимает эти слова, как привычный к ужасам человек.

– Они уже здесь? – спрашивает она.

– Грегор и Рори ждут тебя в доме, – отвечает Тимоти. – Я сказал им, что приведу тебя. Кормак дожидается меня в нашем лагере. У нас не так много времени для побега, прежде чем он начнет нас искать.

Альбион вытаскивает из рюкзака зеркальце и подносит мне, чтобы я посмотрел на свое отражение. Хотя под таким углом я не вижу все свое тело, этого достаточно. Моя грудь перебинтована, из-под повязок сочится кровь. Лоб изрезан, кожа почти оторвана от черепа, прямо над правым глазом вдоль скальпа идет неровный порез. Кое-как нанесенный коагулянт стягивает раны, полупрозрачный гель уже затвердел, образовав лечебный панцирь. Под глазами синяки, губы распухли. Правая глазница вдавлена, глаз почернел от крови. Альбион убирает зеркало.

– Почему ты нам помогаешь? – спрашивает она.

– Я изменился, – говорит Тимоти. – Я изменился, Альби.

– Они этого так не оставят, – говорит она. – Они и тебя убьют. Убьют всех нас.

– Есть один выход. Я должен убедить отца и дядю в том, что вы оба мертвы.

– Не слушай его, – обращаюсь я к Альбион. – Он убийца. Ты сама показала мне, что он сделал. Он и с тобой поступит так же. Я видел, что он делал с Пейтон.

Услышав имя Пейтон, Альбион вздрагивает.

– Альбион, – говорит Тимоти и достает из рюкзака плоскую белую коробочку. Он открывает крышку, и внутри на кусочке ткани лежит моя Начинка. Выглядит она клубком спутанных проводов в брызгах крови. – Я вытащил из него это. Есть только один путь – я пошлю его Начинку моему отцу. Скажу ему, что убил Доминика и избавился от трупа, и если отец получит Начинку, то поверит мне.

– Этого мало, – качает головой Альбион.

– Да, ты права, этого мало. Он наймет людей, чтобы они все проверили, нашли тело Доминика. Захочет получить доказательства его смерти. Доступ к его профилю, все пароли. Ему нужно убедиться, что все крупицы информации, которую нарыл на него Доминик, уничтожены. Доминику нужно отсюда уехать. Лучше всего вообще покинуть страну.

– Не слушай его, – говорю я. – Не слушай, что бы он ни предлагал.

– Доминика нужно отвезти в больницу, – говорит Альбион. – Ему понадобятся деньги. Ты же хочешь, чтобы он начал новую жизнь.

– Деньги не имеют значения. Я все подготовил.

Альбион поворачивается ко мне.

– Доминик, у нас получится. Есть еще одно место, куда мы можем поехать, далеко на севере.

– Ты не понимаешь, – говорит Тимоти. – Я могу убедить отца в смерти Доминика, отдав ему Начинку, но Доминик никогда не имел для него такого значения, как ты. Убедить его в твоей смерти, не показав тела, будет куда сложнее. Я должен тебя увезти, Альбион. Спрятать где-нибудь, где отец точно не станет искать. У меня есть уединенный домик в штате Вашингтон. Там тебе будет удобно. Я отвезу тебя туда и скажу ему, что убил и избавился от тела, как они меня научили. Мы найдем что показать ему в качестве доказательства, какие-нибудь снимки. Поедем со мной, Альби.

– Ты ее убьешь, – говорю я. – Убьешь ее, как уже убивал. Альбион, то, что он с тобой сделал…

– Я все помню, – откликается Альбион.

– Послушай, Господь меня изменил, – уверяет Тимоти.

– Ты связан со всеми этими смертями, – говорю я. – Пытаешься убедить нас, что ты изменился, пытаешься убедить в этом самого себя, но на самом деле просто хочешь ее увезти и держать там. Взгляни на себя. Ты в отчаянии. Ты не выглядишь человеком, нашедшим покой.

– Я никогда и не искал покоя, – отвечает Тимоти. – Каждый день я живу с тяжким грузом всего, что совершил. Я никогда не обрету покоя, но обрел благодать. И хочу заслужить милость Бога.

– Милость дарует не Бог, – говорит Альбион. – Только мы можем помиловать.

Глаза Тимоти превратились в бездонные колодцы, лицо осунулось. Он чуть ниже Альбион и выглядит просителем рядом с королевой.

– Пусть Доминик отдохнет, – говорит Альбион. – Тимоти, нам нужно поговорить. Надо все подготовить.

Тимоти делает мне укол из новой ампулы. Альбион целует меня в лоб, в глаза и губы. Я чувствую, как тело немеет от лекарства, душа словно проваливается во мрак земли, чтобы там уснуть. В ушах гудит, словно звенят колокола, я пытаюсь расслышать, о чем разговаривают Альбион и Тимоти, поначалу они шепчутся, но потом начинают спорить на повышенных тонах. Я не могу различить слов, пытаюсь, но укол приглушает звуки, как заглушил и боль.

Часть 4. Домажлице

Середина сентября

На висящем на бежевой стене телевизоре всегда включена одна программа, показывают японские фильмы ужасов, снова и снова крутят ролики с кровавыми несчастными случаями. Люди падают ничком, разбивая лицо, моторная лодка ломает ноги мужчине на водных лыжах, парню отрезает голову, когда он перекувырнулся через руль своего квадроцикла. Каждый вечер показывают марафон «Кнут и пряник».

Но главное событие каждого дня происходит в десять утра, когда медсестра Брианна развозит по этажу завтрак.

– Доброе утро! – окликает она пациентов в каждой палате, и ее хриплая болтовня раскатывается по коридору. У нее не хватает нижних передних зубов, вставные челюсти клацают, когда она спрашивает: – Оладьи или омлет, дорогуша?

Я уже знаю, что оладьи – единственный достойный вариант, потому как омлет резиновый и такой бананово-желтый, что кажется, будто и по вкусу похож на краску. Брианне нравится смотреть телевизор, и она несколько минут сидит у моей кровати под предлогом помощи с завтраком – отрывает крышки из фольги с апельсинового сока и кофе (и я благодарен ей за это, с моими руками это непросто), нарезает оладьи и сосиски. Она залипает у экрана и смеется, когда кто-нибудь получает увечья – танцовщицы падают и ломают шеи, дети выбивают себе зубы ходулями, – смеется до слез.

На второй день после того, как я прихожу в себя, Брианна сообщает, что я лежу здесь уже пять дней.

– Где здесь? – спрашиваю я.

– В больнице Святой Елизаветы в Янгстауне. Вы знаете, где это?

– В Огайо.

– А я думала, вы скажете «на небесах».

Я провел в больнице чуть больше месяца. Я лежу в отделении для незастрахованных, с бомжами, наркоманами и умалишенными, по трое или четверо в палате, в такой больнице я побывал не так давно, когда сидел на экстази. Но по сравнению с остальными пациентами я все же нахожусь в привилегированных условиях: администраторша сказала, что кто-то оплатил мою отдельную палату наличными. Удивительно, хотя Тимоти и говорил, что оплатит расходы на лечение. Когда администраторша спросила мое имя и номер страховки, я сказал, что не помню. Вероятно, здесь привыкли к таким ответам, судя по тому, что никто не стал меня дальше расспрашивать.

– Вы даете нам разрешение провести сканирование лица или поиск по базе ДНК?

– Нет, если в этом нет необходимости.

– Большинство людей этого не хотят, – сказала она. – Тогда в документах я просто на-пишу «мужчина, личность неизвестна, страховки нет».

– Именно так.

В полночь по телевизору рекламируют распродажу драгоценных камней, и я думаю об Альбион, вспоминая, как она стояла передо мной на куче кирпича, ее волосы развевались на ветру. Я уже не помню цвет ее глаз, но когда задумываюсь об этом, представляю их серыми, как предгрозовое небо.

А когда я наконец засыпаю, мне снится Ханна.

Доктора рассказывают о моем состоянии. Их трое, один в Бостоне, а двое в Мумбае, они вещают с экрана, установленного на вращающейся подставке. Кто-нибудь из них заглядывает ко мне как минимум через день, но поскольку веб-камера сместилась, врачи редко смотрят на меня, когда говорят.

– Тот, кто вас лечил, вероятно, спас вам жизнь, но оказал медвежью услугу, – говорит доктор – Аадеш.

– То есть как? – спрашиваю я.

– Кости не вправили. Связки на колене срослись неправильно. Вы потеряли правый глаз, а этого можно было бы избежать, если бы вас доставили в больницу раньше. Вы получили почти смертельную дозу радиации, вам еще повезло, что в больнице было достаточно крови для переливания.

Врач нудно перечисляет мои увечья и спрашивает о каждом – не болит ли. На восьми пальцах у меня наложены регенерационные шины, еще пара шин – на измочаленное колено и открытый перелом правой голени. Ножевые порезы на лице, плечах, руках и груди стянуты химиошвами. Сенсор в правом глазу подключен к зрительной зоне коры головного мозга. Теперь мне придется носить специальные очки с толстыми стеклами в массивной черной оправе, чтобы левый глаз фокусировался на той же точке, что и сенсор в правом.

– Очень хорошо, – говорит Аадеш. – Послезавтра вас осмотрит доктор Харди. У вас есть вопросы?

– У меня нет вопросов. Думаю, нужно откорректировать очки. Здоровый глаз в них устает. Приходится слишком часто их снимать, иначе болит голова.

– Прошу прощения, – говорит Аадеш. – Я хорошо вас вижу на мониторе, но не слышу. Вы не могли бы прибавить громкость? А, нет, похоже, громкость уже на максимуме. Видимо, аудиоканал накрылся. Пожалуйста, передайте ваш вопрос дежурной медсестре, и она переправит его нашей компании.

Подставка с монитором вращается и уезжает из палаты, я слышу, как она катится дальше по коридору, как будто кто-то перемещает автомобиль с дистанционным управлением.

Брианне скорее ближе к семидесяти, чем к шестидесяти, но волосы у нее выкрашены в белокурый цвет, а глаза совсем молодые. Когда она говорит, то наклоняется и прикасается к моей руке.

– У вас нет Начинки, – замечаю я как-то утром, когда мы смотрим телевизор.

– А зачем она мне? У моих внуков есть эта штуковина. Я видела фокусника на ярмарке, у него были магниты в пальцах, под кожей, чтобы он мог поднять кусок металла одним прикосновением. Он сказал, что все его кредитки испортились. Это ж ужас, дорогуша. А вот взять тебя, с фальшивым глазом, встроенным в мозг. Нет уж, мне такого добра не надо.

– Вы смогли бы смотреть любимый канал где угодно, – говорю я. – И будет казаться, что вы присутствуете прямо там, на программе.

– Мы смотрим, как люди совершают всякие глупости. С какой стати мне хотеть быть с ними рядом? К тому же у меня есть дела и поважнее, к примеру, учить вас ходить в туалет самостоятельно.

Когда я научился передвигаться на костылях, Брианна провожает меня по коридору до туалета рядом с постом медсестер и ждет, пока я не спущу воду. Она ведет меня обратно и присматривает, как я ложусь на кровать.

– Вам нужно больше ходить, это полезно для восстановления, – говорит она.

К концу пятой недели мне назначают встречу с врачом на первом этаже. Я ковыляю вниз, сумев даже одолеть лестницу между третьим и четвертым этажом, поскольку лифт сломан. Дежурный врач немногословна и не болтает по пустякам – я просто один из многих пациентов, проходящих через ее кабинет за день. Она осматривает меня, сверяясь со списком повреждений, делает рентген ручным сканером, прощупывает грудь. В особенности ее заботят ножевые порезы и правый глаз. Я прохожу зрительный тест, пытаясь прочесть крохотные буковки на другом конце комнаты, и проваливаю его, все буквы для меня похожи на Д или Е. Докторша посылает мои очки в лабораторию на корректировку и подписывает мои бумаги.

– Вечером вас выпишут, – объявляет она.

Администратор больницы вручает мне спортивные штаны и толстовку из сувенирного магазина – вместо окровавленной одежды, которую срезали врачи, когда меня привезли в отделение скорой помощи. На толстовке надпись: «Святая Елизавета, Янгстаун, Огайо», размер только XL, но когда я натягиваю ее, она болтается, и я понимаю, насколько похудел за эти недели.

Вместе с обедом Брианна приносит две сумки – мой рюкзак и вещмешок, которого я никогда прежде не видел.

– Я приберегла это для вас, – говорит она. – Внутрь не заглядывала, но вроде ничего не должно было пропасть.

Я в последний раз обедаю в больнице соевым бургером с квелой картошкой и запиваю все пепси из алюминиевой банки. Пальцы срослись неправильно, как и предупреждал доктор Аадеш, все пять пальцев на левой руке превратились в скрюченную узловатую мешанину. Мне трудно открыть банку пепси, а правой рукой я даже не могу ее как следует сжать, поскольку растерял все силы, но кое-как справляюсь.

– Я проработала здесь сорок лет, сюда всяких прибивало, кого только не было. Некоторые даже не могли сказать, кто они и откуда, но я никогда не видела людей вроде вас, – говорит Брианна.

– В каком смысле?

– Знаете, как вы сюда попали? Кто-то позвонил в 911 и сказал, где вы, но не назвался. Пришлось посылать за вами вертолет, и вас нашли полумертвого в центре Питтсбурга, с этими двумя рюкзаками и конвертом, набитым деньгами. Наличкой. Мне не сказали, сколько там было денег, но, видимо, достаточно, раз вы пробыли здесь так долго. За сорок лет такого еще не случалось. Но вы ведь ничего этого не помните, да? Вы даже имени своего не помните, не говоря уж об остальном.

– Кое-что я помню.

– Знаю, дорогуша. Но не волнуйтесь, здесь нет доносчиков. Как только вы выйдете отсюда, никто не будет о вас болтать. Мы вас никогда не видели, вот так-то.

Как только Брианна уходит, я заглядываю в вещмешок и нахожу там пачки банкнот, двадцатками и сотнями, наверное, там много тысяч. В конверте лежат права, выданные в Айове, и паспорт с моей фотографией, только на имя Глена Боуэра, родившегося в Дабеке, штат Айова. Ни записки, ни указаний.

Мой дневник по-прежнему в рюкзаке, это самый важный предмет, больше там ничего нет, кроме бутылок с водой, фонарика и прочей ерунды. Еще там мой дозиметр, черный как смерть. Я выкидываю снаряжение и засовываю в рюкзак вещмешок с деньгами. Пачку сотенных я оставляю в конверте с надписью «Брианне», не знаю, сколько там – может, несколько тысяч.

Я ловлю такси у больницы и говорю водителю, что мне нужно в какой-нибудь супермаркет поблизости. Янгстаун стал чище по сравнению с тем, каким был пятнадцать лет назад, когда я видел его в последний раз, вероятно, это из-за денег ПЗО «Цеолит». В центре много художественных магазинчиков, на фонарных столбах развешаны кашпо с цветами. Ближе к окраине стоит бывшая фабрика, которую переделали под супермаркет и магазин спорттоваров. Такси ждет, пока под именем Глен Боуэр я покупаю предоплаченный смартфон. Мои документы действительны. Я еду на такси до гостиницы «Эконом» на шоссе и расплачиваюсь за номер наличными. Несколько часов сплю, заказываю пиццу и смотрю телевизор во время еды. Подключаю телефон и звоню Гаврилу, говорю с ним через автопереводчик на корявом чешском.

– Доминик? О господи! – охает он. – Слава богу!

Я рассказываю ему, что произошло. Я уже поправился, но теперь не знаю, что делать дальше. Гаврил спрашивает, могу ли я купить билет в Лондон или он сам должен прилететь за мной.

– Думаю, сумею и сам, – говорю я.

21 октября

Двадцать первое октября…

Одиннадцать лет после конца.

Гаврил встречает меня в Хитроу. Я купил билет в один конец за наличные, что вызвало раздражение у службы безопасности аэропорта. Но, тем не менее, фальшивый паспорт из вещмешка без запинки прошел проверку – его сканировали в Янгстауне, Кливленде и Атланте, а потом снова на таможне Лондона. Толпа пассажиров с чемоданами помчалась по коридорам-лабиринтам Хитроу, чтобы успеть на пересадку, но я всех пропустил, не торопясь ковыляя с тросточкой.

Поначалу Гаврил меня не узнал, я сильно похудел, а из-за порезов лицо перекосилось, но, услышав мой голос в зале выдачи багажа, он обнял меня и заплакал, и не отпускал меня, не обращая внимания на снующих вокруг пассажиров. С ним пришла и Келли. Мне казалось, что при виде нее мне станет не по себе, она напомнит о Чжоу, но она постриглась и стала платиновой блондинкой с ежиком коротких волос, ничего общего с Чжоу из Архива.

Шесть дней я провел в квартире Гаврила и Келли в Челси, а потом он купил три билета из Хитроу в пражский аэропорт Вацлава Гавела и арендовал машину до Домажлице, к ферме своей матери. Мы приехали уже в сумерках, когда некрашеные доски тетиного амбара заливал свет прожектора, в доме тоже горели огни, и окружающие поля переливались красным и золотом, перемежающимся черными бороздами. Тетя встречала нас на крыльце, в заляпанном краской и чернилами фартуке, ее волосы превратились в сноп седых кудрей.

Она обняла меня и заплакала, прямо как Гаврил, а потом кормила нас разными блюдами, которые наготовила днем, – свиными отбивными с капустой, картошкой и шпинатом и яблочным штруделем. Келли слегка поковырялась в еде, но мы с Гаврилом лопали так, будто в изгнании нас морили голодом. Закончился ужин кофе и коньяком на веранде, где мы смотрели, как поля поглощает ночь. Мне выделили закуток со складным диваном и маленьким письменным столом. Спал я глубоко, и здесь, в безопасности, организм наконец-то отошел от кошмара последних месяцев. Я проспал два дня кряду, вставая только в туалет, а потом снова сворачивался клубком под одеялом. К тому времени как я проснулся, Гаврил и Келли уже вернулись в Лондон.

* * *

Врачи в Домажлице говорят, что я буду хромать всю оставшуюся жизнь, если не прибегнуть к хирургическому вмешательству, но и в этом случае не дают гарантий. Через день я хожу на прогулки, обычно огибаю поле по периметру, чтобы окрепнуть и привыкнуть к хромоте и ноющей боли во всем теле.

К тому времени, когда я возвращаюсь с долгой прогулки, тетя обычно делает перерыв в работе, и я часто еду с ней в город, на узких мощеных улочках Домажлице мы оказываемся через двадцать пять минут. По краям улиц длинными рядами теснятся высокие старые дома, построенные еще в двадцатом или девятнадцатом веке, а то и раньше, каждый фасад выкрашен в свой пастельный тон – розовый, желтый, светло-зеленый, голубой, – и весь городок имеет радостный вид, даже когда ближе к зиме погода мрачнеет.

Обычно тетя паркуется на Намести Миру и идет по делам – к друзьям-художникам на чай или к владельцу галереи, где выставляется. Я иду в бар Петра Бокана и пью «Пилзнер», сидя под желтой маркизой на улице, или перебираюсь внутрь, когда слишком холодно. Это спортбар, и хотя я не интересуюсь футболом, фоновый шум помогает мне общаться – здесь я экзотический американец, но всем на это плевать, пока идет игра. Как только в желудке теплеет, я отправляюсь в библиотеку и через публичный компьютер смотрю стримы. Я пытаюсь найти Симку и разузнать, что с ним происходит. Я собрал все сведения об аресте и суде, но больше почти ничего нет. Когда тетя заканчивает с делами, она забирает меня из библиотеки. Иногда мы вместе заскакиваем обратно к Петру Бокану на свиные отбивные или едем домой, и я помогаю ей готовить.

Я храню сделанные в библиотеке распечатки в папке на полке – архивы стримов по делу Симки, комментарии вашингтонских юристов. Я купил доску, прямо как у Куценича, и пишу на ней отправные точки и предположения как можно доказать, что Симку подставил Уэйверли. Но ничего не приходит в голову – нет ни одной зацепки. Без Начинки приходится писать Симке письма, настоящие письма, адресуя их в тюрьму. Я не знаю, получает он их или нет. Я никогда не пишу обратный адрес и не называюсь, не сообщаю никаких подробностей о своей жизни. В основном я пишу о своем выздоровлении, как хожу с тростью и что правая рука срослась неправильно.

После очередной прогулки вокруг поля я наливаю себе кофе, делаю тост и яичницу. Тетя присоединяется ко мне, предлагает часть своего грейпфрута и спрашивает, не хочу ли я пройтись вместе с ней к студии.

– Хочешь посмотреть? – спрашивает она. Ее английский куда лучше, чем у Гаврила.

– С удовольствием, – отвечаю я.

Тетя превратила амбар в мини-типографию. Никакого модного дизайна, только каменные стены, радиаторы, приподнятые полы на случай протечки и сетка флуоресцентных трубок, свисающих с потолка. Тетя открывает широкую двустворчатую дверь, чтобы проветрить помещение, но внутри все равно пахнет чернилами и химикатами, старым деревом и мокрым сеном. Гаврил использовал этот амбар под студию, и здесь до сих пор остались кое-какие его вещи – в углу сложены старые компьютеры, еще в коробках, телевизоры и динамики. Все остальное занято тетиным оборудованием для печати – прессами разных размеров, полками с радугой чернил.

– Сюда, – говорит она и ведет меня к рабочему столу – массивной деревянной плите со скамьями, которые хорошо смотрелись бы в бражном зале викингов. В основном она занимается трафаретной печатью, и стол усеян инструментами для резьбы по дереву и деревянными штампами для разных стадий печати. Ее работы причудливы и детальны, главным образом это иллюстрации для детских книг. Сейчас тетя работает над иллюстрациями к новому переводу братьев Гримм на чешский.

– Я нарисую с тебя принца, – говорит она. – Он выколол себе глаза в ежевике. Ну вот, я нарисую его с тебя, тогда твои мучения с глазом хоть для чего-то пригодятся.

– Ладно, только это мне дорого обошлось.

– Знаю, знаю, – отзывается тетя. – Возьми еще штруделя.

Тетя привлекает мое внимание к прессу, который называет просто «фиговиной», – старому чугунному механизму, похожему на пишущую машинку-переростка.

– Для текстов, – объясняет она. – Для твоей поэзии. Ты можешь работать одновременно со мной.

Тетя вручает мне два ключа на связке, маленький – от ящика с набором шрифтов, а большой – от шкафа с дорогой бумагой.

– Вот, – говорит она и ставит ящик на второй стол, рядом с прессом. В ящике лежат металлические кубики, на каждом – разные буквы, строчные и прописные. – Это легко.

И тетя объясняет, как вставить буквы в наборную доску. Она набирает «Здесь живет Джон Доминик Блэкстон» и показывает, как покрыть буквы чернилами и вставить лист в механизм.

– Можешь повесить себе на дверь, – говорит она, протягивая мне отпечаток. – А теперь попробуй сам. Для начала что-то простое.

Я вожусь с буквами, подбирая металлические блоки. С моими руками это непросто, но тетя помогает. Тяжесть букв в руках каким-то образом умиротворяет, словно язык превращается в скульптуру, становится осязаемым. Я выбираю замысловатый готический шрифт, заглавные буквы. Не знаю, что мне хочется набрать, пока не складываю три первые буквы: Б-О-Л, а потом добавляю остальные: В-А-Н.

БОЛВАН.

– Что значит болван? – спрашивает тетя, когда отпечаток закончен – единственное черное слово посреди белоснежной страницы.

– Сам толком не знаю, – отвечаю я.

* * *

Засыпаю я с трудом, а потому по ночам сижу на веранде, завернувшись в плед, и смотрю в полуночное небо, пью бренди и молоко, наверное, пью слишком много, но я не могу отключиться, пока не погружусь в отупляющее опьянение. Я размышляю о Болване. О чем он думал, когда я находил следы и шел за Альбион, как по путеводной нити в лабиринте, раскрывая всю работу, которую он проделал. Он знал про Дом Христа. Знал о Тимоти и Уэйверли, знал об убийстве Ханны, возможно, и о других убийствах.

Он погрузился в этот кошмар, как и я, и не понимал, что предпринять, когда отбросил поверхностную шелуху и вскрыл, сколько мертвых женщин оставил после себя Уэйверли, в точности как и я не знаю, что делать дальше. И тогда он устроил этот мемориал в Питтсбурге, геоинсталляцию со смертью Ханны, потому что не мог просто отбросить все зло, которое обнаружил, но боялся его раскрыть и к тому же хотел помочь Альбион исчезнуть, вероятно, влюбился в нее. Могу ли я допустить, чтобы все это было впустую? Несмотря на его угрозы и на то, что он стер Терезу, Болван, скорее всего, меня боялся, считая одним из них, человеком Уэйверли. Я ненавижу его за то, что он мне причинил, за Терезу, но я его понимаю. Я допиваю бренди и молоко и наливаю еще чуть-чуть спиртного. Как бы мне хотелось, чтобы Болван был здесь и помог через это пройти. Как бы мне хотелось, чтобы он был жив.

Мемориалы погибшим…

Когда тетя в очередной раз едет в Домажлице, я проверяю свою прежнюю почту с библиотечного компьютера. Похоже, кто-то копался в моих входящих, некоторые письма открывали, другие удалены. Рискованно было входить, Уэйверли может отслеживать мой профиль, и я наскоро просматриваю старые письма, пока не нахожу рукопись со стихотворениями, которую присылала мне Твигги. Я распечатываю тридцать пять страниц ее поэзии.

Тетя приступает к работе рано утром, но я иду в студию только после полудня. Приношу тете термос со свежим кофе. Она делает перерыв, чтобы помочь мне разобраться с прессом, отвечает на мои вопросы и дает советы по технике печати. Я вношу косметические правки в рукопись Твигги, исправляя опечатки и явные ошибки, а потом готовлю каждую страницу к печати, набирая буквы. Приступаю к печати. Начинаю я с первого стихотворения, которое когда-то прочел:

«Я потянулась к тебе утром, но ты уже ушел».

Я собираюсь напечатать книгу небольшим тиражом, не больше сотни экземпляров. Получается медленно, но процесс действует успокаивающе – набираю текст, смачиваю страницу чернилами. На две страницы уходит целый день, иногда даже больше. Я отпечатываю каждую страницу и вешаю на просушку на пересекающие амбар веревки, и студия становится похожа на корабль с поднятыми парусами.

11 ноября

На неделю прилетели Гаврил и Келли. Тетя засыпает их поцелуями.

– Мам, мам, – повторяет Гаврил, вытирая со щек и лба влажные отпечатки.

Тетя тепло относится к Келли, но довольно официально – видимо, они еще оценивают друг друга, не вполне состыковываются. Келли слишком утонченная горожанка, а тетя – сельская хиппи. Они нашли точки соприкосновения в еде, поскольку Келли – любительница здоровой пищи, а тетя представляет движение «с фермы на стол», они даже собрались съездить в Прагу, в бар тетиного приятеля, открывшийся несколько месяцев назад, там подают бутерброды для вегетарианцев и сыроедов.

Я отвожу двоюродного брата в сторонку.

– Гаврил, мне надо с тобой поговорить.

– Конечно, – отвечает он. – Прогуляемся?

Я включаю на телефоне автопереводчик и подношу сотовый к уху при каждой реплике Гаврила. Он засыпает меня байками о ночной жизни Лондона, рассказывает о своих переговорах по контракту с «Вог». С восторгом вещает о своей любви к Келли.

– Я хочу на ней жениться, – говорит он. – Ты только представь милых маленьких Гаврилов, которых мы породим.

Моя нога чувствует понижение температуры, и я быстрее обычного начинаю хромать. Мы идем по подъездной дорожке и сворачиваем налево, к дороге. У куста форзиции, неопрятного буйства бурых листьев и ветвей, Гаврил говорит:

– Кажется, когда-то я припрятал здесь несколько журналов «Плейбой». Можем попробовать их найти.

Гаврил десять минут копает под кустом и уже начинает волноваться, что его мать могла найти журналы и выкинуть.

– Ну и ладно, – говорю я. – Ты уже большой мальчик.

– Хм… – фыркает он, продолжая поиски, ковыряет палкой твердую глину. – Может, вернусь сюда летом, когда копать будет проще.

– Слушай, Гаврил, хочу кое о чем тебя попросить.

Он прекращает копать и вытирает руки о – куртку.

– Конечно, Доми. О чем угодно.

– Ты говорил, что знаешь людей, которых заинтересует то, что я тебе посылал. Запись убийства девушки.

– Точно. Мика Бронштейн, продюсер из «Покупай, трахайся, продавай, Америка» на CNN. Он был весьма заинтересован, да и до сих пор заинтересован. Вообще-то с неделю назад он прислал мне сообщение, мол, я просто сволочь, что раздразнил его слухами о знаменитости, но так ничего и не дал.

– Опубликуй эти записи, – говорю я, хотя и не уверен, что поступаю правильно.

– Зачем? – удивляется он, снова принимаясь копаться в грязи в поисках «Плейбоя». – Ты наконец-то оставил весь этот кошмар в прошлом. Зачем еще что-то делать? Брось это. Забудь.

– Я слишком много пью. И не могу спать, потому что все время думаю о ней.

– О рыжей?

– Нет. О той девушке, которую я нашел. Я просыпаюсь посреди ночи, и мне мерещится ее тело у кровати. Она лежит там, а я парализован и могу только думать о ней, даже не задаюсь вопросом, что здесь делает ее тело, но совершенно уверен – стоит мне посмотреть за край кровати, и я увижу ее, покрытую муравьями.

– Звучит так, как будто тебе нужен очередной Симка.

– Мне нужно правосудие для нее.

После ужина мы торчим за кухонным столом, пьем пиво и вино, закусывая медово-пшеничным хлебом, который испекла тетя, и вонючим сыром. Пошел снег – ледяная крупа бьет по оконному – стеклу.

Уже за полночь, а мы все говорим, тетя тоже не спит, вышивает крестиком в другой комнате и слушает фортепианную версию A Love Supreme в исполнении Эмиля Виклицки. Келли давно легла спать, а вскоре и Гаврил говорит, что тоже пойдет наверх.

– И еще кое-что напоследок, – говорю я, пока он ставит бокалы в мойку. – Когда ты опубликуешь эту запись, скажи своему приятелю продюсеру, что получил ее от человека по прозвищу Болван.

19 ноября

Первой распространяет новость CNN, но через несколько минут запись подхватывают другие сети.

Я смотрю тетин телевизор, попивая бренди и молоко. BBC, CT24 из Праги, «Скай-ньюз», «Аль-Джазира» – почти все каналы, на которые я переключаюсь, показывают полную видеозапись убийства без цензуры – как Уэйверли орет, что Ханна священна не больше, чем сбитое на дороге животное, а Тимоти двадцать четыре раза вонзает в нее нож. Американские чиновники заявляют, что видео может быть поддельным, но президенту Мичем доложили, и она оценивает ситуацию.

На экране мелькает фотография Уэйверли. Постоянно крутится видео с Ханной, крупным планом показывают ее гениталии и грудь, лицо в предсмертной агонии, эксперты обсуждают, испытывала ли она оргазм, было ли убийство преднамеренным. Кто-то пишет песенку в стиле хип-хоп из синтезированного голоса Уэйверли: «В ней не больше священного, чем в сбитом на дороге животном». Я потрясен до глубины души, когда запись с убийством Ханны распространяется как вирус, и это моих рук дело.

Жизнь Ханны выставлена напоказ – фото и видео от ее парней в старших классах, стримам продали частные записи с выпускного вечера, за секс-видео с Ханной предлагают огромные деньги, продюсеры с экранов умоляют продать им что-нибудь стоящее.

Обнаженная Ханна. Любительские порновидео. Каникулы на пляже, портреты, записи, сделанные скрытой камерой ее бывшими парнями. Интервью с многочисленной родней Ханны в Огайо – теми людьми, которые и запросили страховку, в результате чего я начал расследование, а теперь они разрешили показывать Ханну в «Звезде криминальной сцены» и уже в предвкушении ее высокого рейтинга, уже обсуждают, получат ли денежный приз, если она выиграет.

Я допиваю остаток бренди в бутылке и выхожу на обширную лужайку, спиртное придает мне сил, но я падаю. Слегка порошит снег. Колется мерзлая трава. Я вдыхаю запах земли и гадаю, сколько миллионов червей сейчас извиваются подо мной и устремятся вверх, к небу, чтобы попировать на моем теле, если я умру.

Я много часов лежу лицом вниз. Что я с тобой сделал? Что натворил? Я не дрожу, мне не холодно. Тетя обнаруживает меня живым, но без сознания. Помню лишь, как пялился в белые небеса. Что я с тобой сделал? Не помню, как тетя затащила меня внутрь и погрузила в теплую ванну. Не помню визит врачей, ничего не помню.

12 декабря

Звонит Гаврил.

– Включи телевизор, – говорит он.

Одиннадцать вечера, я уже налакался ромом. Включаю телевизор в гостиной, там идет «Замок Такэси. Возвращение», японки бегут по полосе препятствий, их голоса дублируются на чешский. За последние дни выпало много снега, он накрыл поля. Тетя в амбаре, и на много миль вокруг светятся лишь его огни.

– Что я должен увидеть? – спрашиваю я Гаврила, переключая каналы, но тут же наталкиваюсь на то, что он имеет в виду: «Новость дня. Перестрелка в Алабаме».

– Отправлю сообщение маме, – говорит он. – Кто-то должен сейчас быть с тобой рядом.

На съемке с вертолета – обширная ферма и многие мили полей. Два амбара, один горит. Во дворе лежит труп.

«Власти опознали жертву как тридцатишестилетнего Кормака Уэйверли, патрульного из Алабамы. Предполагается, что Кормак Уэйверли был на записи убийства с участием Теодора Уэйверли».

– Как ты, Доминик? – спрашивает спешащая в дом тетя.

Она явно решила, что у меня очередной пьяный припадок или что-то в этом роде. Тетя вздыхает с облегчением, увидев, что я сижу на кушетке, пусть и со стаканом в руке. Она отбирает у меня выпивку.

– Все хорошо, – отвечаю я. – Похоже, его нашли. Была перестрелка.

Она снимает шапку и перчатки и через несколько минут заваривает чай, крепкий «Эрл Грей», напоминающий мне об Альбион, о нашей первой встрече. Интересно, она там, в Алабаме?

Крутятся все те же записи с вертолета: он кружит над фермой, от амбара поднимается черный дым, на лужайке перед домом распростерто тело.

Ферма принадлежит Грегору Уэйверли. Показывают схему фермы и иллюстрации к пожару в амбаре. Пожар начался утром, во время первой волны штурма, когда спецназовцы из Бирмингема взяли ферму в кольцо. Завязалась перестрелка. Амбар загорелся от взрыва гранаты.

Около половины второго ночи тетя варит кашу с сахаром и маслом, а еще кофе. Показ снова переключается на видео Ханны Масси, мелькает краткая биография Уэйверли. Подчеркиваются его отношения с президентом Мичем, начавшиеся еще со времен ее первых дней в политике. Утром дикторы на всех каналах объявляют, что после появления в сети стрима об убийстве Ханны Масси ФБР совместно с частной исследовательской компанией «Куценич групп» расследует дело против Теодора Уэйверли и его семьи из Бирмингема, штат Алабама.

«Куценич групп», то есть мой бывший шеф, выступает по телевизору, его седые волосы и борода отросли и превратились в спутанный клубок, теперь он больше похож на проповедника-евангелиста, чем на руководителя частной исследовательской фирмы.

«Мы определили, что та запись – это свидетельство по нераскрытому делу в питтсбургском Архиве, и пошли по следу совместно с ФБР».

Интересно, что изменилось? Что придало Куценичу смелости после того как он практически бросил меня на произвол судьбы, желал, чтобы Ханна Масси просто исчезла, просочилась сквозь пальцы? Может, ФБР узнало о записи с трупом Ханны, эта запись привела к прежнему делу, и Бюро потребовало ответов. Может, ФБР просто постучалось в дверь, а дубинки у них покрепче, чем у Уэйверли.

Фаланги бирмингемских спецназовцев и группа захвата ФБР змейкой бегут к дому, укрываясь за бронированными грузовиками, или наступают шеренгой вслед за людьми со стальными щитами. На задах дома гремит взрыв, огонь пыхает в сторону новостного вертолета, снимающего осаду. Через несколько минут сообщают, что один спецназовец пострадал от взрыва, вызванного утечкой газа в результате обстрела.

Еще через несколько минут в сети подтверждают вторую смерть – человека, опознанного как Грегор Уэйверли, нашли его тело. Показывают фотографии Грегора в молодости, он позирует рука об руку с братом.

Приезжают пожарные машины и «Скорые». Группа захвата ФБР врывается в дом. Через некоторое время они выходят оттуда с двумя мужчинами в наручниках – Рори Уэйверли и Теодором Уэйверли, хотя Рори, как сообщают, в критическом состоянии после огнестрельных ранений. Через полчаса после арестов губернатор Алабамы устраивает пресс-конференцию, благодарит все службы за совместную работу. Отвечая на вопросы журналистов, он подтверждает, что Рори Уэйверли скончался от ранений, полученных во время осады.

Лето

Ханна Масси все еще врывается в мои сны. Я спускаюсь по склону к берегу и нахожу еще живую Ханну, она лежит в реке, наполовину зарытая в ил. Мне кажется, я мог бы ее спасти, если бы прибыл вовремя, но в каждом сне течение быстро уносит ее прочь.

– Проснись, – говорит тетя, – это всего лишь сон.

Я совсем ослабел, теперь я это понимаю. Я слаб физически и быстро утомляюсь. Хромаю, с трудом управляюсь покалеченными пальцами. Даже простые задачи оказываются раздражающе трудными. Слепота в правом глазу усугубляется, несмотря на еще несколько операций, и даже в самые солнечные дни я смотрю на мир сквозь дымку. Мне тяжело сосредоточиться, даже когда я расследую дело Симки. Однажды я понимаю, что за несколько недель не продвинулся ни на шаг, я просто позволяю Симке просочиться сквозь пальцы, и потому я пишу Куценичу с призывом продолжить заниматься Уэйверли. Я описываю ему Симку и почему я считаю, что за обвинениями, из-за которых он оказался в тюрьме, стоит Уэйверли.

Вряд ли Куценич получит мое письмо раньше чем через несколько недель, а то и месяцев, а сейчас он привыкает к своей новоприобретенной славе, постоянно появляется в стримах с комментариями по важным расследованиям.

Но я знаю, что, пусть и придется подождать, Куценич – это главная надежда для Симки. Куценич сумеет сложить два и два, в этом я не сомневаюсь. Он поймет, что лишь я могу знать столько подробностей о двух этих делах, хотя я и не подписал письмо своим именем. «Болван» – вот как я подписался.

Обычно я провожу время в одиночестве и посвящаю его поэзии. Тетя поставила мне ультиматум – либо я прекращаю пить, либо съезжаю. Она дала мне три недели на принятие решения, но я ответил, что больше не нуждаюсь в спиртном или наркотиках – то, что сломалось где-то у меня внутри, уже зажило.

Я восстановил издательство «Слияние», в котором публикую свои сборники, и участвую в фестивалях независимых издательств, хотя единственная цель продаж – покрыть расходы. После сборника стихов Твигги я договорился о выпуске сборника с одним украинским поэтом, чьи стихи давно меня восхищали, а потом с поэтом из Миссисипи, несколько лет назад выигравшим национальную книжную премию.

Я только что получил подтверждение от Адельмо Саломара, что могу снова напечатать небольшой тираж «Уробороса», это будет четвертая книга в серии. На его письме чилийская марка, я повесил его в рамке над рабочим местом. Все новые знакомые в восторге от моих изданий. Я продолжаю выпускать сборники ограниченными тиражами и получил несколько хвалебных отзывов, о моих книгах даже упомянули в журнале «Поэзия», в статье о художественной печати. Я ценю это внимание, но, как я слышал от поэтов, с которыми был шапочно знаком лет десять назад, люди задаются вопросами, куда делся Джон Доминик Блэкстон и не знаком ли я с ним.

– Мой старый друг, – обычно отвечаю я.

Однажды утром я натыкаюсь на новости о том, что ФБР арестовало доктора Тимоти Уэйверли, живущего под именем Тимоти Филт в летнем домике неподалеку от Такомы в штате Вашингтон. Его засекли, когда он покупал продукты в супермаркете, камеры с распознаванием лиц обнаружили его, несмотря на бороду и вязаную шапку, натянутую до самых глаз.

Уличные камеры проследили маршрут его машины, один перекресток за другим, и наконец полицейский дрон нацелился на его машину и следовал за ним весь полуторачасовой путь к домику. Учитывая, что он мог быть вооружен и опасен, домик взял штурмом полицейский спецназ из Такомы и фэбээровцы из Сиэтла. При аресте оказалось, что нужды в применении силы не было, Тимоти был безоружен и сдался сам.

В заявлении ФБР говорится, что женщина, живущая вместе с Тимоти Уэйверли, это та самая свидетельница, которую разыскивало Бюро, чтобы допросить по делу Ханны Масси и еще тридцати случаям исчезновения или убийств женщин, связанным с семьей Уэйверли, и в Пенсильвании, и в Алабаме. Зовут свидетельницу Дарвин Харрис, она из Сан-Франциско. ФБР опубликовало фотографии – старые снимки Альбион, которые, видимо, сохранил Тимоти после взрыва в Питтсбурге. Она выглядит такой юной.

Весенняя неделя моды

Мне не хватает духа смотреть на подобные события, но когда звонит Гаврил и сообщает, что президент Мичем наденет на казнь платье от Фезерстона, я включаю телевизор, посмотреть на спектакль, настолько это иронично. Тетя смотрит в гостиной пьесу Вацлава Гавела, а я лежу в кровати со стаканом теплого молока и гляжу на плоский экран поменьше, приделанный к стене над книжной полкой.

«Алое платье с жестким гофрированным воротником цвета слоновой кости, создающим ореол вокруг ее головы. Прямо королева Елизавета. Ее заплетенные в косы волосы словно ленты струятся по плечам. На глазах у нее черная кружевная повязка».

– Я смотрю, – говорю я Гаврилу. – Я ее вижу.

Королева Америки, так ее называют. Выглядит она и впрямь как на старинном портрете Елизаветы I, а может, как дама червей. Президент Мичем вершит казнь в розарии, где цветут гигантские генетически модифицированные розы – красные, розовые, белые. Мичем как раз успеет на начало Недели моды в Нью-Йорке, вылетев из Вашингтона после приема в саду. Вводят заключенных в черных робах, как всегда девять. Их ставят на колени.

«Госпожа президент Соединенных Штатов…»

Мичем останавливается у каждого заключенного, чьи преступления символизируют вечные угрозы для страны и президента. Один обвиняется во взрыве трубчатой бомбы в ресторане в Миннеаполисе, погибло тринадцать человек и несколько десятков получили ранения. Женщину обвиняют в том, что она выложила в сеть секреты АНБ и тем самым нанесла ущерб суверенитету Америки. Тимоти и Уэйверли тоже среди этих девяти, обоих обвиняют в многочисленных убийствах на территории двух штатов.

Без титров я бы их и не узнал – голова Тимоти выбрита, и шрамы змеятся по черепу белыми червями, а волосы Уэйверли стали короче, локоны обрезаны, превратившись в седую щетину. Мичем идет вдоль шеренги заключенных, осматривая их. Около Уэйверли и его сына она не останавливается, не уделяет им особенного внимания, просто бросает быстрый и презрительный взгляд, как и на всех остальных. Она предлагает осужденным возможность раскаяться и присягнуть в преданности американскому флагу.

– Мне пора, – говорю я Гаврилу.

– Звякни мне, если захочешь это обсудить, – отзывается он.

Мичем останавливается перед Уэйверли и предлагает ему попросить о помиловании. Я рассчитывал, что Уэйверли попросит его пощадить, учитывая давнюю историю их отношений – когда-то он сказал, что создал Мичем, она всем обязана ему, – но когда Мичем заканчивает речь и спрашивает, есть ли у кого-либо причины просить о снисхождении, Уэйверли молчит. Просто смотрит на Мичем, точнее, смотрит сквозь нее, как будто сфокусировался на чем-то за ее спиной, на чем-то далеком от этой процедуры. Когда его губы наконец начинают шевелиться, комментаторы предполагают, что он читает двадцать третий псалом.

Тимоти тоже молчит, когда Мичем предлагает ему попросить о помиловании, хотя мне бы хотелось, чтобы он заговорил, публично признался во всем, покаялся, рыдал и умолял о сострадании, сдавшись на милость Мичем. Он молчит, но и не выглядит стойким, как отец, его глаза наполнены слезами, а на лице написана мука, он с трудом сдерживает рыдания. Тимоти пытался меня убедить, что познал благодать. Неужели благодать выглядит именно так? Вся эта боль…

На их головах черные мешки. Мичем подписывает каждый ордер на казнь серебряной ручкой.

Я выключаю телевизор, иду в амбар и работаю за прессом до рассвета.

В последний раз я слышу об Альбион по BBC, одно короткое упоминание, похороненное среди потока прочих, более важных новостей. Канадский пограничник утверждает, что несколько дней назад видел Дарвин Харрис, когда она пересекала границу между штатом Вашингтон и Канадой, у нее были паспорт и удостоверение личности на имя Альбион Уэйверли, а ехала она на «Фольксвагене Рэббит».

«Ее паспорт не числился в списке на запрет въезда, и я ее впустил, – говорит пограничник. – В тот день программа по распознаванию лиц была на несколько часов отключена, она наверняка это знала. Я опознал ее уже позже, когда занимался бумагами». В сотрудничестве с канадскими властями ФБР определило, что Альбион, скорее всего, купила новую машину в пригороде Ванкувера. Новость про Альбион закончилась, и BBC возвращается к стриму о Нине Пенроуз, фотомодели и победительнице прошлогоднего конкурса «Мисс вселенная», она должна появиться в британской версии «Только один шанс».

Интересно, под каким именем сейчас живет Альбион?

Я подумываю приобрести новую Начинку, какую-нибудь простую модель, чтобы вспомнить наши прогулки по Городу и поискать Альбион. Иногда я представляю, что найду ее, если проведу достаточно времени в важных для нас местах, к примеру, в баре «Келли» в Ист-Либерти или на ее автобусе, когда он ныряет в туннель перед концом света. Наверняка она периодически навещает эти места. Но я понимаю, что превратился для нее в призрак, связь с прошлым, которое она хочет стереть. Я думаю о ней во время прогулок вокруг поля. Я ее помню.

Я никогда не был в Канаде, но представляю Альбион с новой прической, в другой одежде, за рулем подержанной машины, купленной под Ванкувером. Представляю, как она едет по шоссе все дальше и дальше на север, так далеко, как только возможно. Представляю живописные горные дороги, тонущие в глубокой зелени сосен и елей. А когда дороги становятся узкими, а леса глухими, Альбион наконец-то чувствует себя в безопасности. На пустынной дороге, прорезающей многие мили лесов, бесконечных лесов, по которой можно ехать часы и дни и ни разу не встретить человеческого лица.

Благодарности

Хотя писатель работает в одиночку, он ничего не достиг бы без поддержки.

Благодарю Стюарта О’Нана, чьи произведения меня вдохновляли, а мудрость, дружба и советы всегда проявлялись в неожиданный и нужный момент.

Спасибо Джонатану Осьеру, чей критический взгляд помогал мне писать, а чья дружба так много мне дала.

Спасибо друзьям, читавшим ранние версии истории, их комментарии и энтузиазм существенно повлиял на эту книгу: Анджеле Силз, Дэвиду Силзу, Николь Капоцци, Джошуа Хогану, Кэролайн Карлсон, Томасу Бондре.

Благодарю Мэтта Макгенри и Гая Бялостоки, чьи знания компьютерных технологий помогли мне сделать Архив реалистичнее.

Благодарю питтсбургского художника Сета Кларка, чьи прекрасные архитектурные коллажи вдохновляли меня, когда я представлял работы Альбион.

Спасибо Дэвиду Гернерту, Энди Киферу, Ребекке Гарднер и всем сотрудникам компании «Гернерт». Благодарю Сильви Рабино из литературного агентства «RWSG».

Спасибо Меган Вагнер, моему редактору, Айвену Хелду и Сьюзен Эллисон из «Патнэм». Спасибо Джону Водсворту из «Хедлайн букс». Благодарю всех корректоров и дизайнеров из «Патнэм», которые помогали издать эту книгу.

Благодарю сотрудников библиотеки Карнеги для слепых и инвалидов, настоящих друзей, мою вторую семью, которые находятся рядом со мной уже двенадцать лет.

Спасибо за все моим родителям, а еще Говарду и Мэрилин, Дженне, Джеймсу и Карен, Тэл, Джен и Питу, Элоизе, Амелии и Пен.

И благодарю мою жену Соню и дочь Женевьеву, чья любовь так много для меня значит.

Примечания

1

Перевод А. Грибанова.

2

Живописуя нам страданье, мастера

старинные не ошибались, им была внятна без слов

вся человеческая суть его, когда при нем же

пьют, едят, идут себе куда-то, окна открывают, как вчера,

когда, опять же, старики во исполнение пророчества, дыханье затаив,

ждут чуда Рождества, а радостный народ мальчишек

коньками звучно режет лед у кромки леса, позабыв

иль вовсе не заметив ни волов, ни яслей, ни семьи, ни пастухов.

О, старики-то мастера не позабыли,

что цветет и плодоносит страстотерпца корень

в безвестных дырах, часто под покровом пыли,

что тут же пес собачьей жизнью без остатка поглощен, а конь

почесывает зад о дерево, пока хозяин-всадник мученика мучит.

Вот брейгелев «Икар», к примеру: каждый спину

несчастью кажет, занятый своим. Ну, пахарь, положим, слышал всплеск иль

крик «почто мене оставил»,

но пан, упал или пропал Икар – ему едино, солнце льет,

как и положено, лучи на ноги, что в углу белеют, погружаясь в тину,

изысканный корабль, что стал свидетелем невиданного – мальчик

упал с небес, – спокойно далее плывет.

(Пер. О. Меерсон)

3

Жак Лакан (1901–1981) – французский психоаналитик-фрейдист и философ. Одна из самых влиятельных фигур в истории психоанализа.

4

Речь о Роберте Фросте (1875–1963), одном из крупнейших американских поэтов, четырехкратном лауреате Пулитцеровской премии. Известен стихами на сельскую тематику.

5

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик.

6

Сильвия Плат (1932–1963) – американская писательница и поэтесса, считается основательницей жанра «исповедальной поэзии». Покончила с собой.

7

Полковник Сандерс – основатель сети KFC.

8

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский эссеист, поэт, философ и общественный деятель. Однако цитата приписана ему ошибочно, на самом деле ее автор – биржевой маклер Генри Стэнли Хаскинс.

9

Флагеллянты – религиозное движение, возникшее в XIII веке. Бичевали себя плеткой.

10

Эгон Шиле (1890–1918) – австрийский живописец и график, экспрессионист.

11

Жак Деррида (1930–2004) – французский философ и теоретик литературы, создатель концепции деконструкции.

12

Пьер Бурдьё (1930–2002) – французский социолог, этнолог, философ.

13

Поль Мишель Фуко (1926–1984) – французский философ и психолог.

14

Марк Ротко (1903–1970) – американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.

15

Камилла Палья (р. 1947) – американская писательница и искусствовед, известна своей критической оценкой многих аспектов современного общества, таких как феминизм и постструктурализм.

16

Альфред Хаусман (1859–1936), Альфред Теннисон (1809–1892) – английские поэты.

17

Данте Габриель Россетти (1828–1882) – английский поэт и художник. Рисовал много портретов своей рыжеволосой жены.

18

Четвертая поправка к Конституции США запрещает необоснованные обыски и задержания, а также требует, чтобы любые ордера на обыск выдавались судом при наличии достаточных оснований.

19

Альфонс Муха (1860–1939) – чешский художник и иллюстратор, один из известнейших представителей стиля ар-нуво, работал также во Франции и США.

20

Крепость Сан-Хоакин была построена на берегу залива испанцами в 1794 году, а после захвата этой территории американцами на месте крепости воздвигли Форт-Пойнт. В 1865 году, во время Гражданской войны, корабль конфедератов «Шенандоа» планировал захватить Сан-Франциско, но на пути к городу капитан узнал, что война окончена.

21

Лоуренс Ферлингетти (род. в 1919 г.) – американский поэт, художник и книгоиздатель, основатель книжного магазина «Огни большого города» и одноименного издательства.

22

Аллен Гинзберг (1926–1997) – американский поэт, ключевой представитель «бит-поколения», автор поэмы «Вопль».

23

Остранение – термин эстетики и философии искусства XX в., фиксирующий комплекс художественных приемов, при котором выразительность изображаемого разрушает привычные стандарты восприятия. Термин введен русскими формалистами.

24

Джон Голт – персонаж романа Айн Рэнд «Атлант расправил плечи», воплощение индивидуализма и либерализма.

25

Альфред Нойман – вымышленный пародийный персонаж, чье изображение появляется почти на всех обложках юмористического журнала Mad.

26

Перкосет – синтетический опиоид, обезболивающее средство. Вызывает привыкание.

27

OnStar – американская компания, предоставляющая услуги экстренной помощи автомобилистам, навигационные системы и дистанционную диагностику.

Content

Том Светерлич
Завтра вновь и вновь

Часть 1. Вашингтон

23 августа

21 октября

17 ноября

21 ноября

25 ноября

14 декабря

27 декабря

29 декабря

8 января

19 января

1 февраля

3 февраля

4 февраля

5 февраля

18 февраля

24 февраля

Часть 2. Сан-Франциско

25 февраля

1 марта

7 марта

9 марта

18 марта

10 апреля

3 мая

3 мая. Там же

4 мая

4 мая. Там же

Часть 3. Запад Пенсильвании

18 августа

Часть 4. Домажлице

Середина сентября

21 октября

11 ноября

19 ноября

12 декабря

Лето

Весенняя неделя моды

Благодарности

Примечания