Адам Нэвилл

Никто не уйдет живым

Adam Nevill

No One Gets Out Alive

© Adam Nevill 2014

© Роман Демидов, перевод, 2020

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Моей маленькой дочке Ионе.

Однажды твоему старому папочке придется многое объяснить насчет этих книг.

А также памяти двух из моих любимых писателей: Джоэла Лейна (1963–2013), лучшего бирмингемского автора странных историй, и Колина Уилсона (1931–2013), чьи идеи всегда меня так вдохновляли.

Тьма ближе, чем свет

И самое ужасное – силуэт возник у моей постели и действительно заговорил со мной. Я помню слова, которые он повторил дважды, прежде чем исчезнуть: «Приди за мной, Дод».

Журнал «Блэквудс», 1840. (из письма читателя)

День первый

Один

Сон отступил быстро, и Стефани почти ничего не запомнила, кроме тревожного желания покинуть холодное, серое место; тесное пространство, в котором люди стояли к ней слишком близко. Кто-то из них плакал.

В беспокойные мгновения, тянувшиеся за окончанием сна, пришло облегчение, что от кошмара остался только испуг. Оно мешалось с чувством потери чего-то важного, но неопределимого и неосуществленного. И еще она замерзла. Голова, не укрытая одеялом, заледенела, словно кровать стояла на улице.

Глаза Стефани были открыты. Она лежала на спине и ничего перед собой не видела. Но в темноте слышался голос, приглушенный неумолкающий голос, окружавший ее пробуждавшиеся мысли. Ни одно слово не было достаточно громким или четким, чтобы понять его, но ею владела жуткая уверенность, что бормотание не может быть частью сна, потому что она окончательно проснулась. В голосе не было ни настойчивости, ни особенной выразительности, ни даже эмоций; манера предполагала монотонность, монолог.

Голос шел сбоку, от камина, который она не могла различить в темноте. Даже с выключенным светом ни единый блик не проникал с улицы через плотные занавески.

«Радио? В соседней комнате?»

Хотя чем больше она вслушивалась в голос, тем больше уверялась, что кто-то говорил за противоположной стеной. Но за той стеной ничего не было, потому что дом стоял особняком. Так что, возможно, это в комнате снизу работал телевизор – «Да, не забывай, что они существуют» – и звук поднимался через дымоход.

Когда голос в камине начал всхлипывать, Стефани захотелось сделать то же самое. Это была странная передача, в которой одному человеку дозволялось сначала безостановочно говорить, а потом разрыдаться в эфире.

«Возможно, другая съемщица». Может, она разговаривала сама с собой в соседней комнате, а теперь плачет. Звук неподдельной муки вызвал в голове у Стефани образ женщины, упавшей на колени рядом с камином и закрывшей лицо руками.

Она не могла пойти и спросить, в чем дело. Стефани корила себя за то, что ее смущает чужое горе, но была середина ее первой ночи в доме, и она не могла собраться с духом, чтобы пойти и предложить помощь незнакомке.

«Но, слава Богу, что это всего лишь соседка. Я уж было подумала…»

Напряжение вернулось в ее тело и разум так быстро и с такой силой, что она втянула в себя воздух, будто ступила в холодную воду. Потому что ни радио, ни телевизор, ни соседка с разбитым сердцем точно не могли быть ответственны за начавшееся под кроватью царапанье.

Она бы с криком вскочила с постели, если бы у нее не появилась новая надежда, что скрежет доносится не из-под деревянных досок в основании кровати, а из-под половиц.

«Мыши!» Здесь точно были мыши; она видела две маленькие картонные ловушки – те, у которых внутри синий шарик отравы, – на площадке второго этажа и в туалете третьего. Вчера утром, когда ей показывали дом, вид ловушек ее ужаснул. Они были еще одним символом уменьшавшихся возможностей, подступающей нищеты – элемента свободы, которую опрометчиво возжелали, не получив еще независимости, или променяли на новую несвободу. Но она уже жила в доме, где водились мыши, и видела такие же ловушки на складе, где работала прошлым летом.

А в первую ночь, в темноте в новой незнакомой комнате чужого дома мышиная возня, конечно же, будет тревожить и казаться слишком большим переполохом. Когда лежишь одна в постели, звук крошечных когтей усиливается в тишине глубокой ночи, это всем известно. Только в этих обстоятельствах такой шум может походить на целеустремленную деятельность человеческих рук под твоей кроватью.

Мыши воевали с чем-то шуршащим. «Полиэтилен. Наверное. Да, должно быть, полиэтилен». Там, внизу, мог валяться пакет из-под продуктов, и мыши, а может крысы – «Даже не думай об этом» – рвали его или что-то другое под половицами. «Да, так лучше».

Шуршание под кроватью стало громче и яростней, и воображение вновь затопило мысли фантазией, что на самом деле это человеческие руки мнут полиэтилен. Она уже готова была сесть и потянуться к лампе у кровати, при свете которой читала перед сном, довольная тем, что быстро нашла новое жилье, когда внезапно все стало хуже, и ею овладел страх, который был бездумным, который был безумием. Потому что теперь в комнату вторгся новый источник шума.

Рядом с ее кроватью, между двумя подъемными окнами, был столик со стулом. На столике стояли ее неразобранные сумки. И оттуда донесся шорох, копошение, будто кто-то рылся в ее рюкзаке. Крашеные доски под ковром скрипели, когда чужак двигался.

За камином рыдала женщина.

Под кроватью пальцы дергали полиэтилен.

Темнота полнилась звуками.

Стефани ничего не могла разглядеть. Воздух был таким холодным, что ее трясло. Она отчаянно хотела дотянуться до лампы, но от этого заскрипела бы старая кровать. А Стефани не хотела издавать звуков, никаких звуков.

«И что мне делать, если я зажгу свет, а кто-то будет там стоять?»

Дверь в комнату была заперта. Ключ остался в замке. «Может, через окно пролезли?» Сможет она встать с кровати и взяться пальцами за ключ, и повернуть ключ в замке, и открыть дверь, и выйти за порог… прежде, чем это настигнет ее?

«Смогу ли я отбиться? Может, мне закричать?»

У нее не хватало сил на крик, не говоря уже о самозащите. Все внутренности ее холодели от страха столь великого, что она вся была сплошь ужас; Стефани окаменела от волос на голове до пальцев на ногах.

Перед глазами мелькали нежеланные картины: кто-то берет мазки ватными палочками; полицейские в пластиковых плащах собирают волосы с ковра; накрытые простыней носилки заносят в машину «скорой помощи» под взглядом женщины в дверях соседнего дома.

Стефани села и потянулась к прикроватному столику. Кровать заскрипела, как старый деревянный корабль.

Копошение в сумках прекратилось.

Она зашарила по столику. Деревянная поверхность была холодна под ее почти не гнувшимися пальцами. Она нашла прорезиненный провод с выключателем, а потом потеряла, почувствовав, как он ускользнул из пальцев в темноту.

Пол заскрипел под направившимися к ней шагами.

Стефани снова попыталась найти провод, но вместо этого наткнулась на металлический стебель лампы. Когда она отыскала провод, ее беспокойные пальцы судорожно нащупали пластиковый выключатель.

Матрас у нее под ногами продавился; кто-то уселся на кровать.

Стефани была уверена, что в темноте чье-то лицо приближалось к ее собственному.

Она включила лампу и обернулась, чтобы увидеть чужака, сидевшего у нее в ногах.

– Боже, боже, боже, черт, черт, о боже.

Два

Стефани сидела в предрассветной тьме, сжимая одеяло у подбородка. Небо за раздвинутыми занавесками стало из черно-синего серым, как макрель. Лампа у кровати была включена. Люстра под потолком тоже. В руке Стефани сжимала телефон, экран которого затуманился от жара ее тесной хватки. Дорожные часы на тумбочке возле кровати тикали, стрелки приближались к шести утра.

Когда она включила лампу, на кровати никто не сидел, и в комнате никого не было. Найдя в себе храбрость заглянуть под кровать, она увидела большие комки сероватой пыли на крашеных половицах, но никакого пакета не нашла. Ключ все еще торчал из замка в запертой двери. Подъемные окна были закрыты и надежно зафиксированы металлическими защелками. Шкаф с облицовкой под грецкий орех занимала только ее одежда. И в том, что ночью кто-то копался в ее сумках, Стефани тоже не могла быть уверена, потому что оставила их расстегнутыми и распахнутыми, когда отправилась в постель.

Царапанье под кроватью, должно быть, унялось, когда зажегся свет, хотя она не могла припомнить точного момента прекращения шума. После того, как она покончила с темнотой, голос в камине тоже утих.

Металлическую решетку и портал камина, выкрашенные толстым слоем черной краски, покрывала пыль. Дымоотвод был шириной всего несколько дюймов. Она повернулась ухом к камину и услышала что-то, звучавшее как далекий ветер, и больше ничего.

Стефани внимательнее осмотрела окружавшие ее стены. Их не украшали годами, с тех пор, как оклеили ныне пожелтевшими обоями с изображением стеблей и листьев бамбука. Комната была такой же угнетающей, как и остальные, в которых Стефани жила после ухода из дома: маленькие коробчонки, выброшенные на берег непрестанным течением жизни, нетронутые модернизацией и вызывающие отвращение у людей, располагающих средствами. В этих комнатах теперь обитали те, кто был всего лишь в одной неудаче от бездомности и близок к выпадению из списков безработных и попаданию в списки не имеющих определенного места жительства или пропавших без вести.

Стефани сжимала одеяло, пока ногти не продавили ткань и до боли не впились в ладони.

Мысли об однажды попробованном экстази обрушились на нее обвиняющей тяжестью и давлением вместе с воспоминанием о нескольких выкуренных косяках и однажды выпитом чае с волшебными грибочками – все это было три года назад, в первый год колледжа. Она задумалась, не стали ли эти короткие и неумелые опыты с наркотиками причиной галлюцинаций чем-то вроде отложенной реакции.

И пока Стефани сидела в кровати, дожидаясь утра, ей стало казаться, что прошло уже много времени с тех пор, как она проснулась в комнате, полной чужеродных звуков. Большая часть ее разума настаивала теперь, что пережитое было частью неясного ночного кошмара, который продолжился пересекшими комнату шагами, и ощущением, будто кто-то сел на кровать. Все это могло ей почудиться.

«Должно было почудиться».

Но то, что она так недавно слышала в темноте, было непохоже на остаточный эффект сна. Включив свет и закончив оглядывать свою запертую комнату, она долго думала о привидениях. И вспомнила историю, слышанную от папы. Задолго до того, как умерла мама, отец рассказал ей, что его собственная мать, бабушка Стефани, однажды появилась рядом с его кроватью и спросила: «Ты придешь?» На следующее утро папе позвонила сестра и сказала, что их мать умерла прошлой ночью в своей постели, в своем доме на другом конце города. История зачаровала Стефани, а еще дала ей надежду, что смерть – это не конец. То, что она сейчас испытала, заставило ее пожелать, чтобы смерть на самом деле была финалом.

Еще папа любил называть ее «моя чудо-девочка», потому что она чуть не умерла в раннем детстве, наглотавшись морской воды. Она не помнила этого, но задумывалась, когда была маленькой, не сделала ли ее особенной едва не случившаяся смерть. Потому что на похоронах обоих своих дедушек каким-то образом, который Стефани до сих пор не могла объяснить, она чувствовала их рядом и у себя в голове в те ужасные мгновения, когда их гробы уезжали за красный занавес часовни одного и того же крематория в Стоке.

Но этим и ограничивалась совокупность ее столкновений со сверхъестественным. Стефани не смотрела фильмов ужасов с шестнадцати лет и не была верующей. Она всегда считала, что прежде нужно разобраться со своим местом в этом мире, а потом задумываться о следующем.

Вспоминая то, что так недавно происходило в ее новой комнате, она была поражена ощущением, будто два совершенно разных пространства открылись друг для друга или соприкоснулись.

Небо стало из макрелевого серо-белым.

Тяжелая усталость гнездилась в ее теле, но утомление помогло шоку отступить. Воспоминания о прошедшем дне вяло проплывали в ее мозгу, пока солнце поднималось из-за горизонта.

На мизинце ее правой ноги была мозоль, а икры раздувало болью; и то, и другое напоминало о трех пеших походах до крохотной съемной комнатки в другом подобном доме, в Хэндсуорте [1]. Она тащила свои сумки через три мили тихих одинаковых улочек, забитых припаркованными машинами. Новая комната стоила столько же, но была намного больше, чем предыдущая, которую Стефани прозвала «камерой». В «камере» она чуть не свихнулась за первые несколько месяцев в Бирмингеме.

Усталость от переезда и двух двенадцатичасовых смен в выходные – она подрабатывала администратором на ресепшене выставки домов на колесах – загнала ее в постель, когда не было еще и десяти. Она проснулась, испуганная больше, чем когда-либо, между двумя и тремя. Через час, не отдохнувшая и взвинченная, она должна будет пойти на работу.

«Как я сюда попала? Почему это со мной происходит?»

Она пробежалась по казавшейся обыденной последовательности событий, окончившейся тем, что она сидит в постели, перепуганная, и молится, чтобы свет зари поторопился в небеса. Днем ранее чрезмерно дружелюбный мужчина, к которому она с трудом находила симпатию, – мистер Макгвайр, он же Драч, – показал ей дом № 82 по Эджхилл-роуд: старое, запущенное, но в остальном обычное здание с комнатами, которые он сдавал жильцам, копошащимся на самом днище арендного рынка.

Драч был домовладельцем и жил на верхнем этаже в личной квартире. Он показал ей большую комнату с высоким потолком, которую она была так рада снять за сорок фунтов в неделю. Комната рекламировалась на картонке в окне местного магазинчика: «БОЛШАЯ КОМНОТА. 40 ФУНТОВ В НИДЕЛЮ. ТОКА ДЕВУШКИ. ОБШЧАЯ ВАННА, КУХНЯ. ОЧ ЧИСТА». Еще там был номер мобильного, и Стефани, посмеявшись над ошибками, подумала, что дом принадлежит мигрантам, для которых английский до сих пор был таинственным вторым языком. Многие из больших викторианских домов в этом районе делились на комнаты для аренды. Ее бывший, Райан, работавший в Ковентри, хорошо знал Бирмингем и говорил, что Перри Барр был в основном азиатским районом, все более популярным, однако, у мигрантов из восточной Европы и студентов Бирмингемского университета. Он говорил, что жилье здесь дешевле некуда, а ее бюджета только на «дешевле некуда» и хватало. Но в этом месте хотя бы селили только женщин, а в самых нищих районах города, среди столь неприглядных вариантов, это уже было достоинством.

В том, что она здесь оказалась, не было ничего необычного: кто угодно в ее положении очутился бы в этой самой комнате и, следовательно, испытал бы то же самое. Но, сидя в незнакомой постели, в странном здании, она чувствовала, что ее жизнь напоминает пейзаж, усеянный ямами плохих решений и неприятных ситуаций, порожденных обстоятельствами, над которыми она не имела власти. А кратеры от поспешных выборов или ударов судьбы перемежались с тенями страха за ближайшее будущее.

Неужели она всегда сама загоняла себя в подобные ситуации? Ее мачеха постоянно так говорила. «Сука». Но как это делать – как контролировать собственную жизнь, когда у тебя нет ни денег, ни перспективы получить что-то большее, чем крохи, на которые едва можно прожить? «Просуществовать» было ближе к правде. «Потому что именно это ты и делаешь: существуешь, а не живешь».

Воскресло знакомое подозрение, что жизнь еще даже не началась, а Стефани все равно находится вне ее, заглядывает внутрь, несомая течением или ветром мимо ее границ, пленница мест, где с ней может случиться что угодно.

За ночь сожаление сделалось ощутимым, и теперь было комом в горле, холодной тяжестью в животе; оно заставляло Стефани чувствовать, как ее лицо становится кислым. Съем комнаты был импульсивным, как и передача трехсот двадцати фунтов, которые покрывали залог и плату за первый месяц, человеку, который ее настораживал.

Теперь она серьезно жалела, что не позвонила Райану и не спросила, знает ли он что-нибудь об этой улице, или даже не попросила приехать и взглянуть на домовладельца. Она уже месяц не разговаривала с Райаном, но больше никого не знала настолько хорошо, чтобы обратиться с подобной просьбой. Почти все ее друзья жили с родителями, пересдавали экзамены, искали работу или стояли на бирже труда в Стоке.

Теперь, когда она хотела съехать и найти другой дом спустя всего одну ночь, Стефани беспокоилась, что Драч Макгвайр может не вернуть ей залог. А он понадобится, чтобы снять новую комнату, или новой комнаты не будет. Пока ей не заплатили за подработку, которой она занималась на этой неделе, у нее есть четырнадцать фунтов с мелочью. Если точнее – четырнадцать фунтов и тридцать два пенса, потому что когда ты на мели, считать приходится каждый пенни.

Если верить сообщению, пришедшему вчера от агентства по временному трудоустройству, пока она таскала сумки между двумя домами, следующие три дня ей предстоит проводить дегустации в торговом центре. Так что, если она не получит обратно свой залог и не найдет новое жилье, для которого не нужна характеристика от арендодателя, после сегодняшней восьмичасовой смены ей придется вернуться в этот дом. В эту самую комнату. Больше идти некуда.

Она не знала, что делать. Стефани заплакала так тихо, как могла, вжавшись мокрым лицом в одеяло. Она подумала о женщине, которую слышала ночью.

Дом слез.

Недолгий свет в небе был задушен угольно-серыми тучами, полными дождя. Скоро ей нужно будет собираться на работу.

В шесть десять мир вновь ворвался в ее одиночество и рефлексию. Трубы с горячей водой и единственная батарея возле кровати ободряюще забулькали. Воздух вокруг ее лица потеплел. Где-то в доме, этажом ниже, как ей показалось, закрылась дверь. Вскоре зашумел унитаз. В комнате дальше по коридору, с окнами на улицу, заявили о себе шаги незнакомки, не прекращавшиеся до тех пор, пока в полседьмого не зазвонил будильник.

На захламленной бетонной террасе под ее окнами заворочалась и зазвенела короткой цепью собака. Вдалеке промчалась по рассветным улицам полицейская машина. Собака хрипло, сердито рявкнула, потом посвистела носом и затихла.

Стефани вылезла из постели и нашла халат, полотенце и косметичку. Ковер захрустел под ее босыми ногами. Она отперла дверь и почувствовала, как от холода неосвещенного коридора покрывается мурашками и съеживается кожа. В свете, лившемся через дверной проем, взглянула на двери других двух комнат своего этажа. Их обитательницы затихли. Свет не сочился из-под дверей. Она не знала, кто живет с ней на этаже, и это неведение заставляло ее чувствовать себя и маленькой, и уязвимой, и испуганной. Она не так давно перестала плакать, но глаза снова жгло.

Стефани посмотрела на засиженный мухами абажур, обратила внимание на сиротливую тишину темной лестницы. Это место было прибежищем таких же, как она, бродяг. Убогий коридор, казалось, подтверждал, что теперь ее место здесь: в доме безразличия, безымянных соседей, ночного грубого кашля, скрипа древних кроватей, телевизоров, бормочущих за закрытыми дверьми, тайных историй, разношерстных акцентов и чужих языков, неловких встреч в обшарпанных коридорах с незнакомками, прижимающими подбородки к ночнушкам. В доме затхлого воздуха и переполненных мусорных корзин, нарушенного уединения, мелкого воровства и новых лиц, столь же усталых и неискренне внимательных, как у прошлых соседей.

Все это она уже перевидала за шесть месяцев, прошедших с тех пор, как покинула дом. Ей нет еще двадцати, и ее глаза никогда не должны были видеть этой стороны жизни. Будь папа жив, он был бы в ярости на Вэл, ее мачеху, которая вышвырнула Стефани вон. «Тебе не понравится там, внизу. Там, внизу, с остальными», – говорил он, когда она готовилась к выпускным экзаменам, специально, чтобы сбежать из дома, искалеченного расстройством мачехиной личности – неуравновешенностью, ежедневно бушевавшей под его крышей, пока Стефани оттуда не ушла. Пути назад не было.

Вчера, когда она спросила о других обитателях дома, Драч шмыгнул и сказал: «Другие девчонки. Штудентки в основном. Полячки разные – всякие тут пожили». Драч переехал из Эссекса, чтобы заняться фамильным домом, но утверждал, что он коренной бирмингемец, и весь разговор шмыгал своим длинным костистым носом. «Везде. Везде перебывал. Люблю поездить, ага? Испания, што только ни назови. Везде я побывал. Все переделал».

Хотя ничего особенно конкретного ни о себе, ни о доме он не говорил, ей Драч задал кучу вопросов. Теперь, когда залог был у него, она задумалась, не намеренно ли он уклонился от разговора о других съемщицах, в то время как она приняла его короткие, невнятные ответы за равнодушие. Он скользил большими выцветшими глазами по ее телу, но уводил взгляд в сторону, когда Стефани смотрела прямо на него.

Ей не хотелось думать о его лице. Ей не хотелось здесь быть. Уже не в первый раз с тех пор, как покинула Сток под крики мачехи, она спрашивала себя: «Что же ты натворила?»

Три

В ванной было так холодно, что Стефани задумалась, стоит ли принимать душ. Воздух кусал лицо, щиколотки и ступни. Даже с горячей водой, хлещущей в ванну и создающей пар, мысль о том, чтобы раздеться, обещала страдания.

Грязь и пыль прилипли к ступням, пока она спускалась по лестнице к общей ванной на втором этаже. Надо было надеть кроссовки, или покончить со своей нелюбовью к шлепанцам – у них есть свои плюсы.

Она потрогала батарею. Та была раскаленной, но не могла передать никакого тепла тесному помещению.

Ванная была абсолютно сухой и пыльной. Красный половик, такой же жесткий и рассохшийся, как ковер у нее в комнате, шуршал под ногами. Стены были оклеены простыми обоями водянисто-желтого цвета. В углах над унитазом и раковиной отсыревшая штукатурка покрылась темной сыпью плесени. К сливному отверстию раковины присохли старые черные волоски. Стефани задумалась: осталась бы она здесь, если бы вчера как следует осмотрела ванную? Хотя, честно говоря, бывали в ее жизни и похуже.

Присев на унитаз, она уловила какой-то намек на дурной запах который отказывался полностью раскрыть свой источник. В воздухе ванной воняло сыростью и старым ковром, но присутствовал и оттенок омерзительной сладости мяса из мусорного бака.

Вытереть грязную, потерявшую цвет эмаль ванны мокрой туалетной бумагой было лишь способом потянуть время перед входом в душ. Когда ее в последний раз чистили?

На третьем этаже был только туалет без раковины, так что альтернативы, несмотря на размер здания, не было. Но раковина и сиденье унитаза были пыльными до того, как она ими воспользовалась, что казалось странным, потому что она слышала, как здесь совсем недавно спускали воду, а значит, сюда кто-то заходил.

Насколько она понимала, на первом этаже располагалась отдельная квартира, еще одна – на четвертом, и шесть спален в коммунальной части дома: три на втором этаже, три на третьем, и только одна полноценная ванная. Жуть. Мысль о том, что кто-то не помыл руки, воспользовавшись туалетом сегодня поутру, заставила ее поморщиться. «Что за люди тут живут?»

Стефани проверила время на телефоне. «Лучше пошевеливаться».

Она положила бутылочки с шампунем и кондиционером за покрытые пятнами краны над ванной. Когда комната заполнилась достаточным количеством пара, чтобы создать иллюзию тепла, она пересилила холод и сняла халат, футболку и нижнее белье. Она не дрожала, а скорее тряслась. К тому времени, как она ступила под струи воды, ноги и пальцы рук онемели.

Окно было закрыто, батарея работала. Почему же так холодно?

Когда заря пробилась через ту часть окна, что была почище, солнце осветило оконный проем, забранный крашеной железной решеткой, приделанной к стене снаружи.

«А что делать, если пожар?»

На окнах в ее комнате решеток не было, так что, возможно, они предназначались только для защиты нижних этажей – еще одна деталь, которую она вчера упустила, стремясь выбраться из «камеры». И еще одна причина бежать отсюда.

Сама идея очередного переезда выматывала, но оставаться тут она не могла. Ей хотелось убежать в какое-нибудь знакомое место.

«Райан».

С тех пор, как она прибыла в Бирмингем, когда бы ей ни овладевали страх и неуверенность, первым делом ей хотелось позвонить своему бывшему, Райану, и спросить, не может ли она вернуться в его комнату – хотя бы до тех пор, пока не найдет работу в Ковентри или где-нибудь неподалеку. Но это будет невозможно до выходных, потому что ей нужно было отработать три дня на дегустациях. Она заработает сто двадцать фунтов. А возвращение в Ковентри будет еще и свидетельством полного отчаяния; от одной этой мысли ее чувства опускались на четвереньки, принимая обличия вины и тоски.

Она не хотела снова через все это проходить. Она не хотела быть с Райаном. В этом она не сомневалась. Ее пребывание в его комнате будет неуместным и почти невыносимым. И если она с извиняющимся лицом вернется в жизнь Райана, значит, ей снова придется спать в его постели, а ему – ворочаться на полу в спальном мешке.

Возвращение в комнату Райана, но не к нему, будет означать слезы, в основном его, и возрождение неудобства и неловкости, которыми будут полны несколько ночей в его жилище. Им овладеет отчаянное желание снова быть с ней. Это была одна из главных причин, по которым Стефани уехала в Бирмингем в поисках работы: чтобы отрезать их друг от друга.

Эти размышления приводили ее к коротким всплескам надежды, исчезавшим в знакомом водовороте удушливого бессилия, и кончались страхом. «Ничего нового». Она всегда оказывалась в чужих домах, охваченная беспокойной тревогой или парализованная сожалениями. Как можно было быть такой дурой и думать, будто она сможет в одиночку закрепиться в незнакомом городе?

Помня о времени, Стефани быстро вымыла голову, непрерывно крутясь под струей воды, с трудом вырывавшейся из покрытой накипью лейки душа. После нескольких минут неудобства она выбралась из ванны и закуталась в полотенце, стуча зубами от холода.

Единственной светлой стороной этого опыта было то, что в ванне ей больше мыться не придется. По пути с работы можно будет купить металлическую мочалку и чистящее средство в магазине «Все за фунт» и до самого переезда пользоваться только раковиной. Никто не узнает. Размышления о том, насколько терпимым она может сделать свое пребывание в доме № 82 по Эджхилл-роуд, прервал голос.

Забыв на мгновение о холоде, Стефани отступила от ванны, потому что ей почудилось, что голос донесся из слива.

Клубы пара достигали потолка. Она помахала руками перед лицом, чтобы лучше видеть.

Тишина.

А потом она услышала его снова: тихий голос где-то рядом с полом. Но обращался он не к ней; казалось, говорят в угол или даже в пол. Может, этажом ниже?

Она проследила, откуда доносился голос, и задумалась: может, это жильцы с нижнего этажа, и какая-то прихоть акустики или полость в здании разносят голоса по соседним комнатам?

Стефани опустилась на четвереньки. Но половик был настолько грязен, что она немедленно села на корточки, отряхивая налипшие волосы и пыль с мокрых ладоней.

– Как меня зовут?

Стефани встала и попятилась к ближайшей стене. Открыла дверь ванной, выпуская пар, чтобы разглядеть женщину, бормотавшую всего в нескольких футах от ее лица.

Как меня зовут? – Вопрос прозвучал снизу, будто кто-то лежащий в ванне заговорил во весь голос.

И кто бы это ни был, он продолжал бубнить, словно удаляясь. Стефани почти могла разобрать слова, которые, хоть это и было невозможно, казалось, доносились из-под ванны. Она подошла ближе, сглотнула спазм и постучала по ванне, надеясь, что заставит голос умолкнуть:

– Эй! А можно…

Говорящая либо не услышала, либо проигнорировала ее и продолжила стремительный словесный поток, обращаясь то ли к самой себе, то ли к невидимому собеседнику. Женщина поспешно что-то излагала кому-то – но не Стефани.

Она опустилась на четвереньки и обшарила руками половик возле ванны, хотя не знала точно, что хочет найти. В нос ударил запах влажных тряпок с ноткой канализационной вони. Наверное, в комнате снизу дырка в потолке, и она слышит обрывки чьего-то разговора или телевизор.

Стефани прижалась ухом к боковой панели экрана под ванной.

– …до того, как здесь… тогда. Некуда… туда, где другая… холод… меня зовут?

Должно быть, телевизор или радиоспектакль, слышный из комнаты под ванной. Голос должен был доноситься снизу. Она не хотела верить, что он может исходить откуда-то еще.

Стефани собрала свои вещи и поспешила в более теплый коридор второго этажа. На лестничной площадке она остановилась в шоке и недоумении и подумала: господи, куда же это я переехала?

Четыре

Когда она покинула комнату, одевшись для работы в сапоги, последние свои приличные черные брюки, белую блузку и пальто, в доме было еще настолько темно, что на этажах и лестнице требовался свет.

Потолочные лампы с таймерами включались ненадолго. Зажигаясь, они освещали старомодные зеленые обои, местами ободранные до штукатурки или перемежавшиеся с полосами обоев поновее, белого цвета. Исцарапанные плинтуса и древние стенные панели были покрыты таким толстым слоем краски, что невозможно было разглядеть изначально украшавшие их узоры. Если она шла достаточно быстро, то могла достичь следующего круглого выключателя до того, как за ее спиной с пугающей быстротой опускалась тьма. Не тот дом, по которому ей хотелось бы ходить ночью. Она подавила эту мысль.

С неудержимым стремлением покинуть здание Стефани сбежала вниз по лестнице. Она гадала, наберется ли храбрости еще раз переступить порог этого дома после работы, хотя бы для того, чтобы собрать вещи и отправиться… куда?

Свернув на последний пролет не покрытой ковром лестницы, ведущей в холл, она услышала шарканье кожаных подошв по паркету: шаги предшествовали щелчку замка и скрипу входной двери. Стефани вздрогнула, но потом поняла, что это, наверное, кто-то из других жильцов вышел из дома раньше нее. Ей казалось, что это мужчина. Но в комнатах жили только девушки, так что, возможно, это был домовладелец.

Если она расскажет о пережитом, то, может быть, получит объяснение звукам в доме. Стефани поспешила вниз.

Входная дверь закрылась прежде, чем она достигла последней ступеньки. Она стремительно пересекла холл, стуча и царапая каблуками по паркету, и с трудом открыла дверь.

Во внешнем мире нехотя занималось то, что в это серое время года сходило за свет, однако на дорожке никого не было, а калитка оказалась закрыта. Она не могла настолько отстать от человека, только что вышедшего из здания.

На короткой дорожке, по обеим сторонам от маленькой ржавой калитки, доходившей ей до бедер, стояли шесть мокрых мусорных баков. В остальном двор был мешаниной из сломанной плитки, мусора и высоких сорняков. Пучки мокрых листьев, свисавшие с неухоженных деревьев, шлепали по окнам первого этажа и скрывали нижнюю часть дома, поэтому вчера она и не заметила решеток. За древними белыми клетками из железных прутьев виднелись только черные занавески на окнах. Дождь шелестел флажками полиэтиленовых мешков и пакетов из-под чипсов, плененных разросшейся живой изгородью, которая скрывала фасад дома от улицы.

Охваченная потребностью в человеческом общении, Стефани отперла калитку и вышла на Эджхилл-роуд. Ее голову наполнил шум машин с т-образного перекрестка в конце улицы. Она посмотрела налево и направо. Фонари сияли желтым и освещали отвесно падавший дождь, который шел уже несколько часов. Поверхность дороги казалась маслянистой, машины – отяжелевшими под второй, водяной оболочкой, деревья – закоченевшими от холода. Тусклый и убогий мир был промокшим и пустым. Так куда же делся мужчина?

Стефани посмотрела на дом. Закопченные красные кирпичи, по которым струится грязная вода. Черные водосточные трубы. Над деревьями виднеются старые деревянные рамы окон второго этажа. Выцветшие занавески. Только верхний этаж мог похвастаться жалюзи. Внутри не было видно ни огонька. Здание казалось заброшенным. Она не помнила, чтобы вчера оно так выглядело. Наверное, дело в освещении и погоде, или в недостатке сна. Если бы солнце не выглянуло ненадолго во время вчерашнего осмотра, она вряд ли зашла бы внутрь.

Съежившись, пряча голову от дождя, она прошла к остановке в начале улицы и быстро написала Райану сообщение:

«Я СДЕЛАЛА УЖАСНУЮ ОШИБКУ [ОПЯТЬ!]

МОЖЕШЬ МНЕ ПОМОЧЬ?»

Пять

Стефани вернулась в дом после семи. Дождь все еще поливал Северный Бирмингем. Фонари на Эджхилл-роуд стояли так далеко друг от друга и светили так слабо, что дома казались размытыми и куда более негостеприимными, чем утром. Или, может быть, они выглядели угрожающе теперь, когда ей было чего бояться. Она не была уверена, но задумалась, был ли здесь хоть какой-то дневной свет, пока она работала в большом торговом центре «Буллринг» – мире стали, стекла, мрамора и показного изобилия, который выплюнул ее под дождь, как только она отбыла свою дневную повинность.

Люди, с которыми она работала, и само место выглядели равнодушными и даже отдаленно не были приветливыми, словно транслируя: «Не привыкай к нам». Она не могла не принимать это близко к сердцу.

Обычно она заводила приятелей на временных работах, во время долгих часов скуки и однообразия, всегда давивших сильнее, чем важный труд. В прошлом она даже обменивалась телефонными номерами и электронными адресами с другими работницами на складах, фабриках на обслуживании каких-то мероприятий. Но яркие лампы и магазины дизайнерской одежды «Буллринга» наделили парочку девиц, с которыми она работала, чувством превосходства, которое демонстрировали и многие из покупателей, как будто все они привыкли к роскоши и не были ею впечатлены. Обе ее коллеги считали себя моделями.

«Какая еще рецессия?» Со своими толпами, которые щеголяли дорогими прическами, новыми шмотками, смартфонами и бумажными пакетами с яркими логотипами и веревочными ручками, торговый центр казался обособленным пузырем, существовавшим за пределами любого знакомого ей мира. В то время как она дошла до закрашивания царапин на единственной паре сапог карандашом для глаз, остальные, казалось, существовали в беспроблемном достатке. Это не укладывалось у нее в голове, словно волшебство. Где все те люди, у которых, как у нее, нет денег? Прячутся по убогим жилищам, как сама Стефани?

За исключением получасового перерыва, проведенного на лавочке в «Буллринге» за просмотром на огромном экране беззвучных новостей о наводнении в Корнуолле, Йоркшире и Уэльсе, она простояла на ногах почти восемь часов. Устала настолько, что спотыкалась, говоря свое «Здравствуйте, не хотите попробовать наши новые итальянские роллы? Всего двести калорий в одной…» Она назвала двух женщин «сэрами», а к концу дня картинка в ее глазах начала рябить по краям. Ей нужны были восемь часов сна, а прошлой ночью она проспала всего три. Желудок Стефани пылал от голода.

Облегчение от конца рабочего дня испарилось при виде дома. Здание казалось более влажным и неухоженным, и еще более заброшенным, чем поутру, когда она торопливо его покидала. Оно выглядело угрюмым и жаждущим остаться в одиночестве в холодной темноте. Каким бы оптимизмом и уютом дом ни обладал раньше, они давно улетучились. Характер его казался теперь очевидным.

«Не думай так».

Стефани остановилась в коридоре, чтобы включить свет и проверить почту: реклама азиатских мини-рынков, жареной курицы и доставки пиццы вперемешку с карточками местных служб такси. Жильцам ничего не предназначалось за исключением требования оплаты счетов от «Бритиш Гэс», обращенного к какому-то мистеру Беннету. Все остальные белые конверты были адресованы «Дорогому Домовладельцу».

Маленьким облегчением было то, что она не оповестила банк и врача о смене адреса. Займется всем этим, когда найдет новое жилье в новом доме. А еще Стефани опасалась, что если постоит еще немного, глядя на выгоревшие обои, непокрытые ковром ступени и одинокую закрытую дверь в конце холла первого этажа, то не сможет подняться в свою комнату.

«Придерживайся плана». Она репетировала его весь день. «Поешь, потом сходи к хозяину и сообщи, что съезжаешь. Спроси, можно ли оставить сумки до утра понедельника. Забери свой залог. Найди новое место за выходные. Смирись с тем, что внесенная вперед оплата за месяц скорее всего пропала, но все равно постарайся ее выбить, чтобы перекантоваться пару дней в дешевой гостинице, пока не найдешь новую комнату».

Если ей не вернут арендную плату, придется остаться в этом доме до понедельника.

«Стоп! Не думай об этом… Решай проблемы по мере поступления.

Ты сможешь. Ты сможешь. Ты сможешь».

Молча повторять эту мантру весь день, чтобы отогнать жалость к себе, казалось нелепым. Но теперь, когда она вернулась, дом источал беспощадность, удерживающую силу, которая осушает любое сопротивление.

– Он такой, каким ты его видишь, – сказал вчера Драч, ухмыляясь щербатым ртом. Но это было клише. Это была неправда. После шести месяцев вдали от родного дома она знала, что нужно сопротивляться тому, как меняют тебя эти деморализующие места. И она всегда им сопротивлялась.

«Закалка характера» – сказали бы другие о том, что она испытала. Но это тоже было клише, которым легко пользоваться, когда трудностями закаляется не твой характер.

– Ты умная девочка. И красивая. У тебя все получится, – сказал однажды папа после их тягостной поездки в Аберистуит, когда Стефани поняла, что не сможет позволить себе университет, как бы хорошо ни сдала экзамены.

«Почему ты не пришел меня повидать в ночь своей смерти, папа, и не сказал, что мне, на хер, делать?»

Стефани ненадолго задумалась, для чего используется первый этаж. Может, там тоже есть жильцы? Она спешно миновала тихий второй этаж и взбежала по накрытым ковровой дорожкой ступеням на площадку третьего, шлепая на ходу по выключателям, достигая следующих до того, как за спиной погаснет свет.

Она замешкалась возле своей комнаты, и этого хватило, чтобы погрузиться в резко упавшую тьму, порожденную трехсекундным таймером потолочной лампы, достигшим конца своего жалкого цикла. «Каким жадным ублюдком надо быть, чтобы так экономить на электричестве?»

Только внешнее мерцание далекого уличного фонаря, сочившееся через лестничное окно между вторым и третьим этажами, создавало какое-никакое освещение.

Стефани зажала длинный ключ в пальцах и внимательно прислушалась.

За дверью, ведущей в ее комнату все было тихо.

Она с трудом поборола дрожание нижней губы, когда вспомнила шелест и треск полиэтилена под кроватью, скорбный голос, пружины матраса, продавившиеся под дополнительным весом. «Что творилось в этой комнате прошлой ночью?»

Может ли ночное выпрямление половиц в старом здании со смещающимся фундаментом звучать как шаги? Слышала она радио из соседней комнаты или беседу, или, может, кто-то разговаривал сам с собой? Были ли под кроватью мыши? А что случилось в ванной этим утром? Не сходит ли она с ума?

Шизофрения. Психоз.

Стефани толкнула дверь в свою комнату куда сильнее, чем намеревалась, и протянула руку внутрь, чтобы включить свет.

Шесть

Все было таким, каким она его оставила: обшарпанный пластиковый столик, старая кровать, укрытая ее фиолетовым пуховым одеялом, красный ковер на половицах, выкрашенных бурой водоэмульсионной краской, жутчайшие черные с золотом шторы, белая прикроватная тумбочка, не сочетавшаяся по времени и стилю со шкафом из фальшивого грецкого ореха. Комната, выглядевшая как потенциальное место самоубийства после долгого периода депрессии, одиночества и нищеты, была обставлена тем, что было, да мебелью из комиссионок. Гипсовые стенные панели, железная каминная решетка и плинтусы из твердого дерева намекали на буржуазную пышность, выцветшую настолько, что она стала почти неразличимой за пошлостью. Комната бедная, но в каком-то смысле слишком обжитая. Отягощенная прошлым, но опустошенная невниманием. «Отчаяние»: инсталляция, сооруженная из барахла, отданного даром на Gumtree [2]. Премию Тернера она взяла бы с легкостью. Стефани поразилась улыбке на собственных губах и поняла, что оглядывает комнату новым взглядом; с придирчивостью, порожденной смертью самообмана.

Она бросила сумочку и пакет из супермаркета на кровать, но не стала снимать сапоги, потому что половицы были пыльными, и потому что они скрипели, и из-под них слышались необъяснимые голоса.

Она задушила эту мысль. Поставила телефон на зарядку. Воткнула свой айпод в соседнюю розетку. Заперла комнату и направилась в кухню с пакетом из «Теско Экспресс». Коробочка с салатом, который нужно было съесть сегодня, и мясной пирог со столь же неумолимым сроком годности бились о ее бедро, пока она спускалась по лестнице.

Кухня была на площадке второго этажа, напротив ванной; обе комнаты общего пользования располагались перед лестницей. Другие двери в коридоре этажа удалялись от нее в сторону фасада и исчезали во тьме.

Под дверью комнаты с правой стороны она заметила теплую и приветливую полоску электрического света. Из-за двери не доносилось ни звука.

В кухне из-под лимонно-апельсинового линолеума виднелись плинтусы, окаймленные черной пылью. В один из углов был задвинут столик. Она провела пальцем по широкой угловой стойке, и подушечка потемнела от пыли. Пластиковое ведро с откидным верхом было пустым и пахло древней хлоркой. Чистящее средство и известковый налет эволюционировали в белый порошкообразный бордюр на сухой кухонной мойке. Озадаченная, Стефани подошла к старенькому холодильнику и открыла дверцу. Совершенно пустой, с решетчатыми полками. Старые пятна покрывали поверхность ящика, обещавшего «сохранить свежесть овощей». В какой-то момент холодильник опустошили, но не вымыли. Морозилка превратилась в цельный кусок льда, сломавший петли на дверце камеры.

Черные следы от пролитого вокруг конфорок электрической плиты также были давними. Она сковырнула два из них с эмалированного металла. Они выглядели как расплющенные и высохшие черви.

Как и ванную, кухню уже долго не использовали, и прибирались здесь тоже давно. Даже мышеловки оказались старыми: приманки в них уже не было. Окаменевший черный рис мышиного помета в углах порос серым мехом пыли, словно катышки поглотил чудовищный грибок.

Драч сказал, что здесь живут и другие, так как они готовят еду? Питаются в кафешках? Еда на вынос была в таких местах не редкостью, особенно если хозяйствовали мужчины, но здесь-то, вроде как, были одни женщины. А так сразу и не скажешь. И кто может себе позволить ежедневную еду на вынос? Не те, кто здесь живет. Мельчайшая крупица ложной надежды, что Стефани сможет посидеть здесь с другими девочками за чашкой кофе, жалуясь на работу, пока на плите с шипением жарится общая картошечка, погасла, как последняя искра в холодном камине.

Однако же, включив микроволновку, чтобы посмотреть, работает ли та, и, повозившись с кнопками, меняющими сообщение на экранчике с «ПРИВЕТ» на «РАЗМОРОЗКА» и «УКАЖИТЕ ВЕС», она услышала снаружи шаги: высокие каблуки прошлись по паркету нижнего этажа, прежде чем подняться по лестнице на второй.

«Девушка!»

Заранее подготовив самую теплую свою улыбку, Стефани подошла к двери кухни.

– Эй! Привет! – позвала она.

Звук шагов смягчился, когда они достигли ковра на площадке второго этажа и направились на третий, не замедлившись. Разве Бирмингем не должен быть дружелюбным? Большим сердцем Англии? Придется ей выползти из задницы Англии прежде чем найти сердце.

– Привет. Здрасьте, – сказала Стефани и вышла в коридор перед кухней.

Девушка миновала первую часть лестницы на третий этаж. Стефани немногое увидела, лишь грациозный силуэт на фоне незанавешенного окна на лестничной площадке.

«Она живет на моем этаже». Эта мысль так взбудоражила Стефани, что она отчаянно хлопнула по выключателю на стене снаружи кухни. Но девушка уже направилась по лестнице к третьему этажу, оставив Стефани только приглушенный стук высоких каблуков.

– Эй. Извини. Я только хотела познакомиться…

Окутанная запахом духов девушки, Стефани последовала за шагами. Запах был сильным, но приятным. Ей показалось, что она его знает – наверное, когда-то нюхала пробник в «Дебенхэмс». Когда Стефани повернула на лестнице и показался третий этаж, свет внизу вырубился со щелчком и оставил ее в темноте.

– Эй. Привет! – ее голос стал резким; она только хотела поздороваться с соседкой. Та должна была ее услышать. И очень странно, что девушка так быстро поднялась по лестнице и не включила свет. Должно быть, она давно тут живет, раз преодолевает рельеф местности столь уверенно.

Стефани поднялась на третий этаж и потянулась к ближайшему выключателю. Стук каблуков и шорох одежды удалялись от нее в темноте, и быстро к тому же, словно при беге. В скважине загремел ключ.

– Привет, – повторила Стефани, на этот раз еще громче, и включила свет, который ненадолго показал женщину, заходившую в комнату напротив ее собственной, посреди коридора. Недолгий взгляд на длинные светлые волосы, бледное лицо, обтягивающие джинсы и темные туфли на высоком каблуке – вот и все, что ей досталось, прежде чем дверь захлопнулась и была заперта. Внутри комнаты щелкнул выключатель.

– Ну, как хочешь.

Стефани вернулась в кухню; ее шагам аккомпанировал сердитый лай собаки, доносившийся с улицы. Лестничный сквозняк пах мокрым двором, и она поежилась. Девушка стремилась избежать контакта: ее движение через темноту ускорилось, когда Стефани заговорила. Бегство. С чего бы это?

«Ты здесь недолго пробудешь, так что не забивай себе голову. Может, она и считает себя гламурной кошечкой, но живет-то в этой жопе».

В кухне Стефани распахнула двери шкафчика у плиты и обнаружила две тарелки. Она сполоснула их под холодной водой, потому что средства для мытья посуды не было, а потом поставила пирог в микроволновку. Есть она будет у себя в комнате. В таком месте иначе нельзя.

Невежливая девчонка в темноте заново разожгла ее боевой дух. Как только она расправится с едой, то сразу поднимется и поговорит с домовладельцем. Неудивительно, что он не высовывается, сдавая такую дыру. Он был в восторге от ее интереса к комнате, и жалкий энтузиазм Стефани сделал ее легкой добычей. Драч буквально трясся от счастья, когда она вручила ему триста двадцать фунтов.

Триста двадцать фунтов наличкой!

Семь

Дверь в квартиру Драча Макгвайра была изукрашена, словно парадный вход в дом богачей из Западного Мидленда. Она щеголяла бронзовым дверным молотком и глазком, и блеском светлого дерева, намекая, что посетитель прибыл в непростое место, и, вероятнее всего, недооценил значительность людей внутри. Вид входа в квартиру домовладельца еще сильнее укрепил подозрение Стефани, что все ее предположения относительно здания и людей в нем могут быть совершенно неверны.

Еще страннее была маленькая камера видеонаблюдения, установленная высоко на стене над дверью. Не новая, а из тех старых, что выглядели, словно кинокамеры формата «Супер 8», приделанные к опоре.

Стефани постучалась, и прошла почти минута, прежде чем были отперты несколько замков и цепочка выехала из защелки. Дверь приоткрылась на пару дюймов. Показался один глаз, голубая радужка которого была так бледна, что вызывала мысли о морской живности, а с ним нос вроде лошадиного – не как у королевского скакуна, а скорее как у клячи, искривленный тяжким трудом и драками. Нимб кудрявых волос озарялся тусклым светом.

– Чего?

Стефани подняла взгляд к камере.

– Все нормально, я вас не грабить пришла.

Драч не улыбнулся.

– Што за проблема? Вечер на дворе. Говорил же – если чего сделать надо, сообщай до шести.

«С чего начать?» Стефани удержалась и не стала рекомендовать снос.

– О, нет, не в этом дело. Мне просто нужно с вами поговорить. Кое-что случилось. Мне, э… Мне надо съехать.

– А? В смысле? – Это был скорее агрессивный вызов, а не вопрос, и ее решимость пошатнулась, словно неожиданно оказалась на тонком льду. И так же быстро Стефани напряглась, раздраженная его тоном.

Дверь открылась на целый фут. Проем заполнило лицо Драча, а следом за ним одно голое плечо и рука. Рубашки на нем не было, только мягкие спортивные штаны, из-под которых виднелась резинка трусов «Кельвин Кляйн». Одежда выглядела новой; вчера это было не так.

Тело домовладельца было похоже на те, что она видела у наркоманов и женщин с расстройством приема пищи: тонкая кожа, натянутая на шишковатое лицо и жилистые конечности. Стариковская костлявость в нестаром теле. Она всегда гадала, работают люди над таким «видком» или он у них в генах. Казалось, они вступили в пожизненную вражду с телесным жиром, и в итоге внешность их бросалась в глаза, но не привлекала. Волосы, однако, недостатка в питании не испытывали: они были густыми и настолько ухоженными, что она заподозрила в них парик. Пышные кудри вокруг стареющего лица. Мужчина средних лет в одежде подростка.

– Я передумала. Насчет комнаты. Я пришла забрать залог.

Драч сощурился, и в одно мгновение она поняла, что разозлила его. Он быстро расслабил лицо, шмыгнул и переменил тактику. Он собирался убеждать, юлить и уклоняться – на такие выражения лиц Стефани за свою жизнь насмотрелась.

– Я щас не готов это обсуждать. Я к тебе завтра зайду…

Она оборвала этот словесный поток, пока он не разлился рекой:

– Я завтра работаю. Выхожу рано. Это много времени не отнимет.

Вчера, во время разговора, он ей сразу не понравился, но Стефани знала, что большинство хозяев в таких домах – поганцы; это подразумевалось по умолчанию. Дома для сдачи в аренду манят к себе жулье. Однако отчетливо было заметно, что он обожает звук собственного голоса, обожает делиться собственными мнениями и «мыслями», уходя при этом от ответа.

Стефани подозревала, что он еще и рисуется, поскольку она была молодой и привлекательной, а ему хотелось выглядеть умудренным жизнью. Она не планировала задерживаться надолго – максимум на несколько месяцев, пока не найдет работу в Лондоне, – и поэтому решила, что сможет его потерпеть. К тому же, он был некрупным и не источал похоть или враждебность. А еще здесь жили другие девушки, он так сказал, и этот факт ее ободрил. Но насколько внимательно она на самом деле оценивала Драча, если так жаждала отыскать другую комнату не больше чем за сорок фунтов в неделю? Спустя всего одну ночь под крышей дома № 82 по Эджхилл-роуд в нее обвиняюще вгрызалось понимание, что она подавила свои подозрения и инстинкты. В груди Стефани пылала изжога досады.

Направлял вчерашнюю беседу именно он, а она ему позволила. Оба они были неискренне веселы и источали позитивную энергию, потому что он был близок к деньгам, а ей так хотелось комнату. Совсем не редкий обмен шкурными интересами, за который она сейчас презирала себя.

Когда Стефани спрашивала о центральном отоплении, о душе, он, казалось, развеселился, чуть заметно усмехнулся и сказал:

– Все это, все это, – «это» произносилось как «енто», – установлено. Самолично сделал. Этому меня папаня научил. Как мастерить, типа.

Но сегодня вечером темперамент Драча претерпел изменения, и он пытался отогнать ее от своего порога.

– Я занят. Люблю отдохнуть вечером. Штоб никто не тревожил. Я, веришь, очень замкнутый. Сама-то не захотела бы, штоб я стучался к тебе, когда ты устроишься на вечер.

Она подозревала, что, прогоняя ее, он пытался еще и навязать видение себя. Она ненавидела это во взрослых мужчинах, которые знали, что не привлекают ее. И очень ему нравилось слово «вечер». Видимо, Драч думал, что оно придает ему авторитета, культурности, респектабельности. Жулик с претензиями.

Она заговорила медленно, но не смогла избавиться от напряженности в голосе:

– Прошу прощения. Но еще даже не девять. Я работала весь день. И мне нужно разрешить этот вопрос сейчас.

– Тебе нужно разрешить вопрос, – повторил он за ней саркастично, и она заметила проблеск редких зубов между полными губами, которые выглядели до нелепого чувственными среди всех костистых впадин его лица. – Сейчас не время и не место, штоб разрешать такого рода вопросы.

Он напускал на себя интеллектуальность и думал, что был умен. Из-за этого она еще тверже решила выбить и залог, и плату.

– Ну, то есть, на мне и рубашки нет, – добавил он, думая, что это смешно. Он показал еще большую часть своего торса и был им горд. Пусть и худое, тело его было мускулистым, и он хотел, чтобы она заметила его «кубики». – Но вот што я тебе скажу. Я скоро к тебе спущусь.

Ее переполнила злость, которая и на самом деле была такой горячей и красной, как о ней говорят.

– Это не займет много времени. Мы можем…

– Я не буду говорить полуголым на пороге, девочка. Мне это обдумать надо, типа. Ты была очень щаслива снять эту комнату. Прям ключ у меня из руки вырвала. А теперь пришла ко мне на порог требовать деньги, которые, будем друг с другом честны, уже и не твои.

– Я совершила ошибку. Все меняется. Мне нужно… – она замолчала, разозлившись на себя за то, что включила в разговор слово «нужно»; она уже утратила позиции.

В восторге от ее раздражения, Драч посмотрел на нее свысока и улыбнулся. Он издевался над ней. Никакая юбка не выбьет из него денег.

Стефани развернулась, чтобы спуститься по лестнице, но была настолько взвинчена, что на мгновение потеряла равновесие.

– Осторожно, а то никуда не переедешь, если ножку поломаешь.

– Так осветите эту халупу как следует! – слова вырвались у нее изо рта прежде, чем она успела их обдумать.

Улыбка Драча обратилась оскалом. Даже в темноте его лицо выглядело побледневшим.

– А ты дерзкая девочка.

– Это небезопасно, – ее голос утратил силу.

– Критикуешь и жалуешься, и такими словами кидаешься в доме моей мамочки. Ты и пяти минут тут не пробыла. Чего с тобой не так?

– Ничего. Все со мной нормально. Мне тут не нравится. Я ошиблась. Я передумала. Люди могут изменить свое решение.

– Хорошо, што ты не парень. – Его голос стал ласковым, и это было хуже, чем рявканье с брызгами слюны.

Стефани похолодела. Кажется, только тогда она осознала самое очевидное в этой ситуации: она пререкалась с упрямым агрессором, бессовестной полуголой рептилией на лестнице темного дома, в котором никто не хотел с ней знаться.

Он снова улыбнулся – оскал исчез, довольный тем, что его поняли, что он унизил и запугал ее.

– Как я и сказал, я сделаю исключение из правил и спущусь к тебе, когда буду готов.

Стефани отвернулась, чтобы спрятать слезы ярости и злости, застелившие ей глаза. Она спустилась в свою комнату.

Восемь

Она уже не плакала к тому времени, когда Драч постучался к ней в дверь, но знала, что глаза у нее все еще красные. Был уже одиннадцатый час. Он дал ей помариноваться. Никогда раньше она не пускала слезу, чтобы добиться сочувствия от мужчины, который не был ее парнем, и даже в отношениях не делала из этого привычки. Она плакала не ради манипуляции Драчом Макгвайром; расстройство ее было настоящим, но Стефани была не против, чтобы он узнал, как она огорчена, если это поможет ей вернуть залог и часть оплаты. От понимания этого ей сделалось только хуже, но какие у нее были аргументы кроме слез?

Стефани открыла дверь и отошла в сторону.

– Проходите.

Драч вошел из затхлой темноты коридора. Свет выключился за то время, что он ждал, пока она вытрет нос и успокоится.

Неявный и неприятный запах дома перебивался вонью его лосьона после бритья. Стефани молилась, чтобы Драч натерся им не ради нее.

– Ладненько. Надеюсь, настроеньице у тебя получше. Подумал, што дам тебе чуть остынуть. Не люблю, когда мне грубят в собственном доме.

– Простите, что я сорвалась… Я сейчас немного под напряжением.

– Никогда бы не догадался, милая.

Драч не спеша прошел внутрь; в тандем к тренировочным штанам он надел белую спортивную майку. Кроссовки на нем были только что из коробки. Лаймово-зеленые и, судя по виду, дорогие. Со шнурка свисал ценник, как будто он просто примерял их перед покупкой. Он оглядел комнату, довольный тем, что видит:

– Нормальное местечко. По такой цене лучшее не найдешь. Не знаю, чего ты жалуешься.

Ей придется врать.

– Дело не столько в комнате. Я нашла новую работу. В Ковентри. Только сегодня узнала…

– Чего будешь делать?

– Мне надо переехать туда в эти выходные…

– Што за работа-то?

– Колл-центр. Он…

– Не знаю, чего ты с этим заморачиваешься. Говно ведь. Говенная работка. Никаких денег на такой не заработаешь. Я сяду?

Он вытащил стул из-под стола и уставился на ее сумки, полностью собранные и готовые к эвакуации.

– Время не тратила, ага?

– Мне надо быть в Ковентри к вечеру понедельника.

– К понедельнику! А ты не стесняешься набрехать, ага? Требуешь, значит, залог обратно, и жилье тебе не нравится, а все равно хочешь остаться до следующей недели?

– Только сумки оставить. Я в другом месте переночую.

– Делаешь чего хочешь, типа. Я тебе говорил, когда ты осматривалась, предупреждай за месяц. Я на неделю не сдаю. Не такое тут место.

– Я понимаю, но эта работа только возникла, и…

– Удобно как. Ну правда, только заехала, а через день новая работа? Прости, милая, я думаю, ты врешь. Лапшичку вешаешь.

– А какая разница? Я могу выселиться, если захочу. Я не обязана рассказывать вам о причинах. Но я хотела объяснить, почему мне надо съехать, из уважения. Я отдала вам деньги за месяц вперед, так почему следующий понедельник – это проблема? Я оплатила четыре недели в этой комнате. И никакого ущерба не нанесла. Но мне нужен мой залог, чтобы снять новую комнату. Мне не кажется, что это необоснованно. Я не могу выбрасывать такие деньги на ветер. Я не в том положении.

– Не в том, это верно, а то не пришла бы ко мне искать жилье за сорок фунтов в неделю. Это тебе не пятизвездочный отель, куда приходишь и уходишь, потому што отвалила кучу денег, типа. И што значит «мой залог»? Дай-ка я тебе кое-што объясню: когда ты отдала мне этот залог, деньги перестали быть твоими. Они мои, пока месяц не выйдет, типа. Мы договорились, что ты сообщишь за месяц. А я бизнесмен. Я не люблю, когда меня за нос водят. Я занятой человек.

– Пожалуйста. Мне нужно… я хочу получить эту работу.

– А я тут при чем? Это твои дела. А этот дом – мое дело. Платишь деньги – идешь на риск. Всякое случается. Мне ли не знать. Но бизнес есть бизнес, а ты согласилась на условия контракта.

– Нет никакого контракта. Я ничего не подписывала. Вы сказали, что «всем ентим не заморачиваетесь». Если я пойду в полицию…

Преображение волной прошло по его лицу, по телу. Она едва могла осознать изменения в выражении его лица, оттенке кожи, языке тела, и что они значили. Такие же перемены Стефани спровоцировала наверху, когда противилась его словам, только теперь она заговорила о полиции и передразнила его голос.

Кожа на лице Драча побледнела, не до белизны, а до сероватого, как у шпаклевки, цвета. Он уставился мимо нее, вдаль. Встал. Руки его тряслись. Он заходил взад-вперед: шаг туда, шаг обратно. Ужасная тишина, казалось, набухала и уплотнялась вокруг нее.

Словно боксер, Драч Макгвайр вращал головой и напрягал руки. Мышцы на его предплечьях и бицепсах выпирали, как канаты. Глаза превратились в щелки, но проблеск радужки стал ярче на фоне бледной кожи; даже веки утратили цвет, а каштановые волосы стали казаться темнее, почти что шерстью, отчего лицом он сделался еще больше похожим на труп, чем обычно. Это было лицо из тех, что бодаются, и плюют, и кусаются; она помнила такие по скверным пабам в Стоке.

Стефани напряглась и почувствовала острую необходимость успокоить его и выставить из комнаты, которую она сама так отчаянно желала покинуть. Ситуация неожиданно показалась ей тупиковой. Что-то глубоко внутри нее начало бормотать, и, похоже, это была паника. В ее воображении расстояние от кровати, где она сидела, до входа в здание казалось бесконечным.

– Я извиняюсь. Я не хотела все осложнять.

– Ты мной пользуешься. – Его голос был чуть задыхающимся, но звенел от эмоций. – Делаешь из меня манду.

Это слово, казалось, убрало преграду, которая сдерживала его ярость. Он начал кивать головой, и его тугие кудри задрожали – будто одобряли это внезапное преображение, будто раскрылось великое предательство. Из него и раньше пытались сделать одну из этих штук и Стефани полагала, что последствия были ужасными.

Шрамы на его переносице, одной из скул и в большой ямочке на длинном подбородке побелели, акцентируя рвавшиеся наружу слова:

– Я тебе услугу оказал, а ты извернулась и решила сделать из меня манду.

Теперь это слово прозвучало как фамилия создателя туберкулиновой реакции: Манту. Его уколотое самолюбие распухло и чесалось, что напомнило ей о мачехе: упор всегда делался на слово «меня».

Казалось, что ее ноги наполняются теплой водой. Стефани поняла, что когда женщины смеются над такими лицами, их собственные оказываются разбитыми. Ей представились глаза, заплывшие и ослепшие от побоев.

«Это еще откуда взялось?»

От полного осознания своего положения – одинокая девушка против неуравновешенного чужого мужчины – у нее перехватило дыхание. Вот как это случается с женщинами. Надо было позволить ему разглагольствовать, а не доводить до вспышки животной ярости, как мачеху и последнего парня. Слава богу, он не был пьян; это было единственное, что могло ее спасти.

– Ничего ты обо мне не знаешь. Ни обо мне, ни о моем прошлом. О моей семье. А если б знала, не было бы вот этого. – Он изобразил в воздухе костлявыми пальцами шлепающий губами рот:

– А? А? А?

Он едва мог говорить от злости:

– Вот ты и затихла.

Его замечание заставило Стефани подумать, что он часто сталкивался с людьми, которые были с ним не согласны, и заставлял их затихнуть. И просто обожал им на это указывать, добавляя к страху унижение.

Потребность заговорить завибрировала у нее в горле, отдаваясь дрожью в челюсти. Глаза словно застлало пеленой.

– Прекратите. Прекратите это! Мне не важно… Я просто хочу съехать… – последние слова, казалось, выходили тяжелыми сгустками. Она прижала к носу скомканный в кулаке платок в последней попытке сохранить достоинство. Дом, казалось, вознамерился его уничтожить.

– Лады, лады. Уймись. Ага? Уймись. Не люблю, когда ревут, ага?

Она не была уверена, выражал ли он сочувствие или отвращение, но это была хотя бы не злоба.

Его тело расслабилось так же быстро, как напряглось.

– Ну что за херня, девочка? До чего ты себя довела? Не пробуй такого с честными людьми, если не готова к последствиям, ага? Тебя, што ли, этому не учили? А? Право слово, што ты себе думала, пытаясь меня обдурить? Много кто узнал, что с Макгвайрами такое не проходит.

– Я не… Я не…

– Да, да, не надо тут. Я тебе скажу, чего ты думала, ты думала, что я типа дебил, да? Которого можно обжулить. Ага? Который купится на милую мордаху, хлопающую ресничками, ага? Не в деньгах дело. Я много получаю. Восемьдесят, девяносто тыщ иной год. Спорим, ты и подумать не могла? Дело в прынципе, вот што я тебе в башку вбить хочу. Пофиг, один фунт или тыща, прынцип один и тот же. Так меня батя научил. Жалко, что твои родители поленились.

Стефани перестала плакать. Он был не просто тиран, он был хам и грубиян. И ей хотелось сказать ему, что он тиран, хам и грубиян, и даже хуже. Ей доводилось встречать неприятных мужчин, на большинстве ужасных работ, которые она вытерпела, и в каждом баре, где стояла за стойкой. Но прямо сейчас она не могла вспомнить, сталкивалась ли с кем-то омерзительнее Драча Макгвайра. Как человек он был на одном уровне с ее мачехой. Она вспомнила искусственное дружелюбие, которое он изображал при первой встрече… в точности, как Вэл.

– Так вот, я человек не злой. Я не хочу, штоб ты расстраивалась. За кого ты меня держишь? Денег у тебя нету, это каждому видно. У всех бывают тяжкие времена. Сто шестьдесят – для меня ерунда. Я такие бабки на одежку трачу каждую неделю, и не задумываюсь даже.

Стефани осмотрела его новые кроссовки наглого, флуоресцентно-зеленого цвета, и догадалась, что ее залог уже недоступен.

– У кой-кого из нас хватает ума, штобы не тратить жизнь на колл-центры или раздачу жратвы в Буллринге. – Он издал фыркающий смешок и, казалось, ожидал, что она присоединится. Стефани и забыла, что проболталась ему об этом. Что еще она рассказала?

– Тебе нелегко пришлось. Можешь мне даже не рассказывать, ага? На тебе оно написано. Мамка твоя больше не хочет, штобы ты с ней жила. Не так и удивительно, если уж честно, с твоим-то языком. Твой бедный старый батя умер. Я это все понимаю. А ты на мели. Я даже не хотел, штобы у меня в доме кто-то жил. Забыл, что реклама торчит в витрине у этого тюрбанника. Но когда ты позвонила, я понял – этой девчоночке тяжко живется. Даже парень ее послал. Полоса неудач у нее, типа. И я подумал: надо ей помочь. Не первый раз у нас в семье подбирают приблуду. А потом ты берешь и за дебила меня принимаешь. Хорошо еще, кузена моего нет. Он не я; он в таких случаях лясы не точит. Он человек суровый.

Драч увидел, как в ее глаза возвращается страх; страх, который Стефани не могла скрыть.

Он улыбнулся.

– Не бойся, он щас не здесь. Он на юге кой-какими делами занимается, пока я с этим местом разбираюсь. Никто тут не жил с тех пор, как мама с папой померли. – При мысли о них его глаза увлажнились. – Это мой фамильный дом. Пойми уж, мне не нравится, когда его не уважают. Он для меня много значит. Не уважаешь этот дом – не уважаешь моих маму с папой, и не уважаешь меня. Мне тут бродяжки не нужны. Я здесь вырос. Я кого попало на порог не пускаю. У мамы с папой были жильцы, и я подумал, что одна бездомная девочка мне не навредит.

Стефани резко перестала кипятиться. Ощущение безнадежности, которое словно парализовало ее гортань, и все прочие чувства, кружившие у нее в голове и в сердце, обернулись подозрением. Она нахмурилась.

– Но вы говорили, что здесь живут и другие девушки. Сколько их?

Казалось, собственная болтливость смущала его теперь, когда он разогнался и нашел внимательную слушательницу.

– Я ж говорил, люди приходят и уходят. Я им помогаю. Хотя не обязан. Не нужны деньги, когда зарабатываешь столько, сколько я. Но это у меня в природе – помогать людям. Семейная черта. Всегда была. Но погладь нас против шерсти – сразу об этом узнаешь, уж поверь мне. У нас в семье сердца большие. Мамочка моя…

Она не могла больше слышать ни единого слова. Они словно скрежетали внутри нее, заставляли таращиться в ошеломленном молчании, слушая его лживое самохвальство. Она знала о нем больше, чем хотела. Они разговаривали лишь трижды, и теперь, когда триптих бесед лицом к лицу был завершен, ей было плохо от гнева. Плохо до тошноты. Стефани ненавидела себя за слезы, за то, что он так легко заставил ее плакать, за то, что сдуру очутилась здесь, и за то, что рассказала ему о себе так много.

Рассказала ведь? О чем она думала?

– Пожалуйста, уйдите.

Драч посмотрел на дверь, потом переместился на несколько футов, чтобы ее загородить.

– Постой, постой. Не надо драмы. Ты здесь только поселилась. Дай старому домишке немного времени, типа. Обживись. Вот што я сделаю…

– Нет. Я съезжаю.

– Чего я терпеть не могу, девочка, так это когда меня прерывают. Сечешь? Я вроде дал понять, что грубости не терплю, ага?

Стефани со злостью посмотрела на него, но промолчала. Она может убраться отсюда за десять минут. Вызовет такси. За одиннадцать фунтов ее довезут до центра города.

«А потом что?» Если она потратится на такси, у нее не останется ни пенни до пятничной зарплаты.

– Ну, я знаю, што его надо чуть подкрасить да подлатать. Весь дом. Поэтому цена и соответствует теперешнему состоянию, ага? Поэтому я и вернулся сюда, в родной старый городок. И когда я с этим местом разберусь, оно вернется, да? К прежнему блеску. Ты его и не узнаешь. Мы с кузеном не просто красавчики. Но пока што, ага, я сделаю так, штобы тебе было поудобнее. Как тебе? Честное предложение. Может, телик поставлю? У нас есть лишние. Креслице мягкое. Штобы было где посидеть, што посмотреть, ага?

– Нет, спасибо. Мне надо уехать. Работа…

– Нет никакой работы. Мы это уже выяснили. Ничего у тебя нет, только шмотки, в которых ты стоишь. И правду сказать, милаха, шмотки неказистые. А работу ты не найдешь, если будешь выглядеть как бродяжка без адреса. Встречают-то по одежке. Но у тебя теперь есть приличное жилье. Работа будет потом. В Ковентри мест не больше, чем тут. Везде одно и тоже. Страна в жопе. По крайней мере, те, кто не знают, чего делать. Как себе помочь, типа. Потому што никто тебе в этой жизни помогать не станет. Мамочка заставила меня это усвоить. Твоя небось тоже пыталась тебе объяснить, да ты языком трепала. Пора, типа, начинать думать по-взрослому. Пора начинать слушать. И куда это ты так поздно вечером побежишь, э? К парню? Какому-то пацану, который тебя выставил? Умный ход.

– Перестаньте! Вы меня не знаете. Вы ничего обо мне не знаете.

– Ты удивишься, столько я всего обо всем знаю. Только дурак иначе подумает о Макгвайре, девонька. А у кого из нас есть домик с шестью спальнями и обустроенным чердаком, а? У кого свой бизнес? У меня. Не у тебя. У тебя ничего нет. Но я протягиваю руку. Помощь предлагаю. Первая ступенька в лестнице. Кусать меня за палец – последнее дело, сестренка.

– Понедельник. Это мой последний день.

– Ой, какая ты упрямая. Не знаешь, што для тебя лучше. Ну ладно, понедельник так понедельник. Как хошь. Заплатила за месяц – можешь жить месяц, а можешь валить хоть щас. Мне же легче будет, честно. Только залога ты не получишь. Это не обсуждается. Ты нарушила договор. Я што тебе, благотворитель?

Драч ухмыльнулся. Она долго молчала, пока он стоял, подняв бровь, и ждал, что она будет спорить.

– Опять ты затихла. Потому што знаешь, сестренка, што сказать тебе нечего.

Он вышел в дверь боком, пружинящей походкой, довольно склонив набок кудрявую голову.

Стефани подскочила с кровати и захлопнула дверь.

Она услышала, как снаружи стихли шаги Драча, словно он думал, не вернуться ли, чтобы отчитать ее за хлопанье дверями, как будто она была подростком, закатившим истерику. Стефани снова вспомнила о Вэл, своей мачехе, и ей захотелось кричать.

Она повернула ключ в замке так быстро, что вывернула запястье, а потом прижалась к двери и ждала, пока не услышала, как заскрипели ступеньки, ведущие к его квартире. Вдалеке захлопнулась дверь.

Стефани легла на кровать и закрыла лицо руками.

Девять

Когда Стефани раздевалась перед сном, квартирантка из комнаты напротив начала плакать.

Должно быть, это ее Стефани мельком видела раньше. Высокая девушка с приятными духами издавала теперь дрожащие рыдания, и через две стены до Стефани доносились звуки, полные того отчаяния, которое поднимается с самого дна легких, от которого в горле жгучий вкус, как от морской воды. Этот звук прекрасно сочетался с ее собственным положением и самим домом, где словно бы процветало несчастье.

Вся обида Стефани на то, что девушка отказалась ее замечать, испарилась. В этом горе слышалось все, что способно сделать жизнь невыносимой.

«Плохо дело». Она не сможет просто лежать в кровати, купаясь в жалости к себе, и слушать вот это.

Соседке по коридору было очень больно. Ее отчаянием могло объясниться и то, почему она раньше не заговорила со Стефани и даже не замедлила свой бег к комнате; может, она была просто не в состоянии с кем-то общаться.

Но была ли это та же самая женщина, которую она слышала прошлой ночью за камином?

Это не могла быть она, потому что голос в камине доносился с другой стороны – кажется, из другой части дома. Так что здесь могут жить две глубоко несчастные женщины. Три, если считать ее саму.

Еще одна мысль настигла Стефани. Другая квартирантка может быть в том же положении, что и она: на мели, под давлением, под угрозой насилия за непокорность, увязшая, загнанная в угол… Преувеличивает она, или таков и был подтекст недавнего разговора с домовладельцем?

«БОЛЬШАЯ КОМНОТА. 40 ФУНТОВ В НИДЕЛЮ. ТОКА ДЕВУШКИ». Почему?

Стефани отперла дверь своей комнаты и вышла в коридор.

И встала как вкопанная, не дотянувшись до включателя.

Ощущение было сродни выходу на улицу без пальто. Температура воздуха резко понизилась – чудовищный холод дал о себе знать, как только ее окутала плотная тьма. И запах, заставивший ее замереть – запах вроде того, что бывает внутри деревянных построек, с нотками пустоты, пыли и старых опилок, как в дровяном сарае. Ее охватило чувство, что она только что ступила в какое-то другое здание. Или прежнее место изменилось так кардинально, что с тем же успехом могло быть чем-то иным.

Одинокий уличный фонарь за пределами сада скупо высвечивал силуэт деревянных перил и бледный кусок стены возле лестницы. Полоска света, падавшего из комнаты Стефани, выхватывала темный ковер и обшарпанный плинтус. Красная дверь напротив была едва видна.

Но странно – ее радовали эти смутные намеки на неказистый интерьер здания, потому что они были реальными, в то время как она чувствовала… Да, теперь она могла лучше ее распознать… она чувствовала острую скорбь. Покинутость. Как в первое утро после смерти ее папы. Безнадежность, воплощенную в полной мере, удушливую и изнурительную одновременно: такую, что сведет тебя с ума, если не пройдет за несколько минут, если не наступит облегчение. Но то, что она чувствовала этим вечером за дверью своей комнаты, было хуже, потому что неподъемное одиночество той, которая на самом деле его испытывала, не заканчивалось. Вот что было самым странным.

Это настроение или чувство, затопившее материальное пространство коридора, не осознавалось как принадлежавшее ей, как порожденное ее собственными эмоциями. И эта убежденность – что Стефани поглотило чье-то чужое отчаяние, что она, по сути, ступила в его орбиту – какой бы иррациональной она ни была, придуманной тоже не казалась.

Или нет?

Теперь, когда и сама она вышла за пределы уравновешенного состояния рассудка и того, что считала подлинной безопасностью, сделав всего лишь обычный шаг за порог комнаты, Стефани услышала собственное хныканье. И, потрясенная звуком своего тихого плача в холоде и полумраке, безбрежном до головокружения, ударила по выключателю на стене.

Но ужасные ощущения пережили неожиданное пришествие света в коридор, и рыдания объятой горем девушки тоже не унялись.

В комнате напротив свет не горел. Ее обитательница рыдала в темноте.

Стефани заставила себя пересечь коридор, чтобы зайти к плачущей девушке. Она постучала в дверь.

– Привет. Пожалуйста. Мисс. Мисс, пожалуйста. Могу я помочь? – Она снова постучала раз, затем второй, и отошла назад.

Но девушка была неутешна, неостановима, и голос соседки ее не отвлек.

Стефани решилась на еще одну попытку и сказала двери:

– Я просто хочу, чтобы вы знали, что можете со мной поговорить. Если хотите. Я живу в этом же коридоре. В комнате напротив.

Девушка начала говорить, но не с ней и не по-английски. Кажется, по-русски. Язык был таким же сложным и быстрым, как русский, разговоры на котором она раньше слышала; слова с трудом пробивались через всхлипы.

– Английский? Вы говорите по-английски?

«Просто открой дверь, – хотела крикнуть Стефани. – Мы можем общаться взглядами, выражениями лиц. Я даже обниму тебя. Только перестань, пожалуйста. Это чересчур… чересчур для меня…»

На улице гавкнула и прыгнула на всю длину цепи собака Драча.

Внутри дома, двумя этажами ниже, послышались громкие шаги, выбившие стремительную дробь из паркета.

Шаги поднялись по лестнице на второй этаж. Потом начался шумный, спешный подъем к площадке третьего.

Стефани не двигалась, не знала, что делать. Пусть и заинтересованная появлением нового жильца, она пугалась стремительной и громкой природы движения, которая также намекала, что вызвано оно было отчаянием девушки.

С щелчком погас свет. Стефани повернулась к выключателю, но смогла только прикрыть рот, из-за… чего? Движение воздуха. Неожиданный запах… что это такое? Пот? Застарелый мужской или животный пот.

Она выдохнула, чтобы изгнать зловоние из легких. Вспомнила грибной запах, который чувствовала, усевшись в автобусе позади мужчины, не имевшего никакого представления о личной гигиене. В том, что она чуяла здесь, присутствовало злое возбуждение, порожденное дурным норовом и выпивкой. Этому сопутствовало внезапное отвратительное ощущение, будто она извивается в поросших густым волосом руках, не в силах вдохнуть. Она не знала, почему вообразила такую картину, и была слишком перепугана, чтобы понять, но казалось, что смрад гнало по дому целеустремленное, мускулистое насилие.

Горячая животная вонь, в которой теперь чувствовалось еще и заболевание десен, заместила аромат старого необработанного дерева с такой полнотой, что Стефани засомневалась, существовал ли вообще запах пустот под половицами.

Инстинкт подсказал ей, что если она сейчас же не вернется в комнату и не запрет дверь, что-то ужасное и, возможно, непоправимое случится с ней этой же ночью. Мысль была иррациональной, словно Стефани опять стала девочкой, бегущей по лестнице к спальне, настолько убежденной, будто за ней кто-то гонится, что зачастую слышала шаги за спиной. Но она быстро заскочила в свою комнату и навалилась на дверь изнутри. И повернула ключ в ту же секунду, как дверь захлопнулась.

Наверху открылось окно, и она услышала, как Драч рявкнул: «Заткнись!», – обращаясь к собаке, и та заскулила, а потом умолкла.

Шаги достигли третьего этажа и остановились, будто человек задержался перевести дыхание, а затем гневный стук его ног направился по коридору, к ее комнате…

Стефани отошла от двери, готовая закричать.

Шаги остановились снаружи.

Кулак ударил в дверь напротив.

«Слава богу, ему нужна она, а не я».

Дверь напротив открылась.

– Нет, – прошептала Стефани. «Не впускай его!» – кричала она у себя в голове.

Тишина.

Застывшая, она стояла у себя в комнате, Она застыла в нескольких футах от запертой двери, закрыв руками рот; глаза ее слезились, потому что она не моргала; голова разболелась от давившего непонимания.

На самой грани слышимости энергично заскрипела раскачивающаяся кровать. Шум не заглушал сопутствующего ему ритмичного уханья.

Десять

После того, как Стефани заглянула в шкаф, под стол, за занавески и под кровать, она забралась под одеяло и лежала без сна с включенным светом. Она придвинула лампу ближе к краю прикроватной тумбочки, развернув металлический плафон кверху, чтобы добавить яркости к потолочному свету и чтобы, если понадобится, легче было дотянуться рукой.

Шум секса в комнате напротив был громким, но недолгим. Девушка за все время не издала ни звука. Стефани боялась, что стала свидетельницей изнасилования, потому что как женщина в таком горе может согласиться на секс с другим жильцом, да еще таким, чье перемещение по дому источало агрессию?

Это не мог быть Драч, потому что он был наверху; Стефани слышала, как он кричит на собаку. Она задумалась, не был ли шумевший мужчина обладателем ботинок с кожаной подошвой, который выходил из дома сегодня утром. Возможно, ей повезло, что она его не догнала. Первая удача, улыбнувшаяся ей в этом месте.

Она пыталась понять природу отношений между девушкой и мужчиной, от которого пахло животным, и отвращение мешалось в ней с боязнью сексуального насилия. Услышав хоть намек на сопротивление, Стефани вызвала бы полицию. Но соседка не издала ни звука, словно ее уже и не было в комнате напротив.

Мужчина все еще оставался внутри, возможно, лежал вместе с ней, словно они были любовниками. Может, они и были любовниками, бешено трепыхавшимися в паутине отношений любви-ненависти, подогреваемых агрессией, и девушка привыкла к его запаху. Стефани зажмурилась от ужаса, содержавшегося в этой мысли.

Она открыла глаза и попробовала осмыслить то, что почувствовала в коридоре: окутавшую ее холодную пустоту, пахнувшую необжитым деревянным зданием. Но так и не смогла понять, откуда взялся запах, только допустила неубедительную возможность, что почувствовала застоявшийся воздух, который поднимался… но откуда он поднимался?

То же самое недоумение сопровождало ее попытку понять источник животного запаха. От кого мог исходить настолько мощный поток грубой и дикой маскулинности? Сколько времени нужно избегать воды и мыла, чтобы взлелеять подобную вонь?

Стефани задумалась, не повлияла ли на ее восприятие стычка с Драчом. Может быть, их ссора заставила ее думать, что мужчины в этом доме для нее опасны. Она не знала. Не знала, в общем-то, ничего об этом месте и о тех, кто тут жил. Знала только, что была напряжена и испугана, и встревожена, и утомлена, а идти было больше некуда. Но еще она понимала, что какой бы ужасной ни казалась ее жизнь, кому-то неподалеку, скорее всего, было хуже. Воспоминания о горе соседки до сих пор заставляли ее нервы звенеть. Она представила, что, как и эта девушка, оказалась в чужой стране, в стране, языка которой она не знает и не может даже понять, что за дверью ей предлагают помощь.

«Как я тут оказалась?»

Она просто хотела найти жилье и работу. Возможно, ее соседка тоже хотела только этого.

Стефани сказала себе, что ей нужно просто пережить эту ночь, всего одну ночь, а если она услышит что-то рядом с кроватью, то подхватит сумку с самым необходимым, вызовет такси и поедет прямиком в центр города. Будет бродить по темноте, пока не откроется «Буллринг».

За окном тряслась, шелестела и вздыхала на ветру густая масса растительности, поглотившая неухоженный сад. Стефани представила, как грязное море лижет заднюю часть дома в попытке захватить старые кирпичи, пятнистый цемент и скрипящие балки, укрыть все это плющом и шипами, и безлистыми скелетообразными зарослями, видными из окна при свете дня. Непокорные джунгли вздымались над оградой со всех сторон сада, словно приливная волна над прибрежными стенами.

Веки постепенно отяжелели от усталости, от почти бессонной прошлой ночи. В конце концов, расслабившись, она очутилась за гранью сна.

Но лишь ненадолго, потому что постоянно вздрагивала и обнаруживала себя лежащей в той же позе в освещенной комнате, за окном которой все так же шумел сад. Один раз, вынырнув из полусна, она была уверена, что окно открылось, потому что треск и скрипение кустов и ветвей показались ей неприятно громкими, будто раздавались рядом с постелью.

Проснувшись в последний раз, Стефани поняла, что, пока она дремала, в комнате почему-то погас свет.

Одиннадцать

И в темноте она услышала голос. Женский голос. Голос из камина. Только теперь он был громче, чем прошлой ночью. И теперь Стефани лучше понимала интонацию, состоявшую из усталости и покорности: утомленный голос, казалось, перечислял обиды.

Ее ушей достигали обрывки.

– А потом ты сказал… я сказала… я бы не… неблагоразумно… Но кто я такая… Ты, ты сказал мне… Ты поклялся… это было… что-то значило… знак… боялась, тем больше я… и теперь я знаю…

Стефани лежала неподвижно и признавалась себе, что ее желание понять, о чем говорит женщина, превосходило даже невольный интерес к тому, почему она вообще слышит этот голос. Эта речь предназначалась не ей; она словно подслушивала телефонный звонок в вагоне поезда, или кого-то, кто говорил сам с собой, не осознавая, что она находится рядом.

– …вовлечен… ты… ты сказал… не так просто… должна понять…

Монотонность, непрерывность монолога также предполагала одержимость неразрешенной ситуацией, которую разум проговаривал вслух, словно бесконечный разговор с собой мог привести к ответу. Стефани часто заставала мачеху за подобным или стояла у порога в жутком неудобстве, пока Вэл взвинчивала себя воображаемыми разговорами с ней, с ее мертвым отцом, со знакомыми или незнакомыми, но известными ей людьми, вечно выставляя себя жертвой.

Только когда под кроватью зашуршал полиэтилен, Стефани перестала прислушиваться к голосу в камине. Как бы он ее ни тревожил, в его тоне была какая-то пассивность и незаинтересованность. Звуки под кроватью были неизмеримо хуже. Особенно этой ночью, потому что они свидетельствовали о том, что кто-то куда крупнее мыши пробудился всего в футе под ней.

Звук был похож на тот, что возникает, когда нечто, завернутое в пакет, медленно ворочается внутри своей оболочки. И прямо сейчас Стефани с радостью бы поверила тому, что это крыса. Но будучи единственной подлинной обитательницей комнаты, где было так холодно, – то ли от того, что страх пробрал ее до костей, то ли потому, что последние частицы тепла исчезли естественным путем в отсутствие отопления, – она почувствовала в себе нарастающий крик, а мысли ее разлетелись осколками.

Она взглянула на свое тело, но не смогла различить одеяло, под которым спала, и просто смотрела, не мигая, в бессветное пространство, начинавшееся от ее глаз и уходившее, казалось, в ледяную бесконечность.

На мгновение она заподозрила, что перевернулась, и ее макушка оказалась на уровне пола. Подозрение перешло в уверенность, потому что мозг Стефани не мог определить положение тела. И в урагане обрывочных мыслей, инстинктов и образов, из которого пытался собрать себя ее разум, ей привиделось, что пола нет вовсе, и она висит в космосе, вращаясь и уплывая от реальности.

«Я умерла. Это смерть».

Ей отчаянно хотелось двинуться, чтобы вернуть себе ощущение материального мира, в котором она должна была проснуться. Но Стефани боялась, что движением привлечет к себе внимание других существ из темноты: хищников с пустыми глазами и разинутыми пастями, меняющих курс, чтобы следовать за колебаниями в глубинах мерзлого черного океана.

Ее крик вырвался в комнату только тогда, когда у другого конца кровати, в нескольких дюймах от ее ног, застонала и заскрипела половица.

Исчезнувшие элементы физического мира заново собрались в ее сознании, подгоняемые звуком вторжения, словно земное притяжение неожиданно вернулось в черноту пространства. Понимание того, что она лежит на спине, а не вращается в воздухе, должно было принести облегчение. Но о каком облегчении может идти речь, когда кто-то стоит у тебя в ногах? Склонившийся чужак, готовый забраться к ней в постель. По обе стороны от ее лодыжек продавилась простыня.

Стефани выбросила руку из-под одеяла и попыталась нащупать прикроватную лампу.

– Нет. Не надо, – вот и все, что она смогла выдавить тихим, почти бесстрастным голосом.

Нашарила прорезиненный провод, выключатель.

Задержала дыхание.

Когда она увидит лицо, ее сердце остановится. Может, лучше пережить это в темноте… чем бы это ни было.

Стефани включила свет.

Двенадцать

Она глотала воздух, словно до опасного долго продержала голову под холодной водой. Подтянула к себе руки и ноги и забилась в угол кровати, утянув за собой одеяло. Без укрытия находиться здесь было невыносимо.

Она осматривала стены и обстановку, выглядывала за край кровати и видела только старомодную мебель в обветшалом, неухоженном помещении, и больше ничего. Под кроватью и в комнате никого не было.

«По крайней мере, никого видимого».

Она встала на кровати. Завернулась в одеяло и заковыляла по матрасу, чтобы нажать на выключатель на стене у двери и включить потолочную лампу.

Прижавшись спиной к стене, она всматривалась в пустоту под письменным столом, изучала проем между прикроватной тумбочкой и матрасом, искала бугры на занавесках – а вдруг кто-то попытался укрыться возле запертых окон.

Занавески были ровными, и никто не прятался под столом и не лежал на полу возле кровати. Комната была так же пуста, как и до того, как Стефани уснула с включенным светом.

«Свет!»

Кто его выключил? Кто-то здесь был.

«Что-то».

Что-то, способное покончить со светом.

«С чем еще оно может покончить?»

Стефани посмотрела вниз, на простыню. Под кроватью больше не шуршали. Никто оттуда не выполз. Комната была изолирована. Комната была заперта.

«А ты заперта в ней».

Она соскочила на пол, стараясь приземлиться подальше от места, до которого рука, высунувшаяся из-под кровати, могла бы дотянуться шарящими пальцами.

Стефани заглянула под кровать: половицы, многочисленные катышки пыли, фрагмент красного ковра, обычная стена в тени.

Она подошла к занавескам и отдернула их в сторону, чтобы увидеть замызганные стекла двух закрытых подъемных окон.

Сгорбившись и положив руки на столик, чтобы не упасть, она глубоко вдохнула, выдохнула, а затем снова вдохнула. Посмотрела на пустой черный камин. На давно не использовавшийся железный очаг, помещенный между двумя дорическими колоннами из твердой древесины, покрашенной в сливочный цвет. Невозможно, совершенно невозможно, но голос шел оттуда.

В коридоре распахнулась, ударившись о ка-кую-то мебель, дверь ее соседки.

Стефани дернулась и зажала рот руками. Ее лицо сморщилось, но она была слишком перепугана, чтобы плакать. Звуки и движения, и энергия, которая не могла, не должна была существовать, казалось, сливались вокруг нее, образуя критическую массу.

Тяжелые шаги пересекли коридор и замерли возле ее двери. Круглая дверная ручка быстро повернулась: один, два, три раза. Пластик ручки, болтаясь, стучал о дерево.

– Кто там? – спросила она у двери голосом, в котором едва узнала свой.

Ответа не было. Но тот, кто поворачивал ручку, тот, кто пытался войти в ее комнату, должно быть, все еще стоял там, снаружи, прислушиваясь. Она не слышала удаляющихся шагов.

День второй

Тринадцать

– Ну што, хорошо поработала? С каким вкусом сегодня булки раздавала? Не знаю, как ты такую работенку терпишь. Унизительно же, правда?

Увидев, что она вернулась, Драч победно заулыбался. Он вынырнул из комнаты в конце коридора на третьем этаже, быстро закрыв за собой дверь. Свет в коридоре погас.

Стефани вернулась только чтобы собрать все, что могла унести, и сделать самый трудный телефонный звонок в своей жизни – Райану, – прежде чем отправиться к железнодорожной станции на Нью-стрит и купить на последние деньги билет до Ковентри, покончив с катастрофой, которой обернулась ее новая жизнь в Бирмингеме.

Райан пока что не брал трубку и не отвечал на сообщения, но если бы он позволил ей вернуться в его комнату, и если бы она уехала сегодня в Ковентри, с залогом и предварительной оплатой можно было попрощаться, с чем она в этот день готова была неохотно смириться, словно с удалением зуба, которое навечно изуродовало бы ее улыбку. В таком случае Райану пришлось бы в выходные вернуться с ней сюда, чтобы забрать оставшиеся сумки, а еще – одолжить ей денег.

А иначе она вынуждена будет вечером уйти из дома и бродить по центру Бирмингема всю ночь, пока не откроется «Буллринг».

Она не провела и шести месяцев вдали от мачехи после того, как сбежала из дома, который был домом ее семьи с тех пор, как ей было одиннадцать, и который теперь принадлежал Вэл, но уже успела дойти до крайности: пустой кошелек, одолженная постель, жалость бывшего.

– Бляха. Включи его там обратно, ага?

Стефани быстро щелкнула выключателем, ее подстегнула мысль о том, что она оказалась в неосвещенном коридоре наедине с Драчом. Открыла дверь в свою комнату и шагнула внутрь.

– Подожди, подожди. Мне с тобой надо переговорить.

– Мне нечего вам сказать.

– Да и ладно. Только хочу тебе кое-што показать.

Стефани бросила сумку на кровать и развернулась, чтобы закрыть дверь, ровно в тот момент, как Драч появился в дверном проеме, помешав ей. За его спиной погас свет. Он раздраженно потряс головой и шлепком включил его снова. Стефани показалось странным, что его бесит собственная политика освещения. Возможно, это было нововведение его родителей.

Присутствие Драча заставило ее напрячься и занервничать, но он не пытался войти в комнату. Он шмыгнул своим длинным носом, кости которого стали толще из-за плохо залеченных переломов.

– Я знаю, што вчерашний разговор у нас вышел неловким.

«Неловким?» Она уставилась на него, ошеломленная.

– Мы, типа, наговорили друг другу гадостей и все такое. Так вот, я сегодня подумал. И решил, што, наверное, вчера был слишком суровым. – Явно обрадованный тем, что привлек ее полное внимание, он немедленно возобновил свои утомительные словоизлияния. – Я подумал: Драч, у тебя што, сердца нет? Девочка одна, и все такое. Новый город. Мужика нет. Друзей нет…

– Что? Что вам нужно? – терпеть это перечисление ее жизненных неудач было невозможно; Стефани скорее залила бы уши горячим воском, чем выслушала еще хоть слово.

Лампы выключились. Ей хотелось, чтобы выключился Драч. Он опять ударил по выключателю.

Когда свет вернулся, домовладелец, казалось, был поражен, что очутился в такой беспросветной тьме. Потом прищурился – как хитрый змей, – подумалось ей, но полуулыбка не покинула его лица. Драч очень медленно произнес:

– Я к этому и веду. Дай договорю.

Она подняла руки:

– Что? Я могу забрать свой залог, да?

Он поднял палец, словно говорил с непослушным ребенком:

– Ай-ай-ай. Не надо за меня говорить.

– Тогда что вам нужно?

– Если пойдешь со мной, покажу.

– Зачем мне куда-то с вами идти?

– Боже, боже, у кого-то денек не задался, только не надо на мне срываться, ага, когда я тебе услугу оказать пытаюсь.

Стефани закрыла глаза. Она провела еще одну ночь в страхе и без сна, а потом очередные восемь часов простояла возле кофейни с подносом, полным кусочков кекса, и чувствовала, будто что-то внутри нее окончательно надломилось и теперь это не починить. Она открыла глаза, а когда заговорила, в ее голосе не осталось ни яда, ни силы:

– Услугу? Мой залог – это единственная услуга, которая мне нужна.

– Ты прям как пластинка заевшая. – Драч перешел на противный фальцет, передразнивая ее голос, в отместку, как она полагала. – Залог. Залог. Залог.

Потом он ухмыльнулся и показал ей пеньки зубов:

– Есть штуки, за которые стоит просить деньги вперед, ага? И залог брать. Не смотри дареному коню в зубы, сестренка. Иди за мной, посмотрим, што ты об этом думаешь. Никакого давления. Я тебе ничего продавать не собираюсь. Я тебе услугу оказываю. Не понравится – я тебе даже сумки на улицу вынести помогу, потому што это же у тебя единственный выход, ага? Иначе зачем ты здесь?

Ей захотелось стать мужчиной, захотелось врезать ему по лицу. Но она была девушкой, и даже грубость была ей недоступна, потому что Драч был опасен.

– Пойдем, пойдем. Сюда, милая. – Драч отступил в коридор, улыбаясь ей. С этого нового расстояния его глаза казались странными, как будто сидели слишком близко друг к другу и двигались на долю секунды позже, чем нужно, словно он провел значительную часть жизни, поджаривая себе мозг травкой или клеем.

Лампы погасли, снова погрузив его в темноту.

Четырнадцать

– Ну как тебе?

При виде комнаты Стефани почувствовала себя более проснувшейся, чем за весь предыдущий день. Эта спальня располагалась на втором этаже и, казалось, не была частью того же дома, в котором находились комната Стефани, кухня или ванная. Последняя была так ужасна, что Стефани не смогла заставить себя зайти туда этим утром; перед выходом из дома она просто сделала свежий макияж у себя в комнате и напялила вчерашнюю одежду.

И, словно предыдущее утро проигрывалось заново: направляясь к выходу, она услышала мужчину, шаркавшего по паркету первого этажа; должно быть, он там и жил, потому что она была уверена, что никого не слышала на лестнице, пока спускалась с третьего этажа на второй. Должно быть мужчина два дня подряд выходил из квартиры на первом этаже и покидал дом в одно время со Стефани. Только этим утром паранойя нашептывала, что он не убегает от нее, а готовит засаду.

Стефани замерла на лестнице, услышав шаги, и не двигалась, пока не захлопнулась входная дверь. Если это выходивший из дома мужчина набросился на русскую девушку минувшей ночью, то Стефани не желала видеть даже его затылка. Потому что в таком случае это был тот же человек, что стоял и подслушивал около двери в ее комнату после того, как закончил с соседкой.

Пока Стефани пережидала на лестнице уход жильца, она заметила полоску желтого света под дверью ванной на втором этаже. Видимо, еще одна съемщица готовилась там к рабочему дню. Это не могла быть русская девушка, потому что за свое почти бессонное утреннее бдение Стефани ни разу не слышала, чтобы дверь напротив открылась.

Прошлой ночью, когда мужчина стоял возле ее комнаты, она просидела спиной к двери часа два, а потом, около часа ночи, ее сморил сон. И за все эти два часа напряженной, настороженной бессонницы она не услышала, как он уходит. Не услышала ни звука в коридоре рядом со своей дверью. И, слава богу, внутри комнаты тоже.

Когда небо просветлело с зарей, когда Стефани вскинулась, едва ли не контуженная нехваткой сна, когда наконец приоткрыла дверь, в коридоре не было ни души и ни следа запахов или ощущений, с которыми она столкнулась ночью. В комнате русской было тихо и темно.

Драч стоял, ухмыляясь, у изножья кровати в комнате на втором этаже, которую он так жаждал ей показать.

Стефани так и не вошла внутрь.

– Я не понимаю.

Большая гиенья улыбка Драча переросла в противный, булькающий мокротой смех.

– Она твоя, девочка. Если хошь. За ту же цену, все дела. По крайней мере, пока весь дом не доделаем. Подумал, што тут тебе будет удобнее, типа. Ну, знаешь, может поможет с твоей нынешней дилеммой.

– Что… – Она не знала, что сказать, как относиться к этому предложению или к комнате. Такие можно было увидеть в фильмах восьмидесятых. Две люстры с тремя лампочками в каждой роняли ледяной свет на черные стены и холодную белизну ковра и потолка, но комнату целиком не освещали. Зеркальные дверцы шкафа создавали ощущение, что комната больше, чем на самом деле.

– Я ж говорил тебе, што ремонтирую это местечко, комнату за комнатой. Для такой работы нужно время, милая. Я ее сегодня закончил. Што угодно могу сделать этими руками. «Дорчестер» знаешь, на Парк-лейн? Я там все отремонтировал. Такое мастерство и стоит недешево.

Он продолжал говорить, но Стефани едва слышала его голос, оглядывая комнату. До нее доносились обрывки фраз: «Парень сказал… сколько стоит… да хорош, говорю, за кого ты меня держишь?»

Кровать была огромной, железные спинки – декоративными, выкрашенными белой краской. Под окном стоял зеркальный столик с хромированными краями, одолженный, казалось, у парикмахера, считавшего, что у него утонченный вкус. Напротив кровати располагался громоздкий телевизор с корпусом из серого пластика. Такие, помнилось ей, были в моде многие годы назад.

– Потом я подумал о старом домишке мамы и папы… Куча работы, но мы с кузеном… как они всегда делали, пустим жильцов, типа…

Стефани чувствовала, как ароматы средства для чистки ковров и освежителя воздуха мешаются с запахом старой комнаты. Потому что это она и была: непроветренная пыльная комната с устаревшим декором, долгое время, похоже, простоявшая запертой, не используясь и не меняясь. Драч, может, и пытался тут прибраться, но краска была старой, потолок местами пожелтел. Не было ни запаха, ни признаков недавнего ремонта или переоборудования. Драч лгал. Но комната все равно была многократно лучше той, которая ей досталась; той, в которой она не могла провести больше ни ночи.

– Не обязательно решать прям сразу, но телефон у меня трезвонит весь день. Много кто здешними комнатами интересуется. Эту захапает первый, кто увидит. Но я подумал, што раз ты уже здесь и оплатила первый месяц…

Если она сможет перетерпеть еще одну ночь по этому адресу, в этой комнате, и сходить на работу в пятницу, тогда завтра вечером она сможет съехать, получив зарплату за три дня. И ей не придется сегодня звонить Райану.

Она может жить в страхе здесь, тревожиться за свою безопасность в окружении как минимум двух мужчин – или попытаться сегодня вечером уехать в Ковентри, где никогда не находилось работы даже на один день, не чувствуя ног от усталости, без денег, и очутиться под иным психологическим давлением – бывшего парня. Вот такие варианты.

«Еще одна ночь?»

По крайней мере, это была другая комната. Не та комната. Они не могут быть одинаковыми.

«Правда же?»

Драч был манипулятором, но хотел он – в этом Стефани не сомневалась – исключительно денег. С другим мужчиной ясности не было, но он даже на глаза ей не попадался, а отношения имел с русской девушкой с третьего этажа. А эта комната находилась на другом этаже.

– Хорошо. Спасибо. – Сказав это, она немедленно забеспокоилась, что ее отчаянное согласие может оказаться еще одной ошибкой, за которую придется дорого заплатить в самом ближайшем будущем.

– Так и знал, што ты одумаешься. Такой молоденькой девчоночке не стоит все время переезжать и ночевать на полу, как…

– Кто здесь жил раньше?

– Да какая разница? Ее тут больше нет. Место свободно.

– Другая комната. Которую я сняла. Там…

Он быстро повернул к ней костистое лицо, задрал подбородок:

– Что там?

Стефани не знала, что сказать. «Я не хочу жить в той комнате, потому что там привидения» – не вариант. Тем утром, как только между ней и домом появилось какое-то расстояние, слово «привидения» покрылось слоем абсурда, оно не хотело даже срываться с ее губ, иначе она бы почувствовала себя дурой.

Стефани изучающе посмотрела на Драча, и ей показалось, что после ее вопроса в выражении его лица появилась толика опаски. А может быть, это была его готовность защищать дом. Но, уставшая и запутавшаяся, она не была уверена, что может доверять своему восприятию. Возможно, ей не мог помочь никто, кроме священника или психиатра, но потребность обсудить комнату хоть с кем-нибудь, вырваться из параноидальной темницы, в которую превратился ее рассудок, стала непреодолимой.

– Она… комната. С ней что-то не так.

– Э? Ты чего несешь? Местечко старое. Подновить надо, может, но ничего серьезного, типа. Весь дом крепкий, как…

– Нет, я не об этом. Я что-то слышала. В своей комнате. Ночью.

Драч усмехнулся.

– Перепугалась, да? – Он собирался над ней посмеяться.

Она оборвала его:

– Я не просто перепугалась. Было гораздо хуже.

Драч сузил глаза, как будто скрывал их, чтобы она ничего не могла в них прочитать. Он шмыгнул:

– Не уверен, што мне нравятся твои намеки.

– Почему?

– Я такого говна не терплю.

– Но я слышала голос у себя в комнате. Две ночи подряд.

Он засмеялся:

– Ты слышала телек. Может даже и мой. Я его, кажись, включал.

– Это не было похоже на телевизор. И звуки… под кроватью. Я думала, это мыши, но я не уверена.

– Да что за херня, девочка. Прыгаешь, заслышав мышей. Не то штобы я говорил, што они тут есть. Я их всех вывел. Дом постоял пустым, вот и все.

Они забираются в пустые дома, видишь ли. Из-за холода. Может, одна и осталась.

– Но это не объясняет…

– Ты мне голову морочишь, вот што. Чего тебе надо, оплату понизить? Теперь я слышал все.

– Кто-то был у меня в комнате.

Драч перестал смеяться и шмыгнул носом. Он выглядел настороженным.

– Я кого-то слышала. Дважды. В обе ночи. Но когда я включала свет, никого не было. Кто жил в той…

– Я говорил уже, што был бы благодарен, ага, очень благодарен, если бы ты не наговаривала на дом моих мамы с батей, ага? У меня нет времени на такую фигню. Так што это не ко мне.

– Извините. – Она сказала это на автомате, хотя виноватой себя вовсе не чувствовала.

– Как бы тебе понравилось, если б я пришел к твоей мамке в дом и начал такое нести, а? Так што я попросил бы об этом больше не говорить. Это место станет просто закачаешься, уж поверь мне, когда я его подлатаю, так што и слышать ничего не хочу, ага, о своем доме. Репутация и все такое. – Он громко шмыгнул и расслабил плечи. Драчу было важно добиться своего.

Ей показалось странным, что он не называл имени съемщицы, но Стефани заставила себя сосредоточиться только на том, чтобы перетерпеть сегодняшнюю ночь. Даже если спать придется всего несколько часов. «Завтра получишь зарплату. Соберешь вещи и свалишь. Ты сможешь». Если она сейчас разозлит Драча, он оставит ее в прежней комнате или выставит на улицу, и она проведет следующие несколько часов, донимая Райана и пытаясь сесть на поезд в другой город, чтобы поселиться там, куда ей не хотелось. И не было никакой гарантии, что она вообще сможет переночевать у Райана. Он до сих пор ей не ответил.

Теперь она ощутила по отношению к домовладельцу намек на чувство, которое заставило Стефани содрогнуться от презрения к себе: благодарность.

– В общем, у тебя новое жилье. Лучшая комната в доме. Даже думал себе ее взять. Но мне нравится уединение на чердаке.

– Но разве вы не можете хотя бы сказать мне, кто тут жил?

Его нахмуренный лоб подсказал ей, что вопрос был нежелательным.

– Откуда я знаю? Дом был пустым, когда мне достался, типа. Мама с батей сюда всяких пускали. Жиличек. Штуденток. Девушек. Ну, понимаешь. Они им сдавали приличное жилье, типа. Я только продолжаю семейную традицию.

– А комнаты все разные?

– Да. Немного, типа.

– И вы никогда не приезжали сюда навестить родителей?

– Мы што, в третьем классе? Тебе какая разница? Особенно когда ты селишься посреди ремонта, в новостройку почти. Образцовый будет дом, когда я закончу.

– Девушка в комнате напротив моей была чем-то очень расстроена прошлой ночью. Русская девушка. Я думаю, что русская. Сколько здесь живет людей? На первом этаже есть мужчина, не так ли? Я слышала, как он заходил в комнату к русской девушке, я…

– Любопытная ты, да? – И снова он напрягся, но не смотрел ей в глаза.

– Она может нуждаться в помощи.

– Мой тебе совет: не суйся в дела, которые тебя не касаются, ага?

– Я просто о ней беспокоюсь.

– Я што, социальный работник? Дела жильцов касаются только их. Пока они платят и не шумят, я им не сторож. – Потом он расплылся в улыбке, чтобы сменить тему. – О, забыл тебе сказать. У тебя скоро компания будет. Другие девочки, типа. Скоро заселится еще парочка. Прибудут вместе с моим кузеном.

– Здорово, – неубедительно сказала она и немедленно пожалела будущих соседок. Формулировка тоже была странная – «прибудут». Откуда? Пока Драч говорил, она также заподозрила, что у него не получалось сдавать комнаты на долгий срок из-за звуков. Если с ней здесь случались странные вещи, то уж конечно и с другими тоже. «Но что это за странные вещи?» И разве он не говорил, что забыл о рекламе «Сдается комната» в витрине магазина? Что он просто ее пожалел? Его история поменялась дважды в течение трех дней, потому что теперь приезжали «другие девочки». Он соврал. Опять.

– Подожди тут, ага. Я твои сумки спущу. Видишь, сестренка, не такой я плохой.

– Все хорошо, я сама справлюсь.

Прежде чем она закончила говорить, новые кроссовки Драча уже утопали прочь, в темноту второго этажа.

Пятнадцать

Стефани поспешно приняла душ, каждые несколько секунд убирая голову из-под потока воды, чтобы выглянуть за край ванны. На всякий случай.

Но никто не бормотал у нее под ногами.

Казалось, лучше, безопаснее, принять душ и вымыть голову перед тем, как лечь спать, а не с утра перед работой. Она не представляла, как будет чувствовать себя к тому времени, как взойдет солнце, и хватит ли у нее духу вымыться. Она отказывалась жить еще один день без душа, и тепло воды принесло небольшое утешение, которого она жаждала.

Стефани опасалась глядеть на уходившую наверх лестницу, пока шла по коридору второго этажа к ванной, но постоянно напоминала себе, что теперь у нее другая комната в другой части дома, отчаянно выжимая столько успокоения из этого жалкого нового факта, сколько могла.

У нее кружилась голова, и она до сих пор не поела. В комнате ее ждали чипсы, шоколадка «Дабл Декер» и пластиковая коробка с сэндвичами из супермаркета, купленная за полцены, потому что срок хранения истекал сегодня. Она купила их, прежде чем поехать домой на автобусе, не в силах вытерпеть грязную кухню и готовку в микроволновке.

«Домой? Не думай так об этом месте. Это не твой дом».

Когда одна из ее коллег в торговом центре сказала: «Слава богу, уже почти пятница», – а потом перечислила планы на выходные, состоявшие почти полностью из слов «дом, парень, друзья, дом, парень, друзья», каждое слово вызывало у Стефани уколы зависти столь же сильной, как и тоска у нее в груди. Ей пришлось зарыться в рюкзак в поисках бутылки с водой, которая была ей не нужна, чтобы две другие девушки не заметили слез, навернувшихся на глаза.

Дом. У нее не было даже подобия дома, и это, в свою очередь, напомнило ей о мачехе в тот последний день: бледное и морщинистое лицо, поджатые губы, трясущаяся челюсть и мелькающие ресницы, красная, а потом бледная от потери самообладания, глаза, темные от ярости, за которой следуют крики, и тряска, и пощечины. С тех пор, как умер отец, такое Стефани видела слишком часто; безумие, способное продолжаться всю ночь.

Она вспомнила Рождество. Вэл кричала на нее через дверь три часа без передышки, пока не сел голос. Стефани забаррикадировала дверь кроватью, чтобы не впускать маньячку. Но мачеха сбежала вниз по лестнице и порезала сушившуюся одежду падчерицы ножом для овощей, а потом сломала пополам ее диски. Затем Вэл перебила все тарелки и стаканы в кухне, пока ее злоба не перешла во всхлипывания.

Стефани невольно вернулась к самому яркому воспоминанию подростковых лет: как отец взял мачеху за плечи и потребовал рассказать, что она сделала с морской свинкой Стефани. На следующий день он увез тринадцатилетнюю дочку в Долиш, где им постоянно хотелось плакать, что они порой и делали, прижавшись друг к другу головами.

«Дом».

В ее планы на выходные входило закинуть денег на телефон и придумать, как сократить расходы на еду и автобусы, чтобы наскрести на оплату комнаты в следующем месяце.

У парочки девушек, с которыми она работала, уже была работа на следующую неделю: они будут моделями, то есть будут стоять в красных атласных шортах рядом со спортивным автомобилем в другом торговом центре и впаривать лотерейные билеты. Но со Стефани агентство до сих пор не связалось, а ведь все они пользовались одной фирмой.

Дрожа, она выключила душ, выбралась из ванны и сдернула полотенце с батареи. Батарея была горячей, а полотенце теплым. Стефани обернула его вокруг плеч и чуть не расплакалась от удовольствия.

В ванной снова было холодно. Она посмотрела на окно и не удивилась бы, увидев, что оно покрылось льдом.

– Как меня зовут?

– О боже, нет. Нет, нет, нет, – прошептала она в пар, висевший над ее лицом, как туман.

– Как меня зовут? – Он вернулся – голос, исходивший от ванны, в которой она только что стояла. И ощущения, что она только что кого-то разбудила, было не стряхнуть.

Стефани распахнула дверь ванной и выскочила наружу. Пар, оставшийся после душа, выплыл следом в неосвещенный коридор. Темнота в доме казалась безбрежной.

Сквозь рассеявшийся пар постепенно проступила ванная: заляпанное зеркало, грязная раковина, немытые стекла, красный коврик в точках мусора, ванна. И из этого убогого пространства вновь донесся голос:

– …до того, как здесь… тогда. Некуда… туда, где другая… холод… меня зовут? Я не могу…

Мысли Стефани копошились в бреду паники, хаосе, полном детской мольбы, чтобы все стало как раньше, а не вот так.

«Запись?»

Вчера утром она слышала то же самое. Только теперь голос был громче. Так что это и правда могла быть запись. Фокус. Розыгрыш. Что-то – какое-то устройство – стояло под ванной и проигрывало одну и ту же запись. Может, кто-то просто пытался запугать новенькую.

– Как меня зовут?

Стефани прошагала в ванную и с силой топнула.

– Прекратите! Прекратите немедленно! – Она топнула еще раз, не заботясь о том, кто ее услышит. – Хватит!

– Я… не… можешь найти… где… где… это… я?

Говорившая, девушка, возможно, подросток, начала плакать. И Стефани тоже, потому что ужасное чувство страха и горя окутало ее и просочилось внутрь, наполнив ее страданием.

Но не ее собственным страданием.

Мрачные ощущения, заполнявшие физическое пространство ванной, ей не принадлежали. Та часть мозга Стефани, которая еще работала, была в этом убеждена: ощутимое страдание в этой комнате было заразным, неестественным и быстродействующим.

Стефани опустилась на четвереньки и поползла по жесткому, сухому ковру к стенке ванны.

– Кто ты? Ты меня слышишь? Пожалуйста, ответь мне!

Шестнадцать

Стефани лежала в постели без сна. Свет скорее сочился, чем лился из люстр на потолке. Лампочки были покрыты густой пылью, но вдобавок к ним на полу у кровати стояла лампа для чтения. Телевизор с выключенным звуком обеспечивал дополнительный свет. «Фривью» [3] не было, поэтому каналов было всего пять; пятый показывал в основном тени и «снег».

Небрежная уборка, проведенная Драчом, не распространялась на то, что находилось выше головы, и не включала в себя сметание пыли. Он прошелся по ковру пылесосом, начисто вытер зеркальный столик, но было видно: больше он не сделал ничего, что бы улучшило состояние давно пустовавшей комнаты.

Стефани пыталась понять, каким надо быть человеком, чтобы выкрасить стены такой темной краской и постелить белый ковер. В стиле чувствовалась какая-то незрелость, и еще какая-то маскулинность, словно создавал его ловелас, чтобы привлекать женщин, но очень давно. Она не могла представить себе, что взрослая пара из рабочего класса, с сыном вроде Драча, была ответственна за этот декор. Возможно, комнату ремонтировал жилец.

Стефани осматривала с кровати помещение, которое только что обыскала, словно эксперт-криминалист. Она не нашла ни следа предыдущего съемщика, за исключением пакетика с крохотными кристаллами, из тех, что прилагаются к новой одежде, и трех разных пластиковых вешалок. Все это обнаружилось в большом зеркальном шкафу. Под кроватью не было ничего, кроме огромных комьев пыли, таких же, как в ее комнате на третьем этаже.

Куча ее сумок покоилась у стены под забранным решеткой окном.

«А решетки на окнах – это вообще законно?»

Не было еще и десяти вечера, но сон уже подкрадывался, обещая полное беспамятство. Однако ее вялые мысли возвращались к голосу девушки в ванной. Кем бы она ни была, она не ответила Стефани и, похоже, даже не услышала ее, вопреки неуютному предположению, что говорившая знает о ее присутствии.

Стефани едва не спустилась вниз и не постучала в единственную дверь на первом этаже, которая должна была вести в квартиру под ванной комнатой, однако не смогла набраться смелости, потому что внизу жил вонючий мужчина.

Спустя какое-то время голос под ванной стал утихать и удаляться, пока не умолк. Только чтобы послышаться снова, вдалеке, глубоко под полом. Это, в конце концов решила Стефани, точно была запись.

И голос в камине ее первой комнаты – тоже. Она изо всех сил пыталась убедить себя, что причиной звуков был хитроумный розыгрыш, за которым стояли зловредные мотивы, а не присутствие сверхъестественного. И иногда у нее это получалось. Но в основном Стефани не знала, чему верить.

Ее попытки объяснений не учитывали, какую печаль и горечь вызывал в ней голос. Одно пребывание рядом с ним разбивало ей сердце. И еще ее теория не принимала во внимание падение температуры в ванной по сравнению с продуваемым сквозняками, но теплым коридором снаружи. Как только голос стих, и Стефани покинула ванную, второй этаж показался ей парником.

Боковая панель сделанного из белой ДСП экрана, окружавшего ванну, осталась у нее в руках после нескольких рывков. Сырость превратила дерево по углам панели во что-то похожее на размокшее печенье. Под ванной обнаружились деревянные половицы, серые комья пыли, опилки, винтик, пустая банка из-под краски, скомканная этикетка и запах плесени с нотками подгнившего мусора. Это был тот же запах, что она уловила, впервые усевшись на пыльный унитаз днем раньше.

Никакой электроники в видимом пространстве под ванной из стеклопластика не было: ни крохотных динамиков, ни дырок или люков в полу, никаких проводов и прочих электрических причиндалов. Когда Стефани сняла панель, голос не стал ни громче, ни разборчивей, но звучал, как будто поднимался из глубин дома, с нижнего этажа.

Если он раздастся снова, она пойдет за Драчом и заставит его стоять в ванной и слушать. Она заставит его рассказать ей, откуда идет голос.

Стефани поставила будильник. Прижалась к стене и начала ждать сна. Она устала чуть ли не до галлюцинаций, но сказала себе, что комната была незнакомой, что сама она на грани и точно проснется, когда послышится первый же странный звук. Еще раз ее врасплох не застанут.

Под подушкой у нее лежал тупой нож для чистки овощей, позаимствованный из кухни.

Семнадцать

Разбудил Стефани звук открывшейся соседней двери. За ним последовали шаги из комнаты в коридор.

Стефани скатилась с кровати и подбежала к своей двери.

Она была уверена, что комната рядом с ней пуста. Когда она шла мимо, в ванную и обратно, света под дверью не было. Насколько она знала, с тех пор никто в комнату не заходил, и через общую стену не доносилось ни звука. Собственно, после того, как она сходила в душ, тихо было на всем втором этаже.

Приоткрыв свою дверь на несколько дюймов, она выглянула в неосвещенный коридор. Видно было только далекое лестничное окно – не более чем смутный прямоугольник уличного света. Но она продолжала слышать легкие шаги в другом конце коридора.

Осознав, что свет в ее комнате выдает ее положение тому, кто был в коридоре, она открыла дверь шире, чтобы показать себя и не выглядеть подсматривающей. В потоке света Стефани увидела пустой коридор и безжизненную лестничную площадку в его конце. Вся ее кожа, казалось, съежилась, а каждый волосок напомнил о себе уколом статического электричества.

«Как такое может быть?»

Хлопнула дверь в ванную.

Стефани подскочила.

Должно быть, ее закрыла соседка, которая, видимо, только что вышла из коридора, чтобы зайти в ванную с площадки. И ее было не видно из дверного проема комнаты Стефани.

«Возможно».

Возможно также, что соседка спала в то время, когда Драч показывал Стефани комнату. Или пришла домой, пока Стефани мылась или дремала. Мысль о том, что она и должна была проснуться сейчас, и была пробуждена, следовало подавить.

Она вернулась к себе и подняла телефон с пола возле кровати. Было без двадцати одиннадцать. Получалось, что она не проспала и получаса, и Стефани немедленно почувствовала себя обманутой временем; она горячо желала, чтобы до рассвета оставалось лишь несколько минут.

Она вернулась к двери и прикрыла ее, но захлопывать не стала, чтобы услышать, когда соседка выйдет из ванной. Стефани была уверена, что это девушка, поскольку шаги были легкими.

Она села на край постели, дожидаясь, когда снова откроется дверь в ванную; просидела достаточно, чтобы ей стало неуютно от того, что ее собственная дверь открыта так долго. Ожидая, Стефани гадала, что девушка может там делать все это время. «Принимает душ? Ванну? Может, у нее запор?» Еще двадцать минут спустя ее одолело нетерпение, и тогда она прошагала по коридору к ванной. Она сегодня не заснет, пока не узнает, кто живет в соседней комнате.

Подойдя к ванной, Стефани откашлялась.

– Простите? Мисс? Я хочу спросить, долго ли вы еще? Мне нужна ванная.

Ответа не было.

Стефани постучалась.

Никакой реакции.

Стефани повернула пластиковую ручку двери. Она была не заперта, и открыла взгляду темную комнату. За спиной погас свет.

Она в панике обернулась. Метнулась через площадку в почти полной темноте и заколотила руками по стене, но не смогла найти выключатель, который был где-то рядом с открытой кухонной дверью. Вернулась обратно к контуру двери в ванную, дернула за шнур выключателя и осветила пустое, тихое помещение.

«Где ты?»

Это было невозможно. Она слышала шаги соседки и закрывшуюся дверь.

Другие спальни были дальше по коридору. Могла ли девушка прокрасться обратно к своей комнате и войти в нее так, чтобы Стефани не услышала?

«Невозможно».

Стефани поспешно вернулась к себе. Закрыла дверь и заперла ее. Забралась обратно в постель и уставилась в телевизор, не замечая происходящего на экране.

Несколько минут спустя в коридоре со стороны ванной послышались легкие шаги. Стефани не шевелилась. Она затаила дыхание, чтобы не издать ни звука.

Дверь соседней комнаты открылась и закрылась.

Восемнадцать

Пространство было узким и тускло освещенным, по стенам шли старые серые трубы. Местами они были обернуты мохнатым утеплителем и обмотаны изолентой, такой старой, что она высохла и начала отваливаться.

Стены, между которыми протискивалась Стефани, были из гипсокартона. На них были написаны мелом какие-то слова. Стефани прочитала: «Миша – шалава», и поспешила по туннелю вслед за мачехой. Вэл обернулась и сказала:

– Не отставай. Я и так из-за тебя опаздываю!

Стефани обнаружила, что снова стала девочкой, и на ней одежда, знакомая по выцветшим фотографиям в семейных альбомах: фотографиям, сделанным в основном в то несчастливое время, когда нежеланная мачеха впервые появилась в ее юной жизни. В то время Вэл была вся улыбки и выкрашенные красным волосы в тон оправе очков, так же она выглядела и сейчас. И, несмотря на свой рост, Вэл без проблем продвигалась по узкому проходу.

Стефани беспокоилась, что мачеха уходит слишком далеко. Ее собственное стеганое пальтишко постоянно за что-то цеплялось – за доски, за кронштейны для труб.

Вэл исчезла за углом в конце узкого прохода.

Стефани повернулась боком, чтобы дойти до конца. За поворотом был спуск вниз, в темноту. Пространство между стенами здесь было таким же узким, как раньше, но в темноте Стефани больше не видела и не слышала мачеху.

У нее не было времени задуматься над исчезновением Вэл, потому что ноги ее поскользнулись на спуске, а руки ударились о стены, которые теперь были сделаны из оцинкованного металла и не давали никакой опоры. Ее сфинктер защекотало, а ноги все быстрее и быстрее скользили по металлическому полу. Она подумала, не стоит ли ей сесть, пока она не упала.

Стефани въехала в комнату с темными, коричневыми с оранжевым обоями, большим велюровым диваном в цветочек и двумя такими же креслами. Светильники были сделаны в форме перламутровых стеклянных чаш. На круглом кофейном столике лежала стопка журналов. Верхний назывался «Фиеста»; женщина на обложке, ярко накрашенная и с пышными волосами, сосала палец. Стефани отвернулась.

Ее мачеха стояла у окна и разговаривала сама с собой, закрыв лицо руками.

– Где папа? – спросила Стефани.

За спиной у нее открылась дверь. В комнату вошел пожилой мужчина. Он был одет в черный костюм-тройку, у него было вытянутое бледное лицо и почти черные глаза. Он принес большой деревянный ящик и положил его поверх журналов. Передняя часть ящика была закрыта фиолетовым бархатным занавесом, как будто это была миниатюрная сцена.

Ящик Стефани не понравился. От него пахло музеем, куда она как-то раз ходила с папой; в музее была длинная комната с кусочками людей в тряпках; останки были втиснуты в деревянные коробки, похожие на каноэ.

Вдалеке прозвенел дверной звонок; такой был в доме ее семьи, когда Стефани была ребенком. До этого момента она ни разу о нем не вспоминала.

– Они здесь, – сказал мужчина в черном костюме и вышел.

Когда Стефани обернулась, ее мачехи уже не было в комнате, которая теперь была полностью черной и освещалась рядом свечек, выставленных на серванте из темного дерева. Окно закрывала черная штора. Изменилась даже мебель. Появились длинный обеденный стол с резными ножками и четыре стула.

Стефани не могла разглядеть в темноте собственных ног; она побежала через комнату к двери, которую мужчина оставил открытой. Пока она бежала, свечи на серванте гасли одна за другой, пока ей не почудилось, что она убегает от пустоты, нараставшей у нее за спиной, как холодная волна.

Она ворвалась в другую комнату: розовую спальню с постельным бельем в цветочках, розовыми занавесками и большими розами на обоях. На единственном окне колыхался тюль. Ковер под ногами был густым, со свежим запахом чистящего средства.

По ту сторону кровати она слышала шуршание пленки, словно кто-то, стоя на четвереньках, копошился в коробке, полной полиэтилена.

Она сказала:

– Я хочу уйти. Вы позовете моего папу?

Какая-то женщина поднялась с пола возле кровати и сказала:

– Который час?

Ее укрывал едва прозрачный кусок полиэтилена. Там, где ее голые груди и бедра прижимались к пленке, кожа женщины была коричневатой, испещренной пигментными пятнами. Волос на голове у нее не было.

Стефани села на кровати и резко втянула воздух, потом начала задыхаться и поняла, что затаила во сне дыхание.

Женщина в пленке превратилась в силуэт на фоне плотных черных штор, как послеобраз, исчезающий с ее сетчатки. Четкость и резкость зеркального шкафа, мебели и светильников причиняли боль ее распахнутым глазам.

В комнате никого не было, а свет все еще горел.

С неизмеримым облегчением она поняла, что видела сон и проснулась в той же комнате, где и отключилась, но кошмар потряс ее настолько, что она чувствовала себя ребенком, пока видела его.

Стефани взглянула на будильник. Полночь.

«Нет, слишком рано». Она не могла проспать всего час.

В комнате по соседству кто-то разговаривал; голос молодой женщины, слишком невнятный, чтобы можно было разобрать слова. От воспоминаний о шагах часом раньше у Стефани задрожала нижняя губа.

Мысль о сне была невыносима, потому что большая часть ее проснувшегося сознания пыталась задавить то, что ей запомнилось из кошмара.

Стефани выбралась из кровати, завернулась в ванный халат и встала у двери. Тихо отперла ее. Чувствуя себя так же неуютно, как если бы смотрела в ночь из ярко освещенной комнаты, она открыла дверь пошире и увеличила количество света, льющееся в коридор. Там было пусто. В комнате по соседству, откуда слышался голос девушки, свет не горел.

Стефани провела скрюченными пальцами по лицу и прикрыла ими рот.

«Только не снова. Только не снова. Только не снова».

Вглядываясь в полумрак коридора, она едва могла различить площадку в конце. За ней была лестница, но из-за темноты в той части дома было ничего не разобрать. И, всматриваясь туда, Стефани ощутила отчетливую перемену в температуре воздуха, заметный переход от прохлады к холоду.

На заднем дворе залаяла собака Драча.

Вскоре холодный воздух стал колоть ей лицо, босые ноги онемели. Охваченная предчувствием, что сейчас увидит движение на темной лестнице, Стефани захлопнула свою дверь. Ощущение полнейшей тишины в коридоре и боль одиночества, казалось, проникавшая оттуда в ее коченеющее тело, все не унимались.

«Это не может продолжаться».

Чувствуя проблески злости на ситуацию, на свою продолжающуюся неспособность с ней справиться, Стефани распахнула дверь, и подошла к комнате соседки. Постучалась.

– Эй, мисс. Мисс?

Ей не ответили.

Стефани отошла от двери и нервно взглянула в сторону неосвещенной лестницы, не желая признаваться себе, почему продолжает туда смотреть, а воображение не оставляло попыток протолкнуть идею, будто на ступеньках стоит фигура, наблюдающая за ней из-под покрова тьмы.

Голос девушки в соседней комнате стал хриплым от слез, пока она не начала жалобно всхлипывать, как будто только что услышала кошмарные вести. Стефани даже понадеялась, что ее стук в дверь стал причиной этого приступа горя, поскольку это значило бы, что в комнате есть настоящий живой человек.

– Если не хотите разговаривать, я пойму. Я просто хочу помочь. Вот и все.

Девушка шмыгнула, потом заскулила. Она так ничего и не сказала, но ее реакция казалось ответом. Минимальным ответом, продолжения у которого не будет.

Стефани вернулась к себе, закрыла дверь и села на кровать. Уставилась на свое отражение в зеркальных дверях шкафа напротив. Выглядела она ужасно, и скоро от недосыпа у нее должны были появиться круги под глазами. А еще лицо ее казалось неспособным на улыбку; она выглядела постаревшей, вымотанной, исхудавшей. Стефани закрыла лицо руками и прислушалась к рыданиям соседки в комнате, которая, похоже, была пустой.

Стефани снова легла в постель и придвинулась ближе к стене, чтобы слышать девушку. Неважно, что в происходящем здесь не было логики; она слишком устала. Для нее это уже не имело значения. В точности как и для девушки в соседней комнате.

Стефани прижала ладонь к стене. Она вытерла глаза и проговорила:

– Папа. Останови это. Помоги мне. Папа, пожалуйста.

Девушка продолжала плакать.

В конце концов Стефани отвернулась и закрыла глаза.

День третий

Девятнадцать

Когда идти от автобусной остановки до восемьдесят второго дома по Эджхилл-роуд осталось несколько минут, Стефани почувствовала нарастающую тревогу, от которой ее замутило. Начиная с первой ночи в этом доме, каждый раз, возвращаясь на безликую улицу, она все больше чувствовала себя уязвимой. В основном неосвещенные дома с их пристально глядящими окнами казались ей этим вечером особенно недовольными ее присутствием.

Телефон издал трель. Отчаянно желая поговорить с Райаном, Стефани выхватила мобильник из кармана. Днем ей пришло сообщение:

«НА РАБОТЕ. ПОЗВОНЮ ПОЗЖЕ».

В конце сообщения не было привычного «Обнимаю», и она была уверена, что это самое холодное и сухое послание, которое он прислал ей за все два года их знакомства. Разочарование краткостью сообщения заставило ее протосковать большую часть последнего рабочего дня в «Буллринге», где она раздавала покупателям мелкие кусочки больших печений восемь часов кряду. Вскоре хандра сменилась очередным потрясением, когда она обнаружила, что у нее из кошелька пропала дебетовая карта.

Она вывернула сумочку на пол комнаты для персонала и перебрала пальцами ее содержимое, пребывая на грани слез все время лихорадочного поиска, но банковской карточки так и не обнаружила. У нее не было денег на счету или согласованного превышения кредитного лимита, так что Стефани не могла вспомнить, когда последний раз замечала ее в кошельке. Успокоившись, она поняла, что последний раз пользовалась ею четыре дня назад, когда сняла последние тридцать фунтов, чтобы оплачивать еду и автобусные поездки до тех пор, пока ей не заплатят в конце недели.

Она позвонила в банк и заблокировала карту; другую сделают, но через шесть рабочих дней. Возможно, Райану теперь придется обеспечить ее не только временным жильем, если он согласится. Но кто взял карточку? Ей хотелось обвинять всех подряд: парочку тупых девиц, с которыми она работала, безразличного менеджера, покупателей, того парня, что три раза возвращался за образцами, пока она не сказала ему, что каждому клиенту положен только один, а он ответил приглашением на свидание.

Затем она подумала о доме, о его хозяине, о других жильцах, с которыми ей не удалось познакомиться; кто-то мог зайти к ней в комнату, пока она была в душе. В общежитиях всегда пропадали вещи.

Беды не заканчивались, не желали заканчиваться; она катилась по ужасному склону невезения все ниже, все быстрее и быстрее.

Номер звонившего на экране телефона был незнакомым. Не Райан, а последний из пяти домовладельцев, которым она звонила в обеденный перерыв, чтобы договориться об осмотре комнат. Ей перезванивали из-за оставленного сообщения.

Стефани остановилась, чтобы ответить на звонок, и закончила разговор с дрожью в голосе. Все предлагаемые комнаты по адресам были доступны, но за каждую требовали месячную оплату и залог, без вариантов. Три дня в «Буллринге» принесли ей на счет сто двадцать фунтов, но это не покрыло бы и половину суммы, необходимой для переезда. Нежеланное слово «хостел» весь день всплывало у нее в голове. Придется выяснить, где здесь ближайшие хостелы. Она сможет лично получить наличку в банке, чтобы иметь достаточно денег, если придется спешно эвакуироваться с Эджхилл-роуд.

Ее голос словно вызвал реакцию у не отличавшейся оживленностью улицы, и рядом притормозил черный BMW. Открылось окно. Изнутри ей улыбнулся молодой мужчина. Пассажир на соседнем сиденье наклонился, потеснив водителя. Сзади сидел еще кто-то, но лица было не видно.

– Залазь, дорогуша, – сказал водитель. – Залазь.

Стефани никак не отреагировала, только уставилась на казавшуюся ей нахальной усмешку на его лице.

– Телефончик-то скажешь? – добавил пассажир спереди.

Когда ей стали ясны коллективные намерения сидевших в машине, Стефани сделала шаг назад.

– Шлюха, – сказал пассажир.

– Съеби, гондон, – крикнула она в открытое окно и заспешила к дому.

Машина тронулась под грохот музыки, включенной, надеялась Стефани, чтобы прикрыть замешательство пассажиров. Она часто использовала этот же ответ в Стоке, порой в такой же ситуации, по пути в колледж и обратно.

Однако неприятные контакты со внешним миром только начинались.

– Ты, значит, тут поселилась?

Голос донесся из двора по соседству с неухоженной живой изгородью дома № 82. Полный мужчина в темном дождевике улыбался ей, стоя у фасада еще одного грязноватого дома. В одной руке он держал черный пакет, который собирался выбросить в резиновый контейнер для мусора.

– Э, да.

Розовое лицо мужчины блестело от дождя под напоминавшим пещеру капюшоном дождевика; широкие бифокальные линзы очков были испещрены каплями влаги и скрывали глаза, которые Стефани скорее ощущала, чем видела.

– Рад видеть, что местечко снова ожило. – Его бирмингемский акцент едва можно было разобрать. – Сынишка, значит, еще тут? Ты с ним?

– Простите, что? Нет. Я только въехала…

– Давненько его не видал. Он болел. Поправился, значит? Так и знал. – Соседу, похоже, больше нравилось говорить или рассказывать самому. Он знающе закатил глаза. – А я думаю, когда он за ум возьмется? Ты, значит, первая?

Что он имеет в виду – первая квартирантка?

– Э… – Стефани тут же поняла, что не хочет, чтобы у мужчины создалось представление, будто она единственная девушка в доме. И она ведь ею не была, правда?

– Нет. Есть и другие. И еще две едут. Переезжают.

Она волновалась, и ей не нравилась слишком знакомая улыбка, которая могла быть и усмешкой, та, на которую она не могла ответить иначе как с опаской.

– Мой парень…

– Рад слышать. Папаша его давно уж отъехал. А он продолжает семейную традицию, да? – мужчина, видимо, счел это замечание по поводу Драча в высшей степени забавным и хохотал дольше, чем стоило; он, похоже, не сознавал, что Стефани не разделяет его веселья.

– Может и заскочу, а, повидаю вас как-нибудь вечерком. Тихо тут было, типа, с тех пор, как его папаша помер.

У нее не было ответа и вообще желания поддерживать эту загадочную и назойливую беседу, и она начала думать, не был ли мужчина сумасшедшим.

– Мне надо идти.

– Пока-пока! Осмелюсь сказать, что буду, типа, впечатлен, если оно так и продолжится.

Стефани не оглянулась. Она поспешила вперед, все еще взвинченная из-за встречи с мальчишками, а теперь еще и озадаченная соседом.

Закрывая дверь дома № 82, она пожелала, чтобы всяческие незнакомцы навсегда оставили ее в покое. Но быстро поняла, что из столкновений сегодняшнего вечера, случившихся не дальше, чем в сотне ярдов от дома, то, что ожидало ее впереди, будет самым странным и зловещим.

Высокий силуэт в конце фойе, мужчина, которого она никогда раньше не видела, не повернул головы, когда Стефани торопливее, чем обычно, вошла в дом.

Мужчина продолжал пристально вглядываться в единственную дверь в конце коридора первого этажа, расположенную по правой стене. Его длинная шея вырастала из неряшливого бурого пуховика, лоб прижимался к кремовой краске. Он, казалось, прислушивался, закрыв глаза, и в то же время создавалось странное впечатление, что он выражает почтение или молится; его долговязое тело было полностью неподвижным.

Стефани подобрала с пола письма. Они были перетянуты красной резинкой. Пусть ни одно из них не могло быть адресовано ей, она просто чувствовала, что должна что-то сделать, а не стоять в неловкой неподвижности.

Она включила свет.

– Здравствуйте, – сказала она, чтобы привлечь внимание мужчины, хотя не была полностью уверена, хочет ли этого.

Мужчина не ответил и не пошевелился. Тот свет, что доходил до него через фойе, явил короткие рыжие волосы, бледную кожу и невероятный рост. На тонкой шее выделялся заостренный кадык, кожа на нижней челюсти была раздражена после бритья и покрыта медной порослью. От длинных ступней, обутых в грязные белые кроссовки, до рыжей макушки его рост, должно быть, составлял шесть футов и семь дюймов, а то и больше.

Поскольку он все еще не обращал на нее внимания, и выносить это стало невозможно, голову Стефани заполонили воспоминания о голосе в ванной, невидимой соседке, первой комнате и загадочных мужских шагах, каждое утро пересекавших этот этаж, и, возможно, взбежавших по лестнице к комнате русской девушки с третьего этажа. И на болезненное мгновение она искренне задалась вопросом, был ли мужчина настоящим, или еще одним из них: тех, кого можно услышать и даже увидеть, но кто, кажется, присутствует здесь не полностью.

«Что там?»

Мужчина развернулся к Стефани всем телом, так быстро, что она вздрогнула и уронила почту. При виде нее выражение безжалостной неприязни на его костистом лице не смягчилось. Это было недоброе лицо с неулыбчивыми синими глазами; лицо, в чем-то до сих пор мальчишеское, но ожесточенное тяжелыми временами до неподвижности или ограниченности мимики.

Уличное лицо.

Стефани откашлялась. Она подобрала оброненную почту, потом посмотрела на мужчину, не улыбаясь.

Его взгляд не дрогнул и остался строгим, словно ее присутствие в фойе было огромным неудобством.

Ей казалось, что она слишком суетлива, несуразна, что ее заткнули и строго пристыдили. Но за что? Она всего лишь пришла с работы в дом, где снимала комнату. Кто он вообще такой, чтобы заставлять ее стесняться и напрягаться? Стефани бросила на мужчину сердитый взгляд и быстро подошла к лестнице. Он молча следил за ней.

Когда она поднималась по лестнице, он рассмеялся громко и натужно, так что смех едва ли не проговаривался: «Хо, хо, хо», – сопроводив это издевательской усмешкой, на которую Стефани долго смотреть не стала. Закончив выдавливать из себя смех, он просто пялился на нее, пока она не скрылась из виду.

В его пристальном внимании не было ничего похотливого, но было что-то, казавшееся куда хуже. Подходя к своей комнате, Стефани скрежетала зубами и стискивала кулаки, в одном из которых сжимала почту, адресованную не ей.

– Блин.

Она не собиралась нести почту обратно вниз, где стоял он. «Но, по крайней мере, он настоящий». Иного успокоения встреча не принесла.

Двадцать

Стефани прождала у себя в комнате больше часа, но звонка от Райана не было. В конце концов она набрала его номер.

– Спасибо, что позвонил, – сказала она, когда он поднял трубку.

– Стеф, ты в порядке?

Несколько секунд она не отвечала. При звуке его голоса у нее в горле возник комок.

– Не совсем.

– Что случилось? Я беспокоился из-за твоего сообщения.

«Но не сильно».

Она посмотрела на дверь; у дома за пределами ее комнаты был один из его спокойных периодов.

– У меня неприятности. Серьезные неприятности. Слушай… Прости меня, у тебя-то как дела?

– Нормально. Ну, знаешь, все еще работаю в ночную смену. По контракту, но все равно это работа… – он говорил что-то еще, но Стефани обнаружила, что не может сосредоточиться; она была слишком занята тем, что соображала, как объяснить ему свое положение. Он закончил свой монолог словами:

– А у тебя что? Где работаешь?

– То там, то здесь. В основном дерьмо всякое. В этом ничего не поменялось.

– Так что за ошибка?

– Этот дом. Это… место, где я живу… – она ограничилась рассказом о «неуравновешенности» Драча и тому подобном: залоге, который он отказался вернуть, своем ужасном финансовом положении, потерянной карточке и необходимости поскорее съехать. И хотя прежняя заботливость Райана отчасти проявилась, Стефани была разочарована тем, что он немедленно не предложил ей денег; когда-то он бы так и сделал, зная, что она вернет долг, что она порядочная и ненавидит обманывать. С небольшой суммы, оставленной отцом, она сама помогла ему покрыть залог и несколько месяцев оплаты за их первую совместную комнату. Может, он забыл? Она больше никогда и ничего у него не просила, только отпустить ее – неоднократно за последние три месяца их отношений.

Он должен был подозревать, что раз уж Стефани звонит ему, значит, больше ей обратиться не к кому. Но, если она не ошибалась, голос Райана изменился: стал тише, не таким звенящим от эмоций, каким был при каждом разговоре незадолго до их разрыва. Еще она чувствовала настороженность из-за того, что это она связалась с ним. «Как все меняется».

– Ты с кем-то встречаешься? – ляпнула она.

Он затих не меньше, чем на три секунды.

– Угу.

Было больно, но только из-за остаточной инстинктивной ревности, из-за раздражающего собственнического чувства по отношению к тому, с кем больше не хочешь быть. Хотя она так и не перестала любить Райана, ей не хотелось его вернуть. Не так давно она даже молилась, чтобы он встретил другую. И все равно не могла заставить свое эго не вмешиваться в его любовные дела, особенно теперь, когда ей нужна была его помощь.

– Стеф, разве ты можешь меня винить? В смысле, это же ты меня бросила.

– Все нормально. Я совершенно не против этого. И вообще, я так и думала.

– А ты? – спросил он, и его голос напрягся, когда он представил эту возможность.

– Была парочка ночевок и одна групповуха, но ничего серьезного.

Райан знал, что это неправда, но Стефани почуяла, как он ощетинился на своем конце телефона.

– Шучу. Никого не было. Я об этом даже не думаю. – Хотя бы это было правдой. – В моей ситуации не до того.

– Хорошо, – сказал он, слишком быстро, чтобы обдумать свой ответ.

– Но мне нужно отсюда выбраться, а ты уже ответил на мой вопрос. Прости, что побеспокоила.

– Не веди себя так.

– Я никак себя не веду. Я только надеялась… думала, не смогу ли перекантоваться у тебя, пока не накоплю залог за комнату. Но это будет сложно.

– Стеф, ты знаешь, что я бы тебе помог. Без вопросов. Но у нас с деньгами туго.

Денег она у него не просила.

– Мы тоже копим, – добавил он.

– Не говори мне, что вы живете вместе. Ты ее только встретил.

Ей захотелось забрать эти слова назад, и она возненавидела себя за то, что хотела причинить ему боль. В мыслях она воображала Райана гарантированным запасным выходом – пусть и неразумным, чреватым эмоциональным истощением. Но теперь у нее было одной страховочной сеткой меньше; звонок это подтвердил, и от этой мысли она почувствовала слабость. Слава богу, что она не рванула к нему после первой же ночи в доме, нагруженная сумками. Это было бы ужасно. «Но хуже ли, чем здесь?»

– Иногда понимаешь сразу, – сказал он голосом, приглушенным смесью печали и пассивного сопротивления, которую Стефани помнила слишком хорошо.

Толку от этого разговора не было.

– Конечно. Слушай, я лучше отключусь. Мне нужны деньги на телефоне, чтобы комнату искать, – ее голос начинал срываться, и чем дольше продолжится разговор, тем будет хуже.

«Нет, подожди, не вешай трубку. Я тебе перезвоню», – раньше он всегда говорил что-то подобное, но эти времена давно прошли. Вместо этого Райан сказал:

– Позвони Джони. Или Филиппе. Бекке.

И это ее действительно протрезвило.

– Они в Стоке. Я туда не вернусь.

«Я не вернусь туда, где живет она: Вэл».

То, что Райан хотя бы предложил ей вернуться в родной город, в очередной раз показало, что он о ней на самом деле больше не думает. Или, что еще хуже, больше о ней особенно не беспокоится. Они действительно расходились своими дорогами и забывали друг друга.

– С тобой все будет в порядке, – сказал он, успокоенный, судя по голосу, тем, что разговор заканчивался. – Ты умная девочка, Стеф. Мне не нужно тебе этого говорить. Что-нибудь да появится.

– Вот этого-то я и опасаюсь. В моей долбаной комнате.

– Что? Этот ублюдок-хозяин пытался к тебе подкатить?

– Нет. – «Пока нет». – Слушай, я не стала бы звонить, если бы не отчаялась.

– Ну спасибо.

– Я не это имела в виду. Просто… Никто мне не поверит. Этот дом. – Ее голос упал до шепота. – С ним что-то не так. Все не так. Тут люди… девушки, которые говорят и плачут, но я не знаю, есть ли они. Я не могу их найти.

– Что?

Стефани начала плакать. Она всхлипнула:

– Здесь что-то происходит.

– Что происходит?

– Не знаю. Кто-то был у меня в комнате, Райан. У меня в комнате!

– Что? Где вообще этот дом?

– Эджхилл-роуд. Я не могу здесь оставаться.

– А номер какой?

– Восемьдесят два. Пожалуйста, ты можешь мне помочь?

– Но кто был в твоей комнате? Я не понимаю.

– Когда я включила свет, никого не было. И еще… в ванной… голос. Все неправильно.

– Что? Ты имеешь в виду…

Гудок оповестил ее, что на телефоне закончились деньги, и Стефани потребовалось все невеликое самообладание, чтобы не запустить мобильником в стену.

Она прикусила язык прежде, чем поток ругательств сорвался с ее губ – ругательств, которые заставили бы ее ощутить еще большую безвыходность, – и в этот момент кто-то сообщил о своем прибытии игривым тройным стуком в дверь.

Двадцать один

Это был Драч.

– Вот што, милая. – У него были с собой бутылка вина и два бокала. – Я тут сообразил, што ты одна в пятницу вечером, и мне это не понравилось. Подумал, может, захочешь отметить переезд, типа. Новоселье.

Не подслушивал ли он под дверью? От мысли, будто Драч знает, что у Райана она больше поселиться не может, Стефани пробрал озноб.

– Нет. Не самое удачное время. Но спасибо.

Воняющий лосьоном после бритья Драч вошел в комнату без приглашения, двигаясь одновременно на нее и вокруг нее. Он оказался так близко, что она отшатнулась, как от удара.

– Не надо так. Я ж за милю вижу, што ты снова ревела. Расстроилась из-за чего-то? – Он поднял бокалы. – Никаких подкатов, типа. Не обижайся, сестренка, но ты не в моем вкусе, да и бизнес с удовольствиями я не мешаю. И вообще, мне этого дела хватает.

Он говорил так, словно отвергал ее предложение:

– Просто оказываю гостеприимство, типа.

Она не могла запретить ему войти. Комната на самом деле не принадлежала ей, а была предоставлена в знак его снисходительности; Стефани провела здесь одну ночь, и ее право на это место еще не утвердилось. Осознав это, она представила, как его лицо окаменеет и побелеет от ярости, если она скажет, чтобы он отвалил; а потом представила себя стоящей на улице под дождем и с сумками у ног.

– Я сяду?

Если бы она и возразила, это ничего бы не изменило, и когда он тяжело уселся на ее постель, Стефани передернуло от омерзения. Он уверенно стирал последние следы ее сопротивления. Намеренно, к тому же, и с наслаждением, и она ненавидела его за это.

– Не удивительно, што ты не можешь парня удержать, девочка. С таким-то лицом. Кто ж захочет на такое целый день смотреть?

– Вы… – она осеклась, когда Драч вызывающе задрал подбородок. Он был одет в новый красный пуховик «Хелли Хансен», джинсы «Дизель» и свои чистенькие зеленые кроссовки. Позер-хулиган; такие ей никогда не нравились.

– Я слыхал, ты с Фергалом познакомилась. Кузеном моим. Говорит, што видел тебя внизу.

Болтая, он стрелял глазами, оглядывая комнату у нее за спиной.

– Это што, почта? – Он поднялся и схватил ее со столика. – Ты што с ней делала?

– Я… ее подобрала.

Всякий след издевательского юмора исчез из его глаз так быстро, что это ее шокировало.

– Вижу, но она ведь не твоя.

– Знаю. – Она сглотнула. – Ваш кузен, он…

– Што?

– Ошарашил меня. И я забыла, что она у меня в руках. Драч снова уселся, довольный.

– Ошарашил тебя! Это мне нравится, «ошарашил». Такое словцо не часто услышишь. Умеешь языком вертеть, девочка. Улыбайся только почаще, и мир в твоих руках.

– Что он делал? У той двери, внизу?

Драч нахмурился:

– Это и его дом, не только мой. Может делать, што хочет.

Ей показалось странным, что кузен является совладельцем дома.

– Кто там живет?

Драч начал шмыгать носом.

– Никто. Вход закрыт. – Он откупорил бутылку вина. – Вся та часть дома закрыта.

– Почему?

– Там поработать надо. Слушай, ты винище будешь или нет? Я-то его не часто трогаю. Дурная водичка. Пара стаканов – и меня, типа, держать приходится. Как-то оно с моей башкой играет. Мне бы лучше травки чуть-чуть, кокаинчику. Но один-то бокальчик не повредит, наверное.

Кузен Драча, Фергал, прислонившийся головой к двери в неосвещенном коридоре, словно медитируя, не казался готовящимся к ремонту. А Драч пытался соскочить с темы.

– Отделка нужна? – спросила она, подталкивая его к разговору.

– Серьезнее, милочка. Сначала все, типа, перестроить надо. Забот у нас будет полон рот.

– Но там, вроде, живет мужчина? Я утром слышала, как он уходит. Или это был ваш кузен?

Драч уклонился от ее взгляда, шмыгнул.

– Наверное. – Он передал ей бокал, до краев полный белого вина. – Вот, держи, хватит совать везде нос, пора пить.

Стефани взяла бокал и смирилась с тем, что сидеть ей придется на кофейном столике.

В течение следующего получаса, удивленная собственной молчаливостью и стеснительностью, и отвечавшая по возможности односложно, Стефани отбивала стремительные вопросы домовладельца о своей временной работе, мачехе, друзьях и учебе, причем Драч особенно заинтересовался тем, что она сдавала экзамен по психологии:

– Подумывал о том, штобы самому чем-то таким заняться.

Она изо всех сил старалась пропускать мимо ушей хвастливые монологи, из которых по большей части состояла его речь, и в основном с отсутствующим выражением лица смотрела в пол, надеясь, что ее холодность сократит время его визита. Но он ничего не замечал, и лицо его краснело от вина. Ему нравилось унижать ее, но подавать себя как хитроумного, крутого и финансово успешного человека Драч обожал еще больше. Он утверждал, что был десантником, что у него «повсюду» собственность, что он был строителем, занимался «электрикой», и когда-то был хозяином рейв-клуба. Он занимался «всем понемножку. Што ни назови, делал. Вообще все».

Он хотел произвести впечатление, но тщетно, потому что она ненавидела его и считала нелепым. То, что он ждет одобрения, поражало Стефани, учитывая, что он запугивал и оскорблял ее с самого первого дня в доме; воспоминания о насмешках скручивали ей живот при одном только виде Драча. Но тот, похоже, не мог разглядеть ее очевидной неприязни. Или упрямо игнорировал ее сигналы, что заставляло Стефани нервничать.

Когда его самовосхваления набрали ход, она обнаружила, что признает – нехотя – уже назначенные постоянные роли: он был хозяином положения и не потерпел бы, если бы она попыталась это изменить. В точности как хамы, с которыми она сталкивалась на работе. В точности как ее мачеха. Судя по невеселому опыту знакомства с тем, что она считала формой нарциссизма – потому что у ее мачехи диагностировали нарциссическое расстройство личности, когда отец был еще жив, – единственной подлинной защитой будет убраться от него подальше. Только это было невозможно до тех пор, пока она не заработает больше денег. Стефани задумалась, не может ли ощущение безысходности повлиять на ее восприятие дома и его хозяина, или даже это восприятие исказить.

– …вот так вот, девочка. Жизнь такая, какой ты ее видишь. В конце концов нужно, типа, помнить…

«Что делать?» Работы на следующую неделю не было, на счету – только 120 фунтов. Как только засранец-Драч покинет комнату, она позвонит подружкам из Стока, как предложил Райан, и узнает, можно ли завтра занять диван. «Но надолго ли занять? На неопределенное время?» С работой в родном городе Стефани было так же плохо, как и в любом другом месте, а еще там жила мачеха. Возвращение в Сток будет не только признанием поражения, но и тупиком. Она не была уверена, что найдет в себе силы покинуть его еще раз, да еще и одна, без Райана.

Новую карточку ей выдадут через шесть дней. Она не может оставаться здесь так долго. Но если она уедет в Сток, все равно придется возвращаться сюда за картой. «Что делать?» Ей хотелось кричать; кричать, не прекращая.

– В общем, если по чесноку, я, типа, боец, да… Никогда… с Макгвайрами…

Она начала разглядывать новую одежду незваного гостя и задумалась над отсутствием всяких признаков ремонта в доме. Драч соврал ей о том, что комнату недавно подновили. На самом деле, вранья было так много, что Стефани сомневалась в способности самого Драча за ним уследить, но он немедленно обозлился бы, если бы она указала на нестыковки. Мысли душили ее; они были петлей на ее шее весь день, и большую часть недавних месяцев.

– Чего люди не понимают…

– А кто она такая? Девушка из соседней комнаты? – Она задала вопрос, чтобы Драч перестал учить ее жизни.

– Какая разница? Кто тут живет, кто там живет? Тебе-то что?

– Вполне естественно хотеть узнать, рядом с кем ты живешь в общем доме. А вас, кажется, интересуют ваши жильцы. – Она раскрыла ладони, указав на его все более вальяжную позу – или отсутствие таковой – на ее кровати.

И зашла слишком далеко, потому что он начал бледнеть и прищурил глаза. Затем резко выпрямился, и пуховик зашуршал от двигающихся внутри плеч.

Она говорила ровным голосом, стараясь подавить сарказм:

– Я просто слышу их. Девушек. Расстроенных. Но они со мной не разговаривают. В ванной…

– Не понимаю я тебя. Ваще не понимаю. Получила лучшую комнату в доме за сороковник в неделю. Што, добавлю, может быть пересмотрено быстрее, чем ты думаешь, если такая фигня продолжится. Кто тут живет, кто там живет? Почту чужую берешь. Не твое сраное дело. Лезешь куда не надо. Что ты задумала, а?

– Ничего. Я просто…

Он не слушал. Он накручивал себя. Стефани вспомнила, что Драч говорил о том, как на него влияет алкоголь. Она сглотнула.

– А я скажу тебе, что ты задумала…

Дверь распахнулась так стремительно, что они подскочили.

Двадцать два

В комнату просунулась рыжая голова. Шея, на которой она сидела, была до невозможности длинной и бугристой из-за хрящей, просматривавшихся под бледной кожей. Кузен Драча, Фергал, без приглашения вошел в комнату.

– Фергал, бляха-муха! Я из-за тебя чуть инфаркт не заработал! – Драч начал лыбиться. Но Фергал не обратил на него внимания. Вместо этого он уставился на Стефани с безграничной, как показалось ей, злобой. Он выглядел примерно так же, как когда она впервые увидела его внизу, но на этот раз все было еще хуже. В бескровном лице было столько ненависти и ярости, что у нее перехватило дыхание, закружилась голова, и она попыталась отыскать в памяти хоть что-то, чем могла его разозлить.

Стефани была уверена, что ее ударят, потому что Фергал шел прямо к ней. Потребовалась вся сила воли, чтобы не сжаться и не вздрогнуть. Руки тряслись, поэтому она сжала их в кулаки.

Фергал остановился в шаге от Стефани. Склонился так, что его лицо оказалось не более чем в дюйме от нее. И вгляделся ей в глаза с такой агрессивной внимательностью, что Стефани отвернулась к Драчу, ища объяснения.

Драч тоже казался обеспокоенным, и от этого она запаниковала еще сильнее.

– Садись, кореш. Винцо есть. Держи бокал. – В приглашении Драча слышался примирительный тон, который вовсе не поддерживал в Стефани уверенность.

Вблизи от Фергала несло немытым телом и чем-то масляным, жирным. Джинсы его были засалены и покрыты пятнами, края штанин – растоптаны в черную мешанину из ткани и грязи подошвами перепачканных кроссовок. Он выглядел и пах так, словно ночевал на улице.

Фергал наконец усмехнулся прямо в лицо Стефани, обнажив желто-коричневые зубы. Так же стремительно, как и вошел, он отступил назад и тяжело уселся на кровать, затем раздвинул ноги, словно заявляя свое право на территорию, и столкнул вместе колени Драча. Драч напрягся, потом быстро улыбнулся и хлопнул кузена по спине.

Фергал выхватил бутылку из его руки. Среди длинных паучьих фаланг и широких костяшек пальцев бутылка словно уменьшилась в размерах, а заодно лишилась всякой цивилизованности, сопутствующей распитию вина. Фергал приложил ее к губам и забулькал; его острый кадык неприятно двигался, пока он глотал, точно дикарь.

Не оставляя намерения найти поведение кузена забавным, Драч принялся подпрыгивать на кровати:

– Он сделал эту штуку, эту штуку с лицом. Прям классика. Все обсираются. Когда мы были в Скрабсе, то…

Фергал повернулся и резко приблизил свое лицо к лицу Драча.

– Рот завали, – медленно сказал он глубоким голосом.

И Драч завалил рот. Он был, должно быть, лет на десять старше, но явно опасался Фергала. Теперь он пытался поддерживать улыбку, словно пытаясь затащить кузена обратно в дружелюбное настроение, доказав Стефани, что это все была безобидная игра. Ее это не обмануло, и даже Драч больше не казался настолько устрашающим и сомнительным в сравнении с более молодым кузеном.

Что-то было не так с этим местом, с ними, с их присутствием в этом месте. Не просто в этой комнате, а в самом доме. Она чувствовала несовпадение между огромным, негостеприимным домом и этой парочкой неуравновешенных мужчин, сидящих на ее кровати. Они были в высшей степени необычными и абсурдными домовладельцами. И даже родом были не из Мидлендса.

«Как я тут очутилась?»

Сюрреалистическая, но опасная, не имевшая в себе ни толики забавного ситуация была нелогичной в сравнении со всем ее прежним опытом. Как и все в этом доме. Даже без голосов и рыдающих женщин он был странным. Это был сумасшедший дом, и она чувствовала себя здесь единственным разумным созданием… единственным чистым, цивилизованным созданием.

Она уже осушила огромный бокал вина, и его эффект завел ее воображение в еще более зловещую тьму. Стефани онемела; смятение становилось невыносимым. И что такое Скрабс?

Она приняла решение; было глупо оставаться в одном здании с Фергалом, и с Драчом тоже. Стефани увидела достаточно и хотела, чтобы они немедленно ушли. Ей нужно было вызвать такси, чтобы доехать до станции на Нью-стрит, а потом начать обзванивать подруг по дороге в Сток. Ее удивляло, что она вообще до сих пор здесь, снова, в этом здании, в месте, которое отказывалось принимать узнаваемые формы. Она боялась, что безнадежность, апатия и вялость, порожденные усталостью и отчаянием, стали теперь ее главными врагами.

Фергал скорчил потешную рожу и кивнул в сторону Стефани, не сводя глаз с Драча.

– И это все, на что тя хватило?

Драч подавил ухмылку, намекавшую, что они втихую смеялись над ней.

Увидев ее реакцию, Драч несильно стукнул кузена по бедру, словно обрывая шутку, зашедшую слишком далеко.

– Просто помогаю девчушке, ага. Она старается. Пытается концы с концами свести, типа. Я это уважаю. Тяжкие сейчас времена.

Фергал повернул голову нарочитым движением, словно был болванчиком чревовещателя под управлением старшего кузена, и уставился на Стефани с раззявленным ртом, притворяясь идиотом. Он скосил глаза. Когда Драч снова заговорил, Фергал вновь повернулся в его сторону, все еще не закрывая широкого рта.

– Она, типа, работы толковой не находит, – сказал Драч. – Невезуха. Сколько раз мы такое видали.

Он заметил, что кузен дразнит его дебильным выражением лица и выкрикнул:

– Хорош!

Стефани встала. Ей нужно было выставить их из комнаты.

– Мне надо собраться. Рано вставать.

Фергал повернул к ней уродливую, глумящуюся, похожую на шар для сноса зданий голову:

– Не стесняйся.

Они оба посчитали это забавным и принялись смеяться, Фергал все тем же глубоким, вымученным смехом, Драч – шипящим хихиканьем сквозь широкие губы.

– Не ахти какая вечеринка, да? – сказал Фергал.

– Она не такая оторва, какими мы были, приятель, – ответил Драч; чудовищная природа их жестокого комического дуэта принимала все более четкие очертания в комнате Стефани.

Весь мир казался преступно враждебным. Она вспомнила, как читала о богачах, переселяющихся в охраняемые поселки и возмутительно дорогие районы страны, и о том, почему они отправляют детей в частные школы и университеты группы «Расселл» [4]. Чтобы никогда не соприкоснуться вот с этим, никогда. Как говорил ее отец, общество разделялось, оно стало менее цельным, чем когда-либо. Богачи породили неравенство, а потом свалили со сцены, не раз повторял он ей. Стефани тогда гадала, что случилось со всеми теми, кто остался позади, потому что у них не было денег и возможности защитить себя – как и у нее. С жертвами.

– Я косячок сверну? – спросил Фергал, чей голос неожиданно стал мягче, даже вежливее, словно на поверхности показалась другая личность.

– Нет. Не надо, – сказала она, словно появление наркотиков в ее комнате было приглашением разыграться для каких-то кошмарных событий.

Не обратив на нее внимания, Фергал достал из кармана своей грязной куртки жестянку из-под табака «Голден Вирджиния» и открыл ее. Достал пакетик с длинной бумагой для самокруток, шарик травки, завернутый в пленку, зажигалку. Его движения были намеренно медленными, если не осознанно враждебными.

– Чуток дури. Ничего нет круче чутка дури, – сказал Драч.

Стефани встала.

– Прекратите! – Она сама поразилась силе в своем голосе.

Они разделили ее удивление и выглядели ошеломленными – распахнутые рты, пропавшие улыбки, мигающие глаза.

– Мне это не нравится, – сказала она тихо, и голос ее задрожал. – Вы заставляете меня нервничать.

– Нервничать? – спросил Фергал после долгой, неуютной паузы, когда никто, похоже, не знал, что сказать.

– Нервничать? – повторил он, нахмурившись, а потом выдавил дурацкий смешок из глубин живота. Новая роль, новый голос. Он считал себя главным шутником, только шутки его, как и сам он, воняли.

– Загостились мы, видать, – Драч поднялся, улыбаясь, расставив руки, будто пытался остановить уличную потасовку. – Без обид. Все нормально, ага. Мы просто развлекались, типа. Извиняюсь. Мы не хотели тебя пугать. Не в нашем стиле это. Я себя прям уродом чувствую. Мне стыдно.

Он произнес этот монолог с такой искренностью, что Стефани почти поверила – на полсекунды – что ему действительно было жаль.

Фергал убрал травку, подхватил бутылку и поднялся. Затем посмотрел на вино у себя в руке, все еще хмурясь, словно не ожидал его там увидеть.

– Оставь ей, типа, – сказал Драч, теперь изображая собственное понимание вежливости и безграничной щедрости, и с таким энтузиазмом, что Стефани хотелось расхохотаться в голос. – Это ее. Я ей подарил. Сюрприз на новоселье. Держи, солнышко. Выпей за нас. В покое. Мы куда-нибудь уйдем.

Фергал ухмыльнулся и показал грязные зубы:

– И забухаем.

Их уход наполнил ее таким облегчением, что Стефани едва удержалась на ногах.

Драч замер у двери:

– Никто тебя не тронет в твоей комнате, типа. Не такой тут дом. По чесноку, да? Понимаешь ведь? Ага? Ага? – повторял он, подгоняя своего верзилу-кузена на выход из комнаты. – Недоразумение, вот и все. Только есть кое-што, о чем мне надо с тобой перетереть. Я хотел раньше разговор затеять…

Должно быть, отчаяние вернулось на ее лицо так стремительно, что Драч осекся:

– Но это подождет, ага. До завтра. Но ты, типа, захочешь это услышать. С утра, точно тебе говорю. Но решение твоих проблем недалеко, типа. По чесноку, ага.

– Угу, чистая правда, – вклинился его кузен из темноты коридора. – Кучу бабла сделаем. Очень скоро. Прям тут.

Драч лыбился, как возбужденный мальчишка.

– Это верно, да. Завтра, милочка. Выпей бокальчик винца, за счет заведения. Телек включи. Никто тебя больше не потревожит. Можешь расслабиться.

Его примирительные подбадривания начинали раздражать, но Стефани была озадачена их планами. Кузены казались ей способными на что угодно и неспособными ни на что одновременно. Она задумалась, не стоит ли позвонить в полицию и рассказать… о чем?

Стефани подбежала к двери и попыталась ее захлопнуть. Но ей помешал огромный грязный кроссовок. Лицо Фергала просунулось обратно в комнату так быстро, что Стефани вскрикнула.

Он оглядел потолок и стены в напускной заговорщической манере, а потом прошептал:

– О них не беспокойся. Они тя обидеть не могут.

Потом он ускользнул в темный коридор, тихо прикрыв за собой дверь.

Двадцать три

Стефани сидела на кровати, уставившись в пространство. Драч и Фергал ушли два часа назад, но прощальные слова последнего затмили ее неутихающий страх перед их обществом.

Фергал что-то знал о странной природе дома. То же, что она сознавала наполовину, подозревала, отрицала, подавляла, чему, в конце концов, сопротивлялась; скорее предположения, чем факты, большей частью отходившие на задний план, как только Стефани покидала здание, потому что она отчаянно нуждалась в деньгах, чтобы убраться отсюда. Но Фергал признал то, чего она не смогла выудить у Драча. Так зачем он подтвердил, что дом, по сути, населен призраками?

«А он подтвердил?»

Она вспомнила высокую, тощую фигуру, прижимавшуюся к двери на первом этаже.

«Что это такое было?»

Ей хотелось верить, что оба мужчины просто не умели себя вести, не привыкли к роли домовладельцев, и у них не получалось сдавать комнаты из-за ужасных характеров. Или, возможно, здесь жили и настоящие люди: девушка из соседней комнаты, русская с третьего этажа, вонючий мужчина с первого, женщина где-то под ванной. Нелегальные мигранты? Такой расклад, если честно, мог ее успокоить. Или, может быть, Фергал имел в виду других жильцов?

А может, в доме творилось нечто куда более зловещее; нечто такое, что кузены могли игнорировать или были его частью по неясным пока причинам. Может, здесь что-то случилось, и они это скрывают. Последний вариант она пыталась отвергнуть и забыть, потому что эту идею лучше было обдумывать, когда она навсегда отсюда съедет. Здесь ни в чем нельзя было быть уверенной, но она призналась себе, что теперь Макгвайры пугали ее больше, чем все, что она слышала за стенами и под кроватью, или чувствовала, сидя в постели в своей первой комнате.

«Они тя обидеть не могут». А мы можем. Таков ли был подтекст прощального замечания Фергала? И этот жуткий, злобный взгляд: мог ли он быть наигранным?

Драч был уклончивым, нечестным, он быстро злился, если она намекала на то, что пережила, но он был вруном в подчинении у своего маниакального кузена-наркомана. Это Стефани теперь знала точно. Она чувствовала, что Фергал считал ее помехой, а Драч хотел, чтобы она осталась. «Деньги». Она не могла представить, что мотивация Драча может быть иной. Разве что он подготавливал почву, кружа рядом с ней, работая над ней, надеясь разрушить ее сопротивление его потайным намерениям. Амурным намерениям. Стефани оборвала дорожку мыслей, прежде чем та довела ее до тошноты.

Она вышла и осмотрела коридор.

Пусто и тихо; из-под дверей соседних комнат не лилось ни света, ни звука. Ее инстинкты продолжали настаивать, что там пусто, и было пусто с тех пор, как она сюда прибыла.

«Тогда что издавало звуки?»

С верхнего этажа, спустившись по лестнице от квартиры хозяина, донесся далекий звук басового барабана.

Стефани думала об оставшихся в Стоке подругах, ни с одной из которых не говорила уже несколько месяцев. Интернета у нее все еще не было: соединение на старом телефоне было невозможно медленным, и она подозревала, что мачеха сломала ее ноутбук, прежде чем она ушла из дома. Вэл бесило, что она им пользуется, хотя Стефани так и не смогла понять, почему. Ноутбук не работал с тех пор, как она сбежала из дома, и у нее не хватало денег на ремонт. Подруги, должно быть, все общаются в Фейсбуке, Скайпе и Твиттере. Или так, или это ей больше никто не звонит. Стефани надеялась, что они все еще думают о ней. Их молчание может всего-навсего значить, что они заняты собственными проблемами, но ждут от нее весточки. Разве не так бывает с друзьями из родного города? Вырвавшись из Стока, она не оглядывалась назад. Теперь это казалось чудовищной ошибкой.

Если три подружки из Стока не смогут ее принять, придется терпеть ситуацию на Эджхилл-роуд еще какое-то время. «И справляться с тем, что обитает в доме». Или потратить все, что осталось, на хостел. На сколько ночей хватит ста двадцати фунтов? Возможно, на неделю, прежде чем она все потратит. А дальше придется работать ежедневно, чтобы оплатить следующую неделю, или к пятнице у нее не будет ни денег, ни жилья.

Может, если она проведет субботу и воскресенье вне дома и без особых трат, это поможет. Она может не спать по ночам и дремать в парке. А если больше не открывать Драчу и говорить с ним только через дверь, может быть, он что-то уяснит.

Прошлой ночью ей всего лишь приснился кошмар. «Неудивительно». Но, по крайней мере, в комнате у нее ничего не было. Ничего под кроватью…

«Остановись немедленно!»

Сбивчивый голос в ванной – запись это или нет, – был всего лишь голосом и не угрожал ее безопасности.

И неиспользуемого камина в этой комнате не было.

Девушка по соседству – сущность, если она ею была, – только плакала и ходила взад-вперед по коридору.

«Все не так плохо». С риском психологического ущерба ей, возможно, придется пока смириться.

Даже размышление на эти темы и взвешивание стольких потусторонних и посюсторонних вероятностей казалось ей абсурдным. С другой стороны, ее жизнь такой и была. Ее вынуждали думать о невозможном и неестественном так часто, что Стефани снова подумала, не шизофрения ли у нее. Восприятие реальности искажалось, ей слышались голоса. Возможно, даже виделись несуществующие вещи.

Стефани взглянула на время: десять сорок пять. Слишком поздно, чтобы звонить кому-то из подруг. Но с утра она позвонит, чтобы оценить свои возможности, если придется быстро отсюда убираться. Если кто-то из них примет ее завтра, в субботу, тогда это может быть ее последняя ночь в этом доме.

В комнате все еще пахло Фергалом и открытым вином. Она открыла окно. Перевернула и развернула одеяло, чтобы та часть, на которой он сидел, была в изножье матраса. Отнесла вино на кухню и вылила в раковину, непрерывно морщась от воспоминаний о том, как грязный рот Фергала пил из бутылки. Она старалась не касаться стекла там, где были его губы.

В комнате часы показали ей, что было уже больше одиннадцати вечера. Стефани поставила будильник на восемь утра. Проснувшись, она отправится в центр города и проверит магазины, пабы, бары и кафе, где оставляла свое резюме.

Оставив включенными свет и приглушенный телевизор, Стефани разделась до нижнего белья и забралась в кровать. Она лежала неподвижно и продолжала гонять мысли по все более сужавшемуся кругу, чтобы избежать любых размышлений об еще одной ночи в этом доме.

Двадцать четыре

Шаги, медленно пробудившие Стефани ото сна, поспешно миновали коридор снаружи ее комнаты и продолжились в самой комнате, как будто она оставила дверь открытой.

Когда она проснулась, другие, более тяжелые шаги последовали за первыми, словно в азартной погоне, но остановились снаружи, колеблясь, а может, оценивая обстановку.

С резким вдохом, отдавшимся эхом у нее в голове, Стефани разорвала последнее щупальце сна и отбросила одеяло.

Звук ее испуга, казалось, покончил со всем разом – и с шагами, и с жестокими словами, что сыпались во сне изо рта ее мачехи, с обвинениями, которые сопровождались жуткими усмешками на лицах незнакомых людей, собравшихся вокруг черного стола. Людей, державшихся за руки в темном помещении со свечами в далеких углах. И все же сюрреалистические образы дурного сна меркли рядом с осознанием, что кто-то, возможно, проник в ее комнату.

Шаги.

Люстры на потолке и лампа на полу все еще горели, и Стефани не потребовалось много времени, чтобы убедиться: кроме нее среди черных стен и зеркал никого не было. Дверь в комнату была заперта. Стефани так и сидела в постели, прижав руки к щекам, и грудь ее вздымалась и опускалась, как будто она только что чудом всплыла на поверхность из глубины.

Издалека, с заднего двора, слышался лай собаки. Теперь он звучал как рев пополам с кашлем.

Опасаясь за свою психику, она быстро попыталась дать кошмару разумное объяснение. Страх перед незнакомцами в комнате с черными стенами явно был связаны с тем, что она пережила этим вечером, а мачехины издевательства ей снились постоянно.

Но шаги… Их она объяснить не могла.

С хрупким спокойствием, которое она ощутила, проснувшись, вскоре было покончено.

В комнате по соседству вновь ожили тяжелые шаги, грохотавшие хаотично и неуклюже. Шаги алкаша. Пьяные в стельку шаги, от которых прячешься.

Стефани повернулась к стене, возле которой стояла ее кровать. Она не слышала, как открылась дверь, но теперь до нее доносились стуки и дребезг, как будто целеустремленные руки принялись разбрасывать мелкие вещи и ронять мебель в комнате по соседству. Порой шаги останавливались, а потом ускорялись и, спотыкаясь, устремлялись в другом направлении, чтобы продолжить то, что по звукам напоминало разгром помещения.

Когда шаги направились к стене, за которой она лежала, Стефани вздрогнула и замерла, зная, что завопит, если тот, кто был в соседней комнате, продолжит свое буйство по эту сторону стены, что не казалось невозможным.

Она услышала, как скрипят пружины матраса и как ткань трется о стену, а следом – женский крик, испущенный прямиком в кирпичи и штукатурку, разделявшие две комнаты.

Следом раздался деревянный стук и звон пружин, и у Стефани сложилось впечатление, что кровать только что подняли, а потом уронили. Женщина, должно быть, пряталась под ней. Крик стал пронзительнее, будто теперь ее тащили по полу в глубину соседней комнаты.

Плач перешел в рыдания, а потом женщина начала негромко постанывать после каждого приглушенного стука и сочного шлепка; удары были более чем очевидными и перемежались с тяжелым топотом: мужчина переступал с ноги на ногу для пущего равновесия, пока занимался своей работой.

Окаменевшая от испуга и шокированная услышанным настолько, чтобы понять, что никогда раньше не чувствовала подлинного отвращения, Стефани не могла ничего сделать.

Незнакомку избивали. Звуки порождали у Стефани чувство головокружения и бессилия, как будто насилие творилось у нее на глазах, или как будто его совершали над ней. Даже любовник ее мачехи, маленький очкастый доходяга, обожавший по пьяни стоять в дверях комнаты, пялясь на нее, когда она поднималась по лестнице в туалет, не вызывал такого омерзения, как то, что слышалось из соседней комнаты.

Стефани спустилась с кровати так тихо, как только могла, морщась от каждого взвизга матрасных пружин, а после – от каждого скрипа половиц. Она подошла к двери на цыпочках.

Значит, соседка все-таки существовала, и Фергал до нее добрался?

«На ее месте могла быть ты».

Она вернулась к постели и взяла свой телефон. Набрала 999. Потом замерла, положив палец на кнопку вызова, вспомнив, как не смогла прошлой ночью ни разглядеть соседку, ни найти ее в ванной. Еще она вспомнила о том, что в соседней комнате не горел свет и никто не ответил на ее призывы.

Стефани открыла дверь и вгляделась в неосвещенный коридор второго этажа. Как всегда, в комнатах по обе стороны коридора было темно. Значит, девушку избивал в темноте мужчина, нашедший ее не включая света? Это казалось неправдоподобным. Или, возможно, она слышала то, чего на самом деле не было. Это еще меньше походило на правду.

Стефани подошла к соседней двери. По ту сторону все еще слышались удары и стоны, рыдания и жуткий медленный топот мужских ног. Вдобавок она ощутила кое-что еще: сильный запах. Смрад больных десен, крепкий животный пот, воскрешенный свежей испариной под нестираной одеждой, сальные волосы, перегар. Вонь, знакомая по второй ночи, проведенной этажом выше. Это был запах мужчины, который пришел к плачущей русской девушке и занялся с ней сексом, а потом молчаливым часовым стоял у двери Стефани.

Ей хотелось закричать. Но еще она устала чувствовать себя запутавшейся, и перепуганной, и отвергнутой, и бедной, и загнанной в угол, и обиженной, и…

Охваченная желанием бить, царапать и пинать, она схватилась за голову, прокричала:

– Нет! – и, не успев даже обдумать свои действия, начала бить в дверь ладонями обеих рук.

– Прекрати это! Прекрати! Оставь ее в покое! Оставь ее в покое, ты, ублюдок!

Она была поражена громкостью своего голоса в темноте коридора и шокирована, потому что совершила поступок, на который раньше считала себя неспособной. И столь же быстро ее охватило дурное предчувствие, затвердевшее под кожей точно корочка льда, потому что в соседней комнате воцарилась тишина. Следом за предчувствием явилось предвкушение, из неприятных, когда она поняла, что невидимое лицо, для которого ей хотелось остаться незамеченной, только что повернулось в ее сторону.

«Они знают, что ты здесь».

Ее шея и затылок покрылись мурашками, и она задрожала от холода, холода, в который окунулась, выйдя из комнаты, который стал настолько невыносимым, что казалось, будто дом лишился крыши и стен, защищавших от ледяного небытия снаружи, откуда являлись они с их шагами и их криками, их голосами и их запахами… чтобы показать тебе нечто.

Стефани заскочила обратно в свою комнату, захлопнула дверь и заперла ее. Но чувствовала себя такой же уязвимой, как и в коридоре, лишенная чувства физической безопасности, которое обычно предоставляет запертая дверь.

И холод. В комнате все еще было холодно. Казалось, что ноги уже синеют. Она рывками втягивала воздух и выталкивался его из себя.

«Когда тебе холодно, ты не одна».

Стефани сглотнула.

– Кто? – Она оглядела стены и потолок, осторожно двигаясь к постели.

«Они не могут тебя обидеть».

– Кто вы? – Стефани шептала; даже в состоянии шока она опасалась, что ее услышат. Драч и Фергал спят двумя этажами выше, и если они не заметили ее криков или избиения одной из их квартиранток, то уж наверное не обратят на нее внимания сейчас. Она заговорила громче:

– Кто здесь? Скажите мне. Пожалуйста. Я не могу этого больше выносить… – ее голос начал дрожать. – Я не могу… Я не могу уйти… Я не могу вынести…

Эмоции сдавили ей горло.

– Мне холодно.

Услышав голос рядом со своим ухом, Стефани упала на кровать и, отталкиваясь пятками, прижалась к изголовью, сбив аккуратно заправленную под матрас простыню.

Слышала ли она голос?

Да, что-то она услышала. Но звучал ли голос в комнате или у нее в голове? Может, она сомневается только потому, что никого не видит? А если она уверена, что кто-то с ней заговорил, что ж… значит, она сошла с ума, потому что ей слышатся голоса. Или так, или все, что она когда-либо считала правдой об окружающем мире и управляющих им законах, только что оказалось полной чепухой.

Она дотянулась до телевизионного пульта и выключила работавший без звука телевизор, потом нервно уставилась на зеркальные двери шкафа, сама не зная почему. Может быть, ею управляло какое-то подсознательное суеверие, или она вспомнила о чем-то фантастическом, связанном с зеркалами и выцепленном из книги или фильма много лет назад. Но в зеркале не отражалось никого, кроме нее самой, без преувеличений выглядевшей так, словно она только что услышала призрака.

Она просочилась под одеяло и подтянула его к подбородку.

– Кто вы? Скажите мне, – голос Стефани дрожал от холода.

Тишина.

Она чувствовала себя бредящей и безумной, почти впавшей в истерику и переступившей через границу ужаса в новое ментальное состояние, в котором раньше не бывала; открытое и несдержанное, восприимчивое и безрассудное, бездумное.

– Зачем вы здесь?

Она сосредоточила свои мысли и чувства на комнате; ее разум барахтался, тянулся и пытался увидеть, услышать, узнать.

Комната звенела от напряжения, как атмосфера в классе, полном нервничающих детей, неожиданно оказавшихся под взглядом злого учителя. Похожее чувство бывает, когда идешь по улице ночью и слышишь за спиной шаги. Воздух стал словно разреженней, пространство – тише, как будто комната затаила дыхание. Из-за этого Стефани казалась себе маленькой, очутившейся на грани чего-то неизмеримо бо́льшего, например, океана или необъятного ночного неба. И перед лицом этого ей было так грустно и так одиноко. Сокрушительное чувство покинутости заставило ее челюсть задрожать и застелило глаза слезами.

– Мне холодно… – Вот он, голос. – …меня. Мне так холодно…

Голос доносился от окна. Молодой, женский, смятенный. Потерянный?

– Я… Я тебя слышу, – сказала Стефани, сглотнув. – Кто ты?

Не отвечая, но, кажется, услышав вопрос, девушка начала плакать в другом месте, у стены за телевизором, или даже немного за стеной.

– Я хочу тебе помочь, – сказала Стефани, но из-за сомнений в том, хочет ли она хоть как-то продолжать контакт, ее голос упал до шепота.

– Обними меня. – Это было сказано рядом с ее ухом, как будто кто-то встал рядом с кроватью и наклонился к ней.

Стефани вскрикнула и еще сильнее вжалась в стену.

Ничего. Она не могла ничего и никого разглядеть в холодной комнате. Но была уверена, что, если оно заговорит снова, ее сознание затухнет погашенной свечкой, и на этом для нее все закончится.

Кожу Стефани покалывало иголочками, а она тихо и неподвижно сидела в ледяном молчании на протяжении пяти минут, если верить телефону. Ее разум сделался до странного отсутствующим, словно пытался соскользнуть в оцепенелое ничто, да там и остаться.

В конце концов, как только удивление от того, что она до сих пор в сознании, дышит и жива, вновь сменилось любопытством, она попыталась осмыслить, что с ней происходит. Что-то столь невероятное, что оно порождало в ней ощущение невесомости.

Она сменила позу и легла, прижавшись одним боком к стене, словно ей необходимо было ощутить что-то материальное и осязаемое.

– Ты… Ты еще здесь? – спросила она у комнаты.

Матрас прогнулся, кровать тихо зашуршала, и рядом с ней улеглось чужое тело.

Двадцать пять

Стоя босиком на холодной, мокрой дорожке возле дома, Стефани сгибалась пополам и с силой втягивала в себя ночной воздух. Сердце колотилось у нее в ушах. Она боялась, что ее вырвет.

Прежде чем выбежать из комнаты, а потом из дома, ей хватило ума набросить пальто поверх нижнего белья, но она забыла втиснуть ноги в расшнурованные кроссовки возле кровати.

Сжимая телефон в трясущейся руке, она испугалась, что уронит его, и быстро обхватила еще и второй рукой.

Дождь рьяно покрывал каплями ее лицо и голые ноги. Она отступила назад, к двери, надеясь укрыться, но мощный поток воды ударил в бетон и обрызгал ей ноги. Сточный желоб наверху был дырявым.

Холод отрезвлял.

За небольшой металлической калиткой, между чернильно-черных массивов разросшихся кустов, ей были видны три дома через дорогу; свет в передних окнах не горел. Кое-где на верхних этажах не были задернуты занавески. Дома и те, кто в них жил, демонстрировали отсутствие интереса к ее отчаянному положению. К ужасному мужчине из соседнего дома идти было небезопасно.

Да и что она на самом деле может кому-то рассказать о том, что сейчас пережила?

Когда Стефани неслась через дом к входной двери, она сказала себе, что вызовет полицейских. Но теперь она была снаружи, и безотлагательность этой мысли угасала. Что она им скажет? Что к ней в кровать забрался призрак? Что невидимые люди приходили к ней в комнату? Что в соседней пустой комнате избивали девушку? Что боится хозяев дома?

– Черт. Черт, черт, черт, черт. – Ее тело сотрясалось, с каждым неровным вдохом и выдохом до сих пор не успокоившихся легких.

Нужно бежать прямо сейчас, отправиться куда-то.

«Куда?»

В какой-нибудь приют для бездомных? Даже тюремная камера будет лучше этой комнаты. Может, если она расскажет полицейским правду, ее накачают лекарствами и отправят в больницу? Она всерьез размышляла над этим, пока осязаемая реальность улицы и большого темного дома у нее за спиной и ощутимый дискомфорт от сырости и холода не притупили остроту испуга и не осушили топкий ужас, заставивший Стефани сбежать из комнаты и встать снаружи дома, как перепуганного ребенка – у дверей родительской спальни после страшного сна.

Она взглянула на телефон: два ночи. Три часа до рассвета. Если она сможет не заснуть за это время, а потом соберет сумки, позвонит кому-нибудь из девочек и вызовет такси до станции Нью-стрит, все это может закончиться. Всего три часа.

Стефани вытерла капли с лица, развернулась и вошла обратно в темный дом.

День четвертый

Двадцать шесть

– Ммм. Мне просто не нравится это место. И другие жильцы… И работа – говно. Но даже говна на всех не хватает, Бекка, – сказала Стефани в трубку, а потом продолжила грызть ноготь.

– Везде одно и то же, детка. Если тебе и там не удается зацепиться, поневоле задумаешься, найдется ли где-то еще место получше, да?

– Это ненадолго. Может, на неделю, максимум две. Я… Мне только что крупно не повезло. Пожалуйста, Бекка.

– Я поговорю с Питом. Это его жилье. Он на футболе. Я спрошу, как только он вернется. Перезвоню тебе сразу же, ага?

– Спасибо.

После паузы Бекка сказала:

– Ты в порядке, лапушка?

Сочувственная забота в словах подруги вызвала дрожь в голосе самой Стефани. Она убрала телефон подальше от лица, чтобы избавиться от комка в горле и взять себя в руки. Вытерла глаза, сглотнула.

– Значит, до скорого, да?

– А ты не думаешь вернуться…

– К Райану – нет. – Ее голосу не хватало внутреннего стержня. Стефани едва слышала себя саму, и ей пришлось снова прочистить горло. – Он с кем-то встречается. Уже спрашивала.

– Да, я слышала. Только была не в курсе, знаешь ли ты. Но я имею в виду, ну, знаешь… Вэл? Дом?

– Никогда.

– Я просто подумала, что если там настолько плохо…

– Я не могу. Это дом Вэл. Мне уже не восемнадцать. У меня там прав нет. Даже если я захочу вернуться, она меня не пустит. Мы серьезно разругались тогда, в последний раз. Непоправимый ущерб. – Рассказывая это подруге, Стефани задумалась, не придется ли ей вскоре умолять свою психованную мачеху предоставить ей убежище.

Они попрощались. Стефани швырнула телефон за спину, на кровать. Трое отпали, не осталось никого. Джони она позвонила первой. Та вернулась к матери с отцом и ночевала в свободной комнате, задолжав двадцать тысяч по кредиту на обучение. Филиппа была на четвертом месяце беременности (почему она раньше об этом не рассказала?) и жила с мамой своего возлюбленного. За исключением Бекки и ее парня – кассирши в супермаркете «Асда» и шиномонтажника – ни у кого из ее друзей или их партнеров не было работы, лишь одна ученая степень и больше десятка успешно сданных выпускных экзаменов на всех.

«Мы все, буквально, в одном месте».

Еще она до конца рабочего дня обзвонила все пять агентств по временному трудоустройству, чтобы узнать, нет ли для нее хоть какой-то работы. Везде ей сказали одно и то же одним и тем же тоном: «Пока ничего не появилось». Она даже попросила их рассмотреть ее кандидатуру для телефонных продаж, но ей все равно ничего не предложили.

Стефани схватила сумку и телефон и вышла из комнаты, в которой больше не могла находиться ни секунды.

Двадцать семь

– Господи, – нервно выдохнула Стефани после того, как сделала резкий вдох. Но девушка в саду не заметила ее за лестничным стеклом, даже когда Стефани оказалась в поле ее бокового зрения.

Девушка продолжала курить, зажав одну руку подмышкой и лениво согнув другую в локте. Сигарета у нее была такой же длинной, тонкой и белой, как и пальцы, что держали ее. Стоя вполоборота к дому, рядом с запятнанным двуспальным матрасом, прислоненным к ограде сада, девушка смотрела вдаль, на влажные заросли кустов, душившие перегруженные плодами яблони.

Девушка в саду игнорировала также и собаку Драча; Стефани увидела животное впервые. Это был бультерьер; черные и бурые полосы, похожие на тигриные, гладко облегали его внушительные мышцы. Собака тянулась к ногам девушки, ворча и душа себя цепью, похожей на якорную. Это значило, что псина тоже ее видит. Но еще она лаяла, когда нечто, походившее на злобного мужчину, неслось через дом к двери русской квартирантки, и по ночам, когда коридор перед комнатой Стефани заполнялся… она не знала, чем. Так что реакция собаки не обязательно значит, что девушка на самом деле здесь.

Уже не в первый раз Стефани поразилась подобной мысли, пусть она и не сопровождалась знакомым холодком страха, потому что был день.

Однако…

Ей нужно было добраться до банка прежде, чем он закроется, чтобы снять деньги при помощи чековой книжки и паспорта, и она продолжила спускаться по лестнице на первый этаж, гадая, не видела ли она только что русскую – хозяйку духов с резким запахом и высокими каблуками, которая не ответила ей и, казалось, жила без электрического освещения, которая рыдала одна в темноте, и в существование которой Стефани уже почти не верила. «Обитательница мрака».

Но теперь она, возможно, существует. «О, пожалуйста, пусть она будет настоящей».

Стефани остановилась и вспомнила свой второй вечер в доме; русскую она заметила мельком, когда та заходила в комнату. Но у нее осталось впечатление, что соседка по третьему этажу была высокой привлекательной блондинкой; девушка в саду была миленькой и подходила под это описание.

Если это она, то почему курит в саду, если живет на третьем этаже? И как она туда попала? Видимо, через первый этаж, хотя Драч говорил, что проход там закрыт. А может, она обошла дом, он ведь не примыкал к соседним.

Вдохновленная идеей, что девушка может быть настоящей, Стефани развернулась и взбежала обратно по лестнице, чтобы выглянуть в окно на площадке.

Девушка пропала; собака утихомирилась и тоже скрылась из виду.

Она осмотрела весь сад: от несимпатичной, захламленной террасы до высоких кирпичных стен, шедших по обе стороны здания и скрывавших соседские дома. Дальняя сторона заднего двора была скрыта. На уровне головы из кустарника вырывались колючие ветки, окружавшие древний дуб в середине двора. От вида дерева Стефани стало не по себе, хотя она не знала, почему. Сквозь нижние ветки дуба она могла разглядеть верхушку деревянного сарая, старого, покосившегося, плененного буйной, неприлично разросшейся растительностью. В свете дня ей также были видны ежевичные плети – толстые, как змеи, красные, как свежая кровь, – сплетающиеся посреди мусора.

Она предположила, что конец сада граничит с задним двором дома на соседней улице, параллельной Эджхилл-роуд. Из-за дальних стен выглядывали верхние этажи и крыши домов.

Между дубом и террасой валялись обрезки досок и фанеры, которые столько раз мочило дождем, что они стали похожи на картон. Она заметила внизу две цельные двери и еще один грязный матрас неподалеку от того места, где должен был быть черный ход. Между деревяшек неровными кучами лежали куски штукатурки и разбитых кирпичей, словно их выбросили из дома и оставили разрушаться в саду. В доме № 82 был большой ремонт, но очень давно.

Так кто будет туда спускаться? Заядлая курильщица? Но зачем, если курить явно дозволялось и в доме?

Стефани закрыла глаза и сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить спуск по лестнице. Она поняла, что неспособна размышлять об исчезновении девушки столько, сколько могла думать раньше. Или должна была думать.

На первом этаже она выглянула из-за перил в неосвещенный коридор, туннелем уходивший в заднюю часть дома, к одинокой запертой двери по правую стену. Тщательно прислушиваясь, она посмотрела вверх по лестнице, но ничего не заметила.

Любопытствуя, что же делал Фергал возле двери, Стефани приблизилась к короткому проходу и вошла в сумрак. Стены по обе стороны были выкрашены белым, но уже долгие годы им не уделяли никакого внимания. Слои краски на обоях были толстыми, и куски цвета ванильного мороженого осыпались на пол. Воздух здесь был спертым, отдавал газом и запахом подпола, который ассоциировался у нее со старыми домами, разбитыми на съемные комнаты, но чего-то необычного не было.

Когда-то на первом этаже было три двери, но две из них заложили кирпичом и закрасили много лет назад. Стефани видела очертания проемов; они напомнили ей пустые рамы в неиспользуемых помещениях картинной галереи.

На уцелевшей двери, так заворожившей Фергала, имелись еле заметная надпись «1А» меж двух отверстий на месте шурупов, которыми некогда крепился номер комнаты, и замочная скважина.

Стефани прижалась к ней ухом и прислушалась.

Ничего.

Словно отреагировав на ее изыскания, где-то наверху открылась еще одна дверь.

Стефани быстро вышла из коридорчика и остановилась только взглянуть на почту: обычная реклама забегаловок с жареной курицей и кебабами, карточка такси «МИЛЛЕННИУМ» и коричневый конверт с окошком, адресованный городским советом мистеру Беннету. Письмо внутри было на красной бумаге, а спереди на конверте напечатали «ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ».

«Беннет?»

Стефани уронила почту и вышла из дома.

Металлически-яркий свет впился ей в глаза, словно она открыла занавески поутру, хотя был уже день; тем утром Стефани проспала звонок будильника и не открывала глаз до половины двенадцатого. Она и не думала, что такое возможно в этой комнате после ночных волнений.

Когда она проснулась, свет еще горел. За ее зарешеченным окном время от времени проезжали машины. Не было никаких признаков того, что кто-то, кроме нее, ложился этой ночью в ее постель после того, как Стефани вернулась с дорожки перед домом.

Как только сжимающий сфинктер ужас, явившийся вместе с ощущением улегшегося рядом тела, перешел в долгий период молчаливой неподвижности на кровати, и много после того, как холод и ночная морось успокоили Стефани, усталость подловила момент, чтобы овладеть ее утомленными телом и сознанием. Она спала без памяти, пока не пробудилась поздно утром.

Никакие кошмары не последовали за ней из сна на свет дня. Стефани почистила зубы и умылась в теплой и милосердно тихой ванной, чувствуя себя ирреальной и не годящейся для обычной жизни; она словно имитировала рутину, давно уже непривычную в этом доме. Но все равно она передвигалась по второму этажу на цыпочках, опасаясь начать это заново, опасаясь разбудить нечто.

По крайней мере, теперь Стефани была на улице, живая и здоровая. Даже летящая в лицо морось, из-за которой ее волосы вскоре начнут кудрявиться, была приятным разнообразием в сравнении с затхлым воздухом дома и запахами старости и заброшенности. Здесь, снаружи, все, кого она повстречает, скорее всего тоже будут из плоти и крови.

Не видя никого вокруг, она заспешила к автобусной остановке. И снова вспомнила, каким странным всегда казался ей этот уголок северного Бирмингема: пешеходы появлялись только ближе к центру города, из-за чего за пределами главных транспортных артерий царила почти абсолютная тишина. Район то ли слишком устал, чтобы двигаться, то ли спал, то ли умер.

В банке она сняла сто фунтов по чеку, потом прошла всю Брод-стрит и побродила между кафе и барами на Гэс-стрит-Бейсин, чтобы проверить, как там ее заявки о приеме на работу.

Когда в последнем из десяти заведений, куда она подала резюме, ей сказали, что все еще рассматривают список из более чем двухсот кандидатов, она засела в «Коста-кофе» и побаловала себя самым дешевым из имевшихся сэндвичей и маленьким латте.

Неужели в городе не осталось работы, за которую ей бы заплатили? Три месяца назад даже менеджеры «KFC» и «Макдональдса» качали головами, и Стефани ожидала, что они повторят эти движения, обратись она к ним сегодня. Трехдневная работа на прошлой неделе начала казаться выигрышем в лотерею.

Нежелание находиться в доме № 82 по Эджхилл-роуд продолжило покалывать статическим электричеством и вынудило ее завести в рабочем блокноте список тех предприятий с Нью-стрит и Корпорейшн-стрит, где она уже оставила резюме или заполнила анкету. Стефани собиралась пройтись по ним за время, оставшееся от рабочего дня. Она была готова на все, лишь бы отложить возвращение «домой».

Но пока ее ручка шуршала по бумаге, мысли Стефани убрели прочь от этой задачи и прочь со страницы. Мир работ, покупателей, проезжающих мимо водителей и гуляющих семей померк у нее в голове, вместе с размышлениями о неспособности заработать достаточно денег, чтобы когда-нибудь заняться чем-то иным, нежели цепляться за существование в съемной комнатушке.

Мысли о соприкосновении с чем-то куда более зловещим и значимым в доме № 82 по Эджхилл-роуд снова вызвали волны паники у нее в животе. Она призналась себе, что ожило и сильнейшее любопытство, так что Стефани в конце концов не смогла больше концентрироваться на ограниченных перспективах работы в сфере услуг – в униформе и за грошовую зарплату – в которой так отчаянно нуждалась. И вскоре вместо вероятных или невероятных трудовых перспектив она начала выписывать увиденное в доме.

Стефани посвятила каждому явлению, с которым столкнулась, отдельную страницу в блокноте, и была поражена тем, как быстро они множились.

Начав с трех сущностей, почувствованных в первой своей комнате и обозначенных как «ПОД КРОВАТЬЮ/В КАМИНЕ/ШАГИ», продолжив «РУССКОЙ ДЕВУШКОЙ С 3-ГО ЭТАЖА», «ГОЛОСОМ В ВАННОЙ» и «ЖЕНСКИМ ГОЛОСОМ, СОСЕДКОЙ ПО ВТОРОМУ ЭТАЖУ», она дошла до страницы, озаглавленной «ТЕ, КТО ПЕРЕМЕЩАЕТСЯ». Здесь она написала «ЗЛОБНЫЙ МУЖЧИНА – ВСЕ ТРИ ЭТАЖА» и «ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ХОДИТ (которая забежала ко мне в комнату из коридора и заговорила со мной)». Последнее замечание сопровождалось сноской: «Или это та же самая, что села на кровать в комнате на третьем этаже?»

Ее списки сводились к нескольким столкновениям с как минимум семью разными сущностями.

Растущее подозрение, что она постепенно соскальзывает в какую-то разновидность психоза, заставило ее задуматься, как это проверить. Может, у семейного врача. Душевная болезнь мачехи была причиной, по которой Стефани сдавала психологию, так что она кое-что знала в этой области.

Изученные ею теории относительно личностных расстройств предполагали, что душевные болезни часто развиваются до родов и бывают унаследованными. Ее дядя по материнской линии был шизофреником. Он покончил с собой, как и один из его сыновей, живший в Австралии – кузен, которого она никогда не встречала. Может быть, у нее был тот же ген?

И все же мыслям о том, что она страдает галлюцинациями, противоречило ее нынешнее окружение; теперь, когда она сидела в хорошо освещенном кафе, окруженная вполне материальным и обыденным миром, ее ощущения в доме виделись какими угодно, только не нормальными или объяснимыми. Может ли психическое заболевание просто выключиться, когда выходишь на улицу? Уж конечно, это почти непрерывное состояние. Это подкрепляло сомнения, что в ее переживаниях была виновата шизофрения; болезнь не давала бы ей покоя, и Стефани слышала бы голоса и сейчас.

Мир вокруг кафе казался поразительно будничным и ограниченным в сравнении с тем, куда она возвращалась каждый вечер в Перри Барре. Бутики и рестораны Гэс-стрит-Бейсин и горизонт, над которым возвышалась новая библиотека, представлялись плевком в лицо грязному и зловещему мирку Эджхилл-роуд. Вне дома мир был местом, где суеверия и фантазии о сверхъестественном были уделом детей, книжек, видеоигр и фильмов.

Выход в город хотя бы вывел ее из состояния, походившего уже на непрерывный бред. А ведь с этим миром она шла в ногу всего несколько дней назад. Обстоятельства заставляли ее гадать, не существует ли она теперь в двух очень разных слоях реальности одновременно – естественном и неестественном.

Составление списка паранормальных явлений в блокноте для поиска работы начало казаться нелепым, и она поборола желание спрятать раскрытые страницы на случай, если кто-то за соседним столиком бросит на них взгляд. Но потом Стефани, в голове которой вера и неверие сменяли друг друга как правительства, вернулась к своим заметкам. Она начала добавлять в каждый раздел детали, специфические для каждого явления, например, «реагирует на грусть, тоску, страх, одиночество».

Ее восприимчивость к этим настроениям также оставалась в стенах дома № 82; чувствительность приходила в норму, как только заканчивался контакт. Но если у нее есть некая особая связь с мертвыми, значит, мертвые должны быть везде, и она должна видеть их повсюду. Так что делало дом, или ее в этом доме, такими необычными?

Может быть, здание хранило какую-то драму из прошлого, а она уловила ее, как радио ловит сигналы. Она смутно помнила подобную идею или теорию, но откуда – давно забыла.

И Стефани не одна знала о необъяснимом: Фергал подтвердил, что в доме есть иные обитатели. Она подозревала, что Драч не мог принять их существования, хотя его упрямство еще не значило, что он не испытал того же, что и она: камера, замки на двери?

Она добавила к спискам еще и «ЗАПАХИ», а затем охарактеризовала их. Запахи, которые рассеивались так же быстро, как появлялись, и были привязаны к конкретным частям здания, или казались связанными с событиями, повторявшимися в нем.

Она отметила «резкие снижения температуры», сопровождавшие все до единого случаи. И снова: такие изменения в материальном мире не могут быть фантазией. Или могут?

Что скажут полицейские и эксперты об этом блокноте, если она исчезнет? От этой мрачной мысли ее передернуло.

Одна из работниц кафе подошла и забрала чашку из-под кофе, и Стефани восприняла это как намек, что ей пора на выход. Она подправила макияж, собрала вещи и ушла.

Передохнув от дома, она чувствовала себя так, будто самолет унес ее от места катастрофы. Возможность упорядочить разрозненные мысли и недавние воспоминания была жизненно необходима; Стефани даже кое-как собрала разбежавшиеся остатки самообладания и вспомнила, кем была до того, как переехала на Эджхилл-роуд. Обдумав свое положение в безопасной обстановке, она также начала подозревать, что физическая опасность ей не грозит – по крайней мере, от того, что окружало ее в доме, оставаясь при этом незримым.

Если исключить невидимого мужчину, Стефани не могла быть уверена, было ли то, что она чувствовала вокруг себя в этом доме, чем-то большим, чем страх, одиночество, отчаяние и гнев. Или крики о помощи. А это ей навредить не могло.

«Правда ведь?»

Кем они были? Чем они были? Думать о том, что это страдание продолжалось уже какое-то время и всегда будет продолжаться в этом отвратительном доме, было невыносимо. Она осмелилась задаться вопросом, может ли сделать что-то для них – для плененных и плачущих, для страдающих.

Двадцать восемь

Стефани вошла в дом как можно тише, прокралась вверх по лестнице, но смогла сделать лишь два шага по кухонному линолеуму до того, как замерла. Ее пальцы выпустили пакет с продуктами, и тот шлепнулся на пол.

Девушка, курившая сигарету возле кухонной раковины, обернулась. В ее ярко-зеленых глазах мелькнула настороженность. За удивлением последовало облегчение, словно она ожидала увидеть совсем не Стефани.

Стефани не могла издать ни звука. «Возможно ли… Это что… Я вижу… призрака?»

Отчаянно желая найти доказательство, что смотрит на живого человека, и не осмеливаясь моргнуть, чтобы, открыв глаза, снова не оказаться в одиночестве, она впивалась глазами в девушку: кожаная куртка без воротника и с бронзовой молнией, черный джемпер с высоким горлом, обтягивающие джинсы, заправленные в сапоги с высоким каблуком, три золотых кольца на ухоженных пальцах, светлые мелированные волосы до плеч, симпатичное лицо с угловатыми чертами, бронзовые тени под глазами. Девушка была детализированной, трехмерной, разноцветной… и пахло от нее духами. Стефани узнала их:

«Мисс Диор».

Она заставила себя выйти из ступора. Откашлялась, чтобы восстановить контроль над голосом.

– Ты правда… В смысле…

Девушка также осмотрела Стефани с ног до головы, отметила функциональную белую блузку и черные брюки, которые та носила на собеседования, и на лице ее проступило высокомерное неодобрение. Глаза у нее, однако, были прекрасными, как у хаски или волчицы: зеленые с черными крапинами, в их разрезе чудилось что-то азиатское. Дух не мог быть настолько ярким.

– Прости, – сказала Стефани. – Я не уверена… это может прозвучать безумно…

Девушка нахмурилась:

– Я не ожидать тебя увидеть. Ты заставить меня вздрогнуть.

Девушка посмотрела мимо Стефани и вобрала всю кухню одним долгим взглядом своих очаровательных глаз.

– Я ожидать не этого.

У нее был сильный акцент, почти наверняка восточноевропейский. Русская? Возможно, именно ее Стефани видела этим утром во дворе, хотя волосы казались другими.

– Ты с третьего этажа?

Вопрос озадачил девушку, поэтому Стефани показала на потолок:

– Сверху?

– Сверху, ммм, да. Ты жить здесь? – Она, кажется, уместила лишний слог в слово «здесь», но Стефани нравилось, как она борется с произношением английских слов.

– Да. На этом этаже.

Девушка снова нахмурилась, и Стефани почувствовала первые признаки усталости от общения с кем-то, для кого английский был вторым языком. Но облегчение от того, что девушка оказалась настоящей, было сильнее.

– Это ты утром была на улице?

Вопрос вызвал еще большее непонимание.

Стефани подошла к раковине, миновав защитное поле из запахов лака для волос и крема для кожи. Она указала на сад с ощущением, близким к отчаянию:

– Там, внизу. Это тебя я там видела утром с сигаретой?

Девушка посмотрела на мешанину растительности и строительного мусора так, будто разглядывала собачьи экскременты на подошве своего сапога.

– Там? Никогда. Там говно. Весь дом – говно.

– Да уж, не говори.

– Хмм?

– Неважно.

Она вспомнила, как Драч говорил что-то о двух приезжающих девушках, о том, что у нее будет компания, но она сочла это очередной ложью.

– Ты сегодня сюда переехала?

– Сегодня? Да, да. Утром я приехать. – Девушка затянулась сигаретой.

Теперь, когда Стефани стояла ближе, ей было видно, что незнакомка не так молода, как казалось сначала. То ли кожа вокруг ее глаз состарилась от такого количества косметики, то ли выражение самих глаз было слишком взрослым по сравнению с нижней частью лица.

Недовольная тем, что Стефани ее рассматривает, девушка отошла подальше от лохмотьев пыльного закатного света, повисших вокруг раковины.

– Ты здесь работать? – спросила она, щурясь в окутавшем ее голову дыму.

– Здесь? В Бирмингеме, да. Иногда. Один день тут, один день там.

Девушку, похоже, не впечатлил ее ответ, хотя Стефани не могла понять, почему. Та уже заставила ее почувствовать себя оборванкой, а теперь добавила к небольшому кризису самоуверенности еще и ощущение бесполезности.

– Но работа тут хорошая? – спросила девушка.

– Нет. Не очень. Как везде.

– У меня хорошая работа. Дюссельдорф. Вена. Говорят, здесь очень хорошо.

– Зависит о того, что ты умеешь. Я только начинаю.

Девушка нахмурилась, она выглядела слегка оскорбленной. И Стефани опять не смогла понять, почему.

– Я Стефани. – Она протянула руку, чтобы прекратить неловкое молчание. Девушка пожала ее длинными, холодными пальцами:

– Светлана.

– Откуда ты?

– Литва.

– А, вижу, вы познакомились, – сказал Драч Макгвайр.

Когда хозяин дома появился в дверях кухни, Стефани заметила, что лицо Светланы погрустнело ровно в тот же момент, когда испортилось ее собственное настроение.

Одетый в новенькие джинсы и кроссовки, Драч лыбился и приплясывал, как глупый юнец, считающий, будто сделал что-то умное.

– Твоя комната готова, девочка, – сказал он Светлане. – Кровать новая и все такое. Я и телек поставил. Уж поверь мне, отличная комнатка. Думаю, тебе там будет удобно.

Светлана не ответила. Она сурово посмотрела на Драча и выдохнула клуб дыма.

– Мои сумки. Он их принести?

– Ага, ага. Ни о чем не беспокойся. Все путем, типа.

– Есть другая ванная, да?

– Какая ванная?

Стефани не нравилось, что Драч начал щуриться и выпячивать подбородок. Его глаза улучили момент, чтобы взглянуть и на нее, заставив почувствовать себя в кухне нежеланной теперь, когда стало очевидным, что и вторая съемщица была недовольна жильем. Стефани отвернулась, распаковала коробку со своим ужином на стойке у микроволновки и притворилась, что разговор ее не интересует.

– Это не то, что вы сказать. Вы сказать «новые». Новая кухня, новая ванная. Но это? Это не новое. Я этим не пользоваться. Вы, наверное, шутите. – Последняя фраза Светланы прозвучала с итальянским акцентом – должно быть, эту фигуру речи она подцепила у другого иностранца.

– Чуть подкрасить. Все будет как новенькое. Вот што я сказал.

– Нет, вы сказать новое. Никто не может тут есть. Грязно.

Стефани была в восторге от того, что девушка дает Драчу отпор, но стыд от готовки на грязной кухне оказался перекрыт подползающим страхом, от которого у нее в животе начался холодок.

– Ни о чем не беспокойся. У других, может, и не такие стандарты, как у нас с тобой, – сказал он, словно указывая на Стефани как на источник разрухи и грязи. – Но мы все поправим. Как в отеле будет.

– Отель? – Светлана презрительно фыркнула. – Какой отель? Мистер Драч, я говорить вам, что у меня с этим большая проблема. Это не то, что вы сказать.

Она прервалась и пробормотала что-то на своем родном языке.

– Надо просто подождать, девочка. Ну, знаешь, период адаптации, все такое.

– Когда Маргарита это увидеть… Она точно сказать то же, что я. Вы не сказать правду. Я буду говорить с Андреем.

– Уймись. Уймись, да! – Драч терял терпение.

Нервное ошеломление самой Стефани заставляло две минуты, которые ей нужно было выждать, пока паста болоньезе завершит свой первый цикл готовки, казаться длиной с десятилетие. А потом еду нужно было перемешать, и после этого готовить еще две минуты. Она развернулась, чтобы уйти с кухни, и опустила глаза.

– А эта девушка, – Светлана кивнула в сторону Стефани, и той горячо захотелось, чтобы она этого не делала. – Эта девушка говорить, что работа… – Светлана недовольно помахала рукой из стороны в сторону, – здесь плохая.

Драч повернул голову, следя за тем, как уходит Стефани, и она заметила его бледное, злое лицо в нимбе недавно расчесанных кудрей. От него несло лосьоном после бритья.

– Не слушала б ты, што другие говорят, типа. Чего они понимают? А она знает, как я отношусь к тем, кто ругает мой дом. И она знает, што он ремонтируется, потому што я ей говорил то же самое.

Стефани заторопилась по коридору к своей комнате, и частично уловила конец перешедшего в стычку разговора. Она уважала отвагу девушки перед лицом дурного нрава Драча; ее собственная сразу же увяла.

– Это не хорошо. Неприемлемо.

– Не говори мне про приемлемость. Все не так работает. Сечешь? Тебе повезло, што у тебя, нахер, есть крыша над головой, учитывая, откуда ты заявилась. Литва! Слушай, я человек деловой, я не…

Стефани закрыла дверь и в своей комнате дождалась, когда неразборчивые голоса покинули кухню, поднялись на этаж выше и перестали быть слышны. Над ее головой сердито затопотали две пары ног, словно там занимались борьбой. Хлопнула дверь. Она вздрогнула.

Двадцать девять

Ночь поглотила закат. Время подползало к десяти вечера.

Стефани лежала на кровати в той же самой сломленной позе, которую приняла в восемь часов, когда пришло сообщение от Бекки. Она уже собрала вещи, готовясь к бегству, проверила расписание поездов, а потом несколько часов ходила из стороны в сторону, дожидаясь звонка. Однако новость сообщили текстом, а не по телефону; этот способ связи удобнее, когда вести плохие. Парень Бекки «не думает, что жить у них – хорошая идея», и к тому же «места все равно нет».

Сообщение заставило Стефани устыдиться, как будто ей отказали в нелепой, бессовестной просьбе. В разочаровании содержался еще и страх, словно ей только что сообщил ужасные новости врач. Какое-то время из-за оглушительного чувства покинутости ей было так холодно, что у нее дрожала нижняя челюсть.

Сразу после того, как ее просьбу о приюте отвергла последняя из подруг, к которым она обращалась, Стефани ненадолго задумалась, не позвонить ли мачехе. И задушила идею во младенчестве, поняв, что мост, сожженный в такой враждебности, из праха скорее всего не восстановишь, даже временно. И было уже достаточно поздно, Вэл успела напиться, возможно, на пару с любовником, Тони, если он вернулся после того, как Стефани ушла из дома. Вэл, должно быть, уже в полубессознательном состоянии, а в желудке у нее ничего, кроме антидепрессантов, плавающих в белом вине. После четырех часов дня с ней не было смысла общаться ни в будни, ни в выходные.

Безнадежные мысли Стефани продолжали течь тонким ручейком, пока не стали вялыми и смутными, примерно в то же время, как в соседней пустой комнате заплакала девушка – в одиннадцать вечера.

Стефани подобрала с пола возле кровати пакет из магазина и вытащила упаковку с берушами; «ИСПОЛЬЗУЮТСЯ ГОНЩИКАМИ ФОРМУЛЫ-1», утверждала этикетка. Идея такой борьбы с шумами пришла ей в голову в городе – на случай, если придется провести здесь еще одну ночь.

Ей захотелось подняться на этаж выше и постучаться в комнату сверху, где, видимо, теперь обитала Светлана, чтобы попросить девушку спуститься и проверить, услышит ли она плач. Еще одна свидетельница шумов окончательно подтвердила бы, что Стефани не страдает нарождающейся шизофренией.

Но она решила не ходить к новой соседке, потому что третий этаж ей нравился в доме меньше всего и был слишком близок к берлоге хозяина, а она сильно подозревала, что Драч не одобрит никаких контактов между девушками. Двое недовольных легко могут затеять заговор, а то и мятеж. А она не могла терпеть даже мысли об еще одном конфликте с любым из домовладельцев в то недолгое время, что будет здесь находиться.

По крайней мере, Светлана осталась тут жить, несмотря на ссору с Драчом. Стефани и новенькая были незнакомками, недовольными и подозрительными, но безопасность была в количестве. Они были свидетелями существования друг друга, и мысль о том, что Светлана сейчас наверху, ободряла ее.

Время от времени Стефани слышала через потолок шаги литовки, которая рявкала что-то в телефон на родном языке. Но – Стефани замечала это за многими европейцами – только по тону и громкости невозможно было понять, разгорается ли спор или излагаются жалобы; во время школьной поездки в Рим ей довелось слышать, как люди заказывают кофе таким голосом, что она вздрагивала.

У Светланы до сих пор бормотал телевизор, и кто бы ни вещал с экрана, звучал он так, словно находился под водой с полным ртом еды. Мысль о том, что она, возможно, больше не будет основной целью издевательств Драча или мишенью для его шантажа, также приносила Стефани виноватое облегчение. К тому же, Светлана упоминала, что появится и третья девушка – Маргарет или Маргарита, которая, возможно, станет дополнительным буфером между ней и парочкой кузенов.

Она пообещала себе, что если сможет перетерпеть все остальное, то как-нибудь доживет до понедельника. Если ей предложат работу со вторника по пятницу, и, если новые соседки не съедут, вероятно, получится протянуть недельку, накопив на другое жилье. К следующей пятнице у нее может хватить денег на нормальный переезд в новую комнату. И банковская карточка тоже прибудет.

«Воскресенье, понедельник, вторник…» До пятницы оставалось еще шесть ночей в этом доме. Но ожидание даже одной из них тянулось тюремным сроком, которому сопутствовала неизбежная психологическая пытка.

Нервно глядя на пустую часть кровати, Стефани заткнула уши и позволила губчатым затычкам расправиться, пока ее уши не заполнились гулом ее собственной крови. Она положила мобильник на матрас между подушками. Потом натянула одеяло до подбородка и попыталась занять мозг размышлениями о том, чем займется в воскресенье в центре города, проводя день вдали от этого дома.

Тридцать

Металл постройки был выкрашен зеленым в тон высокой траве и пучкам сорняков в заросшем саду. Старуха в круглой пасти купола из гофрированного железа только смотрела и улыбалась. Она была одета в коричневый кардиган, слишком большой для ее невеликой фигуры, поверх изношенного платья с дырявым подолом. Лицо у нее было морщинистым и невероятно древним и напомнило Стефани маленькое печеное яблочко в седом парике.

Стефани продолжала оглядываться через плечо на дом у себя за спиной, пытаясь вместе с тем найти объяснение далеким взрывам и следовавшему за ними сотрясению земли у себя под ногами. В небе выла сирена, так взволнованно и отчаянно, что паника ее только усугублялась.

– Куда мне идти? – Стефани указала на дом. – Вернуться туда?

Старуха не ответила: казалось, ее только забавляло несчастное положение Стефани посреди холодного дождя под безликим металлическим небом.

Перед старухой бродил маленький мальчик в ковбойском костюме, сшитом из обрезков. Нижняя часть его лица скрывалась под платком, соприкасавшимся с полями шляпы, под которой прятались глаза. Он распевал приглушенную тканью песенку:

– Вкруг шелковичного куста мартышка ласку гоняла. Остановилась поправить носок, хлоп! – и ласка пропала. Полфунта риса за два медяка, к нему полфунта сала. Четыре девы открыли дверь, хлоп! – и ласка пропала.

«Давай, подружись с ним, давай, давай». Ликующее выражение лица старухи с легкостью передавало это предложение, а что мелькало в ее черных глазах – приветливость или коварство – Стефани не понимала.

В нескольких ярдах за убежищем, подвешенные за шеи к ветке дуба, болтались тела четырех женщин. На них были длинные серые платья, волосы были забраны в пучки, а выбившиеся локоны свисали на обескровленные лица. Запястья им связали шнурками от ботинок.

Их и побить можно. Давай, давай. Они не против. Стефани не слышала, как старуха это сказала; слова прозвучали у нее в голове.

Даже издали ей было видно, что глаза одной из казненных открыты. Как только Стефани это поняла, она увидела лицо повешенной вблизи. Когда их взгляды встретились, лицо женщины наполнилось пугающим осознанием ужаса, сквозь который она проносилась, раскачиваясь на ветке дерева.

Стефани повернулась и бросилась к дому; земля тряслась так сильно, что ее подбрасывало, будто она бежала по трамплину, постепенно успокаивавшемуся после буйной активности.

В старой кухне с плиткой на полу кто-то невидимый сказал:

– Они внутри. Они хотят поговорить с тобой.

Люди в следующей комнате дружно вздымали руки вверх, как будто еще недавно держались друг за друга, сидя за столом, но теперь решили окунуть пальцы во тьму, заполнявшую пространство между огоньками свечей.

Двое из них закрыли глаза, их бледные лица окаменели от напряжения. Щекастое лицо лысого мужчины блестело от пота, к лысине приклеились уцелевшие волосы, смазанные маслом. Белая рубашка, которую он носил с галстуком и подтяжками, промокла. Сидевшая рядом женщина в очках кривила рот, точно от невыносимой боли. Третьей за столом была женщина, носившая шляпу и темные очки в помещении, чего Стефани не могла понять, но что ей сразу же не понравилось. В центре стола был деревянный ящик с чем-то, похожим на дверной проем с фиолетовым занавесом.

Стефани не видела ни стен, ни пола, несмотря на то, что позади стола, на темном серванте, выстроились в ряд четыре свечи.

Чувствуя, как на невидимом полу рядом с ней что-то движется, она подавила желание поморщиться. Прижалась спиной к ближайшей стене. Из-под стола все еще слышалось, как разворачивает свои кольца нечто тяжелое и мощное.

В комнате было так холодно, что у Стефани стучали зубы; ее лицо обдавали порывы воздуха, похожие на те, что порождаются резкими движениями в узких помещениях. Неожиданные колебания, а потом вспышки свечных огоньков подтверждали, что в комнате шевелится что-то, чего она не видит, и уж точно не желает касаться.

Ее ноги и ступни онемели. Стефани не просто не могла пройти через комнату туда, где, она знала, есть дверь, она еще и начала скользить в другую сторону, прочь от того места, куда желала попасть. Движение породило новый приступ паники в разбегающихся мыслях. Рот теперь распирало что-то, похожее на мяч для сквоша, завернутый в носовой платок, и попытка закричать была столь же бесполезна, как и сопротивление ее бессильных ног, которые несли ее вбок, вдоль стены. Она царапала ногтями по обоям у себя за спиной.

Когда Стефани протащило за спиной у сидевшего во главе стола мужчины, ее ступни к тому же оторвались от пола, и она согнулась, пытаясь уцепиться за что-нибудь, прежде чем поднимется еще выше в холодный воздух.

Когда трое сидевших за столом подняли лица к потолку и распахнули рты в криках чистейшего восторга, Стефани поняла, что ее лодыжки и колени связаны грубой лохматой веревкой. И пальцы ее дергали за узлы так долго, что она лишилась нескольких ногтей.

Из-за того, что мокрый кляп во рту мешал ей дышать, и, казалось, готов был проскользнуть над языком и заткнуть ей горло, в мешанину шока, паники и испуга, уже затопившую ее мозг, добавился еще и страх задохнуться. Но и этот ужас вскоре померк перед подъемом все выше, вдоль стены и в разреженный воздух, как будто притяжение больше не было властно над ней. Никакие руки не поднимали и не подталкивали ее вверх, она просто была слишком бестелесна, чтобы оставаться на земле.

И тогда она увидела цель своего невольного путешествия. Она поднималась все выше, и выше, и выше, и держаться было не за что, потому что ее тянуло к черной твари на потолке. Тварь была уже наготове и поджидала Стефани.

День пятый

Тридцать один

– Нет! Только не наверх! Никогда!

Задыхаясь, словно только что пересекла финишную черту стометровки, Стефани пришла в себя, сидя с запрокинутой головой. В этой позе она и осталась, глядя на пустой потолок, пока ее сердце не успокоилось.

Лавина ужасных кадров из очередного кошмарного сна перемешалась с путаными воспоминаниями о доме и о том, что забралось к ней в постель две ночи назад. Стефани наклонилась вперед и прижала руки к лицу. Посмотрела на часы, выглянув между двух пальцев. Полдень.

«Что?»

Не может быть. Занавески были слишком плотными, чтобы разглядеть сквозь них внешний мир. Она подобралась к окну и рывком раздвинула шторы. Через металлическую решетку и грязные стекла в комнату проник тусклый свет.

Она проспала двенадцать часов. Не поставила будильник, потому что ожидала проснуться – или быть разбуженной – куда раньше. Над ее головой разразился танцевальной музыкой далекий мобильник, потом его прервал приглушенный голос Светланы.

Что ей снилось? Повешенные женщины… она все еще видела то лицо, такое бледное, с синими губами, с пылающими жизнью глазами, умоляющее. Стефани не думала, что когда-нибудь его забудет, когда-нибудь оправится, увидев его так близко.

Мальчик в шляпе. Женщина рядом с туннелем или металлическим сараем – она не знала точно, что это было. Сирена. Темная комната. Люди вокруг стола… старая шляпа, подтяжки, седые волосы… нечто, шевелившееся под столом. Она давилась чем-то, затыкавшим ей рот. Пламя свечей. Ящик, который казался знакомым. «Откуда?» Она взлетела и не могла вернуться на пол, поднималась выше и выше…

Мрачный и хаотичный сонный бред. Дом сводил ее с ума.

Стефани рухнула на подушки. От мысли о том, чтобы выбраться на холодную, неприветливую улицу и ждать автобуса на остановке без крыши и с мусором под ногами, о том, чтобы бродить меж едва знакомых улиц и закрытых дверей, пытаясь не растратить деньги, она почувствовала усталость, еще не выбравшись из кровати.

– Я не могу. Просто не могу.

Когда паника ночного кошмара улеглась, в крохотном пространстве внутри ее мозга разыгралась тревога о деньгах, резюме, анкетах, и утомила ее настолько, что Стефани не верила, будто когда-нибудь сможет двинуться с места.

Она вытащила из рукава носовой платок и промокнула им глаза. Потом залезла обратно под одеяло, улеглась неподвижно и молча, уставилась на водянистый серый свет в окне и позволила ему проникнуть в себя.

Она не шевелилась больше часа, пока желание выпить чашку крепкого кофе и пописать не заставило ее сдвинуть ноги с места и перекинуть их за край постели. Ей придется выйти и купить молока. Наверное, она сможет добраться до магазина в конце улицы.

Тридцать два

Стефани сошла с дорожки, ступила в темный холл, и алюминиевый свет улицы померк у нее за спиной, когда закрылась дверь. Как только обе ее ноги оказались на полу дома, она остановилась и немедленно захотела выбежать обратно на улицу.

Высокая, тощая фигура в грязной дутой куртке, стоявшая в конце коридора первого этажа, резко повернула голову, чтобы поприветствовать вошедшую гримасой столь агрессивной, что Стефани была уверена – ее сопровождал животный рык.

Фергал отвернулся от двери, и ткань его куртки зашелестела, как змея в сухой траве. Выпрямившись во весь рост, вытянув длинную костлявую шею в неприятном вызове, он, казалось, тянулся к Стефани верхней частью тела. Его длинные руки оставались прижатыми к бокам, широкие белые ладони смотрели на нее, как лица банды хулиганов. «Ну же, давай!» Стефани видела эту позу в Стоке, возле баров и ночных клубов, но была поражена, что теперь вызов обращен к ней.

Она подошла к лестнице так спокойно, как только могла. Лишь однажды, скрываясь из виду, она бросила взгляд через стойку перил и увидела, что Фергал снова уделял все внимание одинокой двери. Теперь он прижимался к ней бледным лбом, словно демонстрировал привязанность.

При виде вышедшей из ванной девушки, Стефани неожиданно остановилась на площадке второго этажа. Девушка вздрогнула. Потом расслабилась и расплылась в широкой улыбке, сопроводив ее хихиканьем.

Стефани не знала, на что и реагировать: на то, что в доме оказалась еще одна незнакомка, к тому же живая и настоящая, или на то, как она была одета. Такие туфли просто не увидишь за пределами ночных или стрип-клубов: из белой кожи, с прозрачными платформами и каблуками; броским туфлям соответствовало облегающее голубое платье с молнией спереди, блестевшее в электрическом свете ванной, как масло в воде. Платье было из латекса.

У девушки были волосы цвета воронова крыла, идеально расчесанные в шелковый водопад, заканчивавшийся прямой линией у талии, а цвет кожи находился на полпути между карамельным и апельсиновым благодаря проведенному в солярии времени. Девушка осмотрела свое тело, словно принимая к сведению удивление Стефани:

– У меня уже свидание.

Должно быть, это была Маргарита, подруга Светланы.

По крайней мере, в этом Драч не солгал. Но контраст двух эффектных девушек и комнат, которые они снимали в уродливом доме у двух мерзких кузенов, казался ей скорее сюрреалистическим, чем странным. Ей хотелось бы принять непредсказуемую природу дома; напряжение в шее и конечностях подсказывало, что она не сможет.

Стефани нервно засмеялась, сама не зная, из-за чего, потому что ситуация совсем не казалась ей забавной. Воскресный день в северном Бирмингеме, так кто пойдет на свидание в такой одежке? Разве что тебе заплатят. У Стефани заледенела кровь.

– Маргарита?

Девушка удивленно склонила голову.

Стефани чуть не задохнулась в облаке парфюма, исходившем от девушки; запах мог бы быть приятным, но на грязной и неухоженной площадке становился тошнотворным.

– Мне сказала Светлана.

– О. Да. Ты тоже живешь, да?

Стефани недоуменно прищурилась.

– Прости мой нехороший английский.

Из пояснения к вопросу Стефани поняла, что ее спрашивали, живет ли она в этом доме, а не жива ли она. Хотя, решила она, оба вопроса были вполне уместны в доме № 82 по Эджхилл-роуд.

Стефани оглянулась, помня, что Фергал был недалеко и не в том настроении, чтобы с ним хотелось встречаться.

Маргарита сказала:

– Я идти», – и, покачиваясь, засеменила к лестнице, чтобы начать короткий и чреватый падением из-за каблуков подъем. Если она жила на третьем этаже, значит, ее поселили либо в комнате, где плакала русская девушка, либо там, где Стефани провела первую ночь.

Стефани пошла следом, стремясь продолжить разговор и предупредить ее.

– Ты из Литвы?

– Из Албании.

– Ты сегодня приехала?

Маргарита отвечала через плечо, улыбаясь:

– Да. Да. Утро.

– Мы можем поговорить позже?

Девушка взошла на ступеньку, качая бедрами и задом в манере, которая могла быть соблазнительной только в латексном платье.

– Э, да. Мы говорить. Э, позже.

– После свидания?

– Конечно.

– У меня и кофе есть.

– Лучше выпей сама. Она, типа, долго будет занята.

Драч стоял там, где ступеньки выходили на третий этаж.

Стефани так и не миновала поворота лестницы. Он подслушивал? Что она сказала? Слава богу, она вовремя остановилась. Но не обозлится ли Драч все равно?

– Лады, дорогуша, – сказал он Маргарите, и глаза его затуманились, когда он жадно оглядел ее с головы до ног. Он не предпринял особой попытки отойти с дороги, вынудив ее протолкнуться мимо его тела.

«Свидание! Не с ним же!»

Стефани склонила голову и отступила обратно на второй этаж. От мысли, что красивая девушка вроде Маргариты может хотя бы задуматься о свидании с хорьком вроде Драча, ей стало дурно. Иностранки могут угодить в отчаянное положение; Стефани знала, что они приезжают в Англию с надеждой на лучшую жизнь, чтобы избежать нищеты, так неужели Маргарита купилась на россказни Драча о его достатке и профессиональном успехе, и поэтому ее сюда заманили? Но зачем заманили?

«Только не это. Пожалуйста».

Сверху послышался голос Драча, продолжавшего пялиться на Маргариту:

– Прекрасно выглядишь, дорогуша. Ошеломительно, типа.

Стефани поспешила к своей комнате, ворвалась внутрь и заперла дверь.

Через пару минут она услышала другие шаги, поднимавшиеся по лестнице – возможно даже, это были две пары ног – в сопровождении хихиканья Драча и перемежавшиеся его репликами в беседе, разобрать которую Стефани не могла. Драч говорил с другим мужчиной, чей бас пророкотал вдалеке, а потом исчез за пределами слышимости. Голос казался слишком низким для Фергала.

Появление других людей в общей части здания должно было принести облегчение, но только усилило ее подозрения о занятиях и предназначении новых соседок.

Она оставила дверь чуть приоткрытой, чтобы увидеть того, кто рано или поздно спустится по лестнице. Та недолго простояла открытой, когда над головой у Стефани раздались стоны.

Тридцать три

Стефани вглядывалась в потолок и прислушивалась к звукам преувеличенного женского удовольствия. Постепенно нарастая, стоны останавливались на самой грани крика, а кровать грохотала и скрипела под страстным животным совокуплением. Либо Светлана, либо Маргарита занималась сексом; скорее Маргарита, потому что она выглядела к этому готовой.

Шум происходил над комнатой по соседству; звуки сношения доносились до Стефани через стену, возле которой стояла ее кровать. Но кто был любовником Маргариты – Драч, Фергал, или третий мужчина, только что взошедший по лестнице?

«Клиент».

То, что Маргарита с кем-то переспала в первый же свой день в доме, поражало больше, чем мысль об участии в этом любого из хозяев дома. Да еще и в той самой комнате, где плакала русская девушка, прежде чем заняться сексом с вонючим мужчиной, которого не существовало.

Стефани почти до шока удивляло, что в этом здании кто-то может ощутить желание, достаточное для подобных занятий. Однако появилась очередная девушка из восточной Европы, очевидная мигрантка, и теперь расшатывает кровать на пару с неизвестным мужчиной.

Звуки продолжались минут пятнадцать, не прерываясь, пока полная тишина не накрыла дом подобно черной простыне, наброшенной на старую и жестокую птичью клетку. Коридоры казались тише, чем когда-либо, словно даже кирпичи и раствор онемели, пораженные этим развратным представлением.

Восстановив нормальное дыхание, Стефани осталась удивительно вымотанной напряжением, которое эти звуки породили в ее теле. Она знала о сексе все – а кто не знает? – и активно занималась им с Райаном, своим третьим любовником. Но звуки заставили ее почувствовать себя девочкой, случайно увидевшей порнофильм и потрясенной увиденным до глубины души. Ее реакция на звуки была сродни реакции на избиение, подслушанное в соседней комнате.

Через пять минут после окончания шумного свидания на лестнице снова послышалось движение. Стефани подошла к двери комнаты и вырубила свет. Выглянула в щелочку и услышала на площадке голос Драча: «Когда угодно, приятель. Только позвони по этому номерку, ага? Поговори со мной, типа».

Когда включился свет на втором этаже, Стефани нырнула обратно в комнату, но успела заметить пару коротких ног, одетых в брюки-чинос цвета хаки и коричневые ботинки, за которыми следовали кроссовки Драча. Итак, мужчина, поднявшийся наверх, точно не был Фергалом. И этот гость был с одной из девушек, скорее всего, с Маргаритой.

«Только позвони по этому номерку».

Стефани стояла за своей дверью, парализованная оторопью и дезориентированная шоком. Снаружи пискнула сигнализация и поспешно отъехала машина. Наверху зашумел унитаз. Стефани заметила, как по лестнице спускаются длинные загорелые и босые ноги Маргариты.

Она закрыла дверь и заперлась так тихо, как это было возможно. Когда спустя несколько минут Маргарита вышла из ванной и вернулась на третий этаж, она присоединилась к Светлане в комнате литовки; Стефани услышала, как они болтают у нее над головой. Она не могла разобрать слов. Включился телевизор. Затопотали ноги. Мобильник разразился танцевальной музыкой.

Драч трижды пробегал вверх и вниз по лестнице, и каждый раз добавлял свой голос к разговору в комнате Светланы.

Стефани сидела неподвижно, молча, смотрела на черные стены и белый потолок своей комнаты свежим взглядом, и надеялась – так сильно, что это казалось молитвой, – что ее новые подозрения о природе дома были неверны.

Тридцать четыре

Она неслышно выбралась из комнаты, чтобы сходить в туалет и разогреть в микроволновке суп, но не зашла дальше площадки на втором этаже, потому что в ванной горел свет, и на кухне тоже. И, подобно освежителю воздуха, разбрызганному в разрушенном здании, низко стелившийся, но невидимый туман духов пытался выжить в нескольких футах над вытоптанным ковром. Пока она пряталась у себя в комнате, девушки снова прихорашивались. В доме № 82 по Эджхилл-роуд снова ждали гостей, и гости прибывали, и поднимались, отдуваясь и фыркая, навстречу блаженству на третьем этаже.

Не было попыток что-то скрыть или замаскировать. Шумы половых актов заглушались рядами кирпичей, деревянными полами, пустотами в стенах, коврами и мягкой мебелью, но бесстыжие животные звуки целеустремленно наполняли собой унылое запустение дома, словно хотели, чтобы Стефани их слышала. В голове у нее крутились слова Маргариты: «У меня уже свидание».

Стефани чувствовала потрясение и тошноту, а еще понимала, что никогда еще в своей жизни не чувствовала себя настолько лишней и неуместной. Или настолько одинокой, но вынужденной столкнуться с самыми интимными из человеческих отношений между незнакомыми ей людьми. Звуки похоти пугали ее, но еще она боялась и стыдилась самой себя, потому что в ее теле возникли слабость и тепло, когда возбуждение, словно непослушное животное, пробудилось внутри.

Запах духов, стоны, вскрики, воспоминания о длинных, загорелых ногах албанки, о глазах Светланы, скрипы и визги, визги и скрипы огромных кроватей, обезьяний рев – все это кипело в самых примитивных и непокорных глубинах ее сознания.

Этот вихрь, закруживший ее, перешел в мысли о домашней скотине, которая спаривается в деревянных стойлах и металлических клетках. Дом был зверем; он взывал к ней, и что-то едва узнаваемое пыталось ему ответить, точно слабый, но нарастающий радиосигнал.

Стефани быстро воспользовалась туалетом, забросила всякие фантазии о теплом супе и побежала по коридору обратно в комнату, сгорая от стыда при каждом шаге.

Внутри она немедленно заперла дверь, бросила сумочку, вцепилась пальцами в щеки. Уставилась на собственное обезумевшее лицо в зеркальных дверцах шкафа: бледное, искаженное переживаниями и отвращением.

Кем она стала?

Воспоминания о себе, об уверенной девушке с друзьями, образованием, надеждами и мечтами казались размышлениями о ком-то другом – незнакомке, выдумке, в существование которой она не могла поверить.

Там, за дверью, поднимались и спускались вниз по лестнице странные мужчины; мужчины, пришедшие излить себя в девушек из комнат сверху.

«Как это со мной случилось? Как я вообще сюда попала?»

Вокруг нее происходило кошмарное движение, которое она не могла остановить или даже замедлить. Те сущности, что она слышала, но не могла увидеть, казались теперь наименее важной из ее забот; в доме больше не было ничего безопасного. Она должна была выбраться отсюда, и всегда это знала. Но возвращалась снова и снова.

«Почему ты до сих пор здесь?»

Безразличная усталость задушила вопрос прежде, чем родился ответ. Потому что Стефани потерпела поражение, и ей некуда было идти.

После встречи с Маргаритой она обзвонила четыре молодежных хостела, но до среды мест нигде не было. Она забронировала одно, но сейчас было воскресенье. Это означало еще три ночи здесь, если не сбежать в самую дешевую из найденных гостиниц; там брали сорок фунтов за ночь.

Но после недолгих вычислений она поняла, что если переночует в бюджетной гостинице сегодня, в понедельник и во вторник, то к среде окажется на мели, и у нее не хватит денег даже на одну ночь в хостеле. А еще как минимум десять фунтов уйдет на еду. К утру среды у нее не останется денег и места для сна… за исключением этой комнаты.

Она обхватила руками затылок и начала раскачиваться на краю постели.

Темные стены, запах разрухи, мокрый серый мир снаружи – казалось, все теперь проникает в нее так быстро, чтобы повиснуть балластом и приковать ее к месту каким-то онемением. И с каждым днем все было только хуже. Стефани беспокоилась, что стала частью этого кошмарного дома. Возможно, скоро она не сможет выпрямить ноги и даже на дыхание не будет хватать сил. Может ли здание выкачать из человека остаток энергии, остаток духа? Она не знала, но уверенность, что ее место не здесь, а где-нибудь получше, истощалась.

«Сны».

Дом ослаблял ее, переваривал.

«Ты сильная. Не сдавайся. Поэтому ты до сих пор здесь. Еще пара дней работы и ты сможешь уйти. Таков был план. Ты не можешь спать на долбаной улице!»

Но когда отвага и сила, и выносливость, и целеустремленность превратились во что-то иное, вроде недальновидности?

Она больше не знала; ничего не знала.

Опустошение.

– Нет! – Она вскочила, тело ее тряслось. Она посмотрела на свои руки, дрожавшие перед лицом. Впилась ногтями в голову так, что проткнула кожу. Она хотела сделать себе больно. Ненавидела себя за то, что оказалась здесь, что вляпалась в эту историю. Презирала себя за то, что не ушла и не отправилась… куда?

«Куда мне идти?»

В доме за пределами ее комнаты сбежал на второй этаж мужчина. Одна из девушек шла следом и смеялась. Они спустились на первый этаж, и их неразборчивые голоса прошли под ногами Стефани.

Через несколько минут девушка вернулась наверх с другим мужчиной. Услышанный Стефани голос был старческим:

– Да, что ж, не надо об этом беспокоиться…

Почти сразу же спустилась и вернулась другая девушка, молча, в компании очередного мужчины. Еще через несколько минут обе уже занимались сексом со своими гостями. Те громко шумели. Девушки словно спаривались с животными. Представив нечто свиноподобное, с красным рылом и черной шерстью на боках, овладевающее девицей, Стефани встала и с силой потрясла головой, чтобы подавить этот образ. К счастью, все закончилось быстро.

Она была так голодна, что у нее кружилась голова, так устала, что чувствовала себя больной.

Ее пытали. Вот что это было: пытка. Психологическая жестокость. Казалось, в этом участвовал весь мир.

«Ничто, ничто, ничто: у тебя ничего нет, ты ничто. Ничто».

Ее злость на Райана превратилась в красный туман упреков. Он не был повинен в этой ситуации, ее чувства были иррациональны, но все равно она схватила телефон и отстучала сообщение:

«ЭТО ГРЕБАНЫЙ БОРДЕЛЬ! Я ЖИВУ В ГРЕБАНОМ БОРДЕЛЕ!»

К ней в дверь постучали. И тот, кто стоял снаружи, попробовал повернуть ручку, словно ему не нужно было ждать, пока она скажет: «Войдите».

Она подумала о мужчинах, шаги которых слышала на темной лестнице; может быть, один из новоприбывших заблудился в темноте и искал туалет. Там, где свет выключается так быстро, это было бы неудивительно. Кожа у нее на голове заледенела.

– Кто там?

– Драч.

– Что тебе нужно?

– Переговорить с тобой хочу, ага?

«Да что ты говоришь, ублюдок».

Его голос звучал тихо, притворно мягко, он был словно тонкий хоботок, оканчивавшийся вертлявым щупающим отростком; это было самое последнее, что ей хотелось бы слышать на этой земле. Но как часто этот сутенер был снаружи ее комнаты, когда она об этом не знала? Слышал ли он, как она обзванивала трех подруг и спрашивала, голосом, едва не переходящим в рыдания, не может ли перекантоваться у них? Слышал ли он, что ей отказали? Знал ли он, что даже Райану нет до нее дела? Злорадствовал ли в темноте за дверью, довольно ухмыляясь, когда у нее кончались варианты, затягивалась на шее петля и уходила из-под ног почва? Не заходил ли ублюдок к ней в комнату, чтобы украсть банковскую карту?

– Не лучшее время!

– Всегда есть время для хороших новостей, типа. Думаю, што ты захочешь это услышать.

– Правда, что ли? А я думаю, что достаточно уже слышала, приятель.

– Да ладно, Стеф, открывай. Я не буду весь вечер базарить с этой говенной дверью, типа. Ты хочешь меня выслушать. Поверь мне.

«Поверить тебе?»

Стефани отперла и открыла дверь, но не впустила его, хоть он и пытался проникнуть внутрь, сделав шаг вперед, прямо на нее. Она не сдвинулась.

– Что?

– Ладно, как хочешь. Но тут кое-што заварилось, в чем ты, типа, можешь захотеть поучаствовать. Личное дело. Нам надо его без лишних ушей обсудить.

– Я ничего не хочу с тобой обсуждать. Я здесь надолго не останусь. Особенно теперь. – Она взглянула на потолок. – Ну, то есть, ты, на хер, шутишь, да?

Драч изобразил непонимание:

– Не улавливаю.

– Все ты улавливаешь.

Он напрягся, услышав ее тон, прищурил большие глаза, наморщил верхнюю губу.

– Ты думал, я тут останусь? Когда здесь такое творится? – Она не могла заставить себя сказать или описать, что именно.

– Да это к тебе никак не относится. Што тут другие вытворяют – это их дело, ага. Ничего плохого в том, што люди, типа, зарабатывают у себя на дому.

Она сделала глубокий вдох и попыталась воззвать к голосу разума через ярость.

– О, так это, значит, просто люди на жизнь зарабатывают? Ты меня дурой считаешь? Настолько, блин, наивной? У тебя тут преступный бизнес.

В ответ на слово «преступный» Драч выпрямился, как будто она назвала его каким-то другим словом, начинавшимся на букву «п», и ей отчаянно захотелось, чтобы так и было. Увидев, насколько побледнело его лицо, Стефани подумала, что ей лучше закрыть дверь. «Но что тогда?» Окна были зарешечены. И в тот момент она боялась, что это сделали, чтобы удерживать людей внутри, а не снаружи. Немедленно вернулся страх, а следом выделывавшая коленца паника, словно они были клоунской труппой. Испуг Стефани был сильнее злости; он был ее естественным состоянием со дня, когда она переехала в дом № 82 по Эджхилл-роуд.

– Следи за тем, што мелешь. Ты ничего не знаешь. Говоришь такие слова в моем доме. Доме моей мамочки. Ты за кого себя держишь? Што тебе до этих девах? А? Это их дело, чем заниматься. А зашибают они больше твоего, девочка, если правду сказать. Они даже не из этой страны, а срубают сотню за пять минут. Без налогов. Несколько месяцев работы – и они, типа, в отпуске на остаток года. Юг Франции. Испания. У них красивая одежка и любые штуки, какие они захотят. А ты работаешь в каком-то колл-центре и одета как оборванка. Сама под собой ветку рубишь, женщина. Такая милая девочка должна в «Дольче и Габбана» ходить…

– Хватит! В жопу. Хватит… ты думаешь, я этим займусь? – Вот почему он пришел к ней в пятницу с дешевым вином – чтобы подсластить предложение стать шлюхой в этом вонючем, полуразваленном доме. К ней втирались в доверие. Втирались! Как это слово вошло в ее жизнь?

«Мне всего лишь нужны были сраная комната и сраная работа!»

Жизнь стала такой сюрреалистичной и мрачной, что это было смехотворно. Но если она выпустит безумный хохот, застрявший в глубине ее глотки, то в лае, который вырвется в тоскливый воздух, не будет ни следа веселости.

– Убирайся прочь от моей двери, иначе я буду вопить, пока не прибегут соседи.

– Да кто услышит-то? Старый сосед-извращенец? Так он уже, типа, пытался тут поразвлечься. Говорит, понравилось ему то, што он увидел.

Она закрыла глаза, сглотнула.

– Меня от тебя тошнит.

Драч с трудом подавил смех. В его глазах плескалось веселье.

– Никто не ждет, што ты пойдешь к такому старому говнюку, девочка. Мы тут про джентльменов высшего сорта говорим. У нас, типа, большие планы. Все движется очень хорошо. А раз у тебя ничего нет, так я от чистого сердца предлагаю тебе руку помощи, типа. Тебе всего-то нужно ненадолго составить им компанию, ага? Это все солиситоры [5] и прочие такие люди. Посетители наши.

– Посетители? – Ей снова захотелось визгливо, мертво расхохотаться. – Вот, значит, кто тут шляется вверх-вниз по этой засранной лестнице, посетители? Трахают нелегальных иммигранток в ваших вонючих комнатушках. Судьи, без всякого сомнения. Банковские управляющие и барристеры. Может, поговорим с полицией, посмотрим, как им твое деловое предложение?

Драч склонил голову набок. Размял шею. Сжал кулаки.

Сила и злость вытекли из Стефани, как холодная вода, и ее снова доверху заполнили нерешительность и страх. Она захлопнула и заперла дверь. Но не отошла от нее, потому что Драч все еще стоял с обратной стороны.

– Я не хочу, штобы то, о чем мы говорили, куда-нибудь просочилось, ага? Если мне позвонят из управы, или копы, ага, если я где-нибудь услышу, што ты пиздишь про этот дом, я буду очень недоволен. Ты ничего ни про мое прошлое не знаешь, ни про Фергалово. А у нас есть ключики от этой двери.

Его шаги удалились прочь, в темноту.

Когда Стефани перестала их слышать, она позвонила Райану.

Он не взял трубку.

Тридцать пять

К девяти вечера иностранки развлекли еще четверых «посетителей». Масштаб анонимного людского потока, проходившего через дом, не давал беспокойству Стефани утихнуть и добавлял к нему щепотку отвращения.

У окна лежали собранные сумки, подготовленные для побега, но куда – она не знала. Стефани уже сделала два самых отчаянных звонка в своей жизни: один в ХСМЖ [6], другой – в женский кризисный центр. В центре принимали только жертв избиения, направленных полицией; в ХСМЖ был длинный список ожидания.

А потом она приняла окончательное решение. Она дождется утра, возьмет все, что сможет унести, проведет ближайшие две ночи в дешевой гостинице, отложит последние сорок фунтов на поезд и еду и в среду вернется в Сток упрашивать Вэл, чтобы та ее приняла. С первой ночи в доме № 82 у нее был выбор исключительно из неприятных и неприглядных вариантов. Безнадежная нерешительность, а может даже надежда или самообман, ничем ей не помогали. Но теперь у нее не было выбора. Она должна была уйти отсюда утром.

Стефани легла в кровать в одежде. У кровати, наготове, стояла пара кроссовок. Еще одна ночь. Всего одна ночь.

Она лежала в постели несколько часов, пока машины замедлялись возле дома и отъезжали от него. Иногда они останавливались и хлопали дверями. Периодически по цементной дорожке перед домом шуршали шаги. Вдалеке открывалась и закрывалась передняя дверь. Скрипела лестница. Смеялись девушки. Включался и выключался свет. Сквозь потолок доносилась танцевальная музыка из мобильников. Драч носился вверх и вниз по лестнице, сопровождая, направляя, болтая, самодовольно хохоча, потому что все шло, как он хотел. Распустивший перья, скачущий петушок – она представила себе, как улыбаются широкие губы, как пересчитывают выручку змеиные глаза с тяжелыми веками, оценивая клиентов. Где был его кузен? Пялился на дверь на первом этаже?

Мысли о них наполняли ее яростью столь темной, алой и жаркой, что Стефани боялась сломать стиснутые зубы. Когда она выберется из дома, то аннулирует выпуск новой карты, потом позвонит в полицию и сообщит о проституции. Это было единственное, чего она ждала с нетерпением: мести.

Последний «посетитель» прибыл чуть позже десяти. В одиннадцать часов то, что приходило к несуществующей девушке по соседству, принялось ухать, и кровать в ближней комнате застучала о стену, как будто только что прибывший чумной корабль качался на волнах и бился о хрупкий борт личного пространства Стефани.

Чуть раньше он стоял и перед ее дверью.

Она услышала, как приближаются от лестницы тяжелые шаги. Пол коридора рядом с ее дверью скрипел несколько минут, словно он раздумывал, в какую из комнат войти. Когда, щелкнув, открылась, а потом захлопнулась соседняя дверь, от нахлынувшей благодарности Стефани тяжело задышала и поняла, что задыхается. Но открой она дверь в любой момент его посещения – без сомнений, увидела бы пустой, темный коридор, полный запахом немытого тела или хуже.

«Но это и все, что есть, – запах и шаги. Они не могут тебя обидеть!»

Комната ее пока что оставалась теплой – единственное утешение, доступное ей во время безумия за дверью этого пузырька из света и натянутых нервов, который она занимала и не могла покинуть.

Стефани заткнула уши берушами. Легла на бок, лицом к своей освещенной комнате. В последнее время она не раз думала, что достигла дна в своей жизни, и большей частью – в этом доме. Но каждый раз появлялись новые бездны несчастья, готовые ее поглотить. А теперь ее ждал еще и новый контакт с Вэл.

Она клялась себе, что не опустится еще ниже. Промокала глаза платком, пока они не закрылись, чтобы уснуть.

Тридцать шесть

Четыре женщины в длинных юбках сидели в саду на большом лоскутном покрывале. Они склонили головы, так что ей не было видно лиц. Их грязные волосы были забраны в пучки на макушках. Стефани подумала, не читают ли они. В центре покрывала стоял маленький деревянный ящик с фиолетовым бархатным занавесом.

Кто-то прислонил к дубу деревянную лестницу и расставил под нижней веткой четыре одинаковых деревянных стула.

Только усевшись на покрывало, Стефани поняла, что женщины плачут, закрыв лица тонкими бледными руками. Как же она не заметила раньше?

Перед каждой женщиной лежало по старой измятой книге; на обложках было написано что-то неразборчивое.

Заметив присутствие Стефани, одна из женщин отняла руки от лица, открыв нечто, похожее на череп в парике. Поверх различимых костей был натянут рябой пергамент кожи, а глазницы были пусты. Стефани хотела закричать, но ей не хватило дыхания. Женщина сказала:

– Что у меня с лицом?

Стефани недолго пробыла в саду, прежде чем обнаружила себя в темном проходе с влажными кирпичными стенами, по которому спешили женщины в длинных юбках. Когда туннель становился слишком тесным и непроходимым, женщины падали на четвереньки и откатывались вбок, в почерневшие каменные проемы рядом с полом. Дыры выглядели как дренажные стоки без решеток.

– Тебе сюда, – сказал голос у нее за спиной.

Она посмотрела вниз, на темное отверстие, не более чем маленький каменный альков в основании стены.

– Сюда? Я не могу. Мне не нравятся тесные места.

Стефани оглянулась. Позади никого не было. И пусть она была всего лишь маленькой девочкой, но, попытавшись протиснуться обратно через узкий проход к чему-то, похожему на дверь, утопленную в одной из стен, она застряла.

То, что казалось ей выходом, было лишь углублением в кирпичной стене. В нем стояло что-то, завернутое в полиэтилен.

– Который час? – спросило оно.

Стефани проснулась в тишине и холоде настолько лютом, что он обжигал ей лоб, единственную часть лица, не спрятанную под одеялом. Она выдернула затычки из ушей. В следующий миг ее ушные каналы заполнил ощутимый холодок воздуха.

Смазанные, полузабытые образы проваливались в небытие, и в конце концов она не смогла вспомнить о кошмаре почти ничего. Там были мокрые кирпичные стены… длинные юбки… лицо, ужасное лицо.

Стефани осмотрела стены и потолок своей комнаты и увидела зеркальные двери шкафа, маленький стеклянный столик, свои сумки, окно. Никакого движения не было. Она втянула холодный воздух. Никаких следов звериного мужского запаха.

«Слава богу».

За соседней дверью тоже тихо, как и в комнатах наверху. Но падение температуры подсказывало, что она не одна.

Потянув за собой одеяло, она села и бросила взгляд на свои дорожные часы: три утра. Ее мозг пытался сообразить, что делать, и отыскать знаки того, что происходит или собирается произойти.

«Они не могут тебе навредить» – это была единственная успокаивающая мысль, пришедшая к ней, хотя Стефани это казалось маловероятным.

«Девушка»: должно быть, в ее комнате одна из женских сущностей. «Может ли она меня видеть?»

Стефани с усилием сглотнула.

– Привет. – Ее голос был не более чем шепотом. Она повысила его. – Привет. Я знаю, что ты здесь. Я… Я чувствую тебя.

Тишина.

– Все в порядке. Обещаю. Его здесь нет. А я не буду кричать. Ты… Ты из России?

Тишина.

Ощущение, что за ней наблюдают, не утихало. А в ее глазах и ушах набухало странное напряжение, сродни предвкушению. Что-то пыталось привлечь ее внимание; не движением или звуком, но иным способом.

Другая часть ее, словно какой-то, никогда не использовавшийся орган чувств, казалось, трепетала в ответ на что-то, похожее на перемену в давлении воздуха. Стефани как будто стояла на краю ужасного обрыва или готовилась перейти под дождем улицу со скоростным движением. Неприятное стеснение в животе переместилось в область груди и мешало ей дышать. Как и раньше, ее настроение резко омрачилось, и она почувствовала себя такой же грустной и покинутой, как ребенок, потерявший родителя в толпе безразличных взрослых.

Она застряла в этом доме, и ее никогда не выпустят и не найдут. Никто не будет тревожиться настолько, чтобы отыскать ее. Это был ее конец, а также ее будущее, потому что дом не был подлинным финалом существования, только жизни.

Она ничего не могла дать миру, и ее оттеснили в забытый и безрадостный уголок тихо дожидаться кончины. Ее место было среди пыли и тусклых цветов, старости, камней, раствора, что соединял их, обоев, что покрывали их. Она была ничем. Она обманывала себя, считая, что сможет найти себе место в мире.

У нее вырвался всхлип. Стефани закрыла лицо руками.

Ее запястья коснулись пальцы.

Стефани отпрянула к стене.

Прикосновение было ледяным. Она все еще чувствовала, как холод впивается в плоть.

– Пожалуйста… не надо. Пожалуйста, – простонала Стефани.

Она зажала уши руками, потому что была уверена, что где-то рядом открылся, чтобы заговорить, рот. Стефани не понимала, откуда это знает. Может, она и не знала, может, это всего лишь ее чувства зашкаливали от паники, но она не смогла бы вынести звук голоса.

Прикосновение холодной руки стало нежным пожатием вокруг запястья. И на этот раз она не вскрикнула, даже не вздохнула. Если не считать дрожи, прошедшей по всему ее телу, Стефани оставалась совершенно неподвижной.

«Свет горит. Здесь никого нет. Не может навредить, навредить, навредить…»

– Обними меня, – сказал голос. – Мне так холодно.

Стефани плотно зажмурилась. Либо девушка заговорила у самого ее уха, либо она услышала просьбу у себя в голове.

Холодные незримые пальцы не отпускали ее запястья. И, что бы ни находилось рядом с ней, оно медленно улеглось на кровать. Матрас мягко подался под весом, которого не могло быть, и, возможно, глаза Стефани обманывали ее, а возможно простыня действительно промялась.

– Обними меня. Мне так холодно.

Глядя на свою дрожащую руку, пораженная собственной уступчивостью, Стефани сползла на ледяной матрас, который делила теперь с чем-то невидимым.

Она с трудом дышала, мышцы лица еле двигались. Что-то плотно покрывало ее лицо. Открыть глаза стало невозможно. Одно веко поднималось не до конца, второе было запечатано полностью. Пространство перед глазами было черным, как сажа.

Живот кололо от приступов паники. Немедленной, инстинктивной реакцией было поднять руки и сорвать воняющую пластиком штуку, обмотанную вокруг лица. Но руки остались притиснутыми к бокам: от бедер и до плеч она была связана.

Она могла дергать прижатыми к бедрам пальцами рук, шевелить пальцами ног, но иное движение было невозможно. Ноги ее, к тому же, неловко и неудобно притянула друг к другу веревка, которую она чувствовала коленями, и которая врезалась в ее лодыжки и ахиллесовы сухожилия.

Ее кожа реагировала на точки давления по всему телу: плечи, прижатые к жесткой поверхности; подошвы босых ног, касающиеся чего-то, напоминавшего холодные кирпичи, но не поддерживающие ее веса. То, что прошло под ее руками, пересекло грудь и плотно обвило горло, походило на грубую нитку. Она держала Стефани на месте, заставляла стоять прямо.

Или она не стояла? Было так темно, а любое движение, кроме шевеления пальцами, так ограничено, что Стефани уже не знала, лежит ли она на спине, на боку, или даже висит вверх ногами, касаясь ступнями потолка.

Истерика затопила ее сознание.

Крепко связанная, даже с энергией ужаса, пришедшей изнутри и воспламенившей ее мускулы, она могла только слабо дрожать всем телом.

Крик, который она проталкивала сквозь губы, сомкнутые вокруг вставленной в них трубки, оставался у нее во рту. Она втягивала воздух носом, но у нее получалось вдохнуть лишь по чуть-чуть каждой ноздрей. Так дышать было невозможно.

Со всей мощью легких она вдохнула ртом через трубку тонкую струйку воздуха. У того, что ей удалось затянуть в себя, был вкус дерева и пыли. Если она не успокоится, не переведет дух и не будет дышать ровно, то так и задохнется, не будучи способной пошевелить чем-то, кроме пальцев.

Когда от отсутствия воздуха ее грудь начала казаться полной цемента, любые попытки успокоиться поглотила паника настолько абсолютная, что не давала думать. Между вспышками быстро мелькающих воспоминаний, теснившихся в стенках ее черепа, всплыла надежда, что она умрет быстро.

* * *

Стефани не столько села в постели, сколько бросила себя вверх и на колени. Она пинками скинула одеяло и рухнула на пол, задыхаясь, словно ее голову держали под водой.

Какое-то время она была уверена, что чуть не умерла во сне. Должно быть, неудобно повернула голову, пережав трахею, или втянула простыню в рот, или зажала ей нос. Нехватка дыхания переродилась в кошмарный сон. Облегчение, нахлынувшее, когда она обнаружила, что лежит на полу своей просторной комнаты и способна шевелить руками, моргать и видеть, застелило ей глаза слезами радости, побежавшими по щекам.

Но в комнате по соседству происходил грабеж или что-то хуже.

Соседка скулила и рыдала, ее тело и ноги нападавшего стучали по полу комнаты. Женщину тащили или перемещали вопреки ее воле, и это причиняло ей боль, заставляло соседку плакать и кричать, пока она не лишилась сил.

Стефани побежала к двери комнаты. Отперла ее и распахнула, желая остановить нападение, положить конец звукам насилия, как ей удалось сделать раньше, хотя она не имела ни малейшего понятия, почему в тот раз шум прекратился.

«Кто и в чем может быть здесь уверен?»

Она забарабанила ладонями в дверь:

– Я вызвала полицию. Полицию, ублюдок! Тронь ее еще раз, и пожалеешь. Сраная свинья!

Ее радость, что мужская сущность, кажется, подчинилась ее требованиям, была недолговечной. Потому что как только в комнате воцарилась тишина, тьму второго этажа начали заполнять другие звуки. Или другие голоса.

Холодный воздух вокруг нее бормотал, как радио, меняющее станции. Она последовала – всем своим существом – за одним из голосов в спокойную до того комнату по правой стене коридора, за запертой дверью которой голос превратился в глухое, однообразное повторение…

Которое звучало как чтение писания.

Стефани прижалась ухом к двери.

Голос по ту сторону вздымался и падал: из разборчивости в невнятность, с вершин истинного пыла в приглушенный, полурыдающий отчаянный тон. Она слышала голос пожилой женщины; женщины, которая быстро говорила:

– Никого не злословить… не сварливыми… всякую кротость ко всем… несмысленны, непокорны, заблудшие… похотей и различных удовольствий… в злобе и зависти, были гнусны… ненавидели друг друга… благодать и человеколюбие Спасителя нашего, Бога…

Из ванной донеслись обрывки монолога девушки из-под пола, разлились по площадке в конце коридора, словно и она теперь повысила голос, привлекая внимание Стефани:

– Как меня зовут?.. До того, как здесь… тогда. Некуда… туда, где другая… холод… меня зовут?

В соседней комнате девушка, которую избивали, отдалась слезам горя, казавшегося бездонным.

– Господи. – Стефани прикрыла нос и рот тыльной стороной ладони, защищаясь от запаха; ужасные миазмы в холодном воздухе поднялись по лестнице и миновали площадку второго этажа, прежде чем ударить ей в лицо. Ей вспомнились завернутые в голубенькое одеяльце мокрые бурые останки ручного кролика, которые она со своей подружкой Люсиндой выкопали в детстве из-под альпийской горки в саду Люсинды с благим намерением вернуть питомца к жизни.

Стефани развернулась и побежала к себе в комнату. Заперлась внутри и сползла на пол, прижавшись спиной к двери.

День шестой

Тридцать семь

Она не открывала глаз до половины одиннадцатого, а после сидела, сгорбившись, на кровати, в той же одежде, в которой спала, слишком усталая и слишком заторможенная, чтобы выйти в ванную и принять душ, или на кухню, вскипятить желтеющий пластиковый чайник и сделать чашку растворимого кофе. После волнений предыдущей ночи она проспала около трех часов, показавшихся тремя минутами. Последний отрезок сна прошел без сновидений, словно она вырубилась, ударившись головой.

Тяжелый ливень хлестал по стеклу с такой жестокостью, что она дрожала в ожидании выхода за стены дома, в холод, тускло освещенный восходящим солнцем сквозь облака цвета дыма от нефтяного пожара.

Ей нужно было в туалет. Но не будет ли в ванной их? Не остался ли кто-то из клиентов на ночь, или они заходили ненадолго? Пользовались ли они ванной? На третьем этаже был один туалет, но без душа. Может, они спускались на второй этаж, чтобы ополоснуться и смыть предательские запахи духов и резины презервативов? О боже, от этой мысли ее тошнило.

«Прекрати!»

Дрожащая, чувствующая себя неуютно в собственной коже, она подумала, что теперь, возможно, ее еще и знобит. Или у нее озноб от чего-то. Когда она пыталась изгнать воспоминание о холодном кольце тонких пальцев вокруг ее руки, ощущение прикосновения не отставало.

Как и в случае других вторжений, гостья хотя бы не задержалась в ее постели надолго. Пальцы разомкнулись почти сразу, как Стефани легла. Холод рассеялся, и жуткое напряжение исчезло из воздуха. Но не оставила ли соседка по кровати что-то после себя, внутри нее? Сон. Послание. Предупреждение.

Женская сущность, посещавшая ее комнату на втором этаже, до сих пор демонстрировала, что она обладает сознанием; что она знает о присутствии Стефани. Признаки разума, о котором Стефани не хотелось бы думать, потому что вдобавок к однообразной предсказуемости голосов под половицами, за стенами и дверьми, ее мучения прошлой ночью перешли на новый уровень – тот, что предполагал взаимодействие.

Даже когда она натянула шерстяной джемпер поверх толстовки с капюшоном, ее нервные окончания все еще гудели от дискомфорта, который Стефани ассоциировала с холодом. У нее трещала голова, непрерывно пульсируя неявной болью за глазом и лобной костью. Ее тело было безжизненным, конечности болтались. Даже когда она наконец собралась вылезти из постели, ей потребовалось огромное усилие, как будто мышцы все еще продолжали спать. Она не смогла бы проработать целый день, даже если бы ей предложили.

«Ты сломана».

Она мысленно приказала себе сварить кофе и умыться. Сумки уже были собраны. Выпив кофе, она позвонит в отель и забронирует комнату на сегодняшнюю ночь. А потом отправится в город.

* * *

В ванную и обратно она бежала торопливо, а умывалась впопыхах. Но внутри оказалось тихо и тепло. Вместо того, чтобы успокоить ее, тишина внушала нервозность, и Стефани никак не утешали причины молчания ванной. Она подозревала, что дом еще не полностью восстановился после этой ночи. Плотная тишина, которая наполнила его после наступления темноты, и дурное предчувствие, сопровождавшее перемену в звуках, казалось, сохранились до позднего утра понедельника, словно граница, отделявшая дневную атмосферу смутной угрозы от ночных напряжения и ожидания, перестала существовать.

И возможно, критическая масса происходившего на втором этаже в ранние часы пережила наступление рассвета, и теперь все должно было стать только хуже. Даже хуже, чем было.

«Прекрати!»

Чем больше она вспоминала прошедшую ночь, тем больше уверялась, что стала свидетельницей феномена одновременно заразительного и набирающего обороты; энергии, накопившей жуткую мощь в коридоре первого этажа и внутри каждой из комнат в нем, породившей в свою очередь силу притяжения, которая соединила второй этаж с чем-то куда страшнее. С чем-то, населявшим этаж первый, призвав то, что там обитало, испуская легко узнаваемый запах разложения. Или так казалось Стефани теперь, когда она проснулась.

«Еще совсем чуть-чуть, и ты вернешься наружу, во внешний мир. Не твои проблемы. Просто выберись отсюда сегодня. Просто выберись».

Стук в дверь.

Стефани замерла.

Жизнерадостный перестук, короткая дробь; кто-то был в хорошем настроении.

– Что?

Это был Драч.

– О, ты проснулась. Я уж два раза спускался, а ответа нет. Думал, ты на работе, но Фергал говорит, што ты, типа, дома.

Два раза? Это было невозможно; она точно должна была проснуться от любого звука, раздавшегося неподалеку, а уж тем более от стука. Или нет? Пусть Стефани и открыла глаза всего лишь полчаса назад, ей уже хотелось снова лечь и погрузиться в глубокий, черный, безразличный сон.

Стефани допускала, что она теперь слишком истощена и устала, чтобы полностью проснуться раньше полудня. А Фергал сказал Драчу, что она дома. Значит, за ней следят. Возможно, потому, что она знает, чем они занимаются, к чему сводится их грандиозный бизнес-план: продавать по дешевке тела иммигранток любому, кто постучится в дверь.

Голос Драча опять привлек ее внимание к двери комнаты и мрачному дому за ее пределами:

– Я хотел спросить: ты мне услугу, типа, не окажешь?

Она представила, как он прижимается мерзкой физиономией к дереву, жадно прислушивается, и все ее тело сотряслось от силы, с которой она стиснула челюсти.

– Я не буду ни с кем трахаться за деньги, так что свали! Только спроси еще раз – жизнью клянусь, мне насрать, каким ты себя крутым считаешь, я этой дряни конец положу!

Закончив кричать, она сглотнула и уставилась на себя в зеркало, словно пытаясь вернуться к себе настоящей. Она что, с ума сошла?

– Э! Э! Не кипятись, ага? Ну поговорили мы один раз, да. И ты знаешь, што я об этом думаю. Но тут дело вообще в другом, ага? Ту тему мы закрыли. Я не хотел тебя обидеть, и надеялся, што ты не обидишься. Но я вижу, почему ты, типа, могла все неправильно понять.

«А что, это можно было правильно понять?»

Он постучал еще раз, сильнее.

– Открывай, ага? Я думал, ты, типа, хочешь свой залог обратно.

– Это не смешно.

– Я серьезно.

Стефани открыла дверь, потом села на кровать, понурая, настороженная, пытаясь затушить злость, грозившую разгореться в истерику. Видит бог, у нее были на то все причины.

Она переложила тупой нож для овощей из-под подушки в передний карман толстовки, и теперь ощупала джемпер, нашарив в глубине своей одежды маленький цилиндрик ручки. Она гадала, сможет ли обратить его против кого-то, кто не был картофелиной.

Драч вошел в комнату бесшумно, кошачьей походкой. Она неотрывно следила за гостем. Его огромные бледные глаза немедленно завращались в глазницах, оценив комнату, собранные сумки, все, что лежало на полу, мобильник – и все это меньше чем за пару секунд. Потом глаза прикрылись веками и обратились к ней, и серьезность в них никак не стыковалась с неискренней полуулыбкой на широких губах Драча.

Теперь Стефани понимала, что его глаза вели эмоциональную жизнь, отдельную от окружавшего лица, на котором находились. И они снова пытались пригвоздить ее к месту. Заставить корчиться. Заглушить мысли Стефани какими-то ментальными помехами и загнать ее в раздраженное, но осторожное молчание. И эти глаза выдавали явную способность их владельца творить ужасные вещи. Она осознала это уже не в первый раз.

Чуть пружинящим шагом Драч подошел к обрамленному металлом кофейному столику. Посмотрел, нет ли пыли на стеклянной поверхности, как будто проводил хозяйскую проверку.

Улыбаясь, он задрал подбородок и уставился прямо на нее, глаза его жаждали сигналов, невольных движений лица – чего-нибудь, что он смог бы использовать. Стефани встретила его взгляд с каменным лицом, но подозревала, что он все равно мог прочитать ее мысли и чувства, как будто они отображались у нее на лице, как на экране. Может, он уже вызнал достаточно, чтобы догадываться об остальном.

Понимание его хищного характера пришло слишком поздно. Он знал ее как облупленную. Если и ее мысли были его заложниками, значит, она полностью в плену. У этого. Этой твари. В его огромных волчьих глазах не было ни капли сочувствия. Никакого сострадания. Только корысть. Как свободно, должно быть, чувствуешь себя, не имея совести. А если выучиться думать так, как он, в тебе не останется ничего доброго.

Была ли у него слабость? Тщеславие, может быть? Определенно деньги. И то, и другое было взаимосвязано: его жажда власти и статуса, его нужда гордиться собой, быть лучше, исключать и презирать других, потому что он знал, что тоже находится на дне. «Крыса с претензиями льва, пытающаяся избежать позора, как и все мы».

– Ты передумал насчет моего залога. Так чего ты хочешь взамен?

– Божечки, кто-то не с той ноги сегодня встал.

– Хватит пудрить мне мозги, Драч. Скажи. Скажи, что тебе нужно. Что ты можешь для меня сделать, ага? В смысле, что могу сделать для тебя я? Потому что здесь больше ничего не имеет значения, и мы оба это знаем.

Он выглядел неподдельно оскорбленным и возмущенным, словно недооценил ее, и был ранен ее словами. До тех пор, пока маска не затвердела за долю секунды, и улыбка не вернулась:

– По-моему, девочка, ты не в том положении, штобы требовать…

– А по-моему, все наоборот. Вот этот порог – линия, которую ты не пересечешь, пока я не уйду из этого дома. Если ты не собираешься вернуть мой залог, оставь меня, на хрен, в покое и не трогай. Как тебе? Мне плевать, что тут творится, и во что ты хотел меня втянуть, потому что я нищая, молодая и девчонка. Но этого не будет. Никогда.

Драч начал ржать, а в это время кожа его бледнела, намекая, что он закипает от злости. Смех был лишь способом отвлечения. Как боксер легчайшего веса, он держался у канатов, избавляясь от натекшего в глаза пота, и обдумывал следующий прием.

– Знаешь, это мне в тебе почти што нравится. Ты не боишься говорить, што думаешь, типа. – Улыбка исчезла так быстро, что Стефани вздрогнула. – Только и я тоже, ага? И нет ничего, што бы я не сделал, защищая финансовую безопасность моей семьи. Моего фамильного дома. Так што, если кто не платит за комнату, типа, мне приходится принимать меры. И похер мне, кто они такие.

– Я заплатила за комнату.

Он повысил голос, перебивая ее:

– То ж самое – когда люди лезут в дела, которые их не касаются. Я принимаю меры. Думаю, ты это сечешь. Думаю, ты сечешь, что меня нельзя держать за манду. Куча народу тебе это скажет. Меня не просто так Драчом прозвали. – Снова улыбнувшись, он уселся на самый край столика. Ей хотелось, чтобы он плюхнулся своим костлявым задом прямо в середину и провалился сквозь стекло.

Закончив свою маленькую речь, он довольно шмыгнул, уверенный, что поставил ее на место.

– И чего ты мне настроение вечно портишь, а? Каждый раз как я тебя вижу, мне потом остывать приходится, типа. Каждый раз сломать што-нибудь охота. А я всего-то пытался тебе помочь.

Стефани прикусила язык – буквально.

– Как я понимаю, если, типа, в двух словах, чего ты хочешь – так это забрать свой залог, штобы съехать и поселиться в какой-нибудь засранной дыре. Дело твое. Не буду распинаться, што ты зря время тратишь на эти все колл-центры и раздачу печенек, пофиг мне, ага? Ты взрослая и типа делаешь свой выбор. Так вот, я могу так сделать, штобы все это случилось, типа, быстрее, чем ты думаешь. Только забесплатно я не работаю, так што помоги мне, а я помогу тебе.

Она не смогла сдержать прилива надежды, но затоптала невольное чувство благодарности, пытавшееся выползти наружу с жалкими всхлипами. «Дождись подвоха».

– И чего ты хочешь?

– Я к этому подбираюсь. Только здесь, типа, торопыжничать нельзя. Это бизнес. Непонимание с городским советом, которое я хочу разрешить, типа. А раз ты девочка образованная, я подумал, может, ты знаешь, как с этим разобраться.

Его бесила необходимость о чем-то ее просить; это было видно по тому, что он пытался выглядеть и говорить, словно порядочный человек, словно некий ответственный домовладелец, поспоривший с планировщиками, прокладывающими дорогу. Его пальцы подергивались и легонько барабанили по бедрам.

– Я человек рабочий. Горжусь корнями. Немножко грубоватый, типа…

«Ну опять». Она не была уверена, сможет ли проглотить очередную порцию сказок, подкрашенных сентиментальщиной.

– …а эти люди там, в совете, типа. Они пытаются тебе палки в колеса совать, ага? Работящих людей нагибают первыми, типа.

– Что тебе нужно? Скажи прямо, что я должна сделать в обмен на свой залог.

Драч напрягся, заметив то, что казалось ему попыткой изменить баланс сил. Его глаза сузились настолько, что Стефани едва могла их разглядеть. Зато она почти слышала его мысли, точно мышей, скребущих за плинтусом.

– Ничего сомнительного не будет, типа, и не смотри на меня так, ага? Тебе от этого капнет прилично денег, так што я не хочу никаких ссор, ага? Я ради тебя из кожи лез с тех пор, как ты тут появилась. Не забывай обо всем, што я тебе дал. Новую комнату, потому што старая тебе не понравилась. Лучшую комнату в доме. И бутылку вина в придачу. И плата дешевая.

– Я никак на тебя не смотрю. Я пытаюсь понять, как мне получить залог обратно. Ты до сих пор не сказал, чего от меня хочешь.

– Ну и ладно. Только вот тон, типа. Я его слышу в твоем голосе. Я не люблю тяжелой атмосферы. Я парень расслабленный. Могу балдеть не хуже прочих, ага? Мы просто немного задолжали по счетам и всякому такому. Муниципальный налог. Налог на воду. Кое-что за дом, типа. Мы были так заняты обустройством бизнеса, – он прервался, чтобы оценить ее реакцию на слово «бизнес», – и всей прочей, типа, работой по дому, ага? И позабыли кое о чем, чем нужно было заняться.

Сечешь?

– Так заплатите им.

– Это непросто, когда мы тут так заняты. У нас забот на целый день, а ты ничего не делаешь. Я подумал, што ты можешь походить по конторам, типа, и все решить. Написать письмо, все дела. За меня это обычно солиситор делает, так он в отпуске. У него домик на Ибице. Я туда иногда езжу. И неплохой домик, да. Так вот… – Он извлек из кармана гладких спортивных штанов небольшую пачку конвертов. – Нам вот эти штуки приходят.

– И это все? Последние условия?

Он задрал подбородок и поджал губы.

– Ага, я думал, што ты их просмотришь. Прольешь, типа, немного света на ситуацию, пока солиситора нету.

Стефани медлила, пытаясь разобраться, что он на самом деле просит ее сделать. Он не был чересчур занят, чтобы отправиться в городской совет, потому что в доме № 82 по Эджхилл-роуд не было ремонта. Этому месту не уделяли внимания годами. Драч и его кузен не делали ничего, только пялились на закрытые двери, курили травку, проводили в дом клиентов и шныряли как хорьки, так что дело было не во времени. А в чем же?

– Вот этот сверху, да? Где красное. Он самый серьезный, кажись. Я видел суммы, ага. Итоговые, типа. Только они неправильные. Не может такого быть.

Она взяла коричневый конверт и вытащила письмо. По краю бумаги шла красная рамка. Стефани быстро его прочитала. Адресатом был мистер Беннет. Она вспомнила, что видела это имя раньше.

– Беннет?

– Не обращай внимания. Деловой партнер. Мы на него кое-што переписали, когда на юг ездили. Не беспокойся. Што там пишут?

В письме говорилось, что за воду не платили уже год. И тут ее сковала неловкость; Стефани взглянула на лицо Драча: на хмурые брови, большие глаза, полные непонимания, в то время как он пытался изобразить на лице серьезную озабоченность, как будто рассматривался какой-то важный вопрос национальной экономики. Он не мог прочесть бумагу. Он был неграмотным. А это значило, что и Фергал тоже, иначе письма прочел бы он.

– Вы задолжали триста фунтов за воду.

– Три сотни! За воду? Да они смеются, што ли? Кто ее поставляет, «Эвиан» [7]?

– Они предлагают план выплаты прямым дебетованием.

– В жопу. Я все оплачиваю наличкой. Это грабеж средь бела дня, но три сотни для меня – тьфу. Пусть забирают и валят нахер. А тут чего?

Задолженность по газу и электричеству приближалась к тысяче фунтов. Когда Стефани сказала Драчу, что это и правда была верная сумма, основанная на тарифе, и заплатить ее нужно было немедленно, он стал таким же белым, как потолок над его кудрявой головой.

– А это што? – тон его был теперь не таким напористым, и Стефани испытала первую в его присутствии вспышку удовольствия с тех пор, как въехала сюда.

– Это от коллекторского агентства.

– А? Сраные приставы!

– Да, потому что, как я только что говорила, вы не платили за газ и электричество уже три квартала. В письме говорится, что они приедут изымать счетчик. Его отправили две недели назад. Вам нужно позвонить по этому номеру, чтобы договорится об оплате, иначе они могут прибыть сюда в любой момент.

И тогда его прорвало:

– Говорил я ему, да! Говорил, штобы он обо всем позаботился, пока нас нету. А эта манда ничего не сделала. Он по всем счетам задолжал!

– Кто? Беннет?

Драч запрокинул голову.

– Ага. Но ты о нем не беспокойся. – Он сказал это с усмешкой на лице, словно оглашал Беннету, кем бы тот ни был, смертный приговор. – И вот эти еще пару дней как прибыли.

Они прибыли девять месяцев назад. Предупреждения от городского совета о жалобах соседей на неухоженность садов спереди и позади дома. Когда она пересказала это Драчу, тот заявил:

– Да пошли они на хуй. Может, я попозже заскочу переброситься с ними парой слов.

Последние пять писем также были от совета и все до одного угрожали мистеру Беннету еще одним коллекторским агентством за неуплату муниципального налога. Он уже год как задолжал двенадцать сотен фунтов и должен был выплатить их немедленно.

Драч пялился в пол между ног. Тихо, обращаясь к себе, а может, и к ней тоже, он пробормотал:

– Доверься человеку хоть в чем. Хоть в мелочи. И тебя надуют.

Эта показушная жалость к себе заставила Стефани стиснуть кулаки.

– Так дай мне денег, и я пойду и все оплачу. Только залог верни вперед.

Он медленно поднял голову. На бескровном лице под крашеными черными волосами был прищуренный оскал, от которого у нее заледенел костный мозг.

– Тоже хочешь свой фунт мяса, а? Кажись, всем сегодня чего-то надо.

Ее телефон сигналом оповестил о текстовом сообщении. Стефани взглянула на экран, больше из нежелания смотреть на чудовищное лицо Драча, чем из интереса, от кого оно. Но Драч напрягся и устремил взгляд на мобильник в ее руке, выпучив глаза в надежде – или из уверенности в своем праве – узнать, кто ей пишет.

Сообщение было от Райана.

«ПРИЕДУ ЗАВТРА ПЕРЕД НОЧНОЙ СМЕНОЙ. ЗВОНИЛА БЕККА. НЕ МОГУ ПУСТИТЬ ТЕБЯ К СЕБЕ, ПРОСТИ. НАДЕЮСЬ, ТЫ ПОНИМАЕШЬ. НО ПРИВЕЗУ ДЕНЬГИ ДЛЯ ЗАЛОГА, НИКОМУ НЕ ГОВОРИ. ЕСЛИ ДОЙДЕТ ДО МОЕЙ ДЕВУШКИ, БУДЕТ ПЛОХО. ЭДЖХИЛЛ, 82, ТАК?»

Сердце Стефани подскочило. Она чуть не расплакалась.

Она провела быстрые подсчеты. Если сегодня Драч вернет ей залог, а завтра Райан одолжит еще сто пятьдесят фунтов, получится триста десять. Добавить к этому те сто двадцать, что она получила за работу, и она сможет найти и снять в Бирмингеме другую комнату на четыре недели. И все равно переночевать сегодня и завтра в дешевой гостинице, а в среду – в хостеле. Так у нее будет время найти новое жилье. Ей не нужно будет унижаться и молить Вэл пустить ее обратно. У Стефани закружилась голова от облегчения, которое можно было назвать эйфорией.

Драч поднял подбородок, на лице его теперь читалась смесь непонимания и звериной подозрительности.

– Агентство по трудоустройству. Кажется, работу нашли, – поспешно сказала Стефани.

«СПАСИБО. ПОЕДУ В ОТЕЛЬ. ТУТ СЛИШКОМ НЕСПОКОЙНО. ОПАСНО. ПЕРЕЗВОНЮ ПОЗЖЕ. ОБНИМАЮ».

Она отправила сообщение.

– Погоди. Погоди, да? У нас соглашение. Сначала с этими делами разберись. Скажи своему агентству, чтобы валило в ебеня. Ты занята.

Стефани посмотрела на Драча, а тот сделал с лицом то же, что делал Фергал: выпятил его вперед, вызывая, провоцируя на отказ, несогласие, возражение, неподчинение.

– Дай сюда. Я сам напишу. – Он потянулся за ее мобильником. – Сейчас им придет сообщение, што ты занята.

Стефани прижала телефон к груди. Ее шок и недоверие заставили его замереть; он отдернул руку и отряхнулся, словно разглаживал морщинки на дорогом костюме. Он был отчаявшимся человеком, близким к тому, чтобы зайти слишком далеко, прежде чем он получит от нее то, что хочет, и ему нужно было успокоиться.

Драч снова сел.

– Так вот. Што мы сделаем, типа, это дадим им немножко. Чуточку там, чуточку здесь. План выплаты, как ты говорила, ага? Штобы не лезли к нам, типа. И письма напишем, ага? Ты в колледже училась. Сможешь как-нибудь объяснить ситуацию, што нас не было. Дом был пустой, типа. И платить было некому. Все такое. Я вообще ничего не должен платить, раз дом пустой стоял.

– А ты отдашь мне залог?

– Всему свое время, типа. Я хочу убедиться, што ты все сделаешь как надо. Как следует, типа. Я с тобой схожу в совет.

Ей так много хотелось ему высказать. Так много слов, жаждавших вырваться из нее. Ей хотелось, чтобы он испытал множество ужасных вещей. В первую очередь – чтобы он почувствовал себя как «ништо», потому что именно это он хотел внушить ей. Но сначала она должна была вернуть залог.

– Ага, так што врубай свой компьютер и садись за письма. Я не могу тут весь день стоять, милая.

– Компьютер? Ноутбук сломан. И нужен будет принтер.

Он не только читать не умел.

– Не вешай мне лапшу на уши, девочка. Я на тебя время трачу. Ты заработать хочешь, или будешь тут весь день тосковать? Нам работать надо, тебе и мне, чтобы эти пиявки от нас отстали.

– От нас? Это твоя проблема. Ты по счетам не платил.

– Тихо, девочка. Я сегодня не в настроении твое дерьмо выслушивать. Это все для меня большая неожиданность. Я этим всем очень расстроен.

– Я не обязана для тебя ничего делать. Но если ты вернешь мне сто шестьдесят фунтов, я помогу тебе. Деньги вперед, или забудь об этом.

Он мигом вскочил на ноги.

– Ага! Ага! Так, значит? – он осекся и посмотрел на потолок. Заскрипела кровать; в комнате над ними послышались шаги. Он потревожил свое капиталовложение.

Драч опустил взгляд на Стефани, но его глаза, похоже, не воспринимали ту, что стояла перед ним, как человека. Она была всего лишь вещью, раздражавшей его настолько, что он, казалось, готов уже был ее сломать. Чувство было взаимным. Он напоминал Стефани мачеху.

Она вытянула руку вперед.

– Сто шестьдесят. Залог. И я тебе помогу. Или я сваливаю через десять минут, и больше ты меня не увидишь.

– Драч, слабак, ты ей не ровня. Она тя в угол зажала, – сказал от двери Фергал. И подкрепил это заявление своим глубоким, неестественным смехом.

Тридцать восемь

– О нем не беспокойся. Просто с мыслями собирается, – сказал Драч, когда они выходили из дома. Фергал спустился вслед за ними на первый этаж и занял позицию в тени, перед белым отблеском одинокой внутренней двери в конце коридора.

Драч направил Стефани к выходу, подталкивая в спину, а потом взял под локоть, когда они вышли на дорожку перед домом.

– У всех нас есть свои маленькие странности, типа, – сказал он, закрывая входную дверь.

Снаружи Драч продолжал держаться рядом с ней, не отводя своего лица от ее больше чем на несколько дюймов. Он как будто давал своим глазам, его главным орудиям обыска, допроса и запугивания, еще большее преимущество, внедряя их в личное пространство Стефани, и в итоге она едва могла вдохнуть так, чтобы не почуять его. Она давилась запахом его лосьона.

И что он напялил себе на голову? Вязаная перуанская лыжная шапка с прилепленным логотипом «Хелли Хансен» и похожими на паучьи лапы завязками, свисавшими вдоль его впалых щек. Жлобская шапка: она никогда не встречала человека, который носил такую и не был мудаком.

Когда он нацепил солнечные очки «Окли», она поняла, что это маскировка. Драч не хотел, чтобы его узнали. Она запоздала с этим выводом. Как и со всем остальным. Драч укрепил ее подозрения, сказав:

– Загляни-ка за кусты. Убедись, што на улице никого нет, ага? Кое с кем из местных я говорить не хочу.

«Например, с полицией?»

– Никого.

– Все чисто, да? Отлично. – Он отпустил ее руку. – Ты и сама знаешь, девочка, я не люблю тех, кто нос везде сует.

Открытое пространство и холодный воздух серой, пустой улицы рывком вернули ей полное осознание окружения и себя самой. Даже будучи так близко к спасению, она чувствовала, что ноги перестают ее слушаться по мере того, как отступает адреналин. Несмотря на все, что так недавно происходило в комнатах Маргариты и Светланы, за несколько минут до того, как они с Драчом вышли из дома, по большей части ее шок и тревога сосредотачивались на Фергале.

Сначала она опасалась, что это героин, кокаин или метамфетамин были виной тому, что лицо и общий вид Фергала трансформировались в нечто настолько запущенное. Но так быстро? Спустя всего несколько дней он выглядел еще более исхудалым и диким, чем в предыдущий и единственный раз, когда Стефани видела его на свету: в пятницу, в своей комнате. Не прошло и трех суток, а кузен Драча кошмарно переменился.

Как только он появился в дверях комнаты, она поморщилась от его вида, и от запаха, исходившего от абсурдно высокой фигуры, болтавшейся возле двери подобно огромному рыжему гиббону. Фергал скалил желтые зубы и выглядел бродягой, таким же неухоженным, как и дом, который он помогал превратить в бордель. Белки его глаз налились кровью, зрачки расширились; он накачался чем-то до полного одурения. Ребяческое возбуждение на его лице предупреждало, что он еще и не контролирует себя.

На нем была та единственная одежда, в которой Стефани его видела: коричневая куртка с капюшоном, джинсы и кроссовки, но теперь рукава куртки были по локоть перепачканы сажей или грязью, из драных манжетов торчали костлявые запястья и огромные ладони. Верхние суставы и ногти на пальцах обеих рук были черны. Он выглядел так, словно шарил под половицами или ползал по саду. Колени джинсов потемнели от высохших пятен. Кто-то – скорее всего, он сам – несколько раз вытер грязные руки о его бедра, перемазав ткань. Стефани надеялась, что состояние мужчины объясняется обещанным ремонтом в доме, но где его делали?

В то утро все опять изменилось, и так стремительно; теперь она оказывала им услугу, и ее невысокий статус в этом доме завис где-то рядом с вынужденным участием в преступной деятельности. Банкноты, составлявшие ее залог и надежно укрытые в кармане куртки, были тяжелы. Они украли деньги у Светланы и Маргариты.

«Просто сделай это и беги».

Но кто они такие? И кто такой этот Беннет? Адресатом всех писем, приходивших в дом, был некто отсутствующий, некто, не оплачивавший счета уже год. Беннет не был незаметным партнером по бизнесу, потому что Макгвайры не были бизнесменами ни в каком адекватном понимании этого слова; они только что начали торговать девочками, среди которых должна была оказаться и Стефани. Денег у них не было. Они были не более чем отчаявшимися, нечистыми на руку грызунами в доме, возможно, им не принадлежавшем.

Она вспомнила свой разговор с неприятным соседом: человек, которого называли только «он», возобновил отцовское дело. Дело оказалось проституцией. Дом был этим известен; у дома была история. Однако был ли «он» Драчом? Могли Драч с Фергалом унаследовать дом, а с ним и преступную деятельность? Но тогда у Драча должна быть фамилия Беннет, а не Макгвайр. Или они пользовались псевдонимами? Их ли это вообще дом? «Дом моей мамочки». Драч часто на это упирал, но он был лжецом, готовым сказать что угодно, лишь бы в его обман поверили.

Ни один из них не умел даже читать; Драч был неподдельно поражен, узнав, что приставы придут за немаленькой суммой денег, которую он задолжал коммунальным службам и совету. Но даже если он не умеет читать, как можно владеть домом и удивляться новости о том, что ты не оплатил счета? Драч видел суммы, но не понимал до конца, что это были долги. Он был идиотом. Его невеликий ум не годился для ответственности; он принадлежал иному миру, где дорогу прокладывали запугиванием и крысиной хитростью.

Что это было за место?

«Мне так холодно. Обними меня». За стенами – девушки: они плачут, бесконечно повторяют одну и ту же бессмыслицу, одну из них избивают, даже насилуют. Что-то забирается к Стефани в кровать в поисках… утешения. Да, это все, чего оно хотело: утешения. Это было создание столь замерзшее и одинокое, и столь полное отчаяния, что обращало воздух льдом. Нет, не оно; она всего лишь хотела, чтобы ее обняли. Что-то кошмарное произошло в доме, но что? А теперь новых девушек, живых девушек заставляли работать в том же самом месте.

Блондинка на лестнице и в саду: призрак? Стефани задавалась вопросом, не убивали ли здесь в прошлом женщин. Может, они убивали девушек. Это могло оставить след. Однако она не могла понять, почему оказалась средоточием внимания. Почему она должна была знать о присутствии сущностей?

Ужасная карусель раскручивалась в сознании и воображении Стефани, и ей вспоминались скрытые и явные угрозы Драча, перемежавшиеся неестественными ощущениями и звуками голосов. Не было ничего ясного, но все предполагало больше, чем она хотела признавать.

Стефани все еще недостаточно быстро реагировала на каждую новую ситуацию, и даже не до конца была к ним готова; вот и сейчас ей казалось, что она тащится по улице, до сих пор пораженная тем, что натворил Драч наверху, в комнатах других девушек, до того, как выйти из дома. Но через несколько часов она навсегда выберется из этого положения. Вот только разберется с этими делами, выплатит часть их долгов, и сразу схватит сумки, вызовет такси и уедет. Попросит Райана принести деньги в отель. Она уже почти свободна. Спасение – на расстоянии вытянутой руки. Позже, вечером, она решит, что рассказать полиции, как подать свою историю. Потому что после устроенного Драчом в комнатах Светланы и Маргариты, и судя по состоянию Фергала, который теперь выглядел сумасшедшим, она не была уверена в том, что парочке проституток ничего не угрожает.

Когда Драч наконец поддался ее требованиям, выдал сто шестьдесят фунтов наличкой и принял тот факт, что ее ноутбук сломан, он вынудил Стефани написать письма в коммунальные службы, коллекторские агентства и городской совет от руки. Она использовала собственную тетрадь со сменными блоками, потому что у Макгвайров не было ни бумаги, ни даже ручки. Драч сказал: «Я потом все отдам на проверку, типа, так што смотри ошибок не наделай». Но на проверку кому: албанской и литовской проституткам?

В кухне она записала под диктовку Драча письма в городской совет, «Северн Трент Уотер» и «Бритиш Гэс». И все то время, когда она переводила в текст его подражание деловому английскому, ей хотелось взорваться смехом и выкрикнуть «дебил» в его слабоумное лицо. Но она помнила, что в тот самый момент, когда этот бред закончится, она сможет уйти.

Возвращенный ей залог был выплачен из денег, собранных девушками сверху. Светлана и Маргарита работали несколько дней, но явно не так долго, чтобы покрыть три тысячи, нужные Драчу для оплаты счетов, которые он не мог даже прочесть. Он забрал у них меньше тысячи двухсот. Ситуация была жалкой; Драч был жалким.

Но недооценивать его было нельзя.

Пока она не окажется в гостиничном номере, она не сможет поверить, что избавилась от Драча.

«И всего того, что было в его доме».

На асфальте Эджхилл-роуд Драч казался невысоким, физически уменьшившимся, и шарахался от света и открытого пространства, как дряхлый старик, выведенный сиделкой на прогулку. Он мотал своей замаскированной головой из стороны в сторону и говорил быстро и нервно:

– Мне надо кое-што тебе сказать, типа. Тяжкий разговор, но это вопрос доверия, типа. Которого сейчас кот наплакал, ага? Много чего творится с газом и советом, типа, и ты на меня рычишь и все такое, но я ценю все, што ты делаешь, ага? Хоть ты меня и подставила с этим залогом, если уж честно говорить.

Его голос обдавал лицо Стефани жаром; он шептал, опасаясь, что его подслушают – из-за паранойи или больного самомнения.

– И Фергал тоже. У него свои тараканы, типа, но ты о нем не беспокойся. Он под контролем, типа. Так вот, мы перетерли и решили быть с тобой помягче, потому што ты нам помогаешь. Так што извиняюсь, если я погорячился немного, типа, там, с девками. Но никто же не пострадал, ага? Што тебе надо понять, да, так это што мы в стрессовой ситуации. Тут многое на кону. Когда ты только жиличка, все проще. – Тут он рассмеялся, рассмеялся над ее наивностью. – А у нас ответственности. Не забывай, што мы тебе дали крышу над головой. И девахам тоже. Вам всем была выгода, типа. Ну, бывает, поругаемся, но ничего же серьезного, ага?

Она сомневалась, что это правда; он ограбил Маргариту и Светлану. Пришел в их комнаты и потребовал отдать все деньги, чтобы другая съемщица могла выплатить часть его долгов, пока он топчется рядом с ней, как нервный агорафоб. Драч до икоты боялся, что она сбежит с деньгами. Поэтому он так упорно и терся сейчас рядом, ухватив ее за запястье, как сутенер непокорную уличную проститутку.

Жуткая ссора произошла у нее над головой; Драч ныл, клянчил и угрожал двум иностранкам. Она была вынуждена терпеть шум, доносившийся сверху, пока Фергал стоял в дверях ее комнаты, словно часовой, весь сгорбленный и ухмыляющийся, как кто-то, кого стоило накачать снотворным и запихнуть в смирительную рубашку.

Драч довел обеих девушек до истерики и криков «Ублюдок!» «Мы звонить Андрею!», «Подонок!», и ушел с их неправедно нажитыми деньгами.

В ответ он прокричал:

– Я их верну, типа. Просто занял, ага? К пятнице столько же заработаете. Расслабьтесь, да?

Драч украл у девушек и телефоны, чтобы они не смогли позвонить этому Андрею, а потом запер их в комнатах. Он спустился вниз с кровоточащей царапиной на запястье, что показалось Фергалу уморительно смешным. Запертые двери напугали Стефани больше, чем вся предыдущая сцена. Кража преступно заработанных денег и личных телефонов была одним делом, однако заперев девушек, он лишил их свободы; из-за этого сам пол, казалось, дрожал под ее ногами. Законы ее мира снова изменились, и настолько быстро, что было сложно угадать, чего ждать в будущем.

Однако истерика девушек, и те удары и пинки, которыми они осыпали запертые двери, возбудили Фергала, расхохотавшегося с улыбкой садиста, словно все это была игра. Звук его издевательского смеха был еще хуже, чем то, что Драч делал наверху. Между приступами хихиканья радостный Фергал выкрикнул:

– Началось, – и внезапно разразился идиотской песенкой, звучавшей как футбольная кричалка.

И вот теперь Стефани и Драч были снаружи, на холодной и тихой улице, и направлялись в банк, чтобы отдать часть долгов мистера Беннета.

Чтобы это пережить и сделать то, что нужно, она представила себе время, когда возьмет все, что сможет унести в руках и на спине; тот самый момент, когда она покинет дом № 82 по Эджхилл-роуд навсегда.

«Ты почти справилась, девочка. Держись, милая. Сделай это и беги».

И она улыбалась про себя, думая о телефонном звонке, который сделает в полицию Западного Мидленда этим же вечером. Она почти слышала, как будет юлить и умолять Драч, когда полиция войдет в мрачное фойе дома.

В кармане нового пуховика Драча запиликал танцевальный рингтон Светланиного телефона. Он выхватил мобильник:

– Да? Светлана, ага? Это ее телефон, только она занята, типа. Што тебе надо?.. Ладно. Сегодня? Ага, приятель, позвони позже, и сможешь с ней поговорить. После четырех. – Он отключил телефон и усмехнулся.

Стефани инстинктивно отошла на шаг от Драча, когда он достал телефон. Даже не взглянув на нее и не заметив, кажется, этого движения, он потянулся костлявыми пальцами и ухватился за ее куртку.

Тридцать девять

Едва войдя в дом, Стефани и Драч заметили одинокую дверь в конце коридора на первом этаже. Она была открыта. От неожиданности они замерли.

– Какого хера? – сказал Драч.

Стефани охватила паника, словно темный проход был знаком того, что нечто чудовищное, нечто даже хуже, чем нынешние владельцы, теперь свободно блуждало по дому.

Осколки снов ожили и заполнили ее череп: печальное, бледное женское лицо с распахнутыми голубыми глазами, полными ужаса и отчаяния. Кирпичный туннель. Маленький деревянный ящик. Стол в черной комнате. Свечи. Полиэтилен…

Стефани сделала шаг назад, за порог.

Рука Драча ухватилась за ее запястье. Хватка была крепкой.

– Не-не-не, девочка. Ты, типа, еще не все сделала. – Он захлопнул дверь позади них ногой.

– Я уйду, как только заберу свои сумки.

– Да ни хрена подобного.

– Что? Ты не можешь заставить меня остаться.

– У нас, типа, договор. – Драч говорил, не глядя на нее, словно не мог отвернуть своего по большей части скрытого лица от распахнутой двери в конце коридора. – Мы еще со счетами не разобрались.

– Я сделала, то, что ты просил. У вас не осталось денег.

– К концу недели их снова будет куча. Можешь уебывать, когда мы все разгребем, типа.

По его лицу расползлась ухмылка. Девушки уже пользовались популярностью; ему позвонили шесть раз по дороге в банк и обратно, и он принял заказы на следующие три дня и вечера. Восемьдесят фунтов за полчаса со Светланой или Маргаритой: текущая цена в доме № 82 по Эджхилл-роуд. Некоторые из звонивших были повторными посетителями, постоянными клиентами.

Но уверения, что она сможет уйти, как только он украдет у проституток еще больше денег, чтобы избавиться от задолженности за дом, были очередной ложью, потому что тогда от нее потребуют чего-то еще. Драч считал ее своей собственностью. Осознание этого выбило почву у нее из-под ног. Ей хотелось проблеваться.

Она попыталась вырвать запястье из клешни Драча, но его пальцы превратились в костяной наручник, такой болезненный, что она вскрикнула. Его рука всего лишь поднялась и упала вместе с ее рукой. Потом он обернулся так быстро, что она взвизгнула.

Драч прижал Стефани к входной двери. Его лицо было в дюйме от ее лица; изо рта у него воняло бургером, который он купил на улице и заглотил, как собака.

– Давай-ка кое-што проясним, ага? Нащет той комнаты, которую ты снимаешь по дешевке, ага? Так вот, условия изменились. Теперь ты должна за комнату. Сороковник в неделю за такую мебель и прибамбасы? Да ты смеешься, девочка, если думаешь, што можешь нас так ободрать. Ты уже нам должна. Ага? Цена – сотня в неделю.

– Что?

Он повысил голос:

– Так што ты уже должна мне шестьдесят за ту неделю, што тут живешь. И еще… так, посмотрим, аванс за месяц… это еще три раза по шестьдесят…

– Ты не можешь!

– Всего сто восемьдесят за следующие три недели твоего первого месяца. Так што ты мне теперь должна двести сорок. И еще спасибо скажи, што я с тебя за ущерб не содрал. Там сучья пыль повсюду, типа. А ты еще и залог отбираешь, как будто это мы тебе должны. Борзота какая. Да мне бы, нахер, оттащить тебя к банкомату прям щас и забрать все, што ты зажала, до последнего пенни. Это уважительнее будет, чем эти гондоны из совета со мной обращаются. Так што я сейчас забираю эти сто шестьдесят фунтов обратно, а што до остальных денег – смотри, я ведь и по-другому могу взыскать, ага? – Он подтащил ее к подножию лестницы. – Иди к себе в комнату. Там, блядь, и сиди.

Стефани, теряя равновесие, ковыляла вверх по ступеням, а Драч подталкивал ее сзади; он держал одну руку у нее на талии, а второй костлявой ладонью шлепал по перилам.

На втором этаже он остановился, услышав женский плач. Ужасное, грудное рыдание доносилось с третьего этажа; такое горе не подделаешь. Это была одна из девушек.

– Сука, – сказал Драч. – Сука, сука, сука.

Его слова перепугали Стефани.

– Фергал! – прокричал он вверх по лестнице, так громко, что Стефани подскочила. – Фергал!

Ответа не было.

Стефани направилась к своей комнате. Как можно незаметнее достала телефон из кармана.

– Э, стоять! – крикнул Драч ей вслед.

Она все равно вошла в комнату, собираясь закрыться и запереться, а потом вызвать полицию. Теперь ее держали здесь против воли, а пока ее не было, случилось что-то кошмарное; она это чуяла. Без повода женщины вот так не плачут.

Драч побежал за ней по коридору. У него был ключ. Запертая дверь, без сомнения, спровоцирует рост той массы, которая, Стефани чувствовала, крепла в этом доме с тех пор, как они вошли – массы зреющего напряжения, от которого ей хотелось уползти подальше.

«Уже слишком поздно, девочка».

«Нет!»

Она должна улучить момент, как можно быстрее. Стефани убрала телефон обратно в карман крутки.

Шаги Драча замерли в коридоре перед открытой дверью ее комнаты.

– Фергал! – прокричал он вглубь дома.

В ответ из девушки на верхнем этаже выплеснулся новый поток отчаяния. Стефани предполагала, что это Светлана, потому что теперь она слышала приглушенные рыдания сквозь потолок своей комнаты. Так где же Маргарита?

«Райан. Ему нельзя сюда приходить. Полиция!»

Она рискнет сделать быстрый звонок, говорить придется тихо. Стефани торопливо достала телефон из кармана. Кожа у нее на голове похолодела, когда она поняла, что никто, кроме банковского отделения, не знает, что она здесь живет. Даже агентства по трудоустройству. Она планировала съехать быстро, поэтому не сообщала о новом месте жительства; у всех них в качестве ее адреса была записана «камера» в Хэндсуорте. Она подумала о телефонах Светланы и Маргариты в кармане у Драча, и неожиданно у нее закружилась голова от того, какая страшная угроза над ней повисла.

Она набрала 999 как раз тогда, когда Драч, не сумев докричаться до Фергала, вошел в ее дверь, бормоча:

– Куда он, бляха, делся, а?

Наверное, ей стоило позвонить в полицию и не вешать трубку, не выпускать телефон из рук. Там записывали все звонки.

Драч заметил телефон.

– Эй, эй! – он бросился на Стефани. С силой ударил ее по руке. Телефон глухо стукнулся об пол.

– Какого хуя! – рявкнул Драч ей в лицо.

Наверху разбилось окно. Стекло зазвенело о стену дома.

– Сука! – завопил Драч. Он подхватил телефон Стефани в тот же момент, когда она потянулась к нему. Одной рукой оттолкнул ее с такой силой, что она села.

– Говнюк сраный! – закричала она. – Не трогай меня!

Драч уже бежал к двери.

Наверху Светлана кричала сквозь разбитое окно: «Помогите! Помогите! Они убивать ее!»

Стефани казалось, что ее ударило током. Перед глазами все дрожало. Через трясущуюся комнату она увидела, как Драч снова подскакивает к ней. Он прижался к ее лицу своим, побледневшим:

– Давай сюда ключи! – Ее обрызгало слюной.

Она не отреагировала и не сдвинулась с места, только вздрогнула и инстинктивно прикрыла грудь руками.

Ее голова дернулась в сторону, и в то же время Стефани услышала звук сырого мяса, шлепнувшегося на разделочную доску. Ее настигло ощущение, будто одна сторона лица очутилась под водой. Ухо стало горячим. В голове зазвенело. Там словно включилась пожарная тревога. Стефани не понимала, в какую сторону смотрит.

Когда в глазах у нее прояснилось, она лежала на спине и смотрела в потолок. Драч ударил ее.

Костлявый стиснутый кулак упирался ей в лицо. Казалось, сейчас ей сломают нос. Пальцы Драча воняли горелым табаком и томатным соусом. Над кулаком виднелись большие, дикие глаза.

– Ключи, сука! Где твои ебаные ключи?

Огромные ступни широкими шагами пересекли потолок. Стефани услышала, как над ее головой поспешно отпирают дверь – дверь в комнату Светланы.

Светлана выкрикнула:

– Ублюдок!

Тяжелые шаги устремились вглубь комнаты сверху.

Светлана закричала. За криком последовал тяжелый удар.

Настала жуткая тишина, а потом девушка вновь впала в истерику. Она выкрикивала слова на родном языке. Что-то похожее на огромного разъяренного зверя ревело в ответ. Один только звук рева – нечеловеческого, животного – заставил Стефани заскулить. Что-то тяжелое с треском пробило дерево. Ноги застучали по полу верхней комнаты, словно торопясь на звук крушения.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

– Ключи! – завопил Драч в лицо Стефани.

– Карман, – прошептала Стефани. Ее ухо все еще гудело, как старое радио; китовая песня травмы, пропетая из глубин. Кожу с одной стороны лица жгло, словно она прижалась головой к электрической плитке. В висках басовым барабаном стучала кровь.

Пальцы Драча пробежались по карманам ее куртки и выудили ключи от комнаты, кошелек и сто шестьдесят фунтов наличкой. Он бросился к двери, захлопнул ее и запер.

Она сдвинулась с места, на котором лежала. На четвереньках подползла к окну. Посмотрела на решетку за грязным стеклом. Окно открывалось трудно: рама была старой и разбухшей. Ей нужно было чем-то разбить его, чтобы она смогла закричать, как Светлана. Но Стефани прекратила поиск тяжелого предмета, когда вспомнила, что только что услышала наверху. Удар. Яростный звериный вопль Фергала. Тело, пробивающее дерево. Шлепки. Фергал, должно быть, схватил Светлану, потому что она разбила окно и кричала на улицу, привлекая внимание.

«Они убивать ее». Вот что кричала Светлана.

Маргарита.

Живот скрутило, и она стиснула зубы и взяла себя в руки, не давая тому, что осталось от двух чашек кофе, выплеснуться наружу.

С парализующей ясностью она представила, как девушки барабанили в двери и бросались оскорблениями все то время, пока ее не было, угрожая Фергалу этим их «Андреем», потому что Драч украл их телефоны и их деньги. Она вспомнила лицо Фергала: его злобу, дикость, неуравновешенность. И поверила, что он с легкостью мог слететь с катушек, пока они с Драчом были в банке.

Стефани с трудом встала, но не понимала, что делать.

Она подняла взгляд к потолку, услышав другие шаги: легче, быстрее, чаще. Они миновали коридор третьего этажа и вошли в комнату у нее над головой: это был Драч. Он начал орать на Фергала:

– Што ты натворил? Што ты натворил, гондон поехавший? Где она? Куда ты, сука, ее дел?

Фергал проворчал что-то, что Стефани не смогла разобрать. Но Светлана явно услышала его ответ, потому что издала новый вопль отчаяния, а потом ее всхлипы просочились через пол комнаты прямиком в сердце Стефани.

Сорок

Когда Стефани попыталась открыть окно – для того, чтобы избавить комнату от запаха рвоты, в той же степени, как и чтобы привлечь внимание, не поднимая шума – она невольно призвала Драча. Он заторопился к ее комнате.

Она даже включила телевизор, чтобы заглушить грохот старого подъемного окна по деревянным направляющим рейкам. Но Драч услышал – наверное, из комнаты Светланы, потому что там теперь было выбито стекло.

Она не собиралась кричать, только не после того, что услышала наверху. Светлана ненадолго перестала всхлипывать и стонать, когда Макгвайры вытащили ее из комнаты.

– Только не туда! – закричала она. Отчаянный страх в голосе литовской девушки снова пригвоздил Стефани к месту. Неспособная ни сглотнуть, ни моргнуть, она стояла неподвижно и беспомощно посреди своей комнаты, прижав ладони к щекам, в то время как неверие сшибалось с ужасом, закручивая ее сознание в панический водоворот.

Куда? Куда они тащили Светлану? В другую комнату? Значит, не в ту, где жила Маргарита, потому что Стефани услышала бы их шаги сквозь потолок над дальней стороной кровати. На втором этаже была еще только одна комната: та, в которой она провела две первые ночи в этом доме; комната с камином, и руками под кроватью, и шагами. С окном на задний двор и помойку, служившую садом. Так что она могла только предположить, что они заперли Светлану в той ужасной комнате, или даже в собственной квартире.

В промежутках между стуком молотка в комнате сверху, где заколачивали досками разбитое окно, к Стефани откуда-то издалека прорывался слабый женский плач. Она предполагала, что это продолжается неутешная скорбь литовской девушки, хотя в этом доме никогда нельзя было понять, кто или что сейчас плачет.

«Только не туда». Значит, девушка что-то знала о той комнате? После их недолгого обмена репликами в кухне других возможностей поговорить со Светланой у Стефани не было. Мысли о проституции, перспектива столкновения с ломаным английским и явное недовольство Драча их беседой удерживали Стефани. Ей хотелось бы, чтобы она была смелее. Все могло пойти иначе, если бы она обсудила с другими двумя девушками дом и кузенов. Сожаление – самый едкий кошмар.

И в доме все еще не было слышно Маргариты.

«Они убивать ее».

Драч не мог попасть в комнату Стефани достаточно быстро. Услышав лихорадочный грохот ключа в замке, она запустила руку в передний карман своей толстовки и нащупала нож для овощей.

Однако стоило ей увидеть лицо домовладельца, выплывшего из теней коридора и вставшего на пороге комнаты, как в ту же секунду отвага покинула ее, а сила улетучилась из рук. Она не могла никого зарезать. Не могла воткнуть нож в теплую плотность человеческого тела. Стефани сомневалась, что сможет хотя бы угрожать кому-то ножом. Это было не в ее силах. И люди, подобные ей, умирали, потому что были неспособны на такие поступки. Они ждали до тех пор, пока не становилось слишком поздно. Они кричали, и царапались, и трепыхались. Она могла представить, как делает именно это в этой самой комнате. Люди, подобные ей, не могли дать нужного отпора.

«Слишком поздно».

Драч медленно закрыл дверь и запер ее, и повернулся к Стефани. Его лицо было бледным, толстые губы дрожали от овладевшей им эмоции. Возможно, это была злость, но ей так не казалось. В его лице она читала что-то, что могло быть сильнейшим раскаянием, или даже ужасом. Да, он был встревожен, так невероятно встревожен, что ей стало страшно.

– Что происходит? Где Маргарита?

– Што он выкинул. Какую хуйню он выкинул. Никогда б не подумал, што он… – медленно проговорил Драч, обращаясь больше к себе, чем к ней.

Воздух застрял у Стефани в горле. Она еще не видела Драча в таком потрясении и смятении, и чувствовала, что он хочет что-то ей сказать. Она подозревала, что таков был его характер: даже в лучшие времена он не любил тишины, любил уничтожать ее звуком собственного голоса, вещать, трепаться и хвастаться. Теперь слова из его рта выталкивала травма.

Он пробежал пальцами по кудрям и на миг закрыл глаза.

– Вот што я тебе скажу. Беннет прав был. Таких штук быть не должно. Но они, типа, бывают. – Он словно говорил с кем-то другим в этой же комнате, кем-то, кроме нее. Стефани пыталась понять, не сошел ли он с ума, как и его кузен.

Драч посмотрел на окно и заволновался. Привычная манера поведения всплыла на поверхность его сознания; большие глаза выпучились и обежали комнату в поисках улик, которые могли ему не понравиться. Когда, наконец, он посмотрел на Стефани, он словно обвинял ее в грандиозном предательстве. Раскачиваясь на каблуках, он прошел вглубь комнаты с широко раскинутыми руками, подчеркивая свое разочарование ее неблагоразумием. Потому что, она знала, любое ее действие, не шедшее Драчу исключительно на пользу, было для него именно этим: неблагоразумием.

– Я… Меня вырвало. – Она кивнула на полотенце, прикрывавшее мокрое пятно на полу. – Окно, – добавила Стефани. – Мне нужен был воздух.

Драч уставился на полотенце. Понюхал воздух. Прищурил глаза, изучил ее лицо, отыскивая другие мотивы за этим потенциальным отвлекающим маневром.

– Я хочу уйти.

Драч подавил усмешку, которая переселилась в его жестокие глаза.

– Я никому не расскажу.

– Правда, што ли?

– Да, я обещаю.

– Слово, типа, даешь?

– Да, да. Пожалуйста.

– Всему свое время. Сначала доразберемся со счетами, ага? Не хочу, штобы приставы сюда вломились в неудачный момент.

Недоумение было таким глубоким, что Стефани почувствовала, как от изумления у нее отвисает челюсть. Счета? Почему он говорит о счетах?

– Я тут подумал, раз у нас проблемка с прибылью возникла, што ты, может быть, оплатишь еще кусочек муниципального налога, типа. С газом и светом разобрались, но, как мы утром договорились в совете, надо еще и муниципальный налог заплатить. Первый взнос, типа. Так чего ждать понедельника? Это и по телефону делается, типа. Мамой клянусь, все обратно получишь.

– Я не… не понимаю, что…

– Должна же у тебя быть заначка, типа. С той работенки с духами и печеньем, а? Так какая нам польза от бабок, если они где-то запрятаны? Пора пустить их в работу и все такое, учитывая, што ты нам еще за комнату должна.

– За комнату? – Она не могла привести мысли в порядок. Ощущение невозможности – такой ужасной несправедливости и того, что этот непостижимый кошмар все еще продолжается, оставаясь при этом непредсказуемым, – заставило ее онеметь.

– Ага, за эту комнату, которую ты заблевала. Она не сороковник стоит. Я тебе уже говорил. Ты, должно быть, позабыла. Удобно, типа.

Ей чуть было не пришлось удерживать голову руками, чтобы понять, на что он намекает. Это было нелепо, абсурдно.

– Я сделала то, что ты просил. Я заплатила…

– Мы договаривались, што ты со всем разберешься, а ты еще не со всем разобралась, так ведь? С водой порядок. С газом, с электричеством. Спасибо тебе за это, за помощь и все такое. А долг за муниципальный налог до сих пор громадный, и нам нужно сделать первый взнос, штобы они отвязались. Из-за этой мелкой неурядицы, типа, скинуться придется всем. Хорошо, што твоя карточка была у меня на хранении, я ведь так и знал, што настанет время, когда она нам понадобится, типа. Всем нам. Включая тебя.

Ее голова наконец-то прочистилась, или, может быть, ее прочистило омерзение к тому, что стояло перед Стефани. Даже теперь, на этом этапе, когда в комнате над ее головой избили девушку, когда вторая девушка исчезла или была убита, этот идиот в дизайнерском спортивном костюме, пытавшийся сделать из дома бордель и укравший ее карточку, просил расплатиться по его долгам грошами с ее банковского счета.

– Ты… Ты сюда спустился, чтобы попросить меня…

– Я не прошу, я тебе велю, девочка. Хотя ты все обратно получишь.

– Ты сейчас пытаешься украсть мои деньги, чтобы заплатить просроченный налог. После того, как этот… этот… – она не могла произнести его имя, – только что напал на девушку в ее комнате. А Маргарита…

Она замолчала, потому что взгляд Драча ускользнул в сторону, чтобы избегнуть ужаса, проступившего на ее лице.

– Где Маргарита?

– Это тебя не касается. Маленький бытовой конфликт. События вышли из-под контроля, пока меня не было.

– Из-под контроля? Ты с ума сошел?

– Он нет, а я да. Открывай эту сраную дверь, Драч, мудила сердобольный.

Это был Фергал. И он подслушивал их разговор.

Стефани попыталась проглотить ледяной комок ужаса в горле и не смогла.

Лицо Драча напряглось от испуга, большие глаза уставились в пол.

– Все в порядке, типа. Тут никаких проблем.

Кулак, или ботинок, ударился в дверь и сотряс, казалось, все здание.

– Открывай. Ебаную. Дверь. Драч.

Драч засеменил через комнату, подчиняясь Фергалу.

– Нет, – сказала Стефани, или подумала, что сказала. Ужас не давал ей понять. Ее опять тошнило, и что-то случилось со зрением; комната как будто вращалась вокруг нее. Крики Светланы: «Они убивать ее», «Только не сюда», – и ее плач ожили и непрерывно проигрывались в голове Стефани. На глаза навернулись слезы, затуманив крутящуюся комнату.

– Не надо. – Она сглотнула. – Нет.

«Слишком поздно».

Фергал ворвался в комнату. Протолкнулся мимо Драча. Длинной рукой, точно яхтенным гиком, он смел невысокого кузена с ног и приблизился к Стефани, шурша грязной курткой и хлопая изгаженными джинсами. Огромные ноги топали по полу, пока белое веснушчатое лицо и налитые кровью глаза, вонючий рот и желтые зубы неожиданно не оказались совсем рядом, едва не касаясь ее лица. Она закашлялась от запаха – гормонального, животно-резкого, со смесью застарелого и свежего пота, отдающего мочой и чем-то почечным. Ее веки свело инстинктивной судорогой.

Огромная костлявая клешня зарылась в волосы на затылке Стефани. Ее сломало пополам. Согнуло так, что когда она открыла глаза, то увидела перед собой старый ковер. Через шок и ее собственное дыхание, тяжелое и с присвистом, пробилось понимание, что пальцы, вцепившиеся ей в волосы, никогда не разожмутся; грязные щупальца, казалось, прошли сквозь ее череп, чтобы навечно сковать ее мысли холодом ужаса.

За пределами ее ограниченного восприятия происходящего, этой отстраненной фиксации событий, облепившей ее голову мокрой тряпкой, она слышала крики Драча:

– Перестань! Фергал! Перестань! Фергал! Подумай! Подумай об этом! Перестань!

И еще она слышала Фергала, хотя и не была уверена, с кем он разговаривает.

– Ты думаешь, ты типа такая крутая. Но я за тобой наблюдал. Думаешь, я не знаю, кто ты такая? Ошибаешься. Прям очень ошибаешься.

В этот момент Стефани осознала, что он обращается к ней.

– Че ты тут делаешь до сих пор, если зарабатывать не хошь? У тя был шанс съебаться, только ты этого не сделала. На самом-то деле ты об этом думаешь, а? Я ведь прав, да? Я в таких штуках разбираюсь. Кое-кто, такая птичка маленькая, мне все рассказывает. Ты, наверное, знаешь, о ком я, да? Мой старый приятель, который любит девочек. И он хорошо тя разглядел. Говорит, ему понравилось.

– Фергал! Фергал! Брось!

Фергал повернулся к Драчу.

– Бросить? Я щас точно кого-нибудь брошу, если ты за языком следить не будешь. Слишком ты мягкий, Драч. Девчонка ты. Результатов не так добиваются. Ты че, не слушал, чего нам Беннет говорил, а? Единственное, че он нам рассказал полезного – это как добиваться результатов. Но он порой бывал как старая бабка, и ты начинаешь мне его напоминать. Понимаешь, о чем я?

И только тогда, проморгавшись от слез, Стефани заметила ноги Драча, мерявшего шагами ковер, кружившего возле Фергала, подобно нервному мальчишке. И увидела засохшую кровь на зеленых кроссовках, темную, как креозот, забрызгавшую оба носка.

– Э? Э? Я этого терпеть не буду, – тявкнул он на Фергала. – Не после того, што ты взял и натворил. Ты, гондон, – наша главная проблема.

– Наша главная проблема, мудила, это то, чего я в руке держу. Твоя ошибка. Которую ты даже приструнить не смог. Тока трепаться и умеешь, Драч. Чего ты полезного сделал, а? Ничего. Нихуяшеньки, вот и все. Все, что мы имеем, я сюда притащил.

Фергал потряс головой Стефани, и она почувствовала, как вырываются из кожи корни волос. По щекам лились слезы, между губ стекала слюна.

Фергал сплюнул на ковер.

– Вот это твой вклад, и я боюсь, что от него одни неприятности. Я дал те время до выходных, чтобы ты пустил ее в работу, а ты все равно ни черта не добился. Херней страдал, в копилку к ней залезть пытался, когда она уже по четыре мужика в день должна была окучивать. Потому что ты, Драч, жопу от локтя отличить не можешь. Потому что слишком ты, сука, мягкий. Так вот, слушай, чего я буду делать. Я все объясню очень доходчиво. И если ты окажешь мне услугу и посмотришь внимательно, то, может, и научишься чему. Ясно?

А затем его затхлое дыхание обдало лицо Стефани, опустившись сверху облаком смрадного тумана.

– Ты меня слушаешь? Эй, там, внизу. Слушаешь меня?

Ее голову вздернули вверх так быстро, что ступни Стефани на мгновение оторвались от пола, а потом она полетела вниз. Она смогла удержаться на ногах, но пола не видела, потому что Фергал вынуждал ее глядеть в потолок, держа за волосы, будто куклу.

Огромная грязная ступня Фергала ударила ее под колени и сбила с ног. Стефани уселась на пол и задохнулась от взрыва боли, выстрелившей вверх от копчика, когда он ударился об пол. Теперь она видела себя в зеркале, с распахнутым ртом и глазами, стеклянными от шока. Она и не представляла, что может выглядеть вот так.

Она умрет.

«Вот и все».

В отражении ей было видно, как Фергал запустил длинную, с перепачканными пальцами, руку в карман своей куртки. Он вытащил стеклянный пузырек. Маленький, в каких хранят лекарства. Этикетки на пузырьке не было, крышка была желтой.

– Держи ее, – приказал он Драчу. – С этим-то справишься?

– Нет! Нахуй. Нет! Я в этом не участвую. Фергал, нет!

– Баба. Тогда смотри. – Фергал отпустил волосы Стефани.

Она попыталась встать, но он усадил ее на саднящую задницу, обхватив макушку и надавив на нее. Его сила была чудовищна. Стефани показалось, что ее шея может сломаться, и она вскрикнула.

Рука исчезла.

– Ой, ой, плакса. Ты меня слушай, ага? – Он понизил голос. – Когда ты в нашем доме, подчиняйся нашим правилам. Просто, ага? Ага? Любая вот такая херня, типа криков из окон, и кипиша, и всякого такого, и я тя полью вот этим. Я тя сожгу нахуй и не побоюсь, сестренка. А не веришь, так смотри.

И тогда она поняла, что было в пузырьке, и завопила, и откатилась подальше от ног Фергала. Даже Драч отскочил к зеркальным дверям шкафа.

– Любая записочка, шепоток, или взгляд из окна, когда мы не смотрим, любая такая фигня, и я вылью это прямо на твою блядскую голову. Тока подумай, что можешь обращаться со мной как с мандой, и я узнаю. Я тя сожгу, сестренка. Усекла? Эта штука те лицо прожгет. Я тя ослеплю нахуй. Слышишь? Не только нам надо по долгам платить, ага?

Капля жидкости упала на ковер и немедленно породила белый дымок. В комнате завоняло железом, серой, жженой карамелью и горящими старыми занавесками.

Комнату трясло, и маленькие точечки света летали у Стефани перед глазами; она опустила веки, заметив, как долговязый Фергал осторожно закрывает крышкой стеклянный пузырек. Желудок взбунтовался, горло сдавило, и ее снова вырвало, прямо там, где она сидела. Вырвало на пол и на руки.

– И никакой болтовни. Тока пискни, и я отверну крышку.

– Ага, – сказал Драч. – Ага, ты слышала, типа, што он сказал.

Сорок один

За окном комнаты, где ее заперли, опустилась на кирпичную ограду ночь. Через одинокое окно нельзя было разглядеть почти ничего по обе стороны пространства между домом номер 82 и стеной соседнего участка.

Кузены закрыли ее в единственной комнате по правую сторону коридора на втором этаже. Вопреки тому, что случилось в спальне, и тому, что они перешли последнюю черту, напав на нее, она почувствовала облегчение, когда ее вывели из комнаты, где запах немытой плоти и грязной одежды Фергала сменился вонью сожженного кислотой ковра.

«Господи боже, это могло быть мое лицо».

Эта комната пока что оставалась запертой и в основном спокойной все то время, что она жила на втором этаже, за исключением единственного вечера, когда она услышала голос старухи, читавшей Библию. С тех пор, как она стала пленницей комнаты, Стефани успешно избегала мыслей об этом, потому что не могла вытерпеть очередного напоминания о том, как ее поглотил живьем и целиком тот ужас, что обитал в этом доме, отказываясь насытиться.

Окно было зарешечено. Подъемной раме не давала открыться металлическая конструкция с квадратной скважиной. Замок был из тех, при взгляде на которые понимаешь, что ключ утерян очень давно.

Замызганное стекло можно было разбить. Но зачем? Макгвайры услышат звон. Она уже представляла себе, как крики о помощи вернутся к ней эхом из узкого каменного проема между двумя построенными рядом домами.

В доме, на который выходило окно, жил подозрительный тип с заросшим палисадником, но Стефани не могла себе представить, что он примчится к ней на помощь. А побег был невозможен, потому что комната была похожа на тюремную камеру. Стефани мрачно подумала, что в прошлом помещение действительно могло играть эту роль.

Трюк Фергала с кислотой возымел желаемый эффект; Стефани внутренне съеживалась всякий раз, когда ее мысли возвращались к белому дыму, поднимавшемуся от ковра, треску и шипению. Образы разъедающего лицо жара кислоты и того, как она затекает к ней в глазницы, убивали любое желание кричать из окна. Дополнительным напоминанием служил распухший левый висок; прикасаться к уху было слишком больно.

Стефани знала, почему оказалась здесь и почему все еще жива. Почему Фергал не прикончил ее так же, как, она подозревала, убил Маргариту. Потому что они отрезали ее от мира и уничтожали последнее сопротивление их воле. Драч пытался сделать это постепенно, продавая ей идею проституции, упирая на отсутствие альтернатив – торговое предложение с намеком на насилие, предшествующее насилию реальному, а затем вымогательству. Но Фергал выкрутил ей руки и подтолкнул к их первоначальной цели – продаже ее тела незнакомцам. Только поэтому Драч и сдал ей комнату. «Тока девушки». Драч надеялся, что молодость и отчаяние Стефани помогут задурить ей голову и в конце концов она соблазнится обещанием богатства. Он, должно быть, унюхал, в каком бедственном положении она была в тот первый день, почуял ее нищету, как хорек чует пугливую голодную полевку на берегу канала. Но он промахнулся в мишень своей вербовки, и тогда подоспел Фергал с пузырьком кислоты.

Теперь у них стало на девушку меньше, и Стефани была заменой.

Звуки ее неотвратимой судьбы доносились сквозь потолок. Светлану заставили вернуться к работе. Светлана была ее будущим.

Над головой стонала под приглушенный ритм колотившейся о стену кровати девушка, в тело которой вбивал себя очередной мужчина. Первого «посетителя» она развлекла несколько часов назад. Если бы у Стефани оставалось в желудке хоть что-то, она извергла бы это на пыльный ковер. Это был третий гость Светланы за то время, что Стефани провела запертой в новой комнате.

Сегодня в стонах Светланы не было прежнего энтузиазма тех времен, когда упрямая литовка считала себя наемной работницей, возможно, одной из девочек этого «Андрея», выданной в аренду его коллегам с севера. Но теперь ее вынудили заниматься сексом после того, как она была избита и, кажется, видела, или, по крайней мере, слышала, как убивают ее подругу; от одной мысли об этом бросало в дрожь.

Это была новая территория, и в ее пределах Стефани чувствовала себя уязвимее, чем когда-либо в своей жизни; здесь все границы, прежде казавшиеся ей естественными, не просто сместились, а были уничтожены, сменившись навязанным ей существованием.

Убийство. Ощущение от того, что это слово оказалось так близко к ее реальной жизни, было сродни поездке в лифте, пол которого исчезает у тебя под ногами.

Она не знала о девушках почти ничего. И то же самое можно было сказать обо всем, связанном с домом: кто такой Беннет, кто такие Макгвайры, что случилось с теми женщинами-невидимками, чьи голоса и шаги до сих пор жили в пыльных, тускло освещенных комнатах. По иронии судьбы, теперь она сделала бы что угодно, лишь бы вернуться домой, к мачехе, чтобы перетерпеть все, что та – буквально – обрушит на нее.

Как такое могло случиться?

«Ты не знаешь, что произошло с Маргаритой. Не знаешь. Не знаешь. Не знаешь».

Она повторяла эту мантру тем областям своего рассудка, которые уже приняли худшее, но они упрямо отказывались ей верить.

Безмерно утомленная сегодняшним безжалостным калейдоскопом страха и тревоги, отвращения и ненависти, увенчавшимся мертвящими вспышками безграничного ужаса в грязных ручищах Фергала, Стефани вынуждена была сесть, чтобы не рухнуть. Ей хотелось есть и пить, и грохнуться в обморок; ее мысли теряли отчетливость. Ее до сих пор подташнивало, и она боялась, что если будет плакать и дальше, то ее глаза опухнут так, что не смогут открыться.

Кашляя, Стефани стряхнула мохнатую серую пыль с махрового розового покрывала, укрывавшего односпальную кровать, слишком маленькую для взрослого человека. Присела. Откинула покрывало и хлопковую простыню и обнаружила, что серая пыль въелась в постельное белье. Некогда белая простыня была вся в бледно-коричневых пятнах, которые Стефани немедленно прикрыла. Древняя подушка также хранила отметины спящей головы прежнего жильца.

Мягкое изголовье из белого винила венчало предмет мебели, спать на котором Стефани не согласилась бы практически ни за что. В последний раз она видела кровать такого стиля и возраста в свободной спальне дома ее бабушки, когда была еще ребенком. И это была самая маленькая комната из тех, что она здесь видела. Здесь годами не убирались и даже не проветривали. Запахи плесени, пыли и протухшей краски отказывались становиться привычными и незаметными для обоняния.

Рядом с маленькой кроватью стояла пустая тумбочка из деревоплиты, ламинированной белым пластиком. Поверхность его стала пушистой от пыли. К внутренней стороне двери было прикручено заляпанное зеркало. Одинокая лампочка болталась в пластиковом абажуре, заставлявшем свет выглядеть так, словно он проходил через миску фруктового салата из дешевой консервной банки.

Жилец такой комнаты мог ощущать себя исключительно пойманным в ловушку, лишенным надежды и несчастным, и именно так Стефани себя и чувствовала. Она застегнула крутку до самой шеи, пока не включилось отопление и удивилась, что кузены его не отключили, чтобы сэкономить. Возможно, они не знали, как. Она понимала, что если ей суждено провести здесь всю ночь, придется спать на полу. Кровать была слишком грязной.

Единственной надеждой был нож.

Она достала его из переднего кармана толстовки и покрутила между пальцами. Стиснула зубы, пока лицо не запульсировало от жара крови. «Если сейчас войдет один из них…»

Она не знала, что сделает тогда. Нож был тупым и коротким. Им нельзя было убить, но можно ударить, можно ранить.

«А если он рассечет…»

– Остановись, остановись, остановись, – прошептала она себе.

Сорок два

Когда во внешнем мире стемнело, а вынужденное гостеприимство Светланы распространилось на пятого клиента, послышался скрип половиц, а за ним скрежет ключа в замке.

Прежде, чем дверь открылась, Стефани спрыгнула с кровати и отступила к окну. Пытаясь проглотить комок в горле, она запустила руку в карман толстовки. Ее пальцы вцепились в пластиковую рукоятку ножа, но та казалась меньше и легче, чем была раньше.

В комнату просунулась, улыбаясь, костистая физиономия Драча.

– Я тут подумал, может, ты перекусить хочешь. – Он держал желтый пенопластовый контейнер, из тех, в которые рестораны, торгующие едой на вынос, упаковывают кебабы.

Прошаркав в комнату, Драч опасливо оглядел стены и кровать, сохраняя улыбку, как будто пытался найти в ситуации нечто позитивное, что мог бы прокомментировать.

Он поставил контейнер на кровать и вытащил банку «Карлинг Блек Лейбл» из кармана пуховика – пуховика, по-видимому, оплаченного ее залогом.

Он бросил банку на грязную постель.

– Эта штука тоже недешевая. Придется тебе завтра мне отплатить. Когда я доберусь до банкомата, в смысле, так што ты уж быстро вспоминай пин-код, ага, когда я у тебя спрошу. В этом мире забесплатно ничего не делается, девочка. Уж мне ли, типа, не знать.

Не в силах говорить из-за перекрывших горло гнева, отвращения и страха, Стефани смотрела на лицо Драча. За его кудрявой головой с щелчком погас свет, погрузив коридор во тьму.

Ей нужно было сорваться, нужно было разозлиться и спровоцировать его, а потом распалиться самой. Только так она сможет воспользоваться ножом – потеряв контроль над собой в жаркой вспышке ненависти и истерики.

– Какого хера ты, по-твоему, делаешь? Это похищение человека.

Он попытался отделаться смехом:

– Не, не, ничего такого. Любишь преувеличивать, да? Просто небольшой косячок, типа, который мы исправим. Ничего серьезного, ага.

– Твой кузен угрожал сжечь мне лицо кислотой. Он избил Светлану. А Маргариту… Ты ударил меня. Напал на меня. И теперь вы заперли меня в этой комнате. У вас большие неприятности. Ты это понимаешь? – Она понизила голос. – Или, по крайней мере, у твоего кузена.

Драч прищурился. Он оглянулся на темный коридор, закрыл дверь, а потом повернулся к ней.

– Надо нам кое с чем разобраться, да. Так што навостри ушки, детка, пока я тебе объясняю. Во-первых, ты ни черта не знаешь. Ни про меня, ни про Фергала, ни про наше прошлое. Ни черта. Во-вторых, начинала бы ты, типа, сотрудничать. Я тут бьюсь за тебя изо всех сил. А ты, если правду сказать, лучше не делаешь. Фергала только и держит, што ты нам помогаешь по мелочи. Но этого уже не хватает. А я пытался предложить тебе выход. Принес тебе выбор на блюдечке, типа, а ты нос отвернула. Я заради тебя в лепешку бился с тех пор, как ты сюда заявилась, только больше у нас времени на «зайцев» нет. Хватит уже терпеть тех, кто не делает, типа, того, зачем тут живет.

– Я здесь низачем не живу. Я сняла комнату. А если ты думал, что я стану… стану шлюхой, потому что у тебя поселилась, значит, ты ошибся. Очень сильно.

– Нечего тут, да? И голос не повышай, да? Я ваще с тобой не должен говорить. Решение принято. Время обсуждений прошло. Ты видела, чего он с полом сделал. Скажи спасибо, што этого с чем другим не случилось, типа.

– Вы меня не заставите. Я не буду. Не буду этого делать.

– Заставим? Никто тебя не заставляет ничего делать. Ты знала, в чем тут фишка, так чего не съебалась, типа? Фергал правильно говорит, тебе хотелось. Ты об этом думала. Так што мы просто помогаем тебе сделать выбор, типа. Беннет… – Драч осекся, словно только что чуть не выдал секрет, оправдывая свое гнусное принуждение.

Стефани ослабила хватку на ноже.

– Ничего мне не хотелось. У меня, блин, не осталось никаких денег, потому что ты зажал мой залог. Это единственная причина, почему я до сих пор здесь. Я пыталась заработать денег, чтобы выбраться отсюда, и ты это знаешь. Но ты думал, что я какая-то тупая девица, которая купится на твою брехню и станет шалавой. А теперь ты держишь меня в заложниках…

– В заложниках? Погоди-ка минутку…

– А что это тогда? Вы заперли меня в этой грязной комнате…

– Не так тут и плохо…

Они начали перекрикивать друг друга напряженными, задыхающимися голосами. Чего она хочет добиться? Он лжец, он сутенер, он напал на нее, и даже теперь не перестает извращать ее слова. Ей никогда не выбраться.

Мысли Стефани ускорились; она думала так быстро, как была способна: о мотивах, кошмарных вероятностях, возможностях, идеях… обо всем, что могла сделать, чтобы освободиться.

«Нож».

– Вам это с рук не сойдет. Люди знают, что я здесь. Что, по-вашему, будет дальше? Вы об этом подумали? Бесполезно говорить себе, что все под контролем, и все устроится. Что счета оплатятся сами собой, что я стану шлюхой, и буду зарабатывать вам деньги, которые вы потратите на кроссовки и траву. Ну правда, вы что, ебанутые?

Драч сделал два шага вглубь комнаты, к ней.

Стефани уткнулась взглядом в засохшую кровь на его кроссовках.

– Только подойди ко мне еще раз, и я тебя убью!

– Да ладно?

– Ты ударил меня, козел. Ударил!

– Так быстрее надо было быть с ключами, типа.

– Ты украл мой телефон. Мои деньги. Запер меня здесь. Это все не в твою пользу. Только ты не успел. Ага? Ага? Потому что помощь уже в пути, ты, говнюк!

Драч отступил от нее и взялся за ручку двери. Он прикрыл глаза и запрокинул голову, так что она могла разглядеть только неяркий отблеск рептильных зрачков, и еще заглянуть в его широкие ноздри. Он был поражен, потому что не ожидал от нее такого.

– Маргарита мертва, да? Этот психопат ее убил.

Произнеся имя девушки, она немедленно почувствовала, как возросли его сомнения, его мучения, бесконечные внутренние раздоры под этими кудрявыми волосами и за костлявым большегубым фасадом лица. Он тоже боялся Фергала, может быть, больше, чем ареста. Она это чувствовала, потому что Драч зашел не так далеко, как его кузен, не настолько оторвался от человечности. И его подельник, его «боец», сделал что-то, что лишило стоявшую перед ней тварь душевного равновесия. Стефани чувствовала под вонью лосьона после бритья запах страха.

– Скольких? Скольких он убил?

– Ты чего несешь?

– Здесь. В этом доме. Я их слышала. Видела их. Ты знаешь, что я их видела. Может, и ты видел.

Драч выглядел озадаченным. Кажется, он не притворялся.

– Девушки. Девушки в этих комнатах. Они умерли. Но они все еще здесь.

– Ты свихнулась. Крякнулась на хер. А еще о психах говоришь. На себя в зеркало посмотри, детка, вон оно висит. У меня из-за тебя мурашки. Говоришь такие вещи про дом моей мамочки. Што с тобой не так, а? Я тебе дал жилье. Хотел тебе помочь по-быстрому заработать…

– Заткнись. Прекрати. Прекрати. Ты этого не делал. Ты мне не помогал и не пытался. Хватит врать. Ты хотел, чтобы я трахалась за деньги с этими уродами, грязный ты маленький хрен. Вот и все, что было тебе нужно, и ты это знаешь.

Стефани ткнула рукой в потолок.

– Он избил Светлану, и теперь ее насилуют. Насилуют. Ты преступник. Ты в этом виноват. И ты за это заплатишь. Ничего уже не исправить. Это не косячок и не маленькая проблемка, ты, тупой ушлепок! – Ее голос упал до отчаянного шепота. – Но, может быть, для тебя все будет не настолько плохо, если ты меня выпустишь. Если ты мне сейчас поможешь. Это будет принято в расчет, правда же? Ты можешь себя спасти, Драч. Ты это знаешь. Зачем идти на дно вместе с этим чокнутым?

Драч сжал кулаки.

– Все зашло слишком далеко, да? Ты этого не хотел. Но он все разрушил. И теперь всему конец. Убийство. Похищение. Кислота… – Гнев и страх объединились, чтобы помочь этой речи извергнуться, но теперь она потеряла голос. Потребовалось всего одно слово, чтобы выжечь все остальные: кислота. Это была самая отчаянная и важная речь, которую Стефани произносила в своей жизни, которую должна была произнести, но она слишком переволновалась, чтобы продолжать.

Хотя, может быть, ее удар и достиг цели, потому что лицо Драча лишилось цвета, но не от злости. Он отступил в коридор и возвратил себе присутствие духа, достаточное, чтобы заглянуть через плечо в ожидающую тьму, в ужасе перед тем, кто мог там находиться.

Когда он повернулся и заговорил с ней, в его голосе не было привычного самодовольства и спесивого нахальства.

– Вот услышит тебя Фергал, и я не отвечаю за то, што будет. Ты сама себе яму вырыла, типа. Глаза протри, ага? Хорошенько подумай про завтра. Што тебе нужно сделать, штобы выправить ситуацию. Штобы тебе же было лучше, да? Потому што иначе ты ему не нужна. Можешь сколько угодно меня оскорблять, типа. Но твоя проблема – не я. Сама понимаешь, што я в виду имею.

Дверь, щелкнув, закрылась за его спиной. Прежде, чем Стефани смогла пробежать через комнату, Драч повернул ключ в замке.

Сорок три

Стефани проснулась на жестком ковре, дрожа от холода. Неудобство моментально затмил раздавшийся над ней голос.

Она вырвалась из очередного кошмара, оставившего ей смутные воспоминания о бесцветном лице, шепчущем из-под полиэтиленового савана, только чтобы очутиться в месте, где слышался другой голос. И второй говорящий был либо внутри комнаты, либо под потолком.

Стефани не села, потому что это значило, что ее голова окажется выше, ближе к тому месту, откуда доносился голос.

Все еще укутанная в ветхое махровое покрывало, которое она яростно вытрясла, а потом обернула вокруг себя, чтобы лежать на полу было хоть немного теплее, Стефани попыталась сориентироваться в комнате, черной, как деготь.

Она силилась понять, где была дверь относительно ее положения на полу, а также где были окно, кровать, прикроватная тумбочка.

Стефани продолжала бояться, хотя чувствовала в себе большую уверенность, чем в прежние ночи в этом доме. Она начинала привыкать к этим посещениям, или явлениям, или чем они там были, хотя привыкание не дарило подлинного спокойствия.

Те, кто действительно жил в доме № 82, напомнила она себе с жестокой иронией, были теперь куда хуже, чем бормочущие, но невидимые рты пыльных полостей здания. Она все равно предпочла бы эту ситуацию пребыванию в одной комнате с Макгвайрами. Но, вглядываясь в ледяную тьму, пытаясь выявить источник звука, Стефани, тем не менее, вцепилась зубами в ладонь, чтобы остановить поскуливание, стремившееся вырваться у нее изо рта.

Голос был надтреснутым от старости. И говорил по-английски. Это была женщина, пожилая женщина, и разгневанная женщина. Для Стефани это было очевидно, как и то, что этот голос был хуже прочих, которые она слышала в доме по ночам.

Говорившая как будто резко отдалилась, голос сделался слабым в абсолютной тишине, позволявшей словам быть слышными, но не настолько, чтобы Стефани могла полностью понять сказанное. Она улавливала всплески отчаянно обращенной к ней речи, фрагменты, словно бы постоянно отсекаемые порывами ветра, и все это время комната оставалась неестественно мертвой и холодной.

– Глупых же состязаний и… распрей о законе удаляйся… они бесполезны… суетны…

Голос затем сделался неразборчив, словно говорил в землю или в ладонь, зажавшую рот, или словно радиосигнал на мгновение сделался слабым.

Когда же голос ворвался обратно в комнату, он двигался там, где должен был быть потолок, и двигался так, что Стефани съежилась и почти что впала в паралич.

– Еретика… первого и… вразумления… отвращайся…

Охваченная чувством, что говорящая крадется по потолку, сквозь тьму над ее головой, Стефани скинула пыльное покрывало и встала на четвереньки. Поползла туда, где надеялась найти дверь.

Голос затем начал кружить или, может быть, огибать углы потолка, двигаясь над Стефани против часовой стрелки и постепенно ускоряясь.

– Зная, что таковой… развратился… грешит… будучи самоосужден…

Стефани продвигалась вдоль кровати по ковру, настолько высохшему и жесткому, что ткань с тем же успехом могла бы быть снегом, хрустевшим под ее мягкими пальцами и ладонями.

Она перевернулась, села и поползла к стене задом. Уткнувшись в дверь лопатками и затылком, попыталась встать и нащупать выключатель. Но в этот момент голос заговорил снова. И не более чем в дюйме от ее лица.

– Поспеши прийти ко мне!

Стефани кричала до тех пор, пока в ее легких не осталось ни единой молекулы воздуха. Она кричала, чтобы изгнать мысль о том, что невидимое существо свисало теперь с потолка так, что рот его был на уровне ее глаз.

Когда ее крик оборвался вздохом, комната выстыла настолько, что кожа на лице Стефани пылала от холода. То, что окружало ее, еще с ней не закончило.

Тишина разливалась вокруг нее, как холодное море, черненное ночью.

Тихий голос, полный слез, оборвал молчание, прошептав в оба ее уха сразу:

– Ибо я положила там провести зиму.

Она не могла понять, почему ее сердце не остановилось в тот же миг. Остановись оно, Стефани посчитала бы это единственной милостью, оказанной ей домом за недолгое время под его крышей. Но ей удалось подняться на ноги, которых она не чувствовала, и найти выключатель, и вернуть свет в ужасную комнату.

Потолок был пуст, Стефани была одна. Но комната казалась ей теперь еще более грязной и заброшенной, чем прежде, до того, как она уснула.

День седьмой

Сорок четыре

Когда Стефани проснулась, над ней кто-то стоял.

Грязный свет из окна резал ей глаза. Она прикрыла лицо ладонью и стала ждать удара.

– Чем тебе кровать не угодила? Не думаю, што на полу сильно лучше, типа. – За этим последовал один из редких смешков Драча.

Стефани резко села.

– Где… Ты… Что ты тут делаешь, урод?

Драч отошел назад:

– Кто, я? Ничего, только разбудить тебя пришел. Одиннадцатый час, девочка. Нечего тут валяться на полу, типа, когда работа ждет.

Стефани с трудом поднялась и рванулась к двери.

– Эй, эй, стоять, – Драч цапнул ее за руку.

– Пусти! – Она вывернулась из хватки, оставив ему только пустой рукав.

Драч дернул за него и чуть не уронил Стефани.

Она засунула свободную руку в передний карман толстовки. Нащупала рукоятку ножа. Выхватила его и вскинула к глазам Драча.

– Бляха! – Он выпустил ее рукав.

Ее сердце колотилось от нового возбуждения, незнакомого ей, но это было желанное возбуждение, заставившее время ускориться и помчаться бегом. И она знала, что сможет. Сможет причинить боль этому ублюдку, который запер ее и пробрался к ней в комнату, пока она спала, который ударил ее – «Он ударил тебя!» – и который хотел вынудить ее заниматься сексом с незнакомцами с этом вонючем, темном, злом доме.

– Ублюдок! – она приблизилась к нему на шаг. Он вздрогнул, его бледные глаза выпучились, лицо одеревенело от страха. Стефани приготовилась полоснуть его ножом со всей силы.

Она не успела понять, что происходит, но рука, сжимавшая нож, не сдвинулась с места. Ее потянуло назад. Стефани упала, и ее вытащили из комнаты наружу.

Дверь, далекий потолок, старые обои, красные плинтуса – все это вращалось вокруг нее. Пальцы куда длиннее и сильнее, чем у нее, разжали ей руку, чтобы отобрать нож. А когда она перестала двигаться, зловонный и животный запах, исходивший от костлявых ног Фергала, окутал ее лицо.

Каблук большого грязного ботинка отыскал ее висок и вдавил череп в загаженный ковер. Руку, в которой был нож, с силой дернули прямо вверх, и Стефани испугалась, что ее вырвут из сустава.

Подошва ботинка, удерживавшего ее голову, была шершавой и грубой, как наждачная бумага. Под его тяжестью у Стефани сплющились щеки, из уголка рта потекла слюна. Она не сопротивлялась, чтобы нога не нажала сильнее, раздавив ее череп, словно кочан капусты.

– Драч, ну чего за хуйня. Она тя чуть не порезала, кореш. Если б ей удалось, я б тя заставил собственную кровищу подтирать.

– Не, не. Все не так было. Я, типа, готов был. Всегда готов, когда нужно.

– Не гони! Эта тупая мелкая щелка тя чуть не пришила. Я знал, что ты теперь слабак. Слишком много ганжи курил, как откинулся, и сделался настоящей бабищей.

– Пошел на хер! Я этого терпеть не буду.

– Да ладно? Скажу – и будешь. Или ты драки хочешь? А? А? Не слышу тя! Да или нет, Драч? Да или нет, сука? Прямо тут!

– Не. Не. Уймись. Я ничего такого в виду не имел.

– Да уж конечно, мудила. Думаешь, у тебя мозги есть и прочая фигня, только вот сделать ничего нормально не можешь. Если б меня тут не было, она бы уже на улице орала во всю глотку. Ты тут слабое звено, Драч. А у нас места нет для тех, кто с делом не справляется. Я тя уже предупреждал. Если думаешь, что я тя не кончу, так ты себя дурачишь. Я тя туда засуну, понял? Прямо к ней. И дверь буду держать, пока она с тобой разбирается, как с Беннетом разобралась.

– Хорош. Хватит, да? Откуда мне было знать, што у нее перо? Где она его взяла? Ты тоже виноват. Мы ее вместе запирали. Не видел я, штобы ты ее обыскивал.

– Драч. Драч. Будешь выкручиваться… – угроза повисла в воздухе.

Драч сделался непривычно тихим.

Фергал снова обратил внимание к Стефани. Он убрал ногу и ухмыльнулся:

– Я слыхал, ты отсасывать не готова еще. Ладно, пока уборкой займешься. Не хочешь раздвигать ноги – так вставай, сука, на карачки и по хозяйству помогай. Как те, а? А пока ты драишь пол, детка, у тя будет время подумать, чего случится, если ты не согласишься быть приветливой с нашими гостями.

Сорок пять

– Все вытри. Все, што они трогали, типа. Ты баба, ты знаешь, что в бабских комнатах трогают, ага?

Стефани немедленно поняла, о чем говорил Драч: об уликах. А их в комнате было много. Заглянув через дверной проем в спальню на третьем этаже, куда Драч явно не хотел заходить, чтобы не уличить себя, оставив какой-нибудь след своего присутствия, Стефани увидела кровь на двух стенах и, кляксами, на белой ткани покрывала. Кровь Маргариты.

На одной стене черные, засохшие пятна улеглись длинной дугой. Воображение Стефани подсунуло ей образ женской головы, отдергивающейся в сторону после ломающего кости удара.

Второй след был смазанным, как будто мокрое лицо вдавили в стену и протащили по ней. Рядом с основным пятном виднелись следы пальцев: линии волочения.

Не выходя из дверей, Драч придвинулся к Стефани и указал на пол:

– И на ковре. Видишь? Там, возле кровати. Оттереть надо, типа. Целиком, ага?

Стефани посмотрела в тень под краем одеяла в изножье кровати. Кто-то, лежавший на этом месте, истекал кровью.

Она привалилась к косяку и подавила подступавшие рыдания. Желание сломаться прошло от ног по всему телу, как электрический ток, от которого у нее затряслась челюсть. Она закрыла глаза и напрягла все мышцы, чтобы не сморщиться.

– Лучше приступай, типа. А то Фергал… Надо нам побыстрее с этим разобраться, типа, ага?

В одной руке Стефани держала выданное Драчом ведро, содержавшее все остатки моющих средств, какие он сумел выгрести из-под кухонной раковины. Даже чтобы избавиться от следов насильственной смерти иностранной секс-работницы, Драч не смог отыскать ничего полезного. В ведре, которое он вручил Стефани, была ржавая бутылка полироля «Пледж», почти закончившийся спрей для окон «Виндолен», практически пустой пузырек отбеливателя «Бест Ин» и капелька средства для чистки ванны «Джифф» в пластиковой емкости, не открывавшейся из-за высохшего геля. Не лучшая экипировка для удалений субстанций, в поисках которых эксперты-криминалисты просканируют каждый миллиметр пола.

Драч боялся выйти из дома за новыми чистящими средствами, чтобы его не опознали на улице. «Ничего ты о моем прошлом не знаешь». Это была правда, но теперь она могла делать предположения на основе фактов.

Стефани возвратилась к комнате.

Маргарита попыталась сделать помещение более женственным, прежде чем умерла в нем. Увила карнизы и белые встроенные шкафы черными шелковистыми накидками и шарфами – возможно, чтобы скрыть дешевую и непривлекательную обстановку места, предназначенного для постельных утех. Внушительное количество пузырьков с духами и дорогой косметики загромождало поверхность комода с зеркалом; зеркало было наклонено так, чтобы отражать всю постель для тех, кто в ней находился.

На матрас набросили декоративный плед под зебру, и, видимо, девушка привезла собственные простыни и наволочки, потому что Стефани не могла себе представить, чтобы в доме № 82 по Эджхилл-роуд водилось что-то настолько роскошное, как пухлые, с кисточками, атласные подушки Маргариты.

Стальная вешалка на колесиках, стоявшая рядом со шкафом, ломилась от прозрачного нижнего белья, лайкровой одежды, платьев из латекса и черной ткани. Под ней валялось не меньше дюжины пар туфель и сапог с высокими каблуками.

Однако весь реквизит албанки не мог скрыть под собой возраст и безвкусицу обоев и ковра. Здесь повторялся тропический бамбуковый узор со стен первой комнаты Стефани.

По крайней мере, на окнах не было решеток. Стефани подумала, что именно поэтому Светлану и Маргариту поселили на третьем этаже. Вряд ли это было удобным для дела, потому что клиентам приходилось миновать на пути к девочкам два этажа темного, грязного дома под болтовню Драча. Гораздо удобнее было бы отвести под работу проституток нижний этаж, ту часть здания, которая всегда была закрыта из-за ремонта – по крайней мере, так говорил Драч. Стефани подозревала, что Светлану и Маргариту одолжили или взяли напрокат у этого их «Андрея». Но если девушки хоть как-то могли решать, стоит ли им работать здесь, решетки на окнах стали бы немедленным сигналом тревоги. Однажды Светлана жаловалась на ванную; теперь казалось, что это было для нее наименьшей из проблем.

Ее лихорадочные размышления о Беннете, о котором Фергал говорил так, словно этот человек здесь все еще жил, а также о загадочном обмене репликами, в котором Драчу обещали «засунуть его прямо к ней», немедленно сошли с рельсов, как только Стефани оказалась в комнате.

«Забита до смерти. Кулаками. Ногами».

Стефани прошла дальше. Когда она увидела пушистую черную кошку Маргариты – мягкую игрушку на стуле возле комода, с красным бархатным ошейничком и кулоном в виде сердечка – прилив горячих слез вынудил ее смотреть на комнату, словно бы через лобовое стекло машины под ливнем. Она уронила лицо в ладони и втянула в себя сочившуюся из носа жидкость.

«Господи. Папа. Папа. Папочка».

Они были примерно одного возраста. Маргарита казалась милой и счастливой в тот единственный раз, когда они столкнулись на лестнице. У нее, должно быть, были родители, может быть, братья и сестры, люди, которые ее любили, и, возможно, она только пыталась заработать денег, чтобы продвинуться в жизни, используя единственное, чем обладала: красивое тело. Непохоже было, что Маргарита сидела на наркотиках.

Внутри у Стефани что-то оборвалось. Она рухнула на колени. Плотину, которая сдерживала такое количество страха, сожалений, тревог, надежд и отчаяния, когда она молилась, чтобы все закончилось быстрее, шагая на временную работу и обратно, прорвало. И в единую долю секунды Стефани ощутила, как на нее обрушилась и погребла под собой вся тяжесть ее положения. Ее тело тряслось, словно под ударами тока.

Она больше не могла быть сильной. Ее били, хватали за волосы, таскали по грязному полу и запирали в комнатах, куда не должно было входить ни одно живое существо. А теперь ей нужно было опуститься на четвереньки и оттирать кровь забитой до смерти молодой женщины.

– Зачем? – выдавила она сквозь всхлипы. И быстро окинула внутренним взглядом тщетность своего недавнего существования: бесконечная учеба и повторение пройденного для выпускных экзаменов, чтобы сбежать от мачехи; выматывающая душу работа, наполнявшая ее скукой, медленно тлевшей в животе и вызывавшей желание причинить себе вред; снятые у жуликов никчемные комнатушки, где она жила, потому что была нищей. Все это. – Ради этого?

Чтобы оттирать кровь убитой в доме, видевшем столько потерь, и смятения, и ужаса, что это не укладывалось у нее в голове. Чтобы ею стали торговать, как только она закончит уборку.

«Невозможно. Хватит. Хватит».

– Я не могу. Не могу. Не заставляйте меня. Я ничего вам не сделала. Я только хотела найти себе комнату и ебаную работу! – ее крики перешли в рыдания.

Драч принялся переминаться с ноги на ногу у нее за спиной. Он понизил голос:

– Ну перестань. Мне не нравится тебя такой видеть, Стеф. Ты же знаешь. Ага? Закончим с комнатой да запрем ее, ага? Нам всем надо поучаствовать, типа.

Она перестала плакать и повернулась к нему. И пока она говорила, ей было все равно, убьют ее или оставят жить:

– Поучаствовать? Поучаствовать? Это кровь. Кровь женщины. Она мертва. Я знаю. Он убил ее.

– Ничего ты не знаешь. Было недопонимание, ага? Но теперь все уладилось, типа. – Драч даже себя не мог убедить. Он выглядел так, словно хотел расплакаться, но не из-за Маргариты. Стефани не верила, что он на самом деле осознавал ее смерть; его заботило только самосохранение, собственное выживание.

Он ударил себя по лбу и сморщился:

– Блядь. Блядь. Блядь.

И глядя на этот выплеск эмоций, это сожаление, что его планы пошли не по сценарию, она, наверное, возненавидела его больше, чем когда-либо. И пожелала ему смерти. Это он должен был умереть, не Маргарита.

Стефани посмотрела на кровь. «Прости меня, Маргарита. Прости», – подумала она и проглотила то, что осталось от застрявшего в горле чувства, которое могло быть отчаянием, страданием или даже началом сумасшествия.

– Что со мной будет?

– А?

– Когда я это сделаю. Отчищу ее…

Драч собрался, шмыгнув одной ноздрей. Поднял подбородок.

– Делай, што я говорю, и все будет нормально. Языком не трепли, ага? Я тебя тут поддерживаю. Больше друзей, девочка, у тебя в этом доме нет.

Затем Драч проскользнул вглубь комнаты и встал у нее за спиной, но не так близко, как ему нравилось до случая с ножом.

– Не время щас, типа, обсуждать все, што ты мне говорила, да? Про то, кто виноват и всякое такое прочее, да? Но, только между нами, мне не нравится, как все обернулась. Это все не планировалось, типа. Я к этой хуйне никаким боком, честно-то говоря. Я только бабок зашибить пытаюсь. Так што нам нужно улучить момент, ага? А это значит, што ты должна подыграть. Сечешь? Для виду, все дела. Ну, знаешь, прибраться тут чуток. Потом, может быть, подыщем тебе клиента…

– Пошел в жопу! Просто отвали от меня!

Даже здесь, где недавно умерла женщина, он не сдавался.

Миновав коридор без единого звука, высокая, тощая фигура встала в дверях, и свет померк; руки у нее были как у орангутанга, плечи опущены, чтобы отвратительная голова могла заглянуть в комнату.

Стефани затаила дыхание. Потому что на мгновение, только заметив, как фигура затекает в дверной проем, она была уверена, что в тусклом свете заметила черный, безглазый овал, просунувшийся в комнату, как голова огромной змеи; на нем выделялся молчаливый оскал, открывший слишком много пятнистых зубов во рту, скорее обезьяньем, нежели человеческом.

Звериная морда окунулась в блеклый свет комнаты Маргариты и стала лицом Фергала. Он ухмыльнулся, глядя на Стефани, и кивнул на изножье кровати:

– Пропустила чуток.

Сорок шесть

Уже после того, как Драч ушел со своего поста в дверях спальни, чтобы пройти по коридору к лестнице и там ответить на звонок по телефону Светланы, Стефани впервые ощутила холод в комнате Маргариты. Вытерев нос тыльной стороной вонявшей отбеливателем ладони, она прекратила бесплодные попытки отчистить широкое пятно под кроватью и села на пятки. Посмотрела на стены. Потом на окно.

Но свет не переменился; железное небо до сих пор испещряло немытые стекла точками мороси. Не было солнца, которое могло укрыться за тучей, потому что небо было серым и грязным от дождя уже больше часа. Это падение температуры ей не примерещилось.

Лампа над головой все еще горела тускло-желтым светом, напоминавшим о долгих часах, проведенных в плохо освещенных складах, а отопление уже полчаса как согревало пыльный дом. У комнаты Маргариты не было причин остывать, да еще так, что Стефани пришлось растирать руки.

Вдалеке она слышала, как Драч пытается говорить потише, чтобы его не подслушали: «Ага. Ага, только в восемь, типа. Она занята, да… Конечно. У нас все как положено, типа. Все девочки чистенькие. Анализы в порядке. Лучшие, типа. Не. Не. Сегодня только одна. А вот завтра может и другая появиться… – Он понизил голос еще больше.

Стефани сглотнула и посмотрела на потолок.

– Вы меня видите? Вы меня слышите? Я знаю, что вы здесь. Одна из вас. Маргарита? Это ты? Маргарита, я тебя не брошу. Не оставлю одну.

Она посмотрела на дверь. Драч затих, но она слышала, как он бродит рядом с лестницей. Стефани снова обратилась к комнате.

– Я узнаю, кто вы… что они с вами сделали. Они не уйдут безнаказанными. Я помогу вам. Не знаю, как. Но обещаю. Я вам обещаю.

Комната оставалась холодной и тихой. Из-за мороза, а может, из-за проникшего внутрь чувства печали и страха, настроение Стефани обрушилось в тяжкую скорбь. В голосе прорезалась дрожь.

– Я знаю, что вам страшно… и грустно. Я это чувствую. Вы не знаете, где вы, да? Вы не можете вспомнить. Вы просто присутствуете… здесь. Не можете уйти. Вы пугали меня. Но вы этого не хотели. Вам просто нужна была помощь. Я вам помогу. Я найду помощь.

Она поняла, что впервые в такой ситуации хочет увидеть знак – что-нибудь, что угодно, любое движение, самое мельчайшее подтверждение того, что ее услышали и поняли.

Кроме холода, от того, что окружало ее, не исходило ничего, однако Стефани подозревала, что комната слушает, и что-то здесь пытается дотянуться, нащупать путь внутрь нее. Она чувствовала… нет, она знала, что не одна.

А потом, словно комната задохнулась от шока, атмосфера изменилась. Она ничего не услышала, но уловила внутренним чутьем невидимое движение, или энергию, которая быстро отступила от места, где сидела Стефани – с ведром, в изножье кровати. Будто втянувшись обратно в стены, чувство горя и одиночества исчезло. Давление поднялось, вверх и прочь из нее, от чего кожа на голове покрылась мурашками. И кто-то, кого она не могла увидеть или услышать, пробежал испуганной кошкой вдоль стены и покинул комнату.

Температура упала еще ниже. И место исчезнувшей сущности заняла вонь пота и галитоза, как будто в комнату только что ворвалось немытое тело, распахнуло грязный рот и дохнуло ей в лицо.

Стефани стиснула зубы, сжала кулаки и подняла их в воздух.

– Ты, ублюдок. Ты не можешь навредить мне.

На комоде опрокинулся пузырек с духами.

Стефани вскрикнула.

Черный шелковый саван, трепеща, упал с карниза и бесшумно стек на пол под батареей.

В облаке запаха, усилившегося настолько, что она закашлялась, подавилась и еле сдержала рвоту, как будто ее голову вдавили во что-то мягкое и набухшее смертью, она почувствовала руку у себя на голове. Пальцы, такие холодные, что казалось, будто затылок горит, ухватили Стефани за волосы и вдавили ее лицо в пол. Вторая рука задрала ее толстовку выше талии и открыла спину тому, что казалось ледяным сквозняком.

Она с трудом поднялась на четвереньки и замахала руками за спиной, как будто сбивала нападавшего.

– Нет! Ублюдок!

Ее руки рассекали пустой воздух.

Откуда-то с самой грани слышимости и восприятия до Стефани донеслись шаги, грохотавшие по направлению к комнате.

Она не видела ничего кроме волос, которые занавесили ее лицо и прилипли к слюне, стекавшей изо рта. А теперь ее лицо прижали синяком к полу.

Она закричала, когда холодные зубы прикоснулись к ее спине, над почкой.

Потом все прекратилось. Кроме ее истерики.

Стефани каталась по полу, атакуя пальцами, скрюченными как когти, теплеющий воздух вокруг своего тела. И пинала ногами, так сильно и быстро, как могла, пространство над собой; пинала пустоту, потому что в комнате уже никого не было, как не было руки в ее волосах или зубов, вдавившихся в кожу на спине. Все закончилось.

Сев, она отползла к батарее, где замерла, содрогаясь от потрясения, задыхаясь и хрипя, в то время как адреналин, и кортизон, и страх распространялись по ее телу и согревали промежность джинсов.

Она посмотрела на дверь и увидела лицо Драча, на котором застыло незнакомое выражение. Он был в таком ужасе, что его губы раздвинулись, оголив зубы, а перепуганные глаза стали слишком большими для худого лица, и походили на вареные яйца, нарисованные душевнобольным ребенком.

Подоспевший Фергал встал рядом с ним. Он был в восторге.

– Ах, этот Беннет, говнюк, все никак не уймется. – Он вприпрыжку направился к Стефани.

Она подтянула ноги к телу и обхватила голени. Мышцы лица дрожали, и она не могла их остановить, как ни пыталась. В зеркале напротив она видела, что от страха у нее отвисла челюсть, и она кажется слабоумной. Говорить Стефани не могла, и ее сердце отказывалось унять свой грохот у нее в горле и в голове.

– Я тут подумал, может, ты захочешь взглянуть. – Улыбаясь во весь рот, как будто показывал приятелю фотографию с каким-то безобидным приколом, Фергал присел рядом со Стефани. В длинных пальцах он сжимал смартфон. – Это точно он. Ублюдок жирный. Он седня ночью был у комнаты Светланы. И я его щелкнул. Щелкнул, пока он отирался у двери. Они все становятся сильнее, потому что уже началось. Смотри.

Фергал повернул телефон и показал немигающим глазам Стефани, что было на экране.

Сотрясаясь так сильно, что не могла сфокусироваться, Стефани посмотрела на темное цифровое изображение. Поначалу оно было неясным. А потом мешанина теней и бледных мазков на маленьком экранчике сложилась в полное, безглазое лицо в очках и голову, плотно обтянутую капюшоном дождевика. Когда Стефани разглядела в завывающей пасти что-то, похожее на ряд зубов, она закрыла глаза.

Хихикая как шимпанзе, Фергал сказал с фамильярностью, предполагавшей, что их обоих это забавляет:

– Это он, да? Это правда он. Он вернулся, прямо как обещал.

Сорок семь

В кармане джинсов Драча зазвонил ее телефон.

Фергал резко повернул голову в его направлении и поднял брови. Драч выудил телефон из кармана.

– Какой-то Райан. Третий раз сегодня звонит. И вчера два раза. Не могу сообщения его прочитать. У нее пин-код.

Лицо Фергала оказалось в дюйме от носа Стефани.

– Это что за хер?

Она сглотнула, но не смогла ответить.

Когда снизу послышался далекий голос дверного звонка, а за ним быстро последовал звук кулака, барабанящего во входную дверь, Драч и Фергал обменялись взглядами.

– Ждешь кого-то? – спросил Фергал у Стефани, и запах его дыхания напомнил ей запах испорченного мяса.

– Конешно нет, – сказал Драч. – Говорю же, друзья и знать ее не хотят.

– Рот завали, – рявкнул Фергал на кузена.

– Ладно! Не кипятись, да?

Фергал прижался к ней своим лицом.

– Говори пин-код.

Стефани сглотнула и назвала код. Фергал быстро забил его в телефон. Он бросил на Драча злобный взгляд:

– Вчера это надо было делать, мудила! – Он снова посмотрел на телефон и пробежался по ее сообщениям. – Она ему писала. Этому пиздюку, который звонил.

Он повернул голову, чтобы снова посмотреть в глаза Стефани:

– Я те вопрос задал. Ты ждешь в гости этого Райана? Ты наш адрес ему дала?

Стефани замотала головой. Больше она ни на что не была способна, и была так перепугана, что опасалась даже втягивать в нос бежавшие оттуда сопли. Промежность ее джинсов сделалась холодной и стала натирать.

Вопреки шоку и замешательству, не отпускавшим ее с тех пор, как на нее напал «Беннет», и сделавшимся только хуже, когда Фергал показал ей фотографию мертвого насильника на своем телефоне, Стефани соединила между собой звонок Райана и стук в далекую входную дверь. Она ощутила прилив надежды, от которого чуть не заплакала.

– Открой, – сказал Драчу Фергал.

Драч указал на нее:

– Вчера вечером. Ага, вчера вечером. Она угрожала, типа. Говорила, што кто-то знает, где она, типа. Точно, говорила.

– Я сказал, открой, – рявкнул Фергал на Драча, который почти мгновенно исчез из дверей, торопясь избежать его гнева.

Фергал снова обратил внимание на Стефани; уголки его тонких губ были белыми от слюны, а ненависть, прочитанная на его лице, заставила ее вжаться в батарею.

– Думает, он крутой, да? Спаситель? Думает, может заявиться сюда и все разрулить, да? Ну, чего хочет, того и получит.

– Нет, – прошептала она, и едва выпустив этот неслышный звук, ее горло снова сжалось.

Фергал уже поднялся на ноги и выходил из комнаты с целеустремленностью, от которой Стефани затошнило.

– Нет! – крикнула она. – Не смейте его трогать! – Стефани погналась через комнату за Фергалом.

В дверях тот повернулся и уставился на нее. Больше не требовалось ничего, чтобы вогнать ее в дрожащий ступор. Фергал равнодушно закрыл дверь. И запер ее ключом, который Драч оставил болтаться в замке.

Вдалеке, куда направлялись шаги Фергала, закрылась входная дверь, запирая гостя внутри.

Сорок восемь

Стефани была поражена, что до сих пор не плачет. Возможно, слезы придут позже, если «позже» наступит.

Нет, никакого «позже» не будет, не после того, что они только что сделали в саду. Стефани это видела, и они знали, что она это видела. И увиденное сделало ее неспособной ни на что, она могла только лежать на кровати в позе эмбриона и пялиться в стену своей первой комнаты на втором этаже.

Потрясение ее было так велико, что Стефани не могла понять, помнит ли произошедшее точно или хотя бы в правильном порядке. Она могла проигрывать в памяти лишь кусочки того, что случилось, как будто фрагменты фильма, который смотрела, прежде чем заснуть, проснуться и заснуть опять, чтобы наконец пробудиться и увидеть ползущие по экрану титры. Но образы сцены в саду затопляли ее разум внезапно, и были слишком четкими, слишком громкими и слишком яркими, и она скулила и отталкивала их обратно во тьму.

Она не знала, сколько времени пролежала вот так в своей старой комнате. Наверное, несколько часов.

После того, как пришел Райан, и Фергал запер ее в старой комнате Маргариты, из глубин здания до Стефани донеслись громкие голоса. Она слышала их, прижимаясь к двери. Голоса становились сильнее и громче, тон их менялся. Ей хотелось разбить окно и позвать на помощь. Но страх – да, страх – вызвать недовольство кузенов и спровоцировать расправу, после которой она может не очнуться, заставил ее всхлипывать и прижиматься к двери. Боязнь стала виной, пока Стефани повторяла про себя мантру: «Райан должен был кому-то сказать, что идет сюда. Райан должен был кому-то сказать, что идет сюда. Райан должен был кому-то сказать, что идет сюда».

С тех пор вина обратилась раскаянием. Потому что теперь, больше чем когда-либо, она раскаивалась в том, что не разбила окно и не выпрыгнула с третьего этажа. Она была причиной того, что случилось с Райаном. Как сказал Драч, она была виновата, потому что сказала Райану, где жила и «напиздела ему, типа, про этот дом. Никто не любит стукачек».

– О, господи. Нет, господи, нет, – сказала она себе, когда самая незабываемая сцена снова вспыхнула у нее в мозгу; сцена из середины событий, после того, как она смогла оттолкнуть Драча и ненадолго сбежать из комнаты. Яркая сцена, в которой долговязая громада Фергала тащила что-то за ногу через мешки с мусором, обломки стройматериалов и высокие сорняки дворика: тело, почти неподвижное, только цеплявшееся руками за свое мокрое и алое лицо.

«Райан».

Это было до того, как Драч догнал и поймал ее на лестнице. Он схватил ее за волосы, как раз когда она занесла руку, чтобы ударить в лестничное окно. Другой лапой Драч вцепился в запястье ее поднятой руки, но в тот момент даже он остановился и сказал:

– Лучше не смотри, э? Когда у Фергала крышу сносит, он, типа, ни хера не церемонится.

Ее память вернулась к более ранней сцене: когда Драч вошел к ней в комнату через несколько минут после того, как внизу прекратились крики и вопли. Прекратились, как только Фергал зарычал, будто зверь, а потом проревел:

– Как хошь! Как хошь! Как хошь! – обращаясь к гостю, к Райану.

Лицо Драча, появившееся в дверях комнаты, где умерла Маргарита, было бледным и влажным от пота, он задыхался, как астматик. Он пробежал два лестничных пролета, чтобы проверить ее, чтобы убедиться, что она «ничего тут не пытается сделать, типа».

Одна из рук Драча была красной, часть костяшек уже сделалась сине-фиолетовыми. Он прижимал ладонь к животу, как клешню, а обращаясь к Стефани, морщился. Большой палец одной из ног торчал из новенького кроссовка цвета лайма. Обувь выглядела так, словно ребенок забрызгал ее алой краской из трубочки для коктейля.

А потом ее память притянул к себе звук грязного ботинка Фергала, который опускался на лицо Райана на террасе, а потом топтал его висок, а потом снова лицо, а потом затылок, когда Райан перевернулся и пытался встать на колени.

Одна из рук Райана была сломана и болталась под ребрами, и он не мог подняться с грязной земли. Они сломали ее в доме, прежде чем вытащить Райана в сад. Первым делом они его искалечили.

Сначала звуки, исходившие с террасы, из-под топчущего ботинка Фергала, звучали как «умф, умф, умф». Следующий, заключительный, напомнил Стефани шлепок мокрой тряпки по лобовому стеклу машины. Это было последнее, что она услышала, прежде чем Драч опрокинул ее на спину, а потом втащил вверх по лестнице и отвел по коридору в старую комнату.

– Пузырек у меня. Хочешь его увидеть? А? А? – прошептал Драч над плечом Стефани прямо ей в ухо. – Видит бог, сестренка, я им воспользуюсь. Мамой клянусь, я тебе из него в морду плесну, детка. Спасибо скажи, што после твоих выкрутасов у тебя еще губы на лице остались.

Вот что сказал ей Драч – да, потому что он ссылался на более раннюю сцену, когда появился в дверях, пыхтя, с поврежденной рукой и костлявым лицом, лишившимся цвета после стычки с Райаном на первом этаже. И когда она увидела, что Драч хромает – что рука, которую он обратил против красивого лица Райана, травмирована – Стефани рванулась и напала на него. Ударила кулаками в его широкие губы и заставила визжать. А пока его глаза были полны слез, оттолкнула Драча с дороги и бросилась к лестнице, выкрикивая имя Райана в тусклую, теплую тесноту внутренностей дома. К тому времени, когда она добралась до лестничного окна, Райану было уже не помочь, и он ее не слышал.

Собака лаяла. Стефани вспомнила жестокость в ее лае, когда псина хотела присоединиться к хозяевам и таскать неподвижное мясо по сломанной террасе, на которой Райана забили до смерти. Они убили его кулаками и ногами, как простые обезьяны, чью территорию нарушил чужой самец.

Звуки возвращались к ней. Снова и снова. Умф. Умф. Умф. Шлеп.

Стефани легла на другой бок и уставилась на ок-но, не видя его.

«Осталось недолго».

Скоро они придут за ней. Как они это сделают?

«Как я умру?»

Она посмотрела на светильник и подумала о том, чтобы повеситься. Но на чем? Ремень… колготки…

Она не умела вязать прочные узлы и знала, что не сможет шагнуть с кровати в пустоту. От одной только мысли она чуть не теряла сознание. Часть мозга словно кричала: не могу поверить, что ты об этом думаешь. Но она чуть было не засмеялась над этим желанием. Нет, она продолжит дышать до тех пор, пока эти двое не решат остановить ее сердце и покончить со всем, чем она была: мыслями, чувствами, воспоминаниями и привязанностями. С ней. «Со мной».

Вокруг себя, в атмосфере дома, она чувствовала постоянное нарастание тяжести. Потемнение воздуха. Большой, старый, глубокий вдох втянулся в грязные каменные легкие, выстеленные вульгарными обоями. Это был не тот дом, где она жила еще пару дней назад. Место и время теперь изменились. Ненависть и жестокость пронизывали воздух так же, как прежде это делал секс. Крики и шаги давно потерянных женщин были хором в начале ритуала, полифонией страданий.

Атмосфера стала насыщенной, накопила критическую массу. Да, теперь Стефани чувствовала, понимала, как это работает. Ужасная нестабильная энергия взросла здесь, как только нужные компоненты оказались на своих местах, чтобы запустить реакцию. И она была всего лишь дополнительным топливом, еще одной жертвой чему-то, что пробыло здесь намного дольше нее. Стефани не имела значения, как и Райан, или плачущие девушки, которые уже умерли, но которых все еще избивало и насиловало ночь за ночью что-то, пахнущее болезнью. Фергал, Драч, Беннет: они победили.

Как только ты окажешься в пределах их досягаемости, в мирах, созданных ими, ничто не сможет их сдержать. Лишь ненадолго. Они изменят все, прежде чем ты заметишь, пока ты еще улыбаешься, и доверяешь, и надеешься. Они избавились от всего, что она считала естественным, – от сотрудничества, и вежливости, и приличий, и личного пространства, и законов. От глупых мелочей, которые угасали легко, точно старые лампочки.

Она немного поплескалась в маленьком уголке мира, пока не наткнулась на них, и теперь ее затушат, как искорку, пойманную меж двух немытых пальцев. Когда она поняла, что именно так ее конец будет выглядеть для большинства людей, то, казалось, соскользнула в пропасть, существовавшую где-то в глубине ее сознания. И она не была уверена, кого или что оставила позади.

Сорок девять

Фергал стоял в изножье кровати и ухмылялся, как будто долговязое животное сделало что-то остроумное.

Драч выглядывал у него из-за плеча, как мальчишка помладше, восторгающийся добычей, украденной из школьного портфеля.

– Наверно, дала ему адрес, когда они созванивались. Большая ошибка.

– Да, Драч, это факт. – Фергал выпятил подбородок в сторону Стефани. – И поспорить готов, он пожалел, что пришел.

Он сопроводил насмешку хохотком.

Драч одобрительно усмехнулся шутке.

Фергал придвинул к ней лицо:

– Кому еще ты дала адрес?

В ответ Стефани посмотрела на него, но промолчала.

Ухмылка Фергала сделалась шире, и он показал все свои желтые зубы.

– Драч. У тя же есть кое-что мое? Такая штука, которая держит шлюх в узде?

На это Драч улыбкой не ответил.

– Наверху, кажись.

– Херня!

Драч отпрыгнул назад, потом сглотнул.

– Я вижу его у тя в кармане, баба ты здоровая. Это точно пузырек, потому что хрен у тя раза в два меньше. Давай сюда. – Фергал щелкнул в воздухе абсурдно длинными пальцами, кончики которых были черны от грязи и крови Райана.

Драч вытащил пузырек с кислотой из переднего кармана джинсов.

– Ай-ай-ай. Не держал бы рядом с хозяйством, Драч. Ничего не соображаешь, что ли? Крышка отвалиться может. Хотя если ты себе инструмент сожжешь, девочки жалеть не будут.

На это Драч скривился и положил маленький медицинский пузырек на вытянутые пальцы Фергала. Его собственные руки тряслись.

– Не пришлось повторять ей дважды, да? – Фергал принялся откручивать крышечку пузырька. – Так кому еще ты говорила об этом месте.

Стефани поджала ноги еще сильнее. Сглотнула, чтобы вернуть себе голос.

– Никому. Только ему.

– Правда?

Они собирались убить ее. Любопытно, что она подумала об этом отстраненно. Но хотя неизбежная смерть становилась фактом, она предпочтет удары их кулаков и пинки ног кислоте, вылитой на лицо.

– Он просто нес мне залог. Для новой комнаты.

Фергал похлопал по карману куртки.

– Это правда, нес. И все пойдет в дело.

Мысль о деньгах Райана в кармане Фергала – тяжело заработанных деньгах, которые он привез в Бирмингем, чтобы помочь ей сбежать из этого дома – ранила ее больше, чем если бы у них оказалась ее любимая детская игрушка. Невзирая на все, что она читала в новостях или изучала в модуле криминологии на курсе психологии в старшей школе, или даже видела по телевизору, Стефани осознала, что никогда до конца не понимала, насколько в действительности примитивны и жестоки люди вроде Макгвайров. Никакой опыт не подготовил ее к столкновению с ними и даже с ее мачехой.

– Так кому еще твой парень сказал о своем маленьком визите?

– Я не знаю.

Фергал повернул крышечку пузырька на один оборот.

– Подумай сильнее.

– Он… он не мой парень. Больше не мой. Он теперь живет с другой.

– У меня прям сердце разрывается.

– Он ничего бы ей не сказал.

– Почему?

– Потому что его девушка не захотела бы, чтобы он встречался с бывшей. – Она хотела бы солгать, но поняла, что это правда.

– С какой-то шлюхой, которую раньше трахал. Это я могу понять. А твоя мамаша тя видеть не может. С моей то ж самое было. Батя твой коньки отбросил. Это у нас тоже общее. Кто еще знает, что ты здесь?

– Банк. Агентство по трудоустройству, – сказала она, не обдумав это как следует, и немедленно увидела, что они оба поверили в ее ложь с нежеланием, причинявшим обоим огромное неудовольствие.

– Ага, – сказал Драч. – Она раздавала образцы еды и всякое там, но работы у нее давненько не было.

Фергал повернул к нему голову. Он показывал все свои зубы, и Стефани была счастлива, что это лицо обращено не к ней.

– Драч, те кто-нибудь говорил, что ты бесполезное уебище? А? Которое ничего правильно сделать не может? С тех пор, как мы знакомы? Я вот вспоминаю тот день, когда тя запихнули к нам с Беннетом, в Скрабсе, и думаю, что когда я тя послушал, это была худшая ошибка в моей жизни. Ну, и как мы поступим в этой ситуации?

Вопрос был риторическим, потому что Фергал уже принял решение. И был прав, потому что Драч не предложил ответа, он только молча пялился на Стефани. И она знала, что Драч хочет, чтобы Фергал совершил нечто неприятное, поступок, на который у самого Драча не хватит духу и в котором он участвовать не будет. Его не заботило, как это будет сделано, если делать придется не ему.

Она была свидетельницей смертей Маргариты и Райана.

Если этих двоих поймают… она уже слышала плаксивый голос Драча, и видела слезы в его больших, жалостных глазах, когда он выкладывает полиции, как Фергал убивал Маргариту, Райана, ее, а к тому моменту, без сомнения, и Светлану, и всех прочих женщин, погибших от руки Фергала под этой крышей: «Это не я, типа. Я за себя-то боялся. Думал, што я следующий, да? Мамой клянусь».

Она чувствовала, что застряла в каком-то ужасном сне, где ее дразнили видом следующей сцены, прежде чем та происходила. Стефани хотела только прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как Фергал прикончит Драча; она знала, что это вполне вероятно. Убийства из выгоды, или в приступе слепой ярости, или сумасшествия, становились постоянными, и казались давно уже привычным делом в доме № 82.

Она сомневалась, что у Фергала были какие-то иллюзии относительно характера своего подельника. А после его замечания о знакомстве с Драчом в, как она полагала, тюремной камере, в месте, которое они называли Скрабсом, она еще и сомневалась, была ли между ними родственная связь. Прикрытие, очередная ложь. Она не знала даже их настоящих имен.

– На этом этапе остается только одно, – сказал Фергал.

Драч поднял брови.

Фергал усмехнулся, глядя на Стефани.

– Черная Мэгги. У Черной Мэгги есть к ней дельце. Беннет прав. Был прав все это время. Так что она отправится вниз. Туда. Все равно они все там оказываются. А Мэгги ее захочет. Беннет говорит, она никогда от компании не отказывается.

Пятьдесят

Стефани шла по темному дому в сопровождении двух мужчин. Фергал нетерпеливо шагал во главе процессии, Драч замыкал – с меньшим энтузиазмом, прихрамывая. Она слышала, как он шмыгает у нее за спиной, словно хочет высморкать ситуацию прочь из носа и начать все заново. «Ничего ж не случилось, типа». Стефани чувствовала только облегчение, которое, она знала, будет временным, но по крайней мере пузырек с кислотой остался закрытым, и они не повторили свое представление на террасе в саду. Пока, во всяком случае.

Стефани могла лишь предполагать, в каких отношениях был Беннет с Драчом и Фергалом. Но если его заперли где-то в этом доме в качестве наказания, и если ее собирались бросить туда же, чтобы избавиться от помехи, значит место, куда ее вели, было не желаннее виселицы.

Она подозревала, что невидимые обитатели дома впали в настороженное и выжидающее молчание, как толпа удивленных зрителей с отвисшими челюстями, потому что знали все о месте назначения приговоренных. А именно это Фергал только что и сделал: приговорил ее к казни. «Все равно они все там оказываются. Там, внизу». Так что, вероятно, другие женщины, те, кого она слышала по ночам, были заперты в особом месте в глубине дома. И те, кто там умер, каким-то образом продолжали жить.

Намеки и подтексты – вот все, что у нее оставалось, все, что у нее когда-либо было в этом доме. Если с самого начала в ситуации, вызывающей у тебя сомнения, что-то неясно, надо бежать. Ничто не стоило этого риска. Теперь она это знала. Но знание пришло к ней слишком поздно.

В ее голове всплыло воспоминание о длинном силуэте Фергала, склонившемся, словно в поклонении, перед одинокой внутренней дверью первого этажа. Потому что туда ее и вели. Чтобы встретиться с тем, что обитало в запертых комнатах на нижнем этаже дома, чем был так одержим Фергал, и что заставляло его стоять в одиночестве в затхлой темноте, словно он ждал знака или выслушивал инструкции от нее или Беннета с той стороны двери.

«У всех нас есть свои маленькие странности, типа».

Дверь открылась в день, когда убили Маргариту; с того дня пути назад не было ни для кого.

«Черная Мэгги».

Стефани отворачивалась от лестничного окна, чтобы не зацепить взглядом недавно испачканную садовую террасу. Внутренности дома наводили на мысль, что и здание теперь более активно; оно молчало, но гудело от неприятной энергии. Было это ее воображение или смерть молодого человека пробудила дом от спячки? Стефани казалось, что она заблудилась в его снах, но теперь она молилась, чтобы ей никогда не пришлось столкнуться с его полностью проснувшимся сознанием. И гадала, ушел ли кто-нибудь когда-нибудь из этого дома живым.

Стефани остановилась на площадке второго этажа и закрыла глаза, чтобы немного унять чувство страха и головокружения. Она сделала бы что угодно, чтобы вернуться в свою старую комнату, пусть даже с прожженной в полу дырой.

«Ты отсюда никогда не выберешься».

Она станет одной из них. Пропавшей без вести. Безымянной тенью, рыдающей в ночи и бормочущей за скудно украшенной стеной; одной из них, шепчущих под половицами или бродящих по запущенным коридорам дома, замерзших и одиноких, и ищущих сочувствия.

– О, боже.

Фергал остановился и повернулся к ней.

– Его тут больше нет. – Его лицо было каменным, но в глазах жило что-то, что могло быть возбуждением с примесью восторга, или даже ужасом.

Потом он улыбнулся, убедившись, что она полностью осознала чудовищность того, что ей предстояло испытать и вынести, и от чего она никогда не уйдет, ни в каком физическом смысле этого слова. Фергал гордился своей ролью распорядителя. Стефани подозревала, что кузены могут быть посредниками для чего-то, существование чего один из них отвергал, а другой не до конца понимал.

Лицо Стефани скривилось от слез, которые так и не пролились, потому что она была слишком перепугана, чтобы плакать. Она прижала ладони к щекам, потом положила одну руку на перила, чтобы не упасть.

– Я не… Нет… Я не… Я не уйду. – Она не знала даже, к кому обращается.

Вечная печаль. Ледяная бесконечность. Она навсегда попадет в ловушку, потеряется, и будет внушать лишь страх тем, кто с ней столкнется.

«Это никогда не кончится».

– Чем… я стану?

Останутся ли у нее воспоминания, или только обрывки? Будет ли она дрожать и повторять одно и то же в темноте, вечно желая проснуться, но не в силах очнуться ото сна? Будет ли какое-то подобие воли и выбора в бесконечном плену? Сохранится ли в холодной вечности только ее последнее, перепуганное состояние?

«Беннет. Беннет-насильник до сих пор следует своей природе». Так кто она такая? Чем она теперь была? Она была страх, скорбь, отчаяние и смятение. «Как и остальные девушки». Был ли это ее приговор? «Навечно».

Стефани развернулась и попыталась вбежать по ступенькам на третий этаж. Драч поймал ее в объятия как вероломный спаситель. Фергал быстро поднялся и запустил длинные пальцы в волосы Стефани. Его рука стала тисками, которые держали ее голову прямо. Мерзкое дыхание обдавало ее лицо.

– Ты принадлежишь Мэгги, сучка. Мы все тут принадлежим ей.

Пятьдесят один

Из-под тускло-серого света в огромном холле она ступила в полную темноту. Не отнимая спины от дерева, Стефани стояла и прижималась ладонями к обратной стороне двери, опасаясь покидать точку входа, потому что могла ее больше не найти. Крашеная древесина намокала от пота, стекавшего с кончиков ее пальцев.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы одолеть панику, грозившую перерасти в истерику, после того, как они заперли дверь. Следующим порывом было найти ближайший выключатель. В ответ на это ее пальцы насекомыми поползли по косяку. Выключатель должен был быть рядом с дверью, в которую она вошла, но как бы далеко ни забирались руки Стефани, нащупать его они не могли.

Ей нужно отыскать окно и разбить его. Снаружи, глядя на фасад, она видела металлические решетки на задернутых черными шторами окнах первого этажа, так что там она выбраться не сможет, но возможно, задние окна не забраны, или она сможет закричать сквозь разбитое переднее стекло. Даже Макгвайры, похоже, побаивались сюда заходить, и она могла произвести кучу шума, прежде чем они будут вынуждены ее заткнуть.

Или разбить окно – это слишком просто? Стефани сомневалась, что ее закрыли бы здесь, если бы у нее был какой-то шанс выбить стекло и докричаться до людей снаружи. «Докричаться до этой пустой, мокрой, унылой улицы».

И еще она сейчас была со стороны сада. Чтобы добраться до обращенной к улице части дома, ей придется пройти какое-то расстояние вправо, в полной темноте.

«Так что теперь?»

Лишенная возможности видеть, она прислушивалась к пустоте.

«Мэгги». Что это за Мэгги? Фергал назвал ее «черной».

С мыслей ее сбил Драч, сказавший за дверью, в коридоре снаружи:

– Пойду я Светлану проверю.

Фергал не ответил. Она представила, как он прижимается к двери, как его лоб находится не больше чем в дюйме от ее затылка, и только дерево разделяет два сознания и целое море взаимной ненависти.

– Ну, в общем, я пошел, – осторожно добавил Драч, будто спрашивал разрешения уйти. Скрип его кроссовок, с отчетливой хромотой, направился от двери во внешний коридор.

– Эй! – рявкнул Фергал. Его голос был приглушен деревом, но все равно так близок к ее голове, что Стефани показалось, будто он обращается к ней через дверь. – Ты еще с уборкой не закончил.

Шаги Драча стихли. Стефани знала, о чем говорит Фергал.

– Я думал, типа, Светлана поможет.

– Ты думал херню, потому что ты мудила. Убери все до того, как первый клиент заявится. Я не хочу, штобы какой-нибудь извращенец наступил на зуб и обосрался. Я один видел у лестницы.

Стефани тоже видела. Один из зубов, выбитых изо рта Райана. Она смотрела на него не больше секунды, а потом закрыла глаза и позволила Драчу отвести себя к двери, открытой Фергалом, и затолкнуть внутрь.

– И кровищу подотри на входе. Он там везде накапал.

– А он точно сдох?

– Уж надеюсь. Башку его видел?

– А где он, типа?

– Под матрасом.

– И што мы с ним будем делать?

Стефани стиснула челюсти, вцепилась себе в волосы. Низкий, траурный звук бессильной ярости завибрировал у нее в груди, но она его оборвала.

– Что ты с ним будешь делать? Политилен. В кухне. Беннет им пользовался. Заверни его хорошенько, а когда стемнеет, копай под тем деревом.

Они собирались похоронить Райана в пленке, бросить в безымянную могилу. Всхлип вырвался у Стефани изо рта, что был открыт, словно молил темноту о милосердии. Слезы, горькие от свежей еще скорби и от бессилия, которое было как раковая опухоль, и гнева, вспарывавшего ей желудок, заставили ее дрожать всем телом.

Она уняла свои муки. На случай, если что-то почувствует, как она горюет.

– У меня дела есть, – сказал Драч за дверью, к которой приросло тело Стефани. – Люди придут, типа.

Голос Фергала сделался тише, потому что он повернул голову, чтобы ответить Драчу:

– Доведи меня седня еще раз, и клянусь, Светлана будет твои зубы с пола подметать. Усек?

Усек?

Драч заковылял прочь, и она услышала, как заскрипели ступеньки, когда он возвращался наверх, чтобы отыскать «политилен» и моющие средства.

Фергал оставался у двери. Стефани не знала, что он выслушивает, но сама идея того, что он ждет, пока что-то случится в окутавшей ее темноте, едва не вывернула ее желудок наизнанку.

Только когда испуг разогнал бурю эмоций, порожденную воспоминаниями о смерти Райана, она снова почувствовала, какой слабой сделали ее голод и жажда вкупе со слезами. Она сползла вниз по двери и села на пол. Попыталась унять страх, чтобы он не мешал ей думать, что делать дальше. А пока она ждала и молилась, чтобы ее разум очистился, Стефани напряженно прислушивалась.

Ничего. Нет даже внешних звуков. Лишь далекий белый шум в глубине ее собственного черепа.

Она ощупала пол вокруг ягодиц. Почувствовала линолеум. Она была в кухне. Стефани прижала руки обратно к телу, а потом снова протянула их во тьму. Перед ее лицом ничего не было. Осторожно раздвинув руки в стороны от себя, Стефани нащупала левой ладонью дерево и отдернула ее, словно коснулась провода под током.

Снова потрогала предмет. Дерево, возможно, ламинированное. Кухонный шкаф? Вероятно.

Она задумалась, есть ли в комнате черный ход. Если это была кухня в задней части дома, значит, отсюда должен быть выход в сад. Окна могут быть не зарешечены. А в двери может оказаться стеклянная панель, которую можно разбить и выбраться. Ее дыхание ускорилось, догоняя мысли.

Встав на колени, она коснулась обеими ладонями гладкой и плоской поверхности слева, потом провела ими вбок, до края. Прижавшись к тому, что, как она полагала, было кухонным шкафом, Стефани поползла к дальней стене комнаты. Она чуяла запах плесени и отсыревшей штукатурки, а потом повеяло сточным запахом, как будто она была рядом с канализационной трубой. Это было старое помещение, его давно не использовали.

К рукам липла грязь. Пол был не вымыт. Маленькие кусочки мусора или мышиного помета собирались на ее липких ладонях. Она стряхнула их. Поползла дальше. Замерла, коснувшись ногтями ткани. Исследовала плотную материю пальцами. Занавески? Должно быть. «Пожалуйста, пусть это не окажется длинное платье».

За тканью она нащупала дерево. «Дверь!» Занавешенная дверь. Черный ход.

Стефани нашарила ручку и подтянулась наверх, словно залезала на борт спасательной шлюпки.

Заперто. Она дергала ручку снова и снова, так тихо, как могла. Расставила руки и провела ими по дереву за занавесками. Стеклянных панелей не было.

В темноте она утратила равновесие, качнулась вбок, и в мякоть ее бедра воткнулся острый угол. Еще один шкаф. Ее руки быстро, без приказа, обследовали стенки и содержимое этого препятствия. Коснувшись ребристой стальной поверхности, Стефани поняла, что подобралась к раковине. Наклонившись вперед, она поискала кухонное окно. Ее пальцы касались маленьких стеклянных вещиц, которые сдвигались и звякали, соприкасаясь. Полка со специями или что-то подобное. Потом она нашла холодную штукатурку: стена рядом с набором маленьких полочек.

Она сдвинулась вбок, прочь от двери, не отрывая пальцев от стены, пока крашеная штукатурка снова не сменилась деревом. Чем-то, похожим на очередную доску. Она пробежалась пальцами вверх и вниз по его краю и нащупала впадинки, куда были вкручены шурупы.

Под стойкой, вжимавшейся ей в живот, была раковина. Стефани нащупала металлические краны, опрокинула пластиковую бутылку.

– Черт.

Шум падения бутылки на дно сухой раковины прозвучал куда громче, чем должен был. Она слишком торопливо двигала руками.

Стефани сглотнула и прислушалась к темноте позади себя, вокруг себя.

Ничего.

Итак, заднюю дверь и кухонные окна заделали досками.

«Зачем кому-то это делать?

Потому что это пустое, запертое, закрытое место.

Чтобы не дать выбраться чему-то боящемуся света.

Перестань! Перестань! Прекрати!»

Воображение Стефани могло ее погубить. Оно было помехой в опасном путешествии в неизведанное. Чем-то, что лучше оставить у входной двери, потому что ее воображение было независимой сущностью, которая могла повиснуть у нее на шее, как отвратительная верещащая обезьяна с глазами, белыми и вытаращенными от страха.

Стефани должна была оставаться спокойной, насколько это было возможно. Рациональной.

«Думай. Думай.

Продолжай двигаться».

Сразу за раковиной она ударилась бедром об очередную твердую поверхность. Что-то загремело. Она дотронулась руками до жесткого предмета, стоявшего под прямым углом к раковине. Металл. Конфорки. Ручки для регулирования газа. Три маленькие кнопки, уткнувшиеся в ее ляжку.

Свет!

Свет появился где-то перед ногами: огонь в духовке, за стеклянной дверцей. Стекло было в коричневых брызгах жира, но пивного оттенка свечение все равно просачивалось в кухню.

Стефани немедленно обернулась; дыхание застряло у нее высоко в груди.

На мгновение ей показалось, что темные, громоздкие формы по всей комнате были высокими людьми, склонявшимися к ней. Потом неподвижные очертания обернулись силуэтами, состоявшими из прямых углов: крашеными деревянными дверцами, кухонными шкафами.

Стефани чувствовала себя ныряльщицей в затонувшем корабле. Она увидела дверь, через которую вошла, и заделанное сосновыми досками окно над раковиной, кладовку, другие шкафчики, повешенные высоко на стене, с дверцами из узорчатого матового стекла, крохотный столик и два обитых тканью стула. Выключатель был рядом с запертой дверью, соединявшей кухню с другой комнатой на первом этаже.

Стефани, скользя, пробежала по линолеуму. Неловкими пальцами достала до выключателя. Нажала, и в то же время посмотрела вверх, на лампу дневного света посередине потолка, бурого от старых кухонных испарений.

Свет не зажегся. Если это была отдельная квартира, то электричество в ней могли отключить на щитке, а может, перегорела лампа.

Стоя у двери, она снова осмотрела кухню. Та была старой и дешево обставленной. Плита оказалась из того несчастного временного периода, значимость которого еще не увеличили возраст и ностальгия. Линолеум был желтым, с цветочным узором, испорченным грязными следами, превратившимися теперь по большей части в пыльные контуры. Заднюю дверь прикрывали свисавшие до пола черные шторы. В промежутке между ними виднелись доски.

«Замурована. Ты отсюда не выберешься.

Стоп. Подумай. Шкафчики!»

Стефани бегом пересекла кухню. Три шкафчика висели над посудным шкафом, мимо которого она ползла. Она тихо открыла дверцы. Увидела бечевку, старый календарь с терьерами, болты, гайки, дюбеля, металлические петли, рулетку, крем для обуви, множество рулонов коричневого скотча, отвертку, коробку свечей и маленькую игрушку из упаковки хлопьев.

Она схватила отвертку. Та оказалась крестовой, но ей можно было делать колющие удары. Коробка со свечами оказалась такой легкой, что Стефани упала духом. Но, по крайней мере, там что-то гремело. Внутри оставалась одна белая неиспользованная свеча. Стефани взяла ее в ту же руку, что и отвертку.

Она замедлилась; слишком много шума производили ее руки, роняя в шкафчиках предметы, которые не получалось как следует разглядеть.

Тусклый свет из духовки угасал, как фонарик, где садилась батарейка.

В последнем шкафчике Стефани нашарила столовые приборы и кухонные принадлежности. Она уронила лопаточку и вытащила самый длинный нож за рукоятку из коричневого дерева.

Стефани положила отвертку и свечу в передний карман толстовки. Убрала от лица прядь. Торопясь, заново стянула волосы в хвост, зажав нож в зубах.

Она еще раз, внимательнее, осмотрела кухню. Увидела коробок спичек на плите, над решеткой для гриля. Бросилась к нему.

Сантиметровый слой прилипшей к жиру пыли покрывал верхнюю часть плиты. Стефани дернула коробок, и тот с треском оторвался. Часть картона так и осталась приросшей к плите.

Она выцарапала из коробка одну спичку. Чиркнула ей по терке. Головка спички раскрошилась, и вскоре она царапала по коробку деревяшкой. Стефани попробовала еще одну. То же самое. Еще одну. И еще одну. Когда четвертая спичка зажглась, она чуть не разрыдалась. Окунула свечной фитиль в огонек и бросила горелую спичку в раковину.

О чем только думал Фергал? У нее были нож, свет и отвертка.

Охваченная новой идеей, она подбежала к задней двери и отдернула занавески. Поводила кончиками пальцев по краю доски, пока не нашла первый шуруп. «Да!» Крестовой шлиц. Отвертка даже подошла к первой же опробованной головке.

Стефани исследовала весь дверной проем, пробежавшись пальцами по дереву, которое едва могла разглядеть. «Один, два, четыре, еще два, один, два, три, четыре, пять, шесть, черт…» Не меньше десятка. Чтобы все их отвернуть, потребуется вечность.

«Дверной замок». Сможет она снять дверной замок? Откроется ли дверь, если открутить ручку и накладку? Она не знала.

Ее размышления прервал шум в соседней комнате.

Какой-то предмет мебели, возможно, стул, протащили по полу. За этим последовал мягкий стук, как будто со стула упал ребенок или животное. Потом настала тишина.

У Стефани задрожали плечи, словно она по пояс зашла в ледяную воду. У нее не получалось дышать достаточно быстро. В кухне было холоднее, чем всего лишь миг назад. Руки затряслись так, что она выронила свечу. Пламя погасло.

Она положила все, что сжимала в дрожащих руках, на стойку рядом с раковиной. Потом начала извлекать новую спичку.

Еще один стук в соседней комнате. И еще один.

Стефани сглотнула. Чиркнула спичкой о бок коробка. Недостаточно сильно, потому что старалась не шуметь.

Вскоре к ударам добавился шуршащий звук, как будто что-то прижалось к той стороне стены и медленно двигалось. Да, звук был такой, словно человек или крупный зверь припал к полу и постепенно пересекает соседнюю комнату, направляясь к двери в кухню.

Стефани давно не была в туалете. Ее джинсы и белье все еще были влажными после того, как она обмочилась в комнате Маргариты. В паху снова стало горячо, тепло расползлось по внутренней стороне бедер. Когда моча перестала течь, ткань джинсов быстро сделалась холодной, потому что в комнате уже царил мороз.

Стефани снова чиркнула спичкой, но руки ее сделались слишком тяжелыми и неуклюжими для этой задачи, и у нее не получилось даже попасть по коробку. Она захныкала, заставила себя сосредоточиться. Попробовала еще раз. Головка спички вспыхнула. Стефани нашла у своих ног свечу и подожгла фитиль.

Что бы ни находилось по ту сторону стены, оно достигло двери. Из-за нее послышался новый звук, пожалуй, худший из всех. Звук, напомнивший ей хриплое дыхание, проходившее сквозь что-то влажное, как будто кто-то пытался втягивать в себя воздух через прижатую к лицу мокрую тряпку. За этим последовал стон. Не ее собственный, Стефани была слишком перепугана, чтобы издавать какие-то звуки.

Еще один приглушенный стон. И снова сосущий звук. Или это хрип? Что бы там ни находилось, оно издавало звуки больного животного.

Она думала, что у нее остановится сердце. Она хотела, чтобы ее сердце остановилось.

Стефани пересекла кухню так быстро, что не успела понять, как оказалась на другой стороне. Пламя свечи колыхнулось, потом задрожало в ее трясущейся руке, но не погасло. Она навалилась всем своим весом на дерево, чтобы удержать дверь. В другой руке она сжимала нож.

Из глубины комнат первого этажа послышался новый шум, изданный – только это могла предположить Стефани – еще одним посетителем комнаты по ту сторону кухонной стены. Когда вдалеке хлопнула дверь, она подумала, что ее сердце на самом деле перестало биться. А то, что вошло в комнату, немедленно принялось все обшаривать.

Оно обстукивало стены. Гремело мебелью. Шел рьяный обыск, но кто его вел и зачем – она не хотела себе даже представлять, однако вспомнила о своей соседке со второго этажа и ее ночном госте. Да, это был звук обыска, мотивированного злостью и отчаянием, и оба чувства вышли из-под контроля.

То, что прижалось к обратной стороне двери, начало издавать новую последовательность звуков: сквозь хрип пробивались жалкие причитания. Страх.

Стуки и грохот прекратились. А потом у Стефани сложилось впечатление, что второй обитатель квартиры услышал хныканье и немедленно бросился через всю комнату, чтобы остановиться у кухонной двери. Раздался придушенный взвизг, который мог не быть человеческим, а за ним низкое, похожее на свиное, хрюканье агрессора. Хрипы притихли только тогда, когда то, что издавало жалкие звуки, утащили прочь от кухонной двери, вглубь комнаты.

Тишина воцарилась так же, как всегда делала в этом доме: единым мигом после этих вспышек незримой активности существ, которые, похоже, просто исчезли.

От облегчения, что сцена, похоже, завершилась, голова Стефани просветлела достаточно, чтобы вспомнить предыдущую ночь и переменчивое расстояние, с которого слышался голос пожилой женщины. Темная спальня, где ее заперли, казалось, увеличилась под влиянием гостьи, а затем сжалась, когда она ушла. Стефани решила, что если покинет кухню – а в какой-то момент будущего ей придется это сделать, – она должна двигаться, только если все будет тихо, а температура воздуха придет в норму. Лишь тогда, возможно, пространство дома останется узнаваемым, а ее путь через него – логичным.

С силой проведя пальцами по щекам, она снова попыталась вспомнить кошмарные сны, от которых у нее в голове остались лишь фрагменты. Она видела жуткое, бескровное женское лицо, была маленькой девочкой, заблудившейся в кирпичных стенах, была на потолке, еще там были темная комната со свечами, какая-то коробка или ящик, занавески… остальное было мутью, до сих пор отказывавшейся превращаться во что-то содержательное. И все же теперь у Стефани не было сомнений, что дом или то, что в нем обитало, общались с ней во сне на собственном языке: языке ночных кошмаров.

Стефани глубоко вздохнула, закрыла глаза, выкинула из головы все, кроме самых важных практических вопросов.

Она отыскала в шкафчиках грязную тряпку и обернула ей руку, чтобы уберечься от стекающего по свече горячего воска. Боязнь, что она уронит свой главный источник света, и свеча снова погаснет, была наравне со страхом перед тем, с чем она может столкнуться в комнатах за пределами кухни. Но она полагала, что, по крайней мере, всегда лучше видеть нападающего.

Стефани вернулась и прижалась телом к единственной двери, через которую могла покинуть кухню; зажмурилась и обратила слух к соседней комнате, напрягла его так сильно, как только могла.

Она ничего не услышала.

Стефани шмыгнула и вытерла нос и глаза рукавом.

«Просто доберись до окна. Свеча. Нож. Отвертка».

Там будут и другие окна, и они будут зарешечены, и к тому же забиты досками. Но ей нужно подобраться к одному из них, когда в комнатах будет тихо и не холодно; убрать преграду и разбить стекло. А потом придется кричать и вопить, как никогда раньше. И что бы ни попыталось ее остановить, оно почувствует в себе нож.

«Не думай. Не думай. Не думай. Действуй».

Она зажала нож в зубах, повернула ручку и открыла дверь кухни.

Пятьдесят два

Впечатление, произведенное необычностью второй комнаты, ухудшалось еще и ощущением знакомства с ней. Она видела это место раньше, когда-то давно, хотя ее снам о комнате не могло быть больше недели. Время и пространство, измерения и основы реальности, казалось, занимали в этом доме положение столь же низкое и презренное, как и она сама.

Стены были выкрашены черным и пусты. Потолок был черным. Половицы были черными. Если когда-то в комнате и был светильник, он давно канул в Лету. Ей было трудно понять, где стены встречаются с полом и потолком.

Большой круглый стол в центре комнаты был накрыт пыльной черной скатертью с лизавшей пол бахромой. Стефани предпочла бы видеть, что под ним находится.

Четыре простых деревянных стула были задвинуты под стол так, что спинки касались столешницы. Единственным другим предметом мебели был длинный черный сервант. На нем стояли два старых деревянных канделябра. Они придавали комнате церковный вид, но не дарили покоя, который могло бы дать христианское убранство.

От чувства, что в этой комнате проводился какой-то ритуал, она будто съежилась внутри собственной кожи. Отвращение подкреплялось видом деревянного ящика с фиолетовым занавесом на передней стенке. Стоявший на серванте, он был размером не больше кукольного домика, но от мысли, что маленький занавес может быть неожиданно отдернут изнутри, у нее голова затряслась на плечах.

В комнате пахло пылью и отсыревшей тканью, воняло пустотой и старостью. Но запахи не имели значения в сравнении с атмосферой. Стефани никогда не испытывала ничего подобного и не представляла себе, что материальное пространство может обладать подобным характером. Потому что место это было заброшенным и каким-то образом зараженным порочностью, о сути которой она могла лишь догадываться. И в то же время комната была живой, она вибрировала темной энергией, под давлением которой мысли Стефани обращались в алмаз ужаса.

Это был склеп, мавзолей с кирпичными стенами, выкрашенными черным; камера, существовавшая одновременно в кошмарном прошлом и сейчас. Догадка о ее природе была инстинктивной.

«Дверь. Врата. Вход».

Намерения создателей комнаты казались омерзительными, святотатственными, бесчеловечными. Ничто и никогда не смогло бы очистить это пространство или его исчерненные стены. Комната впитала множество ужасных вещей и могла даровать им жизнь в любой момент. Ее опалило зло, которое нельзя было даже назвать человеческим. Она была создана кем-то, возможно, с помощью чего-то потустороннего.

Мерцание свечного пламени в безрадостной комнате только увеличивало омерзение от этого места. Она не хотела смотреть на комнату, но должна была пройти через нее, и достаточно медленно, чтобы не погасла свеча. Стефани прикрыла слабое пламя рукой, сжимавшей нож. «Когда погаснет огонь, погаснет и твой рассудок».

На другой стороне комнаты Стефани заметила вторую дверь, поначалу замаскированную однообразным цветом стены. Она немедленно направилась к ней.

«Фергал прислушивается. Кого он выслушивает? Беннета?

Ты слышала звуки и скрежет мебели в этой комнате, так что за херня тут шумела? Беннет?

Хлопок двери. Ты слышала, как закрылась дверь.

Эта дверь? Значит, то, что тут бродило, может сейчас быть в следующей комнате, куда тебе нужно войти.

Не открывай дверь.

У тебя нет выбора.

Окна. Нужно подобраться к окну. И выбить его».

Пока Стефани шла к двери и мысли в ее голове гонялись друг за другом, как перепуганные кошки, она начала дрожать, и ей пришлось прижать руки ближе к телу и втянуть голову в плечи. Когда температура комнаты упала еще ниже, она замерла в паническом ожидании того, чему в этом доме всегда предшествовал пронзительный холод.

Шум, сопровождавший невидимое движение, начался за спиной у Стефани. Ей представился ветерок, шелестящий пленкой, наброшенной на что-то материальное, что-то близкое к двери, через которую она только что вошла.

Понимание, что ветра здесь нет, даже сквознячка, а комната была пуста лишь мгновение назад, заставило ее остановиться.

Теперь непрерывный шелест пленки породил в ее воображении образ чего-то вырастающего из пола. А неожиданная вонь разложения намекала, что в одной комнате с ней находится нечто неживое.

Стефани обернулась, широко распахнув глаза и рот.

Она остановилась посередине между дверьми, возле стола. Пламя одинокой свечи, зажатой в дрожащей руке, с трудом высвечивало стены и почти не проникало в углы, но оно выхватило черты того, что появилось в комнате позже или, возможно, много раньше нее.

Свет отражался в тех складках старой пленки, что не были испачканы и затуманены обитателем длинного полиэтиленового савана. Фигура, которую она могла разглядеть сквозь относительно прозрачные участки покрова, казалась темной, тускло-коричневой, как давно выделанная кожа, испещренной черным, как старческие руки.

Закутанная в пленку фигура стояла во весь рост, но с трудом удерживалась на ногах. Стефани не могла долго на нее смотреть, но, бросая быстрые, смятенные взгляды, она поняла, что когда-то это была женщина; подтверждением тому было что-то, похожее на две съежившиеся тыквины, увенчанные черными сосками, которые упирались в полиэтилен.

Тело было худым, если не иссохшим. Неустойчивая поза предполагала, что оно было еще и кривоногим, хотя видная ей часть одной из ног была почти сплошь костью. А когда на безволосой голове открылось то, что, наверное, было ртом, Стефани услышала хриплый голос, прошептавший единственное слово. Ей показалось, что оно сказало «час».

Когда вторая дверь, щелкнув, распахнулась и ударилась о черную стену позади нее, Стефани закричала. И развернулась, чтобы увидеть то, что проникло в комнату с другой стороны. Картинка в ее глазах мерцала, как пламя свечи, а потом задрожала, как будто она была пьяна.

Она с трудом дышала заледеневшими в груди легкими. Хватала ртом черный воздух. Отступала назад, пока не ударилась ягодицами об стол. Забыла, что держит в руке нож, а когда вспомнила, ее желание вытянуть руку и направить острие против создания на полу так и не перешло в действие. Потому что она была слишком напугана и могла только, поскуливая, выдыхать воздух, который сумела проглотить.

Существо, проникшее в комнату, ползло на животе. Вместо ладоней оно отталкивалось от пола костлявыми локтями. Локти стучали по черным половицам с тем же звуком, с каким дерево ударяет в дерево. То, что по ее представлениям было головой, оказалось полностью замотано коричневым скотчем, блестевшим там, где на него падал свет. Стефани немедленно узнала хлюпанье и влажные хрипы и теперь поняла, как рождались настолько ужасные звуки. Там, где на незаклеенном лице был бы рот, из маленькой дырки торчала пластиковая трубочка, через которую существо пыталось дышать.

Оказавшись в комнате полностью, оно замерло, его слепое и пустое лицо дергалось, выискивая что-то; без зрения или слуха оно было беспомощно. Плечи позади замотанного шара головы были укрыты полиэтиленовым плащом, прилегавшим к телу там, где он до сих пор был приклеен лентой, но в иных местах отвалившимся от худого, черного торса, видимо, после прежних мучительных перемещений по душной темнице.

Стефани повернулась и взобралась на стол, чтобы тварь на полу не могла дотянуться до ее ног. Даже не используя ничего, кроме пары острых локтей, та перемещалась по комнате с пугающей быстротой.

В какой-то момент, когда она затаскивала вторую ногу на черную скатерть, свеча погасла, и в холодную вонючую комнату вернулась абсолютная тьма.

Стефани снова закричала, на этот раз так сильно, что ей показалось, будто ее голосовые связки сейчас лопнут, как старые канцелярские резинки, и будут просто болтаться у нее в глотке. Крик наполнил ее голову вспышками света.

Темнота заполнилась звуками шелестящего полиэтилена, и существа направились к столу, на котором стояла на четвереньках Стефани, словно она их притягивала.

Когда что-то врезалось в стол, она развернулась и плюхнулась на задницу, пытаясь защититься.

Рядом с ее головой раздалось тяжелое сухое дыхание. В то же время она почувствовала – настолько же, насколько услышала – легкое деревянное постукивание среди шороха полиэтилена. Она могла только догадываться, что пара изможденных рук шарит по столешнице рядом с ее телом. Когда что-то тонкое и жесткое, похожее на карандаш, коснулось ее бедра, она скорее подавилась, чем закричала.

Рядом со своими ногами она слышала влажные потуги существа с замотанной головой, которое взбиралось на спинку стула, чтобы присоединиться к ней на столе. Обе твари были слепы, но намеревались отыскать Стефани. Они изучали ее.

Стефани сдвигалась вбок, дальше по столешнице. Между движениями она размахивала ножом в черном воздухе. Лезвие ничего не касалось.

Найдя край стола, ближайший ко второй двери, она больше свалилась, чем спрыгнула со стола и побежала туда, где думала найти выход из этой комнаты.

И ударилась в стену, сначала коленом, а потом лбом.

Ее преследователи немедленно заметили ее новое местоположение, и вновь зашуршали своими покровами, наводя на мысли о спешном преследовании.

Нашаривая ладонями путь сквозь тьму и вдоль стены, Стефани нашла выход. Она ввалилась в следующую комнату и закрыла за собой дверь.

Пятьдесят три

Задыхаясь, прижимаясь головой и затылком к двери, Стефани сосредоточила все силы на том, чтобы остановить кружение у себя в голове; водоворот паники и страха, в который обратилось все ее сознание.

Они все еще были в соседней комнате. Она слышала, как одно из существ спотыкается, как инвалид, неожиданно освободившийся от коляски, шаркая ногами, состоявшими в основном из кости, пока второе, задыхаясь, скреблось у подножия двери, которую подпирала Стефани.

В комнате, куда она вбежала, было темно. Окна почти наверняка были заделаны досками, как на кухне. А доски, без сомнения, были прикручены вплотную к оконному проему, чтобы даже лучик света не смел вторгнуться в ад, которым был первый этаж дома № 82 по Эджхилл-роуд.

Стефани подняла трясущуюся руку, сжимавшую погасшую свечу. Похлопала по толстовке и отыскала карман и чуть гремящий коробок; спичек оставалось немного. Ей придется быть осторожной с теми, что еще можно зажечь.

Только когда ее тяжелые выдохи сменились не таким глубоким и более быстрым дыханием, она заметила, чем пахло в комнате. Это был запах смерти.

Воздух здесь был теплый и застоявшийся от времени, но все еще едкий от того, что недавно, должно быть, было невыносимой вонью разложения в невентилируемой, лишенной света комнате. Комнате, где она только что заперлась.

Стефани откашлялась, чтобы очистить нос, рот и горло от запаха. Села на корточки, зажала свечу зубами и вытащила коробок из кармана. Она знала, что даже если ей удастся отыскать спичку, достаточно крепкую и целую, чтобы зажечь свечу, она не захочет даже мельком увидеть то, что здесь находилось, источая миазмы разложения. Но и оставаться в темноте она не могла.

Ей повезло – или нет; она не была уверена. Первая же спичка, которой она чиркнула о коробок, зашипела и вспыхнула. Потребовалось несколько секунд, чтобы взять свечу покрепче и окунуть фитиль в пламя, оставившее послеобраз по центру обоих ее глаз. Когда свеча разгорелась достаточно, чтобы озарить комнату неясным, мерцающим светом, первым, что потрясло Стефани, был вид здешних стен.

Они оказались розовыми. Обои были розовыми в лиловую полоску, ковер – вишнево-розовым, по занавескам шел узор из махровых роз, а трюмо было сделано из темно-красного дерева, или покрашено под него. Комната была чудовищной, но совершенно по-иному, нежели та, черная, откуда Стефани только что сбежала.

Безвкусная, устаревшая, еще одна капсула времени, должно быть, простоявшая нетронутой десятки лет. Как может что-то настолько гротескно-женственное и вульгарное делить стену с комнатой столь ужасающе злой? Потому что черная комната была именно такой: злой.

Только после того, как звуки в соседнем помещении стихли, она выпрямилась и поводила свечой в воздухе. Туманно-желтое мерцание пламени выявило белые дверцы встроенного шкафа и еще один проход, за которым был совмещенный санузел. И только поднявшись, Стефани обратила внимание на кровать: необъятное спальное место, укрытое розовым стеганым одеялом. И она чуть не распахнула дверь и не выбежала обратно во тьму, когда поняла, что кровать не была пустой. Хотя то, что лежало на одеяле, не проснулось от ее вскрика в удушающей черноте.

Столь же неподвижная, как объект ее потрясенного внимания, Стефани смотрела на тело, не мигая, и сжимала в кулаке рукоять ножа, пока у нее не заболела рука. Бежать в квартире на первом этаже больше было некуда. Если существо на кровати шевельнется, ей придется… придется использовать против него нож.

«Но если оно неживое, что ему сделает нож?»

Темная фигура на кровати оставалась неподвижной. От двери Стефани могла разглядеть, что на ней были темные штаны, а ноги в них выглядели короткими и неприятно тощими. Лодыжки внутри узорчатых носков высохли. Дождевик был застегнут до самого подбородка, голова скрыта клеенчатым капюшоном.

Двигаясь вдоль изножья кровати, ближе к стене и трюмо, Стефани подняла свечу повыше, чтобы лучше разглядеть жильца.

Коричневатое лицо утопало в капюшоне дождевика. Большие очки в черепаховой оправе все еще лежали поверх рябой кожи. Линзы увеличивали то, что осталось от распахнутых глаз; те выцвели и провалились в глазницы, напоминая теперь мертвых улиток, высохших в собственных раковинах. Длинные бурые зубы, которые напоминали ей ослиные, скалились в потолок, как будто труп был доволен собой.

«Беннет».

Лицо в телефоне Фергала. Насильник. Человек, которого заперли здесь до нее, лежал мертвым на чем-то, выглядевшим как бабушкина постель родом из восьмидесятых.

Она подошла к занавескам. Смерть запуталась между зловонных складок и цветочных узоров штор, и Стефани закашлялась, чтобы очистить дыхательные пути от запахов давнего разложения. Отдернула занавески и обнаружила прикрученные к стенам сосновые доски.

Рыча от бессилия, Стефани ударила кулаком в дерево, издавшее полый звук, но доска даже не покачнулась – так плотно ее закрепили.

Она привязала одну из штор к стене с помощью шикарного золотого подхвата с кисточками, свисавшего с бронзового крюка. Посмотрев, сколько шурупов ей придется выкрутить, чтобы добраться до стекла, она заметила следы в одном из углов доски. До нее кто-то уже пытался выбраться, используя, похоже, собственные зубы. Нечеткие черные пятна окружали участок дерева, который был изгрызен, причем человеком, стоявшим на коленях.

Стефани отошла от окон и на миг закрыла глаза. Она задавалась вопросом, почему Беннета заперли здесь, какую обиду он нанес Фергалу, чтобы заслужить такую судьбу?

«Это они его убили? Эти твари в соседней комнате?»

Стефани посмотрела на дверь, через которую вошла в спальню, и не смогла вспомнить, чувствовала ли когда-нибудь такую слабость в ногах и руках. «Нужны ли им двери? Или они могут просто появиться?»

Как будто ее мысли были материальными, она услышала шорох чего-то, похожего на нейлон.

Она повернулась; стук сердца отдавался в небе. Когда огонек свечи успокоился, Стефани подняла ее выше над изножьем кровати. Высохшая тварь в дождевике все еще скалила грязные зубы, а невидящие и ввалившиеся глаза все еще смотрели в потолок. Но не сдвинулась ли рука? Правая, та, что ближе к окну? Она не могла вспомнить, была ли раньше коричневатая мумифицированная ладонь в таком положении, настолько близко к телу. На руке не хватало мизинца, и ампутация не была аккуратной.

Шорох ей померещился. «Вот и все, вот и все, вот и все, вот и все».

Стефани повернулась к окну, время от времени поглядывая на труп, и поменяла нож на отвертку. Она просунула наконечник отвертки в первый шуруп и использовала, кажется, все оставшиеся силы, чтобы заставить его податься. И он подался – или это ей показалось – где-то на миллиметр. Выкрутить нужно было не меньше десятка. И как дотянуться до тех, что сверху?

Стефани привалилась к дереву и начала колотить по нему кулаком. Она выкрикивала:

– Помогите! Помогите мне! Пожар! Пожар! Пожар! – рука болела, но Стефани терпела и продолжала молотить по дереву, потому что ее жизнь зависела от того, чтобы ее услышали.

По ту сторону досок промчалась машина. Никто в салоне не мог ее услышать, а прохожих на улице не было никогда; на самом деле, она никого не видела, когда ходила между домом, остановкой и магазином. Но был же сосед, были желавшие познакомиться парни из машины, клиенты, приходившие сюда ради секса; кто-то из них может ее услышать…

Стефани прекратила стучать по доскам. Обернулась. Обернулась, чтобы увидеть ужасную тварь, которая только что села на кровати.

Пятьдесят четыре

Когда Беннет закряхтел, Стефани вскрикнула.

Она побежала к выходу из розовой комнаты. Ударилась руками о ручку двери. Она тащила слишком много всего: нож, свечу, отвертку. И поэтому не могла обхватить круглую дверную ручку.

Стефани бросила отвертку, зажала нож в зубах, повернула ручку, открыла дверь. Оглянулась назад, когда заскрипели пружины, и немедленно пожалела об этом. Существо на кровати перебросило ноги за край матраса и зашипело от возбуждения.

Стефани захлопнула за собой дверь спальни. Бегство ее было таким стремительным, что свеча погасла.

Поворачиваясь в абсолютной темноте черной комнаты, она чувствовала, как ее тело бьет дрожь, и не только из-за неожиданного холода и затхлого, гнилого запаха, в который она снова окунулась; ужас, грозивший перейти в судороги, овладел ее конечностями.

Непослушными руками она достала из кармана толстовки коробок. Открыла его, вытащила спичку. Еще несколько вывалились и рассыпались у нее под ногами. Она закрыла коробок.

В соседней комнате мертвая тварь в дождевике вращала ручку и толкала дверь.

– Господи, господи, господи, – шептала Стефани в темноту.

«Его тут больше нет».

Стефани чиркнула спичкой. Та зажглась.

Она заскулила, увидев, что все четыре стула отодвинулись от стола в ожидании гостей.

Никто в них не сидел – пока. Но то, что находилось в маленьком деревянном ящике на длинном серванте, скрытое за фиолетовым занавесом, начало выбивать приглушенный ритм. И в голове у Стефани мелькнул образ маленьких черных ручек, колотивших в обтянутый кожей барабан.

Старые волосы… черный конский хвост… жесткие волосы, кукольные волосы… выделанная кожа… крохотные черные руки ударяют колотушкой в барабан.

Она уронила спичку, когда та обожгла ей пальцы. Снова утонула во тьме, с барабанным боем в ушах.

Собрав ошметки концентрации, Стефани выловила из коробка еще одну спичку; их оставалось немного.

Упиравшаяся ей в спину дверная ручка перестала вращаться, и Беннет больше не наваливался на дверь. Но он не ушел, потому что Стефани все еще слышала звук его мерзкого дыхания: быстрого дыхания, какое порождается возбуждением, восторгом. Но почему он больше не пытается выбраться?

Словно призванный барабаном, на полу черной комнаты послышался шуршащий звук, который оторвал ее внимание от Беннета.

Что-то, не завернутое в полиэтилен, что-то тяжелое, и в то же время мягкое, двигалось в окружавшей ее темноте. Что бы ни производило этот шорох, это скольжение, оно было скрыто широкой черной скатертью стола. Невеликое милосердие и, она была уверена, кратковременное.

Стефани чудилось, что тьма вокруг нее заполнялась и набухала движением. Она прижалась к двери еще сильнее, в страхе, что нечто приближается к ее лицу, и чиркнула спичкой о коробок.

Никакого огня, только ощущение, как что-то крошится у самых кончиков ее пальцев.

Следующая спичка вспыхнула и заискрила, а потом зашипела и умерла. Стефани уронила ее и достала, как оказалось, предпоследнюю.

Эта спичка зажглась. Прежде чем пламя успокоилось, Стефани увидела движение в дальней стороне комнаты, во главе стола. Там определенно что-то двигалось, но она не могла разглядеть, что именно тревожит темноту.

Она бросила взгляд на деревянный ящик на серванте; фиолетовый занавес все еще был задернут, за ним слышался приглушенный ритм.

Она окунула фитиль в пламя спички. Подождала, пока дрожащий свет окрепнет и вырастет, и откроет взгляду новый и, возможно, последний кошмар, поджидавший то, что осталось от ее рассудка.

Когда фитиль загорелся, Стефани посмотрела на дверь в кухню, словно та давала какую-то надежду на спасение.

«Отравись газом. Начни пожар».

На самой грани неверного свечного света, у дальней стены, она заметила смутные очертания фигуры, почти такой же черной, как и краска. Силуэт, плавно возносившийся над полом. В спазме возрожденного ужаса ее голова затряслась, губы скривились, дыхание обратилось паром возле лица.

– Папа. Папочка. Папа, – бормотала Стефани, как будто он мог прийти сюда на ее зов и спасти ее.

Существо все поднималось и поднималось над полом, как будто нижняя часть его была змеиной, а потолок – назначенной целью. Стефани закричала и бросила свечу в сторону движения. Та пролетела мимо и ударилась о стену. Но пока огонек прочерчивал дугу через комнату, Стефани заметила что-то, похожее на черную косматую голову у самого потолка и пару высохших рук под ней.

«Мэгги. Черная Мэгги. Мэгги. Черная Мэгги».

В голове у нее были голоса. Не ее собственный голос, но чужие голоса. Множество чужих голосов. Голосов, пересекавших потолок, пока она бежала под ними, через комнату, туда, где, по ее воспоминаниям, была дверь кухни.

Голоса кружили, и кружили, и кружили.

Черная тварь поднималась выше, и выше, и выше, чтобы оказаться среди голосов, возглашавших ее имя с потолка.

Барабанный бой стал громче.

Стефани колотила руками по стене, скуля, потому что в слепоте и отчаянии не могла отыскать деревянную дверь, потому что руки ее теперь скользили по сырым кирпичам.

Чернота была у нее в легких; она вдохнула слишком много тьмы, и та втянулась к ней в грудь и в камеры сердца, как грязный дым. Вкус воды, горькой от пепла и обгоревших костей, наполнил ее рот.

Стефани развернулась, выхватила из кармана коробок, а потом выцарапала из него последнюю спичку. Едва чувствуя пальцы, ударила спичкой о неправильную сторону коробка. Потом перевернула его и попробовала еще раз.

Спичка зажглась.

В воздухе, у самого потолка, на лице, которое, к ее радости, нельзя было разглядеть, закрылась пара маленьких белых глаз. Но когда голова медленно потянулась вниз, к ней, словно желая рассмотреть поближе, то, что могло быть волосами, дрожало от чувства, похожего на радость.

Стефани отвернула лицо от нависшей над ней твари и заметила у себя за плечом дверь кухни. Потянулась к ручке. Выскочила из черной комнаты и захлопнула дверь.

Пятьдесят пять

В темноте к ней наконец-то пришла истерика. И безумие. Она приветствовала безумие.

В приливе безмыслия, порожденного непрерывным ужасом, неистовство собственных криков завело ее в место, которого она никогда не знала, но которое иногда чувствовала в глубинах своего разума. Когда она подходила к тому, чтобы оказаться в этом состоянии наяву, то подавляла всякие проблески сознания, чтобы не погрузиться в хаос.

Во тьме кухни она кружила и кружила, и вертелась, и теряла себя, и полосовала ножом пустоту. Била лезвием в пространство над головой, откуда могло свисать лицо, и вниз, где что-то могло подползать к ее ногам.

Она ударялась о шкафчики, но не замечала боли. Растянулась на маленьком столике, только чтобы подняться и рассечь ножом воздух на уровне головы, на случай, если что-то подкралось к ней.

Она схватила стул, и швырнула его в никуда; казалось, что он преодолел огромное расстояние, прежде чем разбить стекло в дверце шкафа. Следом она бросила второй стул.

Ящики были опустошены, их содержимое разбросано повсюду. Часть вещей, которыми она швырялась, отскакивали от стен и бились о ее тело. Она царапала шкафы для посуды. С криком отправляла утварь в полет сквозь тьму, за пределы мира, за последние рубежи себя самой.

Когда ее усталые руки отказались подниматься, она рухнула на колени и попросила темноту о смерти.

– Сейчас. Ну же. Сейчас. Сейчас.

Будет немного больно, а затем – желанное небытие. Ничто уже не имело значения. Она не хотела ни о чем думать, ничего помнить. Она просто хотела перестать существовать.

– Я хочу этого сейчас же. Сейчас. Сейчас. Покончи со мной, сука.

Ее энергия, храбрость, жизненная сила истощились. Она была рада освобождению; борьба за выживание была болью, которой она больше не желала.

А потом она затихла и стала гадать, не мертва ли она уже, не лежит ли новая обитательница дома, какая-нибудь соблазнительная девица из Болгарии или Латвии, закоченевшая от страха, на старой кровати, слушая крики Стефани в ночи.

Она не знала. Но не думала, что умерла. Беннет казался таким худым на той розовой постели. Так что, возможно, он умер здесь от голода, и последние дни его были безжалостной пыткой, в то время как гость за гостем скользили и шуршали вокруг него в темноте.

И с того момента, как он затолкнул ее сюда, Фергал ждал именно этого: кульминации. Он ждал ее криков.

Стоит ли он там до сих пор?

Стефани проползла по осколкам и нашла дверь, через которую попала сюда; казалось, это было так давно, когда она была совсем другой личностью, той, что боялась за свою жизнь. Она подтянула себя вверх по двери. Ударила в нее обеими руками. Скорчила в темноте гримасу.

У себя в голове она видела их морды, их обезьяньи морды, хитрые и пронырливые. Видела быстрые, как у хорьков, глаза. Лица, за которыми скрывались сознания, лишенные жалости, порядочности, человечности. Она слышала голос Драча, перешедший в воспоминание о беспомощности и криках призрака.

Она вдохнула мертвый дом глубоко в себя. Позволила себе быть растоптанной собственным бессилием. Какая ей теперь была разница?

Ее мысли метались: от лица к голосу, к лицу, к голосу, к бедному Райану, обмякшему на грязной бетонной террасе, к милой улыбке Маргариты, к выбитому зубу, к черной крови на выцветшем ковре, к старческому голосу, читающему писание, к девушке, замурованной под полом ванной и смятенно бормочущей. И что-то снова начало разгораться в ней, в самом центре ее существа. Что-то настолько горячее и нестабильное, что уже почернело от нагара ее гнева и ненависти. Она думала о бледном лице Фергала, о лошадиных гримасах Драча; думала о твари, которая когда-то была человеком по имени Беннет, и о том, как эта тварь носилась по дому, удовлетворяя свои желания за счет униженных и безнадежных; видела фотографию его завывающего, идиотического лица, озверевшего от жестоких намерений, на экране телефона.

– Вы слышите меня, крысы ублюдочные? Слышите меня?

Стефани колотила руками в дверь.

– Они идут! Да! И они меня заберут. Но я клянусь, что вам не жить. Вы не уйдете из этого дома живыми. Клянусь, я приду за вами. За вами обоими. Вы узнаете меня, ублюдки! Узнаете меня в этой тьме. Никто не уйдет живым! Никто!

Она обернулась и оскалилась в темноту, показала ей рот, полный зубов. И взмолилась темноте, попросила у отсутствия света и надежды шанс сделать то, за что она отдала бы теперь все, все, что угодно, лишь бы воплотить это в жизнь.

– Ты думаешь, эти крысы достойны тебя беречь? Ты заслуживаешь лучшей компании. Их кровь за мою кровь.

И свозь шум и грохот своих чернейших мыслей она услышала голос: Я приду к тебе. Ибо я положила там провести зиму.

Пятьдесят шесть

Она перешла из одной тьмы в другую, из бессилия в сон, а может быть, соскользнула в небытие. Она не знала, и ее это не беспокоило. Единственным желанием ее было, чтобы темнота оставалась неподвижной и пустой вокруг того места, где она лежала, холодная и бессильная. Но внутри этого места, и внутри нее, темнота была средой, в которой перемещались привидения и видения. Они приходили и уходили, приходили и уходили. Они не говорили ей ничего, словно хватало одного их присутствия.

По бокам головы шуршала пленка. Она не видела, что скрывали покровы, но слышала влажное дыхание ртов под полиэтиленом. Она знала, что рядом – незрячие глаза, и что старые рты открываются, бормоча давно утратившие смысл слова. Они просто хотели быть поближе к ней и хотели быть услышанными. Может быть, этого хватало; она стала аудиторией для того, что было потеряно и забыто во тьме, которой его отдали.

Потом пришли четыре женщины в длинных платьях и встали вокруг нее, склонив головы набок; все они говорили одновременно, как возбужденные птицы в лесных кронах, но она не могла понять ни слова. Может быть, они молились, потому что в руках у них были маленькие книги, похожие на тропари.

Поначалу Стефани думала, что они так неудобно склоняются, чтобы лучше рассмотреть ее, лежащую на грязном полу. Но потом она поняла, что их головы опрокинуты из-за того, что было обмотано у них вокруг шей. Каждый раз, когда женщины появлялись, и она старалась разглядеть, откуда сочится блеклое свечение, Стефани обнаруживала себя движущейся кругами под потолком и неспособной вернуться в тело, оставленное внизу. Когда она пыталась понять, как далеко находится от потолка, то обнаруживала, что смотрит сверху на троих людей, сидящих с воздетыми руками за черным столом.

Лицо лысого мужчины было сплошь дряблая кожа, обвисшая вокруг рта; сохранившиеся пряди волос, похожие на шнурки для ботинок, были приклеены маслом к его черепу. На нем были рубашка, подтяжки и галстук. Женщина в очках и с завитыми волосами делала грубые и омерзительные движения, высовывая тощий язык из широко раскрытого рта. У второй женщины на голове были платок и темные очки. Ее лицо было лишено всякого выражения. В центре стола стоял деревянный ящик.

Все трое смотрели мимо Стефани на что-то, разворачивавшееся на потолке позади нее. Оно производило звук, с каким трутся друг о друга маслянистые руки. На лицах людей были слезы.

Когда она снова оказалась на полу и, возможно, даже пробудилась, вокруг нее в темноте скакал маленький мальчик с запавшими, молочно-синими глазами, которые скорее всего были незрячими, хотя и проглядывали между платком на его лице и ковбойской шляпой из фиолетового фетра. Его колени покрывала толстая корка струпьев, серая рубашка выправилась из шорт, узорчатая кофта была грязной и дырявой. Где-то неподалеку старые сухие руки выстукивали ритм, под который прыгал мальчишка. Он пел всегда одно и то же:

– Вкруг шелковичного куста мартышка ласку гоняла. Остановилась поправить носок, хлоп! – и ласка пропала. Полфунта риса за два медяка, к нему полфунта сала. Четыре девы открыли дверь, хлоп! – и ласка пропала.

Иногда вокруг ее тела был только мрак, но Стефани знала, что она мала. Пылинка в чем-то пустом и холодном, уходящем в вечность.

Она была так незначительна по сравнению с беспредельностью небытия, что ей было тяжело дышать.

День восьмой

Пятьдесят семь

– Не понимаю, почему она не дохлая. Беннета оно быстро прикончило. А она там все разгромила. Чем она такая особенная? Ее там ждали. Они этого хотели. Не понимаю. С чего это ее выпустили?

Ее разбудил голос Фергала; похоже, он говорил сам с собой.

Стефани открыла глаза и заморгала от жидкого серого света, который опалил ее сознание так, словно она посмотрела прямо на солнце. Сквозь прищуренные глаза ей была видна разбитая посуда, столовые приборы и осколки стекла, разбросанные по линолеуму кухни.

Возможно, при виде своих тюремщиков она должна была ощутить облегчение, но она не чувствовала ничего.

Фергал запустил свои огромные ладони ей под мышки и усадил ее. Его одежда была отвратительна; она пахла пылью, потом и мочой.

Длинные пальцы Фергала залезли в карман толстовки Стефани и пробежались по ее джинсам с ловкостью опытного вора. Он оттолкнул ногой кухонный нож, затем потащил ее спиной вперед, через порог.

В тусклом свете коридора ее взгляд первым делом упал на лицо Драча; оно было выбелено страхом и нервно дергалось. Он смотрел на нее, как смотрят на автомобильную аварию.

Фергал осторожно закрыл и запер дверь в комнаты на первом этаже. Выражение его лица оставалось неподвижно-сосредоточенным, и он не отводил взгляда от двери, которая вела из кухни в черную комнату, пока не запер квартиру. Как только доступ в комнаты был перекрыт, он прижался лбом и ладонями к двери и смежил веки. По тому, как вздымалась и опадала его спина, Стефани поняла, насколько тяжело он дышит.

Пока она смаргивала сонливость, морщась из-за тупой опоясывающей боли, которая, как барабан, колотилась позади ее глаз, Фергал отвернулся от двери и опустил взгляд на Стефани. И она увидела на его лице выражение, с каким не сталкивалась раньше: подозрение с оттенком осторожности, даже непонимания.

– Там все затихло. Тащи ее наверх, я думать буду.

Драч колебался. Он не хотел прикасаться к Стефани. Когда он осторожно потянулся к ней, она ударила его по руке. Он вздрогнул, отступил назад.

Фергал напрягся; в тесноте коридора пахло от него ужасно, даже хуже, чем от нее.

Драч выкопал стеклянный пузырек из кармана своего пуховика.

– Ага? – он продемонстрировал его Стефани. – Ага?

Стефани поднялась на ноги и пошла по коридору. Оба мужчины смотрели на нее, не мигая. Драч отошел с ее пути.

Она повернула и поднялась по лестнице.

Драч осторожно пошел следом.

Пока она поднималась на второй этаж, Фергал следил за каждым ее шагом сквозь перила.

– Я пойду следом за этим мудилой, так что даже не думай ничего устраивать.

Пятьдесят восемь

– Ты нам должна за комнату. Говорил же, плата выросла. Ты уже в долгах, сестренка. Пора отрабатывать, типа.

Драч выглядел таким же настороженным, как пони, почуявший волка; он трепался и держал лицо только потому, что сейчас вместе с ним в старой комнате Стефани на втором этаже был Фергал. И просто повторял роль из старой и неактуальной пьесы, которую никто уже не желал видеть. Она сомневалась, что Драч ее хоть когда-нибудь еще удивит, как бы ни пытался. Пусть даже он таскал в кармане пузырек с кислотой – с тех пор, как ее вытащили из квартиры на первом этаже, Стефани больше его не боялась.

Сегодня, этим пасмурным и мокрым утром, в доме, не принадлежавшем никому из них, она знала, что изменилось все: ее положение, она сама. Атмосфера в доме неуловимо трансформировалась, словно незаметно пролетевший день начал переходить в закат. Она знала, что ей никогда не позволят уйти, но еще думала, что ее выпустили оттуда, чтобы она что-то совершила. Возложили на нее какую-то задачу. И потребность исполнить эту функцию нарастала в ее крови, как медленный жар. Только Стефани не знала, что это была за задача, что ей нужно было сделать.

По крайней мере, теперь ей было безразлично все, что молол Драч, и это безразличие ощущалось как восхитительная свобода от почти невыносимого груза ярости. Она практически не слышала его болтовни, пока они поднимались по лестнице.

Вернувшись на второй этаж, она встала рядом с окном и смотрела, как Драч вываливает содержимое черного мусорного мешка – она полагала, что это была одежда Маргариты – на кровать. Из мешка вылилась черная пена кружев, запутавшихся в липкой массе латекса. Нижнее белье мертвой девушки.

Ей было интереснее прислушиваться к окружавшим ее женщинам, на случай, если у них будет для нее послание. У Стефани создавалось впечатление, что по всему дому говорят или плачут его обитательницы, в основном в отдалении, на грани слышимости.

Когда она поднималась по лестнице, даже высокая блондинка вновь заняла свою позицию снаружи, у стены сада. Она курила сигарету, как в тот, первый раз. Но теперь девушка подняла глаза и посмотрела в глаза Стефани, когда та проходила мимо лестничного окна между первым и вторым этажами. Она не опускала взгляд до тех пор, пока Стефани не скрылась из виду.

Драч не слышал в доме ничего. Она поняла это по его тревожной озабоченности ее безразличным состоянием: она была непривычно спокойна и не боялась его. Ему это не нравилось, и она едва не улыбнулась впервые, казалось, за целую жизнь.

Но Фергал слышал обитательниц дома. Он озирался вокруг, всматривался в жидкий свет, просачивавшийся в здание. Возбужденно моргал покрасневшими глазами, глядя на потолки и стены. В одной руке Фергал держал старый виниловый мешок для вещей. До этого мешок лежал на площадке второго этажа, ожидая, когда его подберут. Фергал, должно быть, оставил его там, прежде чем спуститься и освободить Стефани. В другой руке у него был старый сотейник, который она видела в одном из шкафчиков под кухонной раковиной.

В ее комнате Фергал бросил мешок рядом с кроватью. Что-то внутри загремело, как цепь. Сотейник он уронил рядом. Потом подошел к Стефани и вытянул свою длинную шею вперед, чтобы его чудовищное лицо полностью завладело ее вниманием.

Драч подошел к ней с другой стороны и встал слишком близко, снова приободрившись. Он кивнул на одежду и обувь с высоким каблуком, разбросанные на кровати.

– Примерь-ка. У тебя сегодня будут гости, так што лучше принарядись. И штоб я ничего не слышал, а то опять огребешь. И мы привяжем тебя к ебаной кровати, как Светлану. За руки и за ноги. Нам еще и приплатят, если мы тебя свяжем. Забава без резинки со шлюшкой Стефи из черной комнаты. Может, позовем того старого ублюдка-соседа прокатиться за счет заведения, штобы ты привыкла.

Стефани повернула голову и плюнула Драчу в глаза.

Пораженно моргая, он поднял кулак, чтобы ударить ее. Она не двигалась.

Фергал уперся пятерней с широко расставленными пальцами в грудь Драча. Потом отвернул лицо от Стефани и приблизил его к Драчу, пока их носы не соприкоснулись.

– Ты, блядь, правда такой тупой, как выглядишь, или как? С этим все. Хана. Ты посмотри на нее. Да она хер скорее откусит, чем сосать будет. Она ни на что не годится.

Он снова повернулся гримасничающим лицом к Стефани.

– Она изменилась. Только не могу сообразить, как. Так что мне нужно кое с чем разобраться внизу, а потом закончим, что начали. Это неправильно. Думаю, там, внизу, было какое-то недоразумение. – Его дыхание заставило Стефани поперхнуться.

Драч отошел в сторону и закачался на носках кроссовок; его лицо сделалось белым от гневной обиды на то, как с ним говорили, на то, что она плюнула ему в лицо и не была немедленно наказана.

– Они… они просят тя чего-то делать, типа? – спросил Фергал у Стефани тихим, почти шепчущим голосом.

Она смотрела не него, не выдавая ничего, за исключением отвращения, которое невозможно было сдержать, почуяв его дыхание.

– Мне это, типа, не нравится, – сказал себе Фергал. Он посмотрел на потолок, поднял руки. – Здесь все гудит, а там, внизу, все тихо. Они ее хотели. Но выкинули. Не понимаю.

Он ткнул пальцем в пол, чтобы подчеркнуть свои слова. Затем резко повернулся к Драчу, который вздрогнул.

– Прикуй ее беннетовскими штукенциями. С этим-то справишься?

Фергал зажал в кулаке плечо Стефани, заставив ее зашипеть от силы его хватки. Он подвел ее к кровати.

– Сядь.

Стефани подчинилась. В ее мозг вломились и перевернули его вверх дном. Она вышла из того места сломанной. Но ее освободили, отвергли. Видимо, это тревожило Фергала? Она больше не будет кричать; она поняла, что это ей никак не поможет. У нее не было иного оружия, кроме терпения, потому что дом с ней еще не закончил; он позволил ее мучениям прерваться ради собственных зловещих целей. Это была единственная причина, по которой Стефани до сих пор дышала. Каковы были его замыслы относительно тех, кто еще жил под его крышей, она не знала, но дом не покончил с ней за все то время, когда у него была такая возможность. Он лишил ее большей части ума и рассудка, и храбрости, но оставил ей что-то, какое-то безразличие, обвившее подавленную ярость, которая, казалось, ждала возможности воспрянуть и нанести удар. Но, пусть сломанная, то, что Стефани еще жила, тревожило Фергала.

Фергал кивнул Драчу, и тот осторожно подошел к ней, потом встал на колени и надел браслет на ее левую лодыжку. Протянул цепь к кровати, поднял матрас и прицепил второй браслет к металлической перекладине, шедшей через весь остов. Таращась исподлобья, как обиженный ребенок, Драч извлек маленькие ключики из замков на браслетах и положил их в карман.

– А когда поссать захочешь, – сказал Фергал, и лицо его расколола ухмылка, – ссы сюда.

Он подтащил сотейник за ручку и оставил его рядом с ее ногами.

– Кажись, у нас политилен закончился, – сказал он сквозь улыбку. Должно быть, они использовали последний рулон на Маргариту и Райана. – Пойду добуду чуток у того тюрбанника в лавке.

– Ты што, на улицу пойдешь? Может, не надо?

– Ты! – игнорируя сомнения Драча, Фергал ткнул грязным указательным пальцем в лицо подельника. – Жизнью за нее отвечаешь, усек?

Фергал, вышагивая, покинул комнату. Она слушала, как удаляется стук его шагов по коридору к лестнице, а затем – как они грохочут и скрипят по ступенькам.

Драч смотрел на нижнее белье, одежду и обувь, кучей сваленные на кровати, с таким унынием, словно созерцал обломки труда всей жизни, надежд и мечтаний после биржевого краха.

В конце концов он нарушил мрачное молчание.

– Знаешь, поди, зачем ему политилен нужен, э? Думаю, знаешь. А у тебя все могло бы быть так классно. И у Светланы. И у Маргариты. Она мне нравилась.

При упоминании покойной Маргариты у него на лице проступило мечтательное выражение, и Стефани захотела его смерти так сильно, что ей пришлось заскрежетать зубами, чтобы подавить крик животной ярости.

Драч прошелся по комнате, проверил коридор снаружи, чтобы убедиться, что Фергал ушел. Он вглядывался в мрачный, уродливый дом, пока не услышал, как вдалеке закрылась входная дверь. Потом развернулся и не спеша подошел к кровати, шмыгая носом. Уселся в нескольких футах от Стефани, чтобы она не могла до него дотянуться, достал пузырек с кислотой из кармана куртки и поставил его на кровать возле своего бедра. Поджав губы, поиграл с крышкой бездельным пальцем.

– Нечего сказать больше, да? Знаешь, он и вторую, типа, завалит. Светлану. Это неправильно. Твой мужик сам напросился. Это честно. А вот девки. Это ваще ни в какие ворота, типа. Они хорошие бабки зашибали. Они никого не трогали.

Возможно, это было запоздалое желание пробудить в ней симпатию. Объясняя, что убийство невинного парня Стефани было оправдано, Драч, наверное, пытался перетянуть ее на свою сторону, показав сочувствие к девушке, которую забили до смерти, и к ее подруге, которая сейчас была привязана к кровати наверху, чтобы ее насиловали чужаки. Даже после всего этого у меня есть сердце, типа. Стефани проглотила свой гнев, но он все равно поднимался, бурля, вверх по пищеводу.

– Он с открытыми глазами спит, – сказал Драч, как будто эта мысль только что пришла ему в голову.

Она видела его лицо в зеркальных дверях шкафа. В таком задумчивом настроении Драч выглядел старше, на лице проступили морщины, а густые юношеские кудри одновременно подчеркивали и ухудшали действие возраста, жестокости и злобы, которые он скрывал за напускным поведением уличного болтуна и молодежной одеждой.

Погрузившись в воспоминания, он не замечал, что Стефани изучает его в отражении. Но проявление задумчивости не смягчило его жесткое лицо; она лишь заставила его выглядеть жалким и озадаченным. Стефани сомневалась, что его может оправдать хоть что-то. И если он когда-то будет казаться перевоспитавшимся, это тоже будет лишь притворство с целью добиться желаемого.

– Ты видала такое когда-нибудь? Я нет, даже в тюряге, типа. У него и глаза уже ненормальные. Все красные и жуткие. Она в нем. Эта штука. Ему ко врачу надо. – Он усмехнулся. – Но мы не можем по докторам шляться, потому что, типа, плохо себя вели.

– Он сумасшедший. И он тебя ненавидит. – Стефани заговорила впервые с тех пор, как они вытащили ее из квартиры на первом этаже.

Драч вздрогнул при звуке ее голоса, словно ему отвесили подзатыльник. Пришел в себя, соскользнул с кровати и подошел к окну. Вцепился руками в щеки.

– Бляха-муха, – пробормотал он. Потом, не оборачиваясь, спросил ее: – Какая она, типа? Эта хрень внизу? Ты там была, скажи мне.

– Сам узнаешь. Скоро.

Драч скорее дернулся, чем обернулся к ней.

– А? Ты чего несешь, типа?

Стефани наслаждалась улыбкой, расплывающейся по ее лицу.

– Думаешь, политилен только для меня?

– За языком следи. Я повторять не буду.

– Скажи мне, что ты о ней знаешь. А я расскажу, что знаю я.

Его лицо отчетливо задрожало от злости.

– Никаких сделок. Никакого «Ты мне што-нибудь скажи, и я тебе што-нибудь скажу». Ты с кем, по-твоему, дело имеешь?

– С трупом. Так что иди на хер. Думаешь, мне хочется смотреть на твою уродскую рожу, козел? Меня уже нет. Я осталась там, внизу, с ними, с ней. Мне плевать. Но когда я уйду, я не желаю чуять твою вонь.

Последние живость и цвет улетучились с лица Драча.

Стефани пожала плечами:

– Думаешь, я боюсь умереть? То, что будет после, страшнее. Но я готова. А ты – нет. Он не может сделать со мной ничего хуже того, что было внизу. Что я видела. Что будет после. Но ты… ты и наполовину готов не будешь. Будет плохо, Драч. Тебе будет очень плохо. Я только хотела бы это увидеть. Может, и увижу.

Драч сглотнул. Он начал смотреть на нее так же, как поглядывал на Фергала, когда его подельник упоминал квартиру на первом этаже или намекал на то, что было внутри нее.

– Иди в жопу.

Слова вышли у него изо рта без какой-либо силы или резкости; тон испуганного и забитого человека. Он торопливо подошел к выходу, как будто собирался выскочить наружу, но замер в дверях, боясь ослушаться Фергала. И, возможно, ему некуда было бежать.

– Ты тоже пленник, Драч. Ты никуда не уйдешь. Только не после того, что здесь случилось. После того, что ты сделал.

– Ничего я не сделал.

– О, сделал. Ты стоял рядом и позволял ему убивать. Ты снабжал его жертвами, помогал ему, покрывал его. Никто не поверит, что ты чем-то отличаешься от того, кто нанес последний удар.

Она подумала о Райане и чуть не потеряла голос. Неожиданный укол скорби удивил ее так сильно, что она сбилась с мысли.

Драч перестал расхаживать и нарушил тишину, отчаянно желая стравить давление в своем измученном и мечущемся мозгу. Ему словно нужно было заставить себя понять невозможное.

– У него всегда винтиков не хватало, но это место… бляха-муха. Эта штука внизу… она сделала его хуже. Эта штука, про которую нам Беннет рассказывал.

– Мэгги. Откуда она взялась, Драч?

– Она жила с его мамашей и папашей с тех пор, как он пацаном был. Думаю я, они все такие были. Все. Вся семья – извращенцы. Его папаша кидал девок туда… туда, к ней, типа. – Он подошел ближе. – Где ты была, што ты видела? Ты ее видела? Эту жуткую хрень. Она пыталась ко мне в башку забраться. Во сне, типа. Мерзкая хуевина. Она на меня моего же кореша натравила. Фергал с ней. Они теперь заодно. Они думают, што могут от меня избавиться!

Он расклеивался. Вся туго натянутая плоть на его узком костлявом лице, казалось, ожила дрожью, как будто что-то извивалось под кожей. Одно из век свело спазмом вокруг большого открытого глаза, оголенного страхом. А потом, словно они были приятелями, он попытался улыбнуться Стефани:

– Ты девочка умная, так скажи мне. Скажи мне, што здесь, типа. Ты там была, куда мы Беннета запихнули. Что это? Скажи мне, ага?

Она покачала головой.

– Сначала расскажи мне о Беннете.

Драч стиснул кулаки и принялся вышагивать возле окна, как будто жаждал очутиться по ту сторону решетки.

– Манда вонючая. Это он виноват. Он нас сюда пустил, типа. Што, он думал, мы поверим в ту чухню, которую он в Скрабсе рассказывал? Все пошло по пизде. Из-за нее, типа. Из-за нее.

Ненавижу эту тварь. Фергал теперь такой же поехавший, как Беннет. Одежду больше не стирает. И куртку ни разу не снял, типа, с тех пор, как его выпустили. Я это знаю. Нечистые чисты, вот чего он мне повторял, когда я говорил, што от него несет. Беннет то же самое говорил в Скрабсе, типа. У него из волос расческу вытащить не смогли. Сбривать пришлось. Он вшами кишел. Напал на охранника, когда его из шланга поливали. – Драча трясло; это были почти конвульсии. – Беннет был грязный ублюдок. Всегда был. Но не Фергал. У него была гордость, типа. Што их такими сделало?

– Это дом Беннета?

– Ага, именно так. И все тут его. Ни хуя моего тут нет, типа. И я им расскажу, типа. Да, расскажу. Уж об этом не беспокойся. Они узнают, кто тут што делал.

– Зачем семья Беннета ее здесь поселила?

Драч содрогнулся и почесал руки под рукавами.

– Она тут, типа, уже была. Когда его мамаша с папашей дом купили. Што-то «плохое» в доме было очень давно. Беннет так говорил. Это не мой дом, говорил. И не мамаши с папашей. Не важно, чье имя на документах и кому чего завещали, он всегда говорил, што это место принадлежит Мэгги. Так было до того, как его семья тут поселилась. И он говорил, што она любит, когда все делают, как она хочет.

– Но вы пришли сюда. Вы остались.

Драч снова сжал кулаки и чуть ли не выплюнул рассказ о том, о чем явно жалел:

– Мы думали, Беннет поехавший. Почуяли легкие деньги, когда он сказал, што будет тут девками заниматься, как его папаша делал. Господи, какие бабки они тут зашибали. Какие бабки мы могли бы зашибить. Даже думать больно. Просрали. Все просрали. Это преступление. Но он реально хорошо придумал с девками. Беннет. У него с папашей было тут классное маленькое дельце, которое мы хотели прибрать к рукам, когда Беннет ласты склеит, типа. А он оказался псих. И вся семья у него была психи, раз держали дома эту хрень… Это у них религия была. Представляешь? Такая религия.

Беннет говорил: никогда не заходите в ту дверь внизу. Потому што там никто не может жить, типа. Его папаша там свихнулся, ага. Он там с ней годами жил, типа. Мамаша сбежала нахуй. Поэтому соцработники забрали Беннета у папаши, когда он пацаном был. Папаша у него был ебанутый.

И все только хуже делалось, когда они ей девок отдавали, типа. Кого ей ни дай, тот долго не протянет, он говорил. Все повторял: она большая. Она теперь так выросла, што прикончит тебя, когда наиграется. Мы думали, он свихнулся из-за наркоты, на которой сидел. Морфий. Но там што-то было. Эта хрень, которую Фергал начал слышать.

– Почему вы заперли там Беннета?

– Рак. Ему недолго оставалось, и он начал нас доводить. Блядское нытье. Кашлял все время, как манда. Мы в камере спать не могли. Тогда он и начал бредить о том, што внизу живет. Постоянно, типа. Я думал, это из-за морфия, што ему в лазарете давали, у него бред и глюки начались. Говорил, будто слышит всех девок, которых прикончил. И тех, которых папаша прикончил, тоже. И тех, кого прикончили другие, до того, как его семейка сюда переселилась. А потом мы сюда приехали, а он все твердит, што не уверен, будто хочет в доме оставаться. Думал, што это была ошибка – вернуться домой. Он сюда умирать приехал. Говорил, што у него какой-то план. Договор с этой хренью внизу. Его из Скрабса досрочно выпустили, из-за рака. Но он не был уверен, што хочет его исполнять, этот договор. Начал твердить, будто хочет вместо этого в хосписе помереть. Мы сказали, штобы он шел на хуй, потому што он должен был нам помочь с девочками. Научить, как это делается, и все такое.

Я думал, он бредит. Не понимал, што он несет. А Фергал понимал. Потому што она и с ним уже разговаривала. Сказала ему, типа, што хочет Беннета. Штобы он к ней туда пришел. Што он ей обещал чего-то сделать, когда из тюряги выйдет. Этот дом ничего не забывает. И когда мы как-то ночью забухали, все, типа, вышло из-под контроля.

– И вы заперли его там. Смертельно больного человека. Вы хотели, чтобы он умер. И думали, что убили его, затолкав туда.

– Думали? Он был мертвый. Фергал проверял. И ночи не протянул. Никто не выживает, если так орет. Никогда. Кроме тебя.

Стефани улыбнулась настолько загадочно, насколько могла.

– Она теперь с тобой, так ведь? Он этого боится, а? Фергал от страха срется, потому што она с тобой говорит. Я прав. Я знаю, што я прав. Она перешла от Беннетова папаши к Беннету, потом от Беннета к Фергалу. А потом от Фергала к тебе. Я, блядь, это знаю. Никому нельзя верить. Ничему нельзя верить. Чего она теперь хочет? Скажешь мне? А? А? Чего она хочет?

– Освободи меня. Выпусти меня. Я скажу, что ты мне помог. Что ты тоже был пленником. Двое против одного. Ты боялся за свою жизнь, и правильно делал. Потому что когда Фергал расправится со мной, Драч…

– Иди на хуй! Ты ничего не знаешь.

– И когда он расправится со Светланой…

– На хуй иди! Мы с ним давние кореша. Мы с ним во что только не влипали.

– Настанет твоя очередь.

– На хуй иди, я сказал.

– И ты это знаешь.

– Блядь, блядь, сука. – Драч провел по лицу пальцами и потряс головой. Это было ему не по зубам. Он развернулся, подбежал к кровати и схватил пузырек с кислотой.

– Скажи мне! Скажи мне, чего она хочет? Еще девок? Этого ей нужно, а? Больше девок? Вот што я должен сделать, штобы она меня не тронула, да?

– Ей нужна компания, Драч. То же, что было нужно всегда, – сказал от двери Фергал, прежде чем войти в комнату и медленно закрыть за собой дверь.

Пятьдесят девять

Прошло несколько часов; снаружи было темно. Стефани чувствовала, как к ней пытается вернуться человечность.

Минувшей ночью шок заглушил любое понимание того, кем она была, и только усилил свою притупляющую чувства хватку после новой утренней жестокости. Но теперь та ее часть, которая фиксировала страх и грусть, и надежду, постепенно раскрывалась, напоминая Стефани, кто она такая и как должна реагировать на то, что с ней происходит. Часть ее души выбежала на дорогу и вопила перед лобовым стеклом Стефани, размахивая перед ней безумными руками, пытаясь пробиться и процарапаться обратно в ее жизнь. Но она не хотела снова чувствовать себя нормальной, пока еще нет, потому что, когда придет конец, ей станет только хуже.

Увиденное ею после того, как Фергал прокрался вверх по лестнице и вошел в комнату, сделало ее больной и физически слабой на долгие часы; насилие, обрушенное на Драча было декларацией намерений и напоминанием, что Стефани не такая, как они. Не похожа ни на них, ни на этот дом.

Фергал не уходил за «политиленом». Он притворился, что уходит, чтобы испытать Драча, потому что чуял предательство. Это было место, где случалось худшее и процветали худшие. Может быть, что-то подсказало это Фергалу: змея, которая, возможно, снова перешептывалась с ним.

«Рыбак рыбака видит издалека».

И теперь Стефани снова начала дрожать, трястись и отчаянно желать освобождения, которого не могло быть, потому что она была загнана в угол и поймана, и посажена на цепь, и вынуждена помнить. Здесь у нее, прикованной к металлической кровати и глядящей на пустой шкаф с разбитыми зеркальными дверцами, не оставалось ничего важного, чтобы занять мысли. И снова, в своих воспоминаниях, она слышала, как Драч вопит: «Хорош! Перестань! Фергал!

Перестань!»

Когда первый удар врезался ему в лоб, Драч начал повторять это, пока его мозги пытались раскочегариться, чтобы он смог уговорить своего кореша-психопата одуматься. Но Фергал не обращал внимания. Фергал получал удовольствие. Наслаждался. Любой повод, любой предлог; насилие помогало ему почувствовать себя живым так, как ничто другое, даже алкоголь или наркотики. Теперь Стефани это понимала.

И ее память снова давала осечки, как было после того, как Райана забили до смерти. Большую часть произошедшего в комнате этим утром она смогла подавить, за исключением ключевых эпизодов, кислотного цвета сцен, которые быстро вонзались в ее мысли и повторяли ярчайшие моменты в замедленной съемке, прежде чем исчезнуть и вернуть ее в настоящее, к слабости в теле и вновь нахлынувшей тошноте.

А потом ей опять слышался голос Драча. Каким он сделался высоким, визжащим, когда более молодой мужчина, его друг, избивал его. И цикл невольных воспоминаний начинался заново.

Шея и лицо Фергала налились ярко-красным, а потом потемнели до фиолетово-черного цвета, на который было страшно смотреть, но от которого нельзя было оторвать глаз. Его лицо было сплошь желтые зубы, раздутые ноздри и щели глаз в наморщенной коже; он поистине рычал как зверь. Слюна хлестала из его рта, как будто он был бешеным лающим псом. Злоба преобразила его полностью.

– Это она! Это она! Хотела заставить меня настучать легавым!

Но попытки Драча спастись и перенаправить насилие в сторону Стефани только больше распаляли Фергала. И следующий удар в белое лицо Драча породил звук, как от столкновения крикетной битой с кокосом. В черепе эхо, челюсть дрожит.

Стефани была уверена, что у Драча сломалась шея или что его голова разлетелась осколками, как керамическая ваза.

– Ллляха-муха, типа, – пробормотал он и уронил руки, которыми пытался удержать Фергала, или оттолкнуть его; к тому моменту цель этого движения была так же неясна, как пьяный взгляд Драча.

Затем он попытался развернуться и убрести от нападающего, что произвело такую же реакцию, как бензин, подлитый в жаровню.

– Не смей от меня отворачиваться! – Фергал ревел это снова и снова, брызгая слюной и словно бы задавая ритм граду ударов, достающих до кости.

Невозможность легко достать лицо приятеля разъярила Фергала до того, что он ухватил клок волос Драча, на самой макушке, и потянул его голову вниз, чтобы влепить кулак в его физиономию. И хотя Стефани отвернулась, звук преследовал ее; такой треск, словно большая металлическая ложка равномерно била по открытой коробке яиц, обращая их в жижу.

Та часть ее, которую она узнала только в кухне первого этажа, чувства, которые она, вспоминая, все еще пыталась осудить, эмоции, которым, как думала она, не было места у нее внутри, неожиданно воспряли в тот момент со слепым и одуряющим возбуждением. И лишь после она возненавидела себя за это новое, ошеломительное желание. Но в момент уничтожения Драча ей хотелось скандировать: «Убей его! Убей его! Убей его!», пока Фергал бил, и бил, и бил что-то, затихшее на полу. Потом она подумала о Маргарите, юной, прекрасной Маргарите, и застонала, и почувствовала, как ее желудок пытается извергнуть свою пустоту в комнату, казавшуюся маленькой и незначительной в сравнении с буйством насилия, добавившим – Стефани была в этом уверена – очередной труп на счет дома № 82.

Но даже удары и пинки, наполовину загнавшие тело Драча под кровать, где он, задыхаясь, втягивал воздух сквозь заполнявшую разбитый рот кровь, не были достаточным наказанием и не уняли злобы Фергала. Потому что затем он вытащил Драча из-под кровати за курчавые волосы, протащил, как ребенка, по полу, оторвал от земли и швырнул его обмякшее тело в зеркальные двери шкафа.

Только серебристая лавина, рожденная пробившим две широкие стеклянные двери человеческим телом, вывела Фергала из жестокого транса. Какое-то время он казался дезориентированным и просто стоял на месте, шмыгая и разглядывая порезы на костяшках. В конце концов он посмотрел на Драча и бесстрастно сказал:

– Манда.

Неловко отставив одну руку и поддерживая ее запястье второй, Фергал вышел из комнаты, шмыгая на ходу.

И его уход вывел Стефани из ступора, и она заползла так далеко, как позволяла длина цепи, чтобы отыскать на ковре, схватить и забрать с собой длинный кусок зеркала, прежде чем вернуться на прежнюю свою позицию у изножья кровати.

Она просунула кусок стекла себе за спину, под кровать. И снова прислонилась к матрасу, задыхаясь и чуть не плача от облегчения, что насилие прекратилось.

Это было невероятно и невозможно, но Драч остался жив. Хотя он не сдвинулся оттуда, где лежал (наполовину в полости шкафа), но закашлялся и что-то пробормотал, прежде чем снова затихнуть.

Фергал, ухмыляясь, вернулся в комнату, с замотанной в мокрую туалетную бумагу рукой. Он смущенно улыбнулся Стефани, как будто в комнате не случилось ничего особенного, и сказал:

– Ой. – За этим последовала низкая и вымученная имитация смеха. – Наверно, у него головка болеть будет. Как думаешь? Хе-хе-хе.

Он пихнул затихшее и неподвижное тело Драча носком грязного ботинка:

– Я уж, честно говоря, и не вспомню, сколько ты, Драч, нарывался на головомойку.

В следующем, более естественном смешке слышалось злорадство. Отсмеявшись, он выплюнул длинную струю слюны и мокроты Драчу на спину, а потом потащил подельника в коридор – за ногу, по битому стеклу.

Фергал вернулся в комнату только для того, чтобы загнать самые крупные куски зеркала ногой под шкаф, подальше от Стефани. Пока он пинал стекло, она съеживалась от мысли, что он заглянет под кровать и найдет спрятанный ею осколок.

«Он забьет тебя ногами до смерти на том месте, где ты сидишь».

Но Фергал так и не подошел к кровати. А прежде чем выйти из комнаты, он улыбнулся ей:

– О, а ты не в курсе, та лавка у паба политиленом не торгует? Боюсь, придется тя закопать в саду под тем деревом, вместе с твоим парнем. Составишь ему компанию.

День девятый

Шестьдесят

Стефани проснулась ранним утром от того, что ей было сыро и неудобно; она лежала, скорчившись в позе эмбриона, на полу возле кровати. Она вздрогнула, чувствуя себя неуютно в собственной коже, и поняла, что во сне у нее начались месячные.

Она видела сон, но в памяти от него не осталось ничего, кроме выцветающего и с трудом припоминаемого ощущения, что кто-то стоял в одиночестве в широком, ровном поле с маленькими зелеными всходами. И она проснулась, повторяя: «Нет, нет, нет, нет, я не…» Но очередной смутный и сюрреалистический сон был сейчас последним, о чем ей стоило беспокоиться.

Она быстро почувствовала, как ослабла от голода, ее желудок жгло и сводило судорогой; за три дня она съела только половину дрянного бургера, притащенного Драчом. По крайней мере, Фергал дал ей воды, после того, как вернулся в дом из вылазки за «политиленом». Нашел ли он, что искал, она не представляла. Но вернувшись, он не убил ее, так что, возможно, поиски рулона пленки, в которую завернут ее тело, успехом не увенчались. Вместо жестокой смерти он принес ей воду. Воду из-под крана, в пыльном мерном стаканчике, выкопанном, видимо, из ящика на кухне.

Стефани выпила всю воду – примерно пинту – за несколько минут после ухода Фергала, а чуть позже помочилась в сотейник, незадолго до того, как уснула, свернувшись вокруг осколка разбитого зеркала. Запах ее мочи висел над изножьем кровати, пока она проваливалась из реальности в утомленный, неутешительный сон.

После того как Стефани проснулась, в те часы, когда ей пришлось сидеть одной и размышлять, она соорудила из чулка, который некогда принадлежал Маргарите и который она смогла вытащить из центра кровати, рукоять. Она сделала ее, намотав тонкий чулок – от носка до верхней резинки – на осколок, чтобы не порезать руку о края длинного куска стекла, когда ей представится возможность пырнуть Фергала.

Она думала ударить Фергала стеклянным ножом, когда он принес воду, но Фергал близко к ней не подошел и надолго не задержался. Просто поставил стаканчик на пол и сказал: «Ням, ням». Потом проверил браслет на перекладине кровати и покинул комнату, не говоря больше ни слова. Ей нужно было, чтобы он подошел ближе.

Она должна была ранить его, когда он придет в следующий раз, и прежде чем уснуть, Стефани приложила значительные усилия, чтобы вспомнить, что ей говорили в школе о расположении главных артерий в теле человека. Она должна была найти одну из них под его бледной кожей там, где она оголялась – на шее или запястье. Стефани сомневалась, что может нанести смертельный удар куском зеркала, и он, скорее всего, сломался бы о грязную коричневую куртку Фергала, если бы она промахнулась, но ей хотелось причинить ему боль прежде, чем он убьет ее. Эта идея была теперь не только источником утешения, но единственной ее целью. Она порождала неприятное возбуждение, словно новый аспект характера Стефани, обнаруживший себя на первом этаже и когда Драча избивали на полу, снова пытался овладеть ей.

После избиения Драч больше не показывался, и его даже не было слышно на втором этаже. Маленькая радость. Она представила, как он корчится, баюкая переломы, в постели на верхнем этаже. А может, Фергал добил его и закопал в саду. Какой бы длинной ни была их совместная преступная история, Стефани не могла представить, что их отношения можно починить после такого нападения. Продолжительность и свирепость насилия разбила бы отношения даже между самыми преданными братьями. И самой ужасной деталью, оставшейся от драки, было то, как Фергал плюнул на бесчувственного приятеля, когда полуобморочный Драч лежал в сломанном шкафу. Они были хуже бешеных зверей.

Возможно, Драча даже оставили истекать кровью на полу кухни в квартире на первом этаже, чего она могла пожелать только самому злейшему врагу. Так что, в холоде и неуюте, она надеялась, что Драч там и был, там, внизу, и прямо сейчас его обследовали местные обитатели, прежде чем он присоединится к ним во тьме, которая для него никогда не закончится. Но тогда, поняла Стефани, когда ее убьют, и она тоже будет вынуждена навечно остаться в этом доме полусознательной сущностью, ее страдания будут сильнее, если Драч окажется во тьме вместе с ней; он сможет пытать ее так же, как Беннет до сих пор мучит своих жертв.

Она сжала веки и кулаки, и разум, чтобы заблокировать любые воспоминания о прошлой ночи и о том, что, похоже, ожидало после смерти в этом доме душу или часть души.

«Прекрати, прекрати, прекрати…»

Она стиснула осколок зеркала сильнее и не вернулась ко сну. Вместо этого она сидела в темноте и слушала других обитательниц дома. Ее соседка снова часами рыдала за стеной. Дверь на втором этаже открылась и закрылась несколько раз; Стефани полагала, что это дверь ванной. Шаги перемещались взад-вперед по коридору. Вдалеке скрипели ступени.

Сквозь занавески Стефани наблюдала, как постепенно наступал рассвет, меняя краски – индиго, синяя, серебристая, белая – прежде чем наконец остановиться на серой. Дождь заколотил в окна, чтобы разбудить мир. С журчанием проснулась батарея и нагрела комнату. Это обычно случалось около шести.

Так что же, это будет ее последний день? Она, казалось, давно уже жила заемным временем, и теперь, в этом сыром городе, в полузаброшенном доме на почти забытой улице, оно подошло к концу.

«Так приходится умирать многим».

Когда от жажды и голода у Стефани вырвался стон, она решила, что с нее хватит. Время пришло. То самое время. Время ускорить события, приблизить развязку, финал. Покончить с этим.

«Я не проведу в этом доме больше ни ночи.

Я не проведу в этом доме больше ни ночи.

Я не проведу в этом доме больше ни ночи».

Она взяла осколок зеркала и спрятала за спину. Передвинула стекло в пальцах, чтобы удобнее было бить.

«Целься в глаз».

Это была та еще задача для девушки, которая никогда и никому не причиняла вреда в своей жизни. Может быть, щека, как мишень покрупнее, будет лучше. Стекло переломится от удара, но оно острое и должно оставить отметину навсегда.

Шрам на чудовищном лице безумного убийцы будет ее последним деянием и наследием. Но это лучше, чем просто умереть в этом злом месте.

Может быть, смерть в основном из этого и состояла: из страдания, усталости, отчаяния и простого привыкания к самой ее идее через серию шагов к неизбежному концу. Кому выпала роскошь скончаться дома, в постели, в окружении любимых людей, в радости, что их жизнь была счастливой и послужила какой-то цели? С каких это пор смерть заботилась о личностном росте или времени? Может, никакого времени и не было вовсе.

Мысли Стефани, казалось, сделались слишком огромными для ее черепа и утомили ее, сделали вялой.

«Сможешь выспаться, когда умрешь.

Или нет?»

На мгновение возникшее желание вскрыть запястье и покончить с жизнью заставило Стефани содрогнуться, и она отогнала эту мысль. Нет, она не думала, что сможет убить себя. Пока нет. Но еще пара дней – и, может быть, она станет более благосклонна к этой идее.

«Я так не уйду».

Бесстрастно и нехарактерно для себя, словно какая-то темная и хитроумная рептилия свернулась у нее в голове и нашептывала советы, Стефани решила, что лучше быть убитой после того, как нанесешь ужасную рану своему убийце. А если она умрет злой и мстящей, то, возможно, такой и останется, а не жертвой, влачащей жалкое и вечное существование в этих ужасных стенах.

«Осталось недолго».

Первый посетитель, вошедший в ее комнату, был неожиданным.

Шестьдесят один

Стефани услышала, как шаги двух человек медленно приближаются к двери. Одному из них приходилось тащиться по коридору. Второй шел следом, терпеливо и молча.

Пока дверь отпирали, Стефани слышала, как кто-то тяжело дышит от натуги, поворачивая ключ и ручку.

Дверь приоткрылась, но никто не вошел. Не сразу, по крайней мере. Вместо этого послышались голоса.

– Чтобы все было сделано, когда я спущусь, ясно? – Это был Фергал, но тот, к кому он обращался, не ответил, что его разъярило. – Ясно? Ты, блядь, не только тупой, но и глухой, что ли?

– Лады, лады, – ответил Драч; было слышно, что говорить ему трудно.

– Это из-за нее я тя взъебал, так что разберись с ней, или я разберусь с тобой.

– Я сказал «лады», ага?

– Если она не сдохнет к тому времени, как я разберусь со второй щелкой, значит, можешь отрезать кусок пленки под свой размер. Понял? Пять минут – и все.

– Ага, – тихо ответил Драч.

– Покажи.

Шуршание куртки из «гортекса».

– А другая штука где?

Стефани услышала, как в коридоре снаружи шелестит пакет.

– Хорошо, – сказал Фергал. – Смотри, узнаю, что ты врешь – выбью те последние зубы. И не снимай цепь, пока она не остынет.

Сказав это, Фергал пошел обратно к лестнице, видимо, чтобы заняться Светланой.

Подтекст их разговора и то, что их не заботило, слышит ли она, подвел Стефани к грани обморока. На мгновение она перестала чувствовать ноги и руки и так испугалась, что у нее все поплыло перед глазами.

А потом Драч прошаркал в комнату, чтобы убить ее.

Шестьдесят два

– Давай-ка сделаем это по-быстрому, типа.

Драч не смотрел на нее ни когда говорил, ни когда, морщась, прохромал внутрь. Он закрыл за собой дверь, словно хотел обеспечить уединение для того, что собирался сделать.

– Ты знаешь, што будет, так давай без кипеша. Не надо, ага?

Стефани разинула рот и тяжело задышала из-за чего-то, похожего на изжогу. Должно быть, она выглядела так, словно впадала в шок. Может, так оно и было. Потом она ощутила тошноту, но смогла плотнее сжать в пальцах зеркальный нож. «Смогу ли я его вообще поднять?»

Лицо Драча было так чудовищно изуродовано, что потрясение выбило ее из оков ужаса. Один глаз не открывался, веко было фиолетово-сине-черным и гротескно выпячивалось, словно у него на лице выросла слива. Нос увеличился вдвое, переносица была рассечена горизонтально пополам. Широкая полоса черной крови показывала, где над хрящом лопнула кожа. Второй глаз отличался краснотой вокруг синей радужки. Нижняя губа напоминала дирижабль.

Драч с трудом сгибал правую ногу, и Стефани видела сквозь джинсы, как распухло его колено. Похоже, он не мог пользоваться одной рукой, безвольно свисавшей вдоль бока. Или, возможно, у него были сломаны ребра, и он прикрывал их. В пальцах болтавшейся руки был пузырек с кислотой.

Он заметил, как Стефани смотрит на пузырек.

– Не думал, што к этому придет, типа. Извини и все такое, ага? Но ничего уже не переиграешь, типа. Ты знаешь, как оно бывает.

Он поднял другую руку. В ней был зажат синий пакет; такие были ей знакомы по магазинчику сикха, торговавшего в конце Эджхилл-роуд. Драч сглотнул, облизнул верхнюю губу.

– Ты знаешь, что к чему, девочка.

Несколько секунд она недоумевала, зачем ему пакет, а потом догадалась: Драч собирался задушить ее, надев пакет ей на голову и сжав вокруг шеи.

– Ага? Знаешь? – спросил он, потому что понимание в глазах Стефани, должно быть, выдало неожиданное осознание того, как ей предстояло умереть.

Он вытянул пакет перед собой и потряс им, чтобы точно завладеть ее вниманием.

– Лучше поспешить, типа. Не то штобы другие тут это оценили, но я работу сделаю, ага? И будет быстрее, если ты мне поможешь с этой штукой. Ты ничего не почувствуешь. Обещаю.

Прежний брехун, лжец, снова выглянул на поверхность, чтобы убедить ее, что она должна позволить себя убить и умереть без всякой возни.

– Лучше сама надень, ага? Это как заснуть. – Он сказал это, словно сам так делал сотню раз. Но под синяками его лицо лишилось цвета и стало бледнее, чем она когда-либо видела. Он согнулся пополам. Сплюнул кровью на ковер, а затем его вырвало.

– А, сука. А, сука. А, сука, – пробормотал он, прежде чем выпрямить спину. – Бляха-муха.

Он шмыгнул и снова посмотрел на нее своим красным глазом.

Стефани бросила взгляд на дверь и задалась вопросом, не стоит ли за ней, подслушивая, долговязый бабуин; Фергал мог двигаться бесшумно, если хотел. Поэтому она заговорила очень тихо и быстро:

– Кислота. Плесни ему в лицо. Я скажу полиции, что ты тоже был пленником. Клянусь. У тебя не будет неприятностей. Обещаю. Обещаю.

Драч сглотнул.

– Не. Не сработает, Стеф.

– Отпусти меня. Нас двое. Мы справимся. Он и тебя убьет. Ты это знаешь.

Ее искушала мысль вытащить зеркальный нож и сказать: «Вот что у меня есть», – но другой, более глубокий инстинкт не дал ей раскрыть этот козырь.

Драч покачал головой.

– Надо делать так, как я объяснил. Или возьмусь за пузырек.

Скривившись, он приподнял руку с кислотой.

– Часики тикают. Надень пакет на лицо, типа. Ну, знаешь, как капюшон. Или я тебя оболью, девочка. Если б я был тобой, я знаю, что бы выбрал.

Стефани сглотнула. Стиснула рукой осколок зеркала.

– Ладно. Сделай это сейчас. Пока он не вернулся. Я готова.

Драч выглядел удивленным, но ему так хотелось разделаться с работой, пока не вернулся Фергал и не вышиб ему зубы, что он подковылял к ней немедленно. Потом протянул руку с пакетом.

– Вот. Просто надень на голову, типа. Потом я возьмусь сзади. Мигом управимся. Никаких дырок нет, штобы дышать. Я проверял. Мучиться не будешь, типа. Мамой клянусь.

«Если у тебя на голове будет пакет, ты не увидишь, куда бить. Действуй, когда он подойдет».

Она взяла пакет.

Красный глаз Драча следил, как она забирает его, но сам он стоял чуть поодаль, чтобы она не могла дотянуться; ему и так было больно, и он не хотел рисковать.

Она встряхнула пакет рукой, которая была как чужая, и неуверенно положила на голову так, что он сидел как бумажная шапка из рождественской хлопушки.

– До конца, типа. Иначе не сработает. До самого подбородка, – добавил он деловым тоном, как будто проводил инструктаж по надеванию мотоциклетного шлема. – Обе руки используй, типа.

У нее не было выбора; она должна была натянуть пакет на голову, потому что Драч подошел бы только чтобы стянуть ручки у нее на шее и задушить ее. И когда он будет так близко, она нанесет удар.

Она сдвинула пакет ниже, на лоб, при помощи одной руки. Если бы она воспользовалась обеими, ей пришлось бы отложить зеркало, а она могла его не нащупать, когда пакет окажется у нее на голове.

«Может быть, он все равно использует кислоту, просто не хочет смотреть тебе в глаза, когда будет лить ее на твою голову».

Но другого способа приманить его ближе не было. Стефани попробовала надеть пакет одной рукой, потом протолкнула нож вокруг ягодиц и прижала бедром, чтобы Драч не заметил острия.

Она нервно натянула пакет на лицо, а потом на затылок. Он шуршал у Стефани перед глазами, и ее окутал запах полиэтилена. Она огляделась и увидела пол и собственное тело через верхушку пакета, открывавшуюся рядом с ее шей.

А потом Драч оказался сзади, очень быстро, тяжело дыша.

Он был нетерпелив. Помня о времени и угрозах Фергала, он, должно быть, торопился задушить ее. Пакет сомкнулся вокруг ее горла. Свет померк.

«Слишком поздно!»

Колени Драча врезались ей в спину. Он сел на кровать позади нее, чтобы плотно затянуть пакет у нее на шее.

Стефани втянула в себя воздух, и полиэтилен смялся вокруг ее лица. Она выдохнула, и пакет частично надулся. Внутри не хватало воздуха для чего-то большего, чем слабый вдох.

Она запаниковала, поднялась на колени, выгнула спину дугой, пока Драч коленями пытался удержать ее на месте. Но именно его усердие зажгло ее, как спичка, упавшая на дорожку из пороха; дорожку, которая начиналась у нее в желудке и поднималась к мозгу. Стефани раскалилась докрасна и вся пылала черным огнем, и внутри тоже. И она поддалась ненавидящему, мстительному хаосу, воспламенившему ее кровь. Выбросила руку назад. Ударила Драча по лицу.

– Э, э. Не надо тут, типа. Так подраться хочется, да? Думаешь, я забыл, как ты мне врезала? Э? Вот что бывает, сука, когда в меня харкаешься. – Его тон изменился; смирение и вежливость палача поневоле улетучились. Очередная маска.

Стефани выгнула плечи и голову назад, как гимнастка, и провела пальцами по его лицу, заставив отдернуться.

– Пошла на хер, – прошептал он.

Она запустила пальцы в его открытый рот и нащупала язык, похожий на нервного обитателя моря, растревоженного вторжением в его раковину. И прежде, чем Драч смог выплюнуть ее пальцы или укусить их, она сжала кулак со всей силой, на которую была способна, разместив большой палец под его челюстью.

Ее ногти были длинными, и острыми. И они прошли сквозь его язык, как зубцы вилки – сквозь тонкий ломтик ветчины.

Драч забулькал, подавившись криком.

Стефани держала его челюсть крепко, ее большой палец лежал глубоко под подбородком и утыкался в выпирающий кадык. И она дернула голову Драча вниз, одновременно с этим извернувшись так, чтобы оказаться к нему лицом.

Пакет больше не стягивал ей шею; Драч отпустил его, чтобы ухватиться за руку у себя во рту. И к своему удовлетворению Стефани поняла, что он не мог укусить ее пальцы, потому что она держала его за нижнюю челюсть. Внутри у нее нарастала эйфория; она укротила свинью кулаком, и ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не завопить от счастья, что эта тварь оказалась в ее руках.

Драч резко встал и вздернул ее за собой. Цепь на ноге зазвенела и натянулась. Но Стефани не выпустила его челюсть, хотя у него изо рта хлестали ей на руку кровь и слюна. Он издал давящийся звук, отказывавшийся становиться словом, которое Драч хотел выкрикнуть. Это звучало как «Эргаа, Эргаа, Эргаа». Фергал.

Своевременное напоминание о том, как быстро она должна была действовать.

«Не тормози. Убей его».

Возможно, это был чужой голос в ее голове. Она его не узнала и была ненадолго шокирована звучанием и смыслом сказанных им слов. Хотя и вынуждена была согласиться с приказом.

Стефани подняла руку с зеркалом вверх. Большим пальцем сорвала горячий пакет у себя с головы. Потом посмотрела вниз на красное, задыхающееся лицо Драча, которое придвинула ближе, чуть выше своей талии. Она заметила, что он пытался открыть пузырек с кислотой, но не мог этого сделать, потому что у него был только один зрячий глаз и только одна рабочая рука. Значит, та, что болталась, все-таки была сломана. Фергалу стоило сдержаться; он не должен был калечить своего союзника.

Стефани встряхнула голову Драча, как будто играла с собакой, закусившей резиновую игрушку.

Драч булькал, мычал, истекал слюной.

Она быстро ударила осколком вверх и пробила тонкую кожу у него на горле, между кадыком и боковой жилой костлявой шеи. Только после того, как стекло ушло вглубь, и когда костяшки ее пальцев коснулись щетины на его нижней челюсти, Стефани осознала, что улыбается во все зубы.

Горячая кровь обдала ее руку. Что-то, похожее на теплую воду из садовой поливалки, забрызгало лицо. Стефани опустила голову и проморгалась.

Драч уронил пузырек с кислотой под ноги и поднял обе руки к шее, из которой под воротник куртки лилось красное.

Она не выпускала челюсть и тянула его голову к полу. Драч упал и начал брызгать слюной, как будто грыз кость. Она и не представляла, что человеческий рот может производить столько слюны.

Он отнял одну руку от мокрой шеи и махнул ей перед лицом Стефани «Ключи. Он положил ключи от браслетов к себе в карман.

Всему свое время.

Пусть истечет кровью. Пусть лишится сил».

Она с силой пнула Драча между ног и уткнула его голову в пол. Подняла ту ногу, на которой не было браслета, и прижала подошву кроссовка к его виску. Он брыкался, как скотина на бойне. Его ноги ушли под кровать, и он не мог их вытащить. Силы Драча были на исходе, и его открытый красный глаз начал закатываться.

Стефани стояла в луже крови.

– Хочешь, я тебе кое-што скажу, ублюдок? – сказала она. – Ты истекаешь кровью, как свинья. Ты это заслужил.

Она опустилась рядом с ним на колени и посмотрела на дверь. Та пока что была закрыта, но это было ненадолго. «Ключи».

Она выпустила осколок зеркала и залезла освободившейся рукой в один из карманов Драча. Выудила свой телефон, свой кошелек. Бросила их на кровать. Протащила руку поперек его живота, проникла в другой карман и извлекла табачную жестянку, принадлежавшую Райану зажигалку «Зиппо» с гравировкой, презерватив, ключи от двери и еще один набор маленьких стальных ключей, похожих на игрушечные. «Кандалы».

Уверенная, что теперь может достать руку изо рта Драча, Стефани отпустила его челюсть и вытащила мокрые пальцы.

Драч начал хрипеть, громко, поэтому она придерживала его голову ступней. Ноги его все еще дергались под кроватью, но больше это напоминало судороги. Финальный выплеск. Последний для него.

Стефани обеими руками вставила маленький ключ в браслет на своей ноге и открыла его одним плавным оборотом. Браслет разжался, и она пинком сбросила его с ноги. Тяжело дыша, убрала вторую ногу с головы Драча.

Пока она освобождалась, Драч смог трясущейся рукой вытащить осколок у себя из глотки. Но на этом этапе для того, чтобы бороться, ему, должно быть, нужно было, чтобы большая часть той крови, что впитывалась сейчас в ковер, все еще пребывала в его теле.

Стефани подобрала пузырек с кислотой.

– Обольешь меня, ага? – Ее голос теперь был тихим и спокойным. Она попыталась открыть крышечку, но та проворачивалась и издавала щелкающий звук защиты от детей. Стефани надавила на крышку и бережно отвернула ее. Запах, поднявшийся от пузырька, заставил ее отдернуть голову.

Она отошла на шаг от трясущейся, дергающейся, глотающей воздух твари на полу. Нагнулась и осторожно вылила половину пузырька на промежность Драча. А потом наступила ему на лицо. Его нос хрустнул и съехал вбок под ее ногой, как раковина улитки.

Стефани отошла назад и взглянула на его мучения с отвращением, но также с приливом удовлетворенности и удовольствия, которое было почти сексуальным.

Быстро закрыв пузырек, она постаралась не затягивать крышку; ей нужно было быстро от нее избавиться, когда настанет время выплеснуть остаток кислоты в лицо Фергалу.

«Светлана. Поднимайся туда сейчас же. Может, еще не поздно».

Стефани подхватила синий магазинный пакет и надела на голову Драча, чтобы заглушить его булькающие визги.

– Я свободна, и я сожгла твой хрен. А теперь я вскрою того костлявого урода…

Она подобрала кусок зеркала с пола, пока Драч задыхался в шипении и дыму собственной смерти, которая только что стала куда хуже, чем он мог себе представить.

– …вот этим, – закончила она и заново обернула промокшим от крови чулком основание осколка. Кончик стеклянного острия обломился, кусок остался где-то в горле Драча.

С пузырьком кислоты в руке, готовая действовать, Стефани открыла дверь и проверила коридор. В убогом проходе было пусто.

Она заперла за собой комнату своими старыми ключами. И ушла прочь от сочившихся из-под двери, булькавших, как будто большая рыба пыталась дышать на земле.

Она набрала 999 на клавиатуре своего телефона.

Сначала ей задали предварительные вопросы:

– Какая служба?

– Ваш номер?

– Ваши полное имя и адрес?

– Вы можете успокоиться и сказать нам, где вы?

После того, как Стефани шепотом назвала адрес, ее спокойствие, или шок, сломались и превратились в «Они пытаются меня убить… Они сейчас убивают еще одну девушку. Убили других. Они убили Райана. Его тело в саду. В доме полно мертвецов. Беннет убил их. Они убили их…» Информация выходила слишком быстро, и Стефани злилась на себя, потому что боялась, что ее не понимают. Но что-то в ее голосе, должно быть, подсказало оператору, что она не притворяется. Телефон защелкал, и голос оператора утратил мягкость. Стефани сказали оставаться на линии, и что машина уже в пути.

– Приезжайте быстрее. Пожалуйста. Фергал пошел наверх, чтобы убить Светлану.

Оператор сказал ей успокоиться. Потом попросил ее покинуть дом.

Она могла. «О боже». Она могла слететь по ступеням, пробежать по коридору первого этажа, открыть дверь и выбежать на улицу. Ее ноги промокли от крови. На улице может остановиться машина.

«Светлана.

Она может быть еще жива.

Не сейчас. Он, наверное, успел уже с ней расправиться. Выбирайся. Беги».

– Стефани, вы еще на связи? Очень важно, чтобы вы оставались на линии. Вам нужен врач? Вы ранены?

Она не ответила оператору. Вместо него она прислушивалась к дому. Дом был тих. И она вспомнила свой ужас в той комнате, где была прикована к кровати, когда Драч вошел, чтобы выдавить из нее жизнь пакетом для продуктов. Она посмотрела вниз, на пузырек с кислотой у себя в кулаке, и бросилась к лестнице. Скорее пропыхтела, чем проговорила в телефон:

– Не отключаюсь. Должна помочь Светлане. Он убивает ее.

Она положила телефон в передний карман забрызганной толстовки и начала подъем на третий этаж.

Шестьдесят три

Ей было тяжело дышать, и Стефани дважды останавливалась на лестнице; когда она встала второй раз, то балансировала на грани обморока. Поле ее зрения заволокло чем-то вроде черного дыма, испещренного бриллиантами, и она была уверена, что стены движутся. Она стиснула перила. Сила и решимость, которые завели Стефани так далеко, быстро покидали ее.

Медленно перейдя на другой пролет, она взглянула наверх, во мрак третьего этажа, туда, где началась ее жизнь в доме № 82 по Эджхилл-роуд. Туда, где все это началось. Осторожно ступая по одной стороне ступенек, чтобы звук ее подъема был как можно тише, она заставляла себя выровнять дыхание, иначе была бы ни на что не годна.

Вскоре она смотрела на три закрытых двери из крашеного красного дерева. Казалось, все комнаты заняты. С правой стороны, там, где она впервые услышала русскую девушку, и где, видимо, умерла Маргарита, слышались приглушенные рыдания; душераздирающе плакала молодая женщина, разбитая горем.

«Одна из них».

Насколько она знала, дверь в дальнюю комнату всегда была заперта. Теперь сквозь нее в затхлый воздух коридора пробивалась серия стуков, как будто кто-то тяжело падал на колени. Только это повторялось снова и снова, словно обитательница комнаты непрерывно падала, поднималась и падала опять.

«Одна из них».

Стефани дрожала. Она ощутила холод сквозь одежду и кожей лица пока кралась вдоль стены к первой двери: той, что вела в ее старую комнату. Стефани взяла пузырек с кислотой наизготовку, отвернула крышку, бросила ее на пол и прислушалась.

Удар. Шлепок. Удар. Вперемешку со стонами, женскими стонами, как будто кто-то занимался сексом. Может, Фергал насилует Светлану, прежде чем убить? Стефани шокировало лишь то, что эта мысль ее больше не шокировала. Без прочих мыслей она повернула ручку и толкнула дверь. Та ударилась о спинку кровати.

Стефани вошла в комнату. Фергал повернул голову, чтобы взглянуть на нее. Его лицо было напряженным из-за концентрации и чего-то похожего на раздражение. Он стоял рядом с изголовьем кровати и склонялся над матрасом. Он прижимал к лицу Светланы подушку; его вторая рука была занесена для удара. Он избивал девушку до смерти, одновременно пытаясь задушить. Светлана была еще жива только потому, что днем раньше Фергал повредил правую руку о Драча.

Комната плыла. Стефани вобрала в себя вид обнаженного женского тела, голова которого была накрыта подушкой, а руки и ноги разбросаны так, что Светлана напоминала звезду, и прикованы наручниками из толстой кожи к четырем точкам кровати. Ее старой кровати. Она сглотнула и попыталась унять тошноту.

Из камина слышался монолог далекого женского голоса.

Под кроватью рвали пленку невидимые руки, словно действуя от лица беспомощной девушки, не способной пошевелить ничем, кроме пальцев рук и ног.

За спиной Стефани, у окон и маленького столика, расхаживали взад и вперед, взад и вперед нервные ноги. Тот, кто взволнованно бродил там, поскуливал. Она оглянулась; сзади никого не было.

Кожа на лице Фергала разгладилась от удивления, пока он разглядывал окровавленные джинсы Стефани, перепачканную толстовку и то, что покрыло ее лицо точками и пятнами в схватке этажом ниже, а теперь засохло. Он молчал. Только щурился, будто пытался понять, как она оказалась рядом с кроватью с пузырьком кислоты в одной поднятой руке и осколком покрасневшего стекла в другой.

– Этот мудак ничего правильно сделать не может, – сказал он наконец, медленно покачав головой.

Его реакция на то, что пришло ему в голову следом, удивила Стефани так, что она заколебалась. Лицо Фергала скривилось, и он заплакал.

– Ты ее не отберешь! Ты ее не отберешь! Она моя!

Голос его охрип от слез, щеки моментально сделались мокрыми и блестящими. И в его отчаянии и тоске Стефани увидела гораздо более молодое, мальчишеское лицо, настолько искаженное мукой, что ей показалось, будто сердце ее сейчас разобьется. Она задумалась, какую жизнь вел этот человек раньше. И почувствовала необратимую травму ненужности. Возможно, этот мужчина, когда-то бывший маленьким мальчиком, познал одиночество с первого вдоха.

Она сглотнула. Заставила себя вспомнить, как он опасен. Вынудила себя посмотреть на женщину, которую он убивал.

– Отойди от нее!

Фергал отпустил подушку и встал в свой полный и неестественный рост: грязный, костлявый человек-пугало в перепачканной куртке и почерневших джинсах, рыдавший, как десятилетний мальчишка в мире настолько безнадежном и лишенном любви, что даже мысль о нем была невыносима. И Стефани в одно мгновение поняла, что сделала с ним Черная Мэгги. Она закончила то, что начала жизнь.

– Ты ее не отберешь! Не отберешь! – Он сделал шаг к Стефани.

Она показала ему пузырек.

– Я воспользуюсь этим, ублюдок!

Фергал оскалился и бросился на нее.

Стефани инстинктивно отшатнулась и съежилась.

Огромная грязная рука рассекла воздух и схватила ее за плечо с такой силой, что она чуть не упала. Когда голова Фергала оказалась не более чем в трех футах от нее, Стефани ткнула пузырьком в его большое, сумасшедшее лицо.

Жидкость выплеснулась серебристой нитью, разбившейся под глазом Фергала и забрызгавшей его нос, щеку и лоб. Он шагнул ей навстречу, но немедленная боль внезапно остановила движение его длинного тела. Стефани отскочила назад, чтобы ее не задело отлетевшими каплями.

После второго выпада пузырьком жидкости выплеснулось не так много, а та, что оказалась снаружи, исчезла между коленей Фергала и впиталась в ковер.

Стефани так до конца и не поняла, что случилось дальше. Что-то похожее на кирпич врезалось ей в висок, развернуло ее и отшвырнуло в камин. Она поднялась на четвереньки; выбившиеся из хвоста волосы лезли ей в глаза. В ушах был шум далекого чайника, доносившийся сквозь толщу воды. Он прекратился только для того, чтобы голова Стефани заполнилась рыком животного. Обезьяны в чудовищной агонии.

Она обернулась и увидела, как Фергал ломается пополам и опускает голову к коленям, а потом запрокидывает к потолку, прежде чем снова согнуться, пытаясь стряхнуть что-то омерзительное со своей физиономии. Длиннопалые руки закрывали лицо, достигая лба и уходя в волосы; маска из похожей на паутину белой кости охватывала его голову. Фергал метался по комнате и как будто пытался дышать и кричать сквозь дыхательную трубку. Он споткнулся о кровать, а потом выпал за дверь.

Оторвав руки от лица, смотреть на которое Стефани не могла, он прокричал «Ты ее не отберешь!», и, спотыкаясь, рванулся к лестнице.

Руки Стефани были липкими, и, взглянув на них, она увидела глубокие порезы на той ладони, что сжимала осколок стекла. Кожа выглядела как полоски сырого теста на верхушке пирога. Зеркальный нож сломался в ее руке, когда она упала. Должно быть, Фергал сбил ее с ног ударом кулака.

Было слышно, как он с мычанием и грохотом сбегает по лестнице.

Стефани посмотрела на кровать. Голые груди девушки вздымались и опадали.

На четвереньках, а потом на ногах, Стефани подобралась к кровати.

Где-то в комнате слышался тихий голос. Где? Близко. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что полицейский оператор все еще вещал из телефона в ее кармане, передавая инструкции.

Стефани стащила подушку с лица Светланы.

– Я здесь. Я пришла. Все хорошо. Я здесь. – Она перестала бормотать только когда увидела, что скрывалось под подушкой.

Стефани ползком обогнула кровать и расстегнула наручники на ногах и руках девушки. Маникюр и педикюр на них был превосходный, бестолково отметила она.

Освободившись, Светлана не попыталась извлечь конечности из расстегнутых оков. Стефани забралась на кровать и просунула руки под полубессознательную девушку, подтянула ее выше и прижала к своей груди.

Она привалилась к стене и коснулась рукой подбородка Светланы. Осторожно подняла ее голову, чтобы та не подавилась собственным языком.

Далекая полицейская сирена свернула на Эджхилл-роуд.

Что-то шипело на ковре. Пахло химией и гарью.

Трясущейся рукой Стефани выудила телефон из кармана и сказала:

– Скорую. Ей больно. Ей очень больно. Пожалуйста… пожалуйста, быстрее.

Девять дней в аду

А если бы розы в вашем саду запели странную песню, вы бы сошли с ума.

Артур Мейчен, «Белые люди»

Шестьдесят четыре

Три года спустя

Дом.

«Меня зовут Эмбер Хэа. Меня зовут Эмбер Хэа. Меня зовут Эмбер Хэа».

Кровать, в которой проснулась Эмбер, была как мягкое кресло с широким размахом крыльев. Королевских размеров и обтянутая кожей и синелью: комфортная, оберегающая, заботливая. Матрас был ручной работы и состоял из пятнадцати сотен пружин карманного типа. Вместе с простынями и бельем из мягчайших хлопка и фланели, кровать создавала ощущение уюта, сходного с материнскими объятиями настолько, насколько это было возможно для творения человеческих рук. Эмбер никогда не спешила покинуть покой и тепло постели поутру; она забыла, каким глубоким, тихим и непрерывным может быть сон. Потому что в последние три года он таким не был.

Под конец первой ее недели в сельском доме, и первой же за десять месяцев недели в Англии, трата пятнадцати тысяч фунтов на кровать и принадлежности к ней беспокоила ее меньше, чем поначалу.

«Люди и правда так живут?»

Шесть дней, она провела здесь целых шесть дней и ночей, не выходя дальше сада, но все еще поражалась аромату дома каждое утро. С того момента, как она поднималась с постели, множество запахов, заполнявших простор помещений и оседавших на каждой идеальной поверхности, казалось, собираются, как верные слуги, чтобы поприветствовать ее в новом дне: недавняя краска, свежая штукатурка и терпкие нотки древесины вперемешку с пыльцой новой ткани, испускаемой вафельно-кремовыми занавесками и мохнатыми коврами.

«Может ли это быть моим?»

Если она решала посидеть в гостиной или в столовой, восхищаясь своим новым жильем, мебель из кожи «Аспен», принимавшая форму ее тела, приветливо дышала привилегированностью. А прогулки по дому погружали ее в шикарный резкий запах мастики, шедший от обработанного вручную табачного дубового паркета в холле и комнатах на первом этаже.

Она никогда не открывала в новом доме окон – тройного остекления и оснащенных лучшими замками фирмы «Сэксон». Она держала их закрытыми и запертыми, и говорила себе, что не поддается идее проветрить дом, потому что эти запахи нужно сохранить. Она также знала, что это не единственная причина держать все точки доступа на запоре.

Среди ароматов ненавязчивой роскоши Эмбер соблюдала один и тот же ритуал: проснуться без будильника, сварить кофе на кухне, а потом лениво обойти недавно реконструированный фермерский дом, закончив прогулку в кабинете. Из кабинета она шла в новую ванную. Сбрасывала трусики и футболку и заходила в выложенную гранитной плиткой душевую. Чтобы мыться так долго, что все ее тело начинало исходить паром, пока не наступало время утонуть в белом банном халате.

Спустя почти неделю разнообразные полы сельского дома начали источать ободряющее чувство постоянства под ее загорелыми ногами, неизменности, соединявшейся с необычностью пребывания в новом месте, что особенно утешало, когда она боялась, что пристрастилась к мимолетности.

В это шестое утро, с чашкой горячего кофе в руке, она снова двигалась, осторожно и терпеливо, по четырем спальням на втором этаже, как пациентка, выписанная домой после долгой болезни. Ковры «Верджин», густые, как медвежья шерсть, поглощали ее ступни до щиколоток.

Полы в доме были слишком драгоценны для обуви. Нужно было установить насчет этого правило. Эмбер не желала, чтобы что-то оттуда проникло сюда. Не то чтобы она собиралась в ближайшее время принимать гостей. Но только в этот день она поняла, что обстановка теперь больше напоминает ей не выставочный коттедж, а скорее лучшую комнату престижного отеля, в которой она прожила неделю. Может быть, скоро это место начнет ощущаться как дом.

Эмбер пообещала себе, что никогда не станет принимать этот дом как должное; она всегда будет замечать и ценить то, что в нем есть. Она никогда прежде не жила в подобном месте, и не надеялась, что будет.

Когда она вошла в помещение, избранное в качестве кабинета, воздух, ставший острее от запаха нового кожаного кресла, уколол кончик ее носа. Как всегда, она заставила себя посмотреть в окно, думая о том, что будет дальше: о том, с чем ей нужно было снова встретиться в этой комнате.

Через широкие окна с двойными рамами она видела, как ветер ерошит газон и движется через деревья, огораживавшие сад, нежно качая кончики ветвей. В вышине, покачиваясь, парила чайка, словно на время пойманная невидимым силовым полем, пока не последовала за воздушным потоком в обратном направлении и не улетела. Прежде чем птица скрылась из виду, ее большой клюв открылся, но крика Эмбер не услышала.

Воздух в доме оставался неподвижным, прохладным и спокойным в любую погоду. И малейший сквознячок не касался ее кожи ни в одной из комнат.

«Запечатана».

Даже самые громкие звуки, порожденные внешним миром, не могли, казалось, пробиться сквозь новенькие стены, двери или перестекленные окна в глубоких переплетах. Вчера, пока кофе-машина «Григиа» делала ей эспрессо, Эмбер, положив на плитку ноги со свежим педикюром, смотрела из окон кухни, как над домом пролетает вертолет. Она напрягала слух, чтобы уловить хоть малейшее гудение или жужжание винта, но не услышала ничего.

Открыть двери дома было словно выйти из кинотеатра и вернуться в тиски ненадолго позабытой жары, погрузиться в бешеную энергетику улицы – в то, что люди звали реальным миром.

Глядя наружу, на мягкие контуры кукурузных полей за пределами ее участка, она вытерла глаза. Она чувствовала себя в безопасности.

Она останется здесь.

«Он мой.

Дом».

Шестьдесят пять

К тому времени, как Эмбер перетащила в кабинет все коробки и распределила папки по сделанным из матовой стали шкафам для документов, и после того, как она прикрепила все избранные вырезки, фотографии и стикеры с пометками к пробковым доскам, развешанным по стенам, вид за ее окнами растворился в темноте и превратил армированные стекла в зеркала.

Светового загрязнения от соседних участков не было, потому что не было соседей. Магистралей на расстоянии меньше трех миль тоже не было, и ближайшая дорога была неосвещенной. Соседний город, Шелдон, не был виден с ее участка. Даже если бы кто-то стоял на шоссе, куда выходила подъездная дорога, дома ему было бы не разглядеть.

Кирпичные стены бывшего двора фермы, при поддержке внутреннего кольца рябин, посаженных годами раньше, полностью прикрывали здание с глядевшего на север фасада и боков.

Жителей ближайших домов для нее проверили консультанты по безопасности. В округе жили три фермерских семейства и еще сколько-то мирных пенсионеров. Из рассеянных по округе соседей ни один не отличился криминальным прошлым и не знал, кто она такая. Никакого новоселья тоже не ожидалось. Она была совершенно одна.

Агентство недвижимости нашло эту собственность по заказу, переданному через солиситора. Оно выполнило ее требование полной уединенности с точностью, которая поразила Эмбер, когда она впервые посетила дом.

Почти год назад, когда закончился первый из трех ее океанских круизов, ее привезли сюда от Саутгемптонского порта на машине с шофером, чтобы одобрить находку агентства. После пяти часов размышлений и консультации с архитектором, Эмбер решила: да, именно это место станет ее первым домом; постройка, близкая к декорациям одного из самых счастливых времен в ее жизни, когда она проводила каникулы с мамой и папой в Гудрингтоне и Торки, давным-давно, когда ей было одиннадцать, до того, как мама умерла, – возможно, это был последний раз, когда она была по-настоящему счастлива.

Даже после всего случившегося в последние три года сама идея, что Эмбер может теперь делать анонимные заказы незаметным профессиональным фирмам, созданным для служения богатой клиентуре, все еще сохраняла новизну, погружавшую ее в трясину стыдливости и чувства собственной недостойности. Хотя в последнее время такие вещи ее удивляли меньше. После долгих лет экономии и постоянной нехватки денег, она быстро привыкала к тому, что деньги скрывали и изменяли до неузнаваемости. И даже начинала чувствовать себя не такой виноватой.

Только когда работы в ее новом жилище завершились, и охранная система заработала, Эмбер наконец вернулась в дом, изменившийся до неузнаваемости. Шесть дней назад.

Девять месяцев новой жизни дома прошли под заботой мастеров-строителей и дизайнеров интерьера, которые частично перестроили и полностью отремонтировали дом под ее вкусы. Все то время, пока другие люди искали для нее будущее жилище, а потом переделывали его, Эмбер была в плавании, хотя она покинула землю не для того, чтобы забыть. Плавая по Средиземному морю, вокруг Вест-Индии, Флорида-Кис и восточного побережья Америки, она желала отстраненности и обрела ее. А потом вернулась на сушу, чтобы продолжить искать.

Его.

Ее.

Их.

Эмбер повернулась в кресле и взглянула на свое отражение в окне. Бледное лицо в окружении коротких, иссиня-черных волос посмотрело на нее в ответ. Она никогда больше не будет блондинкой.

Она поняла, что может с удовольствием часами наблюдать, с книгой на коленях и чайником чая под рукой, как там, снаружи, за ее отражением, за границей ее участка, уходят к берегу Торбея холмы. Три мили полей, засеянных кукурузой, окруженных пастбищами для овец, Эмбер созерцала так же, как еще недавно – бурление волнующегося океана.

В первый день, когда она прогуливалась в саду, до нее издалека донеслось нервное блеяние овцы. Она видела птиц на деревьях и на своем газоне, но животных не было. Никто крупнее лисы не мог попасть сюда без ее ведома.

Охранная система была установлена фирмой, одобренной членами королевской семьи и мириадами звездных клиентов. Любой силуэт размером от маленького ребенка и выше активировал галогенные сенсорные фонари и ряд датчиков движения, связанных с сигнализацией, которая вызывала местную охранную контору к телефону за несколько секунд, а к дверям, если Эмбер в этом нуждалась, за гарантированные двадцать минут.

Ворота можно было открыть только изнутри или с помощью брелока, если она шла пешком или подъезжала на своем Lexus RX 450 с внешней дороги. Также Эмбер могла автоматически закрыть любую точку доступа изнутри дома. Расходы на охрану она не ограничивала.

Эмбер откинулась в кресле перед рабочим столом в кабинете. Потягивая из холодного стакана пряный ром с «Кока-колой Зеро», она попыталась вымести из головы эмоции и мысли, и воспоминания, которые накопила за день, пока открывала файлы и прикрепляла к стенам ключевые наглядные материалы. Алкоголь всегда помогал.

Почувствовав себя готовой, она долго смотрела на фото, висевшие на стене над столом. Лица, которым днем уделила не больше мимолетного взгляда, и то – исключительно чтобы найти для них место на стенах, как будто просто развешивала рамки с акварелями, оживляя комнату. Теперь она смотрела им прямо в глаза.

– Я вернулась. Как обещала.

Во время долгого расследования, допросов и написания книги, съевших первый год после ее побега, незнакомки на фотографиях стали казаться компанией подруг. Странное ощущение родства создалось между мертвыми и выжившими жертвами дома. К тому времени, как ее выпустили в мир и она начала работу над первым из двух фильмов, где была исполнительным продюсером, Эмбер знала, что никогда не сможет отвернуться от погибших; они не должны были остаться отверженными и забытыми, какими были много лет.

Помимо тех двоих, с кем она была знакома, – единственного среди жертв мужчины, Райана Мартина, в прошлой жизни бывшего ее парнем, и Маргариты Толки, с которой они недолгое время были соседками, но общались лишь мимолетом, – Эмбер узнала все, что могла, об убитых незнакомках, прочих жертвах: всего их было пятнадцать.

Эмбер выставила пятнадцать чайных свечей на длинной оловянной подставке на дальнем конце стола. Осторожно, с помощью безопасных спичек, которые держала в кабинете, зажгла по свече за каждую из жертв, включая тех двоих, кого до сих пор не опознали, потому что в обнаруженных черепах не было зубов.

Тринадцать жертв были представлены фотографиями. Двух неопознанных женщин на стене символизировали нарисованные розы, белая и розовая. Для нее они были «бродившей по верхнему этажу» и «соседкой по кровати».

Если первых жертв дома – Лотти Рэдди, Вирджинию Энли, Юдору Фрай и Флоренс Стоктон – убитых за девяносто лет до того, как Эмбер ступила на порог дома № 82 по Эджхилл-роуд, и фотографировали по отдельности, то эти снимки не уцелели или не были обнаружены. Журналист-расследователь, Питер Сент-Джон, нашел единственную фотографию, на которой были эти четверо: формальный групповой портрет общества спиритуалистов, называвшихся Друзьями Света. Фото сделали в 1919 году, на банковские каникулы [8], члены общества на нем расположились возле беседки в бирмингемском парке Хэндсуорт.

Это была самая большая из фотографий, висевших на стене, потому что Эмбер увеличила свою копию, чтобы лучше видеть важные для нее лица. Четыре жертвы были обведены аккуратными кружочками черных чернил.

Лицо Вирджинии Энли Эмбер не забудет никогда; лицо, когда-то явившееся ей во сне: глаза раскрыты, тело болтается на ветке дерева.

Две из первых четырех жертв, Лотти Рэдди и Вирджиния Энли, были найдены в фундаменте. Экспертиза показала, что их тела были залиты цементом в двух специально для этого вырытых ямах, а потом укрыты в основании дома, бок о бок.

Другая пара жертв начала двадцатого века, Юдора Фрай и Флоренс Стоктон, были замурованы в каминах. Юдору обнаружили в камине комнаты на третьем этаже, где сначала поселилась Эмбер; она была первым призраком, чей голос Эмбер услышала в первую ночь в доме.

Четвертая женщина, Флоренс Стоктон, была старшей из них: вдова, обнаруженная в заложенном камине спальни на втором этаже, где Эмбер заперли на одну ночь перед тем, как Фергал познакомил ее с комнатами первого этажа. И, видимо, именно Флоренс Стоктон Эмбер слышала читающей писание под потолком. Стих, как она с тех пор обнаружила, был из третьей главы Послания к Титу в Библии короля Якова.

Веревка, использованная для казни четырех первых жертв, когда-то повсеместно использовалась для сушки белья в бирмингемских дворах начала века.

Четверых женщин убили где-то около 1920 года, а затем погребли, не снимая веревок с шеи. Повреждения костей позвоночного столба и то, что веревки были перерезаны, натянутые тяжелым грузом, доказывало, что всех жертв сначала повесили.

Любые подтверждения предполагаемых сексуальных мотивов первых убийств давно были уничтожены разложением. Но у каждого из трупов не хватало пальца.

Это была вторая значимая связь между всеми убийствами в доме на Эджхилл-роуд: нехватка частей тела – ушей, пальцев или зубов, а в случае Маргариты Толки – волос. Первым, что объединяло убийства в доме № 82 во все времена, была причина смертей: удавление петлей.

Питер Сент-Джон, ставший для Эмбер помощником и соавтором в год после ее спасения, отыскал кое-какую информацию о Друзьях Света и их духовном лидере, Кларенсе Патнеме, хотя было ее немного. В свои лучшие годы организация могла похвастаться казначеем, председателем, секретарем и налаженными международными связями с несколькими церквями и спиритуалистическими колледжами. Кларенс Патнем был первым хозяином восемьдесят второго дома по Эджхилл-роуд, когда тот был еще только построен, а также основателем Друзей Света. Вместе с ключевыми фигурами общины он переехал из деревни в город перед Первой мировой. Изначально Патнем был пастором в Монмутшире и уважаемым специалистом по истории дороманской Британии, а впоследствии стал ревностным последователем спиритуализма. Многие верили, что у него был дар ясновидения. Все сохранившиеся сведения о его земном существовании говорили, что он прожил достойную жизнь, а погребли его в церкви святой Марии в Хэндсуорте, среди отцов индустриальной революции.

Питер также обнаружил связь между женщинами, пропавшими в Мидленде в то время, и первыми четырьмя жертвами, запечатленными на фотографии Друзей Света; все они были связаны с домом на Эджхилл-роуд, который группа использовала для проведения собраний. Он даже отыскал информацию раньше полицейских и первым обнародовал историю Друзей Света, и именно статья Питера Сент-Джона в «Санди Таймс» побудила Эмбер выйти с ним на контакт через барристера.

Семьи всех четырех жертв объявили их пропавшими между 1920 и 1924 годами. Хотя изначально полиция считала это подозрительным, ни подозреваемых в убийстве, ни ответственных за их исчезновение так и не назвали.

Члены общества были непримечательны: собрание убитых горем христианских душ, многие из которых потеряли сыновей, мужей и отцов на фронтах мировой войны.

Питер и Эмбер не предоставили подробной информации о первых четырех убийствах в их совместной книге «Никто не уйдет живым», потому что обнаружили не так много доказательств, вещественных или устных. Кто-то, знакомый со всеми четырьмя женщинами, возможно, член Друзей Света, – может даже сам Кларенс Патнем, раз это был его дом, – убил их и спрятал тела в доме № 82 по Эджхилл-роуд. И Питер не раз говорил Эмбер:

– С этой частью будет, как с Джеком-Потрошителем, – никто и никогда не узнает точно, кто совершил первые убийства и почему.

После распада Друзей Света где-то в 1926 году дом почти всегда стоял пустым на протяжении двадцати пяти лет, пока в 1952 году его не купил на аукционе штукатур Гарольд Беннет. Здание оставалось собственностью местной церкви, которой завещал его Кларенс Патнем, и в промежутке между 1926 и 1952 годами люди селились в нем, а потом быстро съезжали, не меньше пяти раз. Объяснения тому, почему жильцы в доме не задерживались, дано так и не было.

Питер Сент-Джон раскопал еще только один интересный факт о ранних годах здания: в годы Второй мировой войны в местный совет поступила жалоба, что дом заняли эмигранты-цыгане: пожилая женщина и ее слепой внук. Их выселили, признали душевнобольными и поместили в соммерсетскую лечебницу во время Блица.

Эмбер прикончила выпивку. Она давно знала, что девять дней, проведенных ею в доме № 82 три утомительных года назад, должны отойти на второй план; она мало что еще могла узнать об этом куске времени. Ее времени. Несмотря на тупики, в которые уперся Питер Сент-Джон, новые поиски должны сосредоточиться на предыдущей сотне лет; истории, произошедшей задолго до того, как она перешагнула порог того места.

В последнем их телефонном разговоре Питер заявил, что разыскал для нее кое-что. Больше он не сказал ничего, но это «кое-что» теперь жгло ее разум огнем.

Шестьдесят шесть

«В БИРМИНГЕМСКОМ БОРДЕЛЕ УБИТ СУТЕНЕР».

Это был первый заголовок. И первая вырезка, которую Эмбер изучала в тот вечер, когда возобновила поиски.

Воспоминания быстро нагнали тошноту.

К журналистам история попала в тот же день, когда их со Светланой нашли в доме два полицейских и врач скорой помощи, первыми прибывшие на место. Эмбер услышала новостное сообщение по радио в полицейском участке. В первые мгновения она не понимала, что говорят о ней и о Светлане. Имен тогда еще не упоминали; как ей хотелось, чтобы так было и дальше.

Новость об «убийстве» изначально попала только в мидлендские газеты и медиа. Но к десяти вечера о следующих сенсационных находках в доме № 82 по Эджхилл-роуд кричали уже в национальных новостях. За несколько недель телевидение Великобритании показало сотни часов репортажей, отслеживавших шокирующие находки на замусоренном заднем дворе в северном Бирмингеме.

Как только стало понятно, насколько это уникальное дело, большинство крупных европейских новостных служб и вещательных компаний также принялись освещать мельчайшие детали расследования. После Европы история быстро нашла международную аудиторию.

«ПОЛИЦИЯ ОБЫСКИВАЕТ САД НА ЭДЖХИЛЛ-РОУД».

Целая стена, от столешницы до уровня глаз, была посвящена исключительно ключевым заголовкам: спусковым крючкам, помогавшим Эмбер упорядочить воспоминания. Ее память послужит основой более широкого расследования, которое она теперь должна была предпринять. Потому что история была еще далеко не закончена.

«СЕКС-РАБОТНИЦА СТАЛА УБИЙЦЕЙ».

У вырезок был общий подтекст. На стене рассказывалась и вторая, более личная история о том, как непрерывно менялось восприятие миром ее прежнего «я», Стефани Бут: жертва, преступница, сообщница, мученица, жертва.

Эмбер подозревала, что может оклеить весь первый этаж дома статьями о прежней своей личности, причем только из британских газет.

«СУТЕНЕР КАСТРИРОВАН И СОЖЖЕН КИСЛОТОЙ: ЧТО СДЕЛАЛА СЕКС-РАБОТНИЦА, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ».

Только сейчас, сидя в кабинете и глядя на лоскутную мозаику вырезок, распечаток с интернет-сайтов и фотографий, сделанных во время изысканий для ее книги, она могла лучше понять, каково было мнение мира относительно Стефани Бут, а также жертв и их убийц. И очень быстро вспомнила, что по большей части оно ей не нравилось и не нравится до сих пор.

«ВТОРОЙ УБИЙЦА ВСЕ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕН».

Пускай ужасы дома все еще были свежи в ее памяти, журналисты были беспощадны. Они заставили ее проглотить особый сорт мстительной травли вдобавок к черному ужасу, сквозь который она буквально проползла, вся в крови и моче.

«ПОЛИЦИЯ СНОСИТ СТЕНЫ».

Это пресса довела ее до того, что два врача назвали «нервными срывами», а не дом. Дом оставил шрамы, забрал у нее то, что вернуть невозможно, но она победила его и сбежала от того, что в нем обитало. Мир, однако, победить было невозможно, а его средства массовой информации были неисчислимо разнообразны. Лучшей защитой для нее было прокричать свою историю прямиком в круговерть соревнующихся голосов; безапелляционных и плохо осведомленных голосов, которые всегда все знали лучше всех. И она прокричала, а затем исчезла.

«Меня зовут Эмбер Хэа».

Но она никогда не простит мир за то, что он сделал, и не будет ему доверять. Из-за того, как он трактовал ее без стеснения и жалости ради собственного развлечения.

«КАСТРАТРИКС ПОЛУЧАЕТ ДЕСЯТКИ ПРЕДЛОЖЕНИЙ О БРАКЕ ЕЖЕНЕДЕЛЬНО».

Слова и изображения на стене мгновенно ожили шквалом дремавших эмоций, которые одновременно заставили Эмбер запаниковать, захотеть истерически расхохотаться, и почувствовать себя так, словно ее сердце взрывается. Проведя год в море, в наблюдении за древней и темной далью, безбрежностью, которая, надеялась она, очистит ее сознание так же, как морская вода очищает ракушки на побережье от всяких следов прежних хозяев, Эмбер боялась вот этих самых вырезок. Потребовалось много времени, чтобы вновь обрести храбрость и волю, дабы вернуться в тот период своей жизни. Она никогда не недооценивала прошлое, но также никогда не представляла, с какой силой может вернуться память. Память способна быть даже сумасшествием.

В тисках ужаса, которому сопутствовало чувство охлаждения собственной крови, Эмбер ненадолго уверилась, что никогда не должна покидать своего убежища.

На всякий случай.

«Стоп!»

Лишь три человека в мире – солиситор, ее агент, и консультант по личной безопасности – знали, что она была здесь, зачем она была здесь, и кто она такая.

«СТЕФАНИ УХОДИТ В ПОДПОЛЬЕ».

У Эмбер не было никаких иллюзий относительно того, почему она сейчас находится в самой большой комнате на втором этаже своего нового дома, зачем она заставила себя усесться в помещении, посвященном одному из худших случаев серийных убийств, похищений, пыток и сексуального насилия, который знала Британия. Она сидела здесь и знала, что так оно и будет, все эти месяцы плаваний – по той же причине, по которой бросила принимать антидепрессанты в первый год после спасения из дома. И хотя она прошла рекомендованный курс помощи жертвам насилия и страдающим посттравматическим шоком, и без возражений согласилась подвергнуться бесчисленным психологическим и медицинским тестам, она противилась большинству возможностей забыть, простить или сгладить пережитое.

Она хотела помнить. И даже когда взяла девичью фамилию матери, Хэа, и превратилась в Эмбер Хэа, анонимную победительницу лотереи, ее жажда истины держалась, как держался ее рассудок.

Может, она и выжила, но не станет обманывать себя, думая, что свободна или когда-нибудь станет свободна. То, что случилось в доме на Эджхилл-роуд, будет – и должно – влиять на оставшуюся жизнь Эмбер и определять ее саму, и никто не сможет убедить ее в обратном. Потребуется долгое время, чтобы вернуть то, что у нее отобрали.

Но главным образом то, что случилось в доме № 82 по Эджхилл-роуд, не закончилось даже тогда, когда ее вынесли из здания на носилках, потому что его до сих пор не нашли.

Фергала.

И то, что он забрал из кишок омерзительной твари, притворявшейся обычным запущенным жилым домом в северном Бирмингеме, тоже не было найдено.

Она.

Черная Мэгги.

Подробности долгого коронерского расследования и теории криминологов, отдела анализа особо тяжких преступлений, команд по поведенческому и географическому профилированию и сбору вещественных доказательств, рассуждения судебных психиатров, аргументы адвокатов и журналистов – все эти данные, рассортированные по стальным шкафам, окружавшим ее стол, были только частью истории: ее приемлемой поверхностью и последней известной главой, но не более того.

Настало время снова погрузиться на глубину. Понимание этого будило в ней не радость, но чувство долга; долга, поддерживаемого желанием развязки. И она собиралась вернуться в то место не только ради себя, а ради ее друзей на стене.

Эмбер проглотила остаток напитка. Потом пошла на кухню за бутылкой рома «Сейлор Джерри».

Она вернулась в кабинет и снова наполнила стакан. Порция была больше, и на этот раз колу она не добавляла.

Шестьдесят семь

«МУЖЧИНА УБИТ КИРПИЧОМ. ЖЕНЩИНА ЗАДУШЕНА».

До того, как полиция привезла ее обратно, чтобы начать вторую стадию расследования, Эмбер никогда не была в саду дома № 82; она видела заднюю половину участка только из кухонных и лестничных окон и знала ее лишь как кусок заброшенной, некрасивой и в то же время необъяснимо плодородной земли, окружавшей забросанную мусором террасу. Сейчас терраса представлялась в ее воображении грязной береговой линией между домом и буйством диких лоз, плодов и сорняков, достигавших почти человеческого роста и тянувшихся до задней ограды сада.

Но полиция долгое время не верила, что ее отношения с садом были столь мимолетны. Журналисты уж точно были убеждены, что это не так, и вследствие этого общественность также уверилась в плотной связи Эмбер с убийствами.

Только назначенное самой себе лечение работой стало действенным избавлением: рассказать собственную историю, подлинную историю, которой большинство отказывалось верить, с помощью Питера Сент-Джона. А потом пересказать ее снова, с помощью режиссера-документалиста Кайла Фримана, в фильме «Тьма ближе, чем свет». После чего добавить веса художественной адаптации своей книги «Девять дней в аду», взяв на себя роль исполнительного продюсера. На «Девять дней в аду» до сих пор стекались зрители по всему миру, а в Британии фильм не сходил с экранов уже четвертый месяц. Это была лишь интерпретация ее истории, но Эмбер признавала, что художественное кино реабилитировало ее образ сильнее, чем освобождение из-под стражи и вердикт по итогам коронерского расследования.

Фильм показывал ее в роли невинной жертвы, роли, в которую наконец-то начали верить, к разочарованию столь многих, для кого пятнадцать убийств и неисчислимое количество изнасилований были недостаточной сенсацией. Им нужен был живой козел отпущения, чтобы излить на него свою желчь, а в некоторых случаях – похоть. Но вернувшийся к Эмбер статус выжившей жертвы никогда не будет признан или поддержан всеми; ей достаточно было заглянуть в интернет, чтобы это понять.

Хотя возвращение к мельчайшим деталям пережитого и всего того, что было обнаружено на Эджхилл-роуд, и оказалось настолько болезненным и выматывающим, что дважды чуть не довело ее до нервного истощения, но в конечном итоге это был правильный и результативный процесс. Для Эмбер книга и фильмы не были развлечением, они были свидетельскими показаниями. И правда в конце концов сделала ее очень богатой.

Эмбер закрыла глаза и вспомнила свои первые задыхающиеся, путаные рассказы в полицейском участке Перри Барра; как она рыдала от облегчения, ужаса, печали и отчаяния, когда пыталась сообщить, высказать так много и одновременно.

Она стиснула веки и двинулась дальше.

Ее раны залатали, а одежду, испачканную кровью трех разных групп, забрали и упаковали в пакеты для вещдоков. Через несколько часов после ее ареста за убийство Драча она рассказала назначенному ей солиситору и детективам, которые первыми допрашивали ее, что по ее представлениям Райан Мартин и проститутка из Албании, известная ей как Маргарита, были похоронены в саду, и возможно, завернутыми в пленку, и возможно, под дубом.

Она была права в обоих случаях.

У двух из последних трех жертв дома обнаружились тяжелые черепно-мозговые травмы. Райана Мартина избили ногами до потери сознания, а затем добили кирпичом. Его пришлось опознавать по характерному родимому пятну на левой лодыжке.

Девушка, известная ей как Маргарита, также перенесла тяжелую травму головы, но умерла от удавления петлей; убийца оставил садовый шпагат на шее, внутри ее полиэтиленового савана. Катушку шпагата, от которого отрезали удавку, нашли в кухне заброшенной квартиры на первом этаже.

Пресса в то время еще не знала, что, в отличие от всех остальных жертв, чьи высохшие и расчлененные останки вскоре обнаружат и вернут на свет из разнообразных неосвященных могил, разбросанных по территории дома, только Маргариту и Райана закопали полностью одетыми. Единственной другой чертой, отличавшей их убийства, были отсутствующие волосы и зубы.

Когда недельной давности труп извлекли из неглубокой могилы, оказалось, что заметную часть волос Маргариты срезали после смерти. Райан потерял шесть зубов, два из верхней челюсти, четыре из нижней. Эксперты-криминалисты нашли лишь четыре зуба.

На протяжении большей части расследования это не считалось значимым по сравнению с тем, что вскоре раскопали – в буквальном смысле этого слова – в том же саду. Дознание служило только для того, чтобы записать известные факты дела и детали тяжелого опыта Эмбер. Что были готовы принять лишь немногие, так это более старую и значимую тайну, о которой она говорила, и которая осталась неразрешенной. Роль, сыгранная в истории украденными зубами и волосами, не будет разгадана, пока не поймают Фергала Донегала; или, как надеялась Эмбер, пока его собственные никчемные останки не обнаружат в месте, столь же одиноком и жалком, как то, где он похоронил своих жертв.

Эмбер закрыла глаза и сжимала кулаки до тех пор, пока ногти не впились в ладони. Переживание всего этого заново будет самой тяжелой частью одиночества в доме. Боль в ладонях вернула ее в настоящее. Она открыла влажные глаза и взглянула на следующий заголовок.

Шестьдесят восемь

«САД ЗЛА: ОБНАРУЖЕНЫ ЕЩЕ ДВА ТЕЛА».

Эмбер поднялась из кресла, чтобы коснуться фотографий Симоны Дубравы и Олены Ковалик, приколотых бок о бок под таблоидным заголовком, который поднял расследование и интерес прессы на новый уровень: они изменили все.

Спустя неделю после обнаружения Райана и Маргариты весь задний двор дома был перерыт, потому что она утверждала, будто тел должно быть больше. И в пяти футах от едва прикрытых землей тел Маргариты Толки и Райана Мартина в первый же день поисков были найдены еще два трупа.

Впоследствии она никогда не думала об одной из девушек, не вспоминая другую; их даже нашли похороненными рядом, словно на фамильном участке кладбища. Девушек объединял также ужасный и болезненный способ, которым они перешли из рук Артура Беннета в объятия смерти.

Наполовину одолев третий или четвертый стакан рома, Эмбер ощутила прилив горечи, превратившийся в отрыжку с привкусом корицы. В этот момент расследования полиция выказала первые признаки неуверенности. А недоверие к заявлениям Эмбер продержалось до тех пор, пока ее, наконец, не выпустили без предъявления обвинений, спустя год после того, как вынесли из дома на носилках, покрытую кровью Светланы и Драча.

Олену Ковалик нашли в заросшем саду, в шести футах от дуба; она лежала лицом вниз под тремя футами черной каменистой почвы и заваленных мусором сорняков. Обнаженный и завернутый в полупрозрачную пленку, труп Ковалик со временем обратился в чудовищный суп из волос, разложившихся тканей и органов, из которого, как мертвые ветви из болота, проступали рябые кости.

Изучив положение костей ног Ковалик и положение удавки, судмедэксперты пришли к выводу, что ее лодыжки когда-то привязали к горлу садовым шпагатом. Это и была причина смерти: шпагат медленно и неотвратимо задушил двадцатичетырехлетнюю девушку, но только после того, как ее закопали живьем в холодную почву.

Могилу Олены Ковалик вырыли в неровной земле в десяти футах от садового сарая, расположенного неподалеку от задней ограды и ряда елей, закрывавших дом № 82 от примыкающих участков на соседней улице.

Останки Симоны нашли в трех футах от Олены, примерно в том же состоянии и тоже лицом вниз. Однако, хотя Дубраве также связали руки и ноги и задушили ее, вдобавок девушку похоронили так, что ее таз и ягодицы были подняты над грудой битого кирпича, словно в жесте соблазнения. В смерти, как и в жизни, ей отказали в достоинстве.

Олена Ковалик была украинкой, Симона Дубрава – чешкой. Было известно, что они работали проститутками на Эджхилл-роуд между 1999 и 2001 годами. Их опознали по зубам и золотым пломбам. Определить, исчезли ли волосы, было нельзя, но у каждой не хватало пальца на ноге. Удушены, а затем изуродованы. Вину за убийства возложили на покойного Артура Беннета, всю жизнь совершавшего преступления на сексуальной почве, последнего владельца дома, которому вскоре предстояло стать самым печально известным строением в Британии.

Эмбер шмыгнула носом и вытерла слезы со щек.

Лишь одну из девушек когда-либо объявляли в розыск: Симону Дубраву.

Семья Олены Ковалик не сообщила властям об ее исчезновении, и Эмбер поняла, что этот факт до сих пор мог вызвать у нее слезы каждый раз, когда она видела ее фотографию. Та же судьба – презрительное забвение – скорее всего, ожидала бы и ее, умри она, задушенная дешевым пакетом Драча.

Когда Эмбер впервые увидела фотографии Олены, в основном сделанные в различных полицейских участках Европы (ее арестовывали в Бельгии и Германии за проституцию и мелкие преступления, связанные с наркотиками), то немедленно вспомнила, где видела девушку раньше: стоящей в саду, рядом с забытым и грязным матрасом, курящей сигарету.

Олена Ковалик торговала собой, чтобы платить за наркотики, на которые ее подсадил в 1996 году прежний парень, мелкий преступник. Неизвестно, как она попала в Британию, но, скорее всего, Олена начала работать на Беннета добровольно, хотя полной информации об их договоренностях найдено не было и, видимо, не будет никогда; в преступном мире редко ведут документацию.

О Симоне Дубраве было известно больше. Она покинула дом и пересекла границу родной страны, не подозревая, что ее виза была поддельной; она думала, что будет работать секретаршей генерального директора компании по разработке программного обеспечения в Мюнхене, но вскоре обнаружила, что ее обманула преступная группировка, после чего ее заставили работать во множестве борделей по всей Европе, изначально в Одессе, где она была вынуждена ублажать дальнобойщиков.

К тому времени, как Симону Дубраву переправили в Англию, проституция была всем, что она знала. Фактически, она была секс-рабыней с семнадцати лет. Она досталась Беннету через кого-то, с кем он познакомился в тюрьме, отбывая срок за попытку изнасилования в 1997 году.

Ко всеобщему ужасу появились предположения, что Симона никогда не покидала дом на Эджхилл-роуд с тех пор, как попала в него; двое свидетелей признались, что она была прикована к постели, когда «развлекала» их. Один был уверен, что не раз встречался с Симоной Дубравой в комнате на втором этаже – той самой, осознала Эмбер, что находилась по соседству с ее собственной.

Когда тот же самый свидетель, бывший регулярным клиентом, узнал от Артура Беннета, что Симона в доме № 82 больше не работает и вернулась домой в Польшу, у него возникли подозрения, но он не нашел в себе силы ими поделиться – в то время у него была жена и трое детей. Свидетель знал, что Симона была чешкой, а не полькой, потому что они часто разговаривали о Праге.

Свидетель, или ее «ухажер», как он себя называл, был расстроен неожиданным исчезновением девушки и признался, что влюбился в нее. Он всегда задавался вопросом, что с ней стало, и даже утверждал, что обсуждал с Симоной Дубравой ее побег от Беннета, которого она ненавидела. Возможно, что подобные планы освобождения Симоны Дубравы ускорили ее смерть. Эмбер знала, что у дома была зловещая способность узнавать о человеке все.

Вопреки совету адвоката Эмбер не раз повторяла детективам, что никогда не была уверена, с того времени, как поселилась в доме, живы ли вообще другие девушки, которых она видела или слышала. Она убеждала полицию, что дважды видела Олену Ковалик в саду и, возможно, еще один раз, когда та поднималась по лестнице и заходила в спальню на третьем этаже.

Полиция нашла достаточно волос Олены Ковалик, чтобы подтвердить, что она действительно когда-то занимала эту кое-как убранную комнату.

Эмбер также предполагала, что это чешка, Симона Дубрава, рыдала каждую ночь в соседней комнате на втором этаже. Подробная криминалистическая экспертиза подтвердила и эту догадку, обнаружив достаточно образцов ДНК девушки.

Ни полиция, ни суд, ни пресса не верили в привидения, что не внушало им доверия к Эмбер, несмотря на поразительную точность ее показаний. Следователи предполагали, будто Эмбер услышала от своих пленителей, «Макгвайров», какие комнаты принадлежали когда-то убитым женщинам, а они, должно быть, получили эту информацию от убийцы девушек, Артура Беннета, прежде чем он умер от постлучевого пневмонита в спальне на первом этаже. Именно это, говорил Эмбер ее солиситор, и случится, если она когда-нибудь скажет, что видела или слышала в доме Дубраву и Ковалик, потому что девушек убили больше чем за десять лет до того, как она приехала в Бирмингем. А мертвые, как известно всем, не говорят и не ходят.

Эмбер настаивала, что они являлись ей, и сверхъестественный характер ее показаний внес вклад в успех ее книги, популярность документалки Кайла Фримана и рекордный успех голливудского фильма. Но паранормальная точка зрения, которую отстаивала Эмбер, стала причиной нелюбви чиновников к ней и ее свидетельствам, а также тотального осуждения семьями других жертв. И это перенести было сложнее всего.

«Ты говоришь, что моя дочь не нашла покоя? Что она до сих пор в аду? Что он все еще насилует их… Ты чудовище, чудовище… такое же чудовище, как он. Как ты смеешь? Моя Келли. Моя доченька. Моя девочка…»

Эмбер никогда не забудет тот день дознания, когда пожилая мать Келли Хьюз, чьи останки нашли в полу ванной на втором этаже, сломалась, и ее пришлось вывести из комнаты. И когда она вспомнила эту сцену, на ее глаза снова навернулись слезы.

– Я не лгу. – Эмбер повторяла это простое утверждение снова и снова – полицейским и адвокатам, и психиатрам, и психотерапевтам, и шокированным родителям – в течение целого года.

Ее собственный отец никогда не лгал, и она следовала примеру добрейшего человека, которого знала. А в самых темных местах значение имеет только доброта.

Шестьдесят девять

«АДСКИЙ ДОМ: ДЕВУШКУ ПОХОРОНИЛИ ПОД ВАННОЙ».

Вот она, молодая и голубоглазая, светловолосая и счастливая. Келли Хьюз. Музыкантка, набожная христианка, несомненно, девственница, поступившая в бирмингемскую консерваторию, чтобы научиться играть на скрипке, но исчезнувшая за неделю до того, как начался учебный год; предположительно, похищенная с автобусной остановки в Уэст-Бромидже в 1979 году. Никто ее больше не видел до тех пор, пока ее кости и плоть цвета запятнанного временем папируса, с безгубым и гримасничающим лицом не были извлечены из-под дешевой ванны на втором этаже дома № 82 по Эджхилл-роуд.

Задушена и завернута в полиэтилен. Но убита и спрятана не Фергалом или Драчом, потому что Хьюз умерла за двадцать семь лет до того, как Макгвайры стали королями гибели и разврата в доме № 82; равно как не погибла Келли и в грязных клешнях осужденного за насилие Артура Беннета.

Вскоре по возрасту останков Келли стало ясно, что Артур Беннет был лишь подмастерьем. А мастером был Гарольд Беннет, его отец – мужчина, убивший в этом доме семь женщин.

Эмбер закрыла глаза. Под ее веками дрожала тьма. Она встала, прежде чем дрожь обернулась падением, и подошла к окну глотнуть свежего воздуха. Потом замерла и передумала открывать окно кабинета. Вместо этого она задернула шторы.

«Слишком много. Слишком много рома. Слишком много воспоминаний, слишком много кошмаров. Слишком много всего и сразу».

Эмбер вышла из кабинета, и закрыла все это внутри.

Дом № 82 затянул ее обратно внутрь себя, выдернул из уюта назад, к темным коричневатым стенам, ближе к сокровищам, с которыми неохотно расстался после ее побега.

Дом снесли; всякий след здания, вплоть до его черного основания, уничтожили и залили цементом, вглубь и вширь. Номера 82 больше не было. Между номерами 80 и 84 находилась гладкая бетонная площадка, которую бирмингемский городской совет подметал дважды в неделю. А в середине бетонной равнины стоял простой памятник, и рядом с ним по сей день укладывали свежие цветы поверх тех приношений, что увяли и почернели.

Но дом уже три года продолжал вторую жизнь в голове Эмбер; в тихом закоулке ее воспоминаний здание № 82 по Эджхилл-роуд было перестроено, кирпичик за кирпичиком. И Эмбер только что вновь призвала дом, до сих пор полнившийся голосами, шагами, криками женщин и жестокими белыми лицами, искаженными оскалом, плюющимися, кричащими…

…и они восстали в своих полиэтиленовых саванах…

…и сидя за столом в черной комнате они все еще в экстазе поднимали глаза к потолку…

…под их невидимыми ногами тяжело распрямилась она и…

…открыла белые глаза.

– Нет!

Эмбер хотелось запустить пальцы себе в голову и выдрать оттуда, из влажных черных корней, вернувшиеся образы тонких женских костей, побуревших от времени и безжалостно брошенных в пыльных полиэтиленовых коконах. И выцарапать лица с фотографий, с их веснушками и улыбками, и мышиными волосами, выцветшими от времени и солнца. Потому что все они снова вернулись в ее разум и бились за внимание. Умоляли об освобождении и спасении. Как делали, когда она дрожала на древних кроватях в тех странных комнатах.

Но Эмбер сказала им, что они должны оставаться на стенах и вне ее сердца; таков был уговор. И не проноситься через ее сознание кричащими детьми, выбегающими из железных дверей какой-то ужасной школы каждый раз, когда она смотрит на их лица.

Пока она шла от кабинета на нетвердых ногах, жестокие слова и оскорбительные взгляды тех, кто вел расследование и допрашивал ее, тоже вернулись к жизни и громко транслировали свои голоса из проигрывателя ее памяти на бесконечном повторе и не затихая. Они перемежались закольцованными проблесками следовательских кабинетов, залов суда, приемных и прочих комнат в учреждениях, которым она потеряла счет; скудно обставленных комнат, где она сидела на пластиковых стульях и повторяла свою историю, повторяла свою историю, повторяла свою историю…

Вы изуродовали его. Вы сожгли его гениталии кислотой.

Вы разорвали его язык пополам своими грязными ногтями.

Вы перерезали ему глотку осколком стекла.

Вы топтали его лицо, когда он был в агонии.

Вы плеснули кислотой в лицо человека.

Несоразмерная реакция… несоразмерная реакция… о чем вы думали?.. Вы ожидаете, что мы поверим, будто вы видели призраков?

– Нет! Нет! Идите к черту! Я не лгунья!

Мысленно она могла вернуться в тот дом в любой момент, в точности как делала каждый день проведенного под следствием первого года.

Полицейские пытались выжать из нее правду повышенными голосами в своих пустых комнатах; ту же самую правду, которую она рассказала через три часа после того, как ее вынесли из того места на носилках.

«Слишком много. Слишком быстро».

Не нужно делать все сразу. Она была неосторожна. Была пьяна. Не следила за тем, сколько стаканов пряного рома с такой легкостью соскользнули в ее глотку, распахивая внутренние двери, как незваные гости на домашней вечеринке; двери, которые стоило открывать лишь одну за другой, день за днем, неделю за неделей, и не слишком много за один раз. Время могло отматываться назад быстрее, чем она была способна думать.

В коридоре за дверью кабинета Эмбер остановилась, пока ее зрение и равновесие частично не восстановились. С большими трудностями, чем хотелось бы ее чувству собственного достоинства, она осторожно добрела до спальни.

Она включила все лампы на втором этаже на своем нелегком пути через дом и все светильники в своей комнате, прежде чем раздеться и забраться в постель.

Семьдесят

Они бились руками в стены.

Вне дома, в полной темноте сельской ночи, удары непослушных рук, которые искали и в конце концов находили окна и двери, доносились до нее, лежавшей в кровати.

Среди ударов и шорохов слышались шепоты голосов, либо монотонных и приглушенных сонливостью, либо заостренных, граничащих с паникой.

– Как меня зовут?.. До того, как здесь… тогда. Некуда… туда, где другая… холод… меня зовут?

Эмбер дрожала от холода и пыталась вспомнить, где находится. Она не могла понять, почему в комнате так темно. Подсознательно она чувствовала, что так быть не должно.

Кто-то бормотал под окном. Возможно, обращаясь не к ней, хотя Эмбер не могла быть уверена.

– А потом ты сказал… я сказала… я бы не… неблагоразумно… Но кто я такая… Ты, ты сказал мне… Ты поклялся… это было… что-то значило… знак… боялась, тем больше я… и теперь я знаю…

Первая, проникшая в дом, начала говорить в холле на первом этаже:

– …вовлечен… ты… ты сказал… не так просто… должна понять…

По ступеням шлепали босые ноги; были и другие признаки движения: возня там, в темноте, как будто кто-то старый и слепой вознамерился найти ее. Голос на лестнице был жестким и обвиняющим:

– Не собираюсь… Отказываюсь. Я сказала. Я сказала… не перестал… и посмотри… что случилось… свет… вообще слушаешь?

Первая гостья, возникшая в изножье кровати, быстро поднялась с пола. Эмбер не видела, кто это, но слышала, как вторгшаяся вздохнула, выпрямившись в полный рост. Плотный полиэтилен шуршал, когда конечности шевелились под своим покровом.

– Который час?

Но не ужас и не шок вышиб Эмбер из сна. Запах старого, грязного дома из прошлой жизни, и запах тех, кто бродил его коридорами и плакал за столькими стенами и дверьми, сгустился как тяжелый черный дым и опустился туда, где она лежала. И проснулась она, задыхаясь от вони этих существ.

Семьдесят один

Эмбер сидела в кухне и смотрела, как солнце встает над деревьями в конце сада.

Она была пьяна. Полупустая бутылка рома, обезвоживание и ощущение, что ее укачало, были достаточными признаками неумеренности. И еще она слишком быстро и глубоко погрузилась в лица и истории, запертые в кабинете. Так много знакомых глаз, улыбающихся со старых фотографий по соседству с желтеющими вырезками, почти что забытых уже в мире за ее дверьми, заставили возникшие воспоминания выйти из-под контроля.

«Вот и все».

Никто, близко подошедший к пониманию того, что она испытала и что она знала, не будет винить Эмбер за ночные кошмары, которые она будет испытывать до самого конца своей жизни. А после окончательного монтажа «Девяти дней» она не рассматривала историю дома 82 по Эджхилл-роуд и свою ведущую в ней роль настолько близко и внимательно, как вчера. Окончательный монтаж завершился год назад. Так что причина нынешнего рецидива была очевидна. А когда ты одна, как она прекрасно знала, нужно еще больше времени, чтобы успокоиться.

Эмбер включила радио, настроила на местную станцию. Вполуха слушала жизнерадостный репортаж об урожаях в южном Девоне: размеры фруктов, томатов, картофеля, зерна, коммерческие сады расцвели как никогда, лучшая жатва за многие десятилетия. Она каждый вечер смотрела те же самые новости по местному телевидению. Оптимистичные сообщения улучшали ей настроение. Это было хорошее время, это был хороший знак. Она была в обители красоты и плодородия; ее исцелят природа, морской воздух, солнце…

Но как ей было унять тревожное ощущение, то, от которого она не смогла избавиться, что напугавший ее кошмар явно отличался от тех, что снились ей в первые два года после побега оттуда? И он отличался от снов, приходивших к ней в море, как по яркости, так и по отчетливости. Те сны были бессмыслицей, фрагментами прошлого, ожившими и перемешавшимися с нынешней ситуацией: Драч слонялся по палубам корабля, одетый как подросток, и пытался продавать наркотики восьмидесятилетним богачам; Фергал стоял за штурвалом, одетый в белую форму, его рыжая морда ухмылялась из-под козырька фуражки; Друзья Света проводили сеанс за соседним столиком в ресторане.

Шрамы от пережитого проявлялись странным образом. Шорох и шелест пленки никогда больше не станет просто фоновым шумом; полиэтилен утратил свою утилитарную невинность три года назад. Она не сможет жить там, где есть вид на поздневикторианский дом; сама конструкция некоторых зданий заставляла Эмбер внутренне содрогнуться, когда она проходила мимо. Ей случалось выбегать из комнат, демонстрируя свою неприязнь к запаху лосьона после бритья от «Пако Рабан», вызывавшему панические атаки. От первого взгляда на остриженные волосы на выложенном плиткой полу парикмахерской, куда она зашла, чтобы обрезать свой длинный хвост и выкрасить остаток черным, ее замутило. Она не могла терпеть пыль на полу любой комнаты, в которой оказывалась, и отказывалась ложиться спать в комнате с камином; прежде чем она вступила во владение фермерским домом, все камины в нем разобрали, а дымоходы заложили.

Она едва помнила большинство недавних снов после пробуждения, от них сохранялись только остаточные страхи, прекращавшие тревожить Эмбер, когда она сознательно смотрела в лицо их очевидной нелепости при свете дня. От некоторых кошмаров она до сих пор кричала и плакала во сне, но таких было все меньше и меньше. Шок от сюрреалистических сцен ослабевал по мере того, как время оставалось за кормой жизни, которую она направила по новому курсу, по мере того, как все большие расстояния отделяли ее от того места.

Минувшей ночью сон был другим. Он обладал такими свойствами, каких у сна быть не должно: запахами, температурой, звуками и голосами, слишком громкими, чтобы происходить из путаницы в бессознательном мозге.

Она была в своем доме, Эмбер была в этом уверена, но он трансформировался в иное здание, то, в котором она тоже когда-то видела сны, точно такие же яркие; а еще она пережила там события, которые были невозможны, как говорили ей врачи, терапевты и психологи – терпеливо, спокойными голосами, в столь многих умиротворяющих комнатах.

Сон пришел слишком легко, словно призванный самим фактом того, что она думала о доме и мертвых девушках, позволила своему сердцу коснуться их.

«Что я сделала?»

Эмбер следила за часами на микроволновке. Как только полностью рассветет, она выйдет на улицу и… сделает что-нибудь… поедет. Поедет куда угодно. Может, навестит ближайший город или морской берег, сходит в аквариум, в зоопарк, прокатится на паровозе, прогуляется по пляжу, выпьет кремового чая [9], потому что быть одной в новом доме ей больше не хочется.

Желание уйти из дома разозлило ее.

«Уже?»

Ей казалось, что сельский дом ее обманул, как будто он заново научил ее получать удовольствие, но использовал обещание счастья как приманку.

Решив принять душ и переодеться, она замерла у подножия лестницы и посмотрела наверх, на гладкие стены и перила из розового дерева. Ее желудок сжался вокруг кофе и остатков рома. Шея и плечи напряглись. Она опасалась подниматься по этим ступеням и заходить вглубь своего прекрасного дома. Наверху, в кабинете, хранились реликвии, которые заставят ее видеть ужасные сны, снова и снова, в том месте, где она хотела жить мирно.

«Это никогда не закончится, потому что ты ему не позволишь.

Сожги все нахрен!»

Прижав к щекам широко растопыренные пальцы, Эмбер закрыла глаза. Прошло не меньше года с тех пор, как она чувствовала себя вот так; с тех пор, как ей было так плохо. Она почти забыла, насколько ей может быть плохо.

Ты што, думала, што сможешь просто уйти, детка? Што мы тебя не найдем, ага? Да ты смеешься, девочка.

Ага. Ага. Ты нам задолжала за комнату денег на три года. Хо, хо, хо.

А ты думала, што Макгвайры – это тебе манды какие-нибудь?

«Прекратите! Прекратите!»

Она открыла глаза.

Не впускать их. Только не их голоса. Больше никогда. Потому что когда она услышит писк тех крыс, с которыми разобралась в том засранном доме, то увидит перед собой два жестоких и костлявых лица. Она начнет диалог, разговор, который терпела почти каждый день в течение года после того, как спаслась от них, пока они болтали и потешались, и манипулировали, и выворачивали ее разум. Понадобился год когнитивно-поведенческой терапии, чтобы утихомирить их голоса.

Эмбер поднялась по ступеням.

На полпути она заметила пыль: огромный клок черно-серой дряни нахально лежал посреди ступеньки.

Семьдесят два

Эмбер вспомнила, как ее инструктор по вождению спрашивал: «Кому вы сигналите?» – разозлилась и выключила поворотник.

Она получила права за два месяца до того, как отправилась в первый океанский круиз, и теперь инстинктивно включала сигнал каждый раз, когда поворачивала «Лексус», даже если машин на дороге не было. Однако все, что хоть чуть-чуть увеличивало безопасность, было хорошо; безопасности слишком много не бывает.

Эмбер поставила машину на ручник и потянулась за брелоком на ключе, торчащем из зажигания. Как только она нажала кнопку в центре брелока, по металлическим прутьям ворот в конце дороги прошла дрожь. Замки отщелкнулись, и створки начали открываться.

Назад, в укрытие: домой.

В начале, а теперь и в конце первой недели она видела одну и ту же белую машину на дороге снаружи своего дома. Эмбер знала, что она принадлежит ближайшему соседу, так что бояться было нечего. Она не замечала, чтобы мимо проезжали другие машины. И вообще водители этим шоссе почти не пользовались, и это было к лучшему, потому что ширины асфальта едва хватало для одной легковушки.

Бросив взгляд на заднее сиденье, она обозрела итоги успешной поездки по магазинам, завершившейся за час до заката. Она провела день, катаясь между Тотнесом и Торки, и отправилась домой в семь вечера, потому что ненавидела ночную езду. Приобретенные на рынке свежие фрукты и органические овощи были аккуратно уложены в тканевые хозяйственные сумки, которые она держала в машине, дабы исключить возможность, что ее покупки когда-нибудь будут упакованы в полиэтилен. Две совы из поделочного камня, предназначенные для веранды на заднем дворе, не уставали ее радовать, как и цветы для клумбы, а также дышащие и каменные горшки, купленные импульсивно, когда ей вдруг овладела идея сделать дом более «своим».

Журналы и приличная кипа книг из магазина «Уотерстоунс», плюс десяток DVD и два бокс-сета с сериалами от HBO, которые она пропустила за время круизов, должны были обеспечить приятные вечера на несколько недель вперед. Все остальное, что она позабыла купить в начале недели, каталось в плечевой сумке, свалившейся с пассажирского сиденья в нишу для ног.

Ворота завершили свой содрогающийся путь и были теперь открыты. Эмбер сняла «Лексус» с ручника. Повинуясь еще одному укоренившемуся инстинкту, она посмотрела в зеркало заднего вида.

Машин на дороге позади нее не было, но кто это стоял у обочины на углу, где живая изгородь, повернув, скрывалась из виду?

Эмбер вздрогнула и убрала ногу с педали сцепления. Ее бросило вперед. Машина все еще стояла на передаче. Двигатель заглох. На приборной панели вспыхнул огонек, и что-то тревожно запищало в унисон крику у нее в голове. Она нашарила ключ и быстро завела машину снова.

Лексус заворчал и ожил. Эмбер обернулась и посмотрела в заднее стекло.

Дорога за ее машиной была пуста.

– Ну уж нет!

Она ударила по кнопке на подлокотнике. С гудением поднялись окна. Эмбер дала задний ход и выехала на шоссе, повернувшись в том направлении, где видела фигуру, потом сдавила брелок, чтобы закрыть ворота.

Положив одну руку на руль, а второй перебросив рычаг на третью передачу, она разогнала двигатель и помчалась по дороге к повороту.

На полях напротив ее дома не было борозд, живая изгородь была слишком густой, чтобы через нее пробраться, и пешеходной дорожки тоже не было, только узкая сточная канава, неширокая, поросшая травой, обочина, а потом асфальт. Когда она впервые увидела дороги возле своего дома, они напомнили ей бобслейные трассы. Если кто-то стоял на повороте, там, где асфальт скрывался из виду, этот человек должен был все еще быть в поле зрения, когда она выехала на шоссе.

Могло ли мужчине – потому что это был мужчина, и очень высокий – вообще хватить времени на то, чтобы скрыться, пока она заводила двигатель и разворачивалась? Может быть, но ему пришлось бы двигаться очень быстро, чтобы исчезнуть из поля зрения. Даже на таких длинных ногах это было бы нелегко. Возможно, он лег в канаву, чтобы спрятаться. Может, если человек ляжет ничком, его будет не видно с дороги. Но при ближайшем рассмотрении, с обострившейся от тревоги и страха наблюдательностью, она заметила, что поросшая травой сточная канава была неглубокой; даже кролик не скрылся бы там от ее взгляда.

Эмбер замедлилась и перевела «Лексус» на вторую передачу, чтобы свернуть. Она затаила дыхание, когда ее машина заглянула за изгиб дороги.

Ей представился вид долгого пустого подъема на вершину холма, по которому она так недавно спустилась. На дороге никого не было.

Но она видела фигуру мужчины. Мужчины, стоявшего на траве обочины, глядевшего прямо на ее машину. Он следил за ней, в этом Эмбер не сомневалась; такую фигуру она не могла себе просто вообразить.

«Или могла?»

Эмбер доехала до первой части шоссе, достаточно широкой, чтобы можно было развернуться. Разворачиваться пришлось в десять приемов – настроение подточило ее внимательность и контроль. «Лексус» заглох еще раз, прежде чем она смогла направить машину обратно к дому.

Во время медленного возвращения она снова вглядывалась в кусты по обе стороны дороги, выискивая промежуток в листве, через который долговязый мужчина мог ускользнуть в поля, чтобы залечь там и ухмыляться, довольный собой, после того, как намеренно показался ей.

«Потому что он отыскал тебя.

Сон. Знак».

Ее желание вернуться на подъездную дорогу и закрыться в стенах своего владения было так велико, что Эмбер прогнала «Лексус» через ворота, как только металлические створки пролязгали и протряслись три четверти пути, и едва не расцарапала одну из блестящих черных дверей о воротный столб. Здесь датчики движения включат сигнализацию, если кто-то переберется через стену у ворот.

Эмбер остановила машину рядом со входной дверью. Забыв о покупках, вывалилась из «Лексуса» и побежала к крыльцу. Вращая глазами, чтобы не выпускать из виду палисадник, деревья и верхушки стен, она впустила себя в дом. Потом закрыла дверь.

В холле, который она никогда не была настолько рада видеть, Эмбер поняла, что в панике забыла в машине сумочку. А это значило, что перцовый баллончик остался в «Лексусе». Она вспомнила, что держит запасные в тумбочке, рядом с кроватью, в которой до недавнего времени спала так мирно.

Сжимая в одной руке мобильник, нашаривая пальцами другой тревожную кнопку внутри серебряного кулона, висевшего на шейной цепочке, Эмбер бросилась к лестнице. И чуть не упала, достигнув второго этажа.

Вид мыши с длинным черным хвостом не поразил бы ее так, как вид комка пыли на верхней ступеньке: серого, мохнатого, не больше мячика для гольфа, за которым волочились щупальца – похоже, из черных волос.

«Он внутри».

Эмбер нажала тревожную кнопку. Потом застыла, когда в коридорах, как на первом, так и на втором этаже, завопила сигнализация.

Цепляясь за стену – страх лишил ее равновесия – она двинулась к спальне и поняла, что среди воя сигнализации не сможет услышать проникшего в дом человека.

«Доберись до спальни. Достань его. Достань его. Достань его».

Понадобился отчаянный, бездумный рывок, чтобы добраться до порога спальни; Эмбер боялась, что он будет стоять за дверью, или лежать на полу возле кровати. Ей придется установить по всему дому зеркала, наподобие тех, что вешают для безопасности на дорогах, чтобы она могла убедиться, что каждая из комнат пуста, прежде чем зайти.

В комнате никого не было.

Тем не менее, она не могла достаточно быстро добраться до прикроватной тумбочки, чтобы открыть свой оружейный склад. Наконец, она отыскала на кольце с ключами от дома и машины тот, что подходил к запертому металлическому футляру.

Эмбер открыла коробку, откинула крышку. Вырвала черную «Беретту» из ее серого губчатого гнезда; незарегистрированный пистолет она купила онлайн, когда разобралась, как сформулировать запрос на интернет-форуме.

Сняв пистолет с предохранителя и стиснув его в руке, она вытащила из тумбочки перцовый баллончик, засунула его в задний карман джинсов, и подбежала к двери, чтобы запереться в спальне. Визг сигнализации сделался тише.

Ее телефон вибрировал; мелодии она не слышала из-за тревоги. Эмбер ответила на звонок. Это была охранная фирма.

– Простите, я не хозяйка дома, – сказала она оператору, который едва успел закончить свою минималистичную вступительную речь. Но того, что она сказала, хватило: это был код для быстрого реагирования.

– Можете сказать, где именно в доме вы находитесь?

– Хозяйская спальня.

– Пожалуйста, запритесь внутри.

– Уже.

– Взломщик находится внутри или снаружи дома?

– Не могу сказать.

– Он все еще на территории дома?

– Не знаю.

– Команда вскоре прибудет. Пожалуйста, не вешайте трубку.

К тому времени, как двое из «Преториан Секьюрити» завершили поиски и уехали, уже стемнело.

Эмбер смотрела из кухни на свет их фонарей в полях за дальней стеной сада; огоньки скакали вверх и вниз, пока мужчины были вынуждены бегать за своими псами, выискивая любые следы вторжения.

Агенты охранной службы, или «оперативники», в конце концов вернулись в дом, чтобы сообщить, что вторжения не было; ни один датчик по периметру не сработал, а это значило, что никто не перелезал через ворота или стены, окружавшие участок.

Мужчины были убеждены и убедительны, когда говорили ей, что возможность быстро укрыться в живой изгороди, которая была непроходимо густой, «чтобы даже перепуганный скот не выбежал на дорогу», была «крайне маловероятна». Хотя они согласились, что тот, кого она заметила, мог перепрыгнуть через изгородь с дороги и что «кустарник был в достаточной степени гибок, чтобы восстановить свою прежнюю форму».

Оперативники были очень профессиональны и восприняли ее утверждения всерьез. Она хорошо видела, что думают о ней люди, и была уверена, что оба они могли понять, насколько девушка перепугана, едва взглянув на нее. Сигнализация и датчики движения были проверены и признаны превосходно работающими, и двое агентов теперь осматривали территорию снаружи ее владений. Больше они сделать ничего не могли.

Но он был снаружи, и что-то вторглось в ее дом.

«Вот это».

Эмбер поместила второй отвратительный комок пыли на газетный лист на кухонной стойке. Один она могла еще принять как случайность; два означали неестественное происхождение.

Она обвиняюще уставилась на второй комок, а затем на его соседа, которого не так давно выловила из кухонной корзины для мусора. Потыкала в комья лакированной палочкой из китайского столового набора, подаренного ее агентом на новоселье. Плотная и серая пыль окружала и облепляла что-то, похожее на несколько длинных черных волос, образовавших круглый каркас внутри этой дряни.

После того как строители и дизайнеры покинули дом, все здание вычистили профессионалы. С тех пор, как Эмбер заселилась, она не видела ни пылинки. В своих странствиях она всегда обращала внимание на пыль. Такая, как ей казалось, собирается в старых зданиях, плохо изолированных, с щелями между плинтусами и полом – пыль, летающая по комнатам, полнящимся мельчайшими частицами минувших лет.

Пол и основание под ним были уложены недавно; по приезду она восхищалась мастерством рабочих. Ни в одной из комнат не было щелей у стен, где могла скопиться, а потом выброситься в ее сияющий новый мир такая вот грязь, да еще и всего за семь дней.

Возможно, пыль выбралась из-под ступеней лестницы. Дерево на них было заново отлакировано, однако сами ступени были в доме изначально.

Мобильник Эмбер завибрировал, и она подскочила, потом схватила телефон, чтобы посмотреть, кто звонит; номер знали немногие.

«Джош».

От неожиданного прилива облегчения при одном только виде его имени у Эмбер закружилась голова.

– Слава Богу.

– Я был за рулем, когда ты звонила, – сказал он. – Шоссе. Свернул на обочину, как только смог.

Эмбер слышала его, но не воспринимала его объяснения. Она не узнала свой голос, когда сказала:

– Он здесь. Я его видела. Снаружи. На дороге…

– Не спеши. Его? Фергала?

– Я видела его меньше часа назад.

Семьдесят три

– Уверена? Ты его хорошо разглядела?

– Да. Нет. Но сколько на свете таких высоких людей? Это был он.

– Во что он был одет? Я немедленно передам описание в полицию.

Эмбер попыталась вспомнить, что увидела на самом деле, в промежуток не длиннее секунды до того, как ее машина заглохла.

– Не знаю. Потому что солнце садилось у него за спиной. Я видела только силуэт.

Но это был силуэт человека, которого она узнала бы где угодно.

Она потерла руки; они покрылись мурашками при воспоминаниях о возможном росте фигуры, и о том, куда смотрела длинная костлявая голова.

– Как вообще он мог узнать, что ты там? – Джош изо всех сил пытался поддерживать сочувственный тон, но Эмбер знала, что он ей не верил. Он всегда сохранял в основном невысказанные сомнения относительно ее показаний, относительно ее нормальности. Она не могла его винить. Так было со всеми, всеми, кто на нее работал. Все думали о ней одно и то же: что переутомление и депрессия, и тревожность так повлияли на нее, что она начала галлюцинировать с первого дня жизни в доме на Эджхилл-роуд. Что у нее гипермания, как предполагал один из врачей, и что она сделалась остро параноидальной из-за того, что они с ней сотворили и угрожали сотворить. Виновата травма. Виноват шок. Виноваты постоянный ужас и неотступный страх перед собственной смертью. Виновато длительное ожидание пыток и изнасилования. Виноваты неволя и неспособность контролировать свою судьбу.

Ее нестабильное состояние мешало расследованию с самого начала: об этом ей сообщали не раз, в корректной и некорректной формах. Но Джошу она платила, и ему приходилось воспринимать ее всерьез. Джош всегда признавал, что ее страх был подлинным – на это он не жаловался – но не мог поверить в то, что она говорила об иных вещах.

Глаза Эмбер жгло от слез. Ее потрясение оставалось неслышным, пока она не всхлипнула.

– Я еду. Дай мне три часа. Я в Вустере.

Эмбер откашлялась, протерла оба глаза рукой.

– Пыль, и он… у меня был сон. Новый. Здесь, внутри. Они были здесь. Они пробрались внутрь, Джош. Они были в моей комнате… – ее голос сорвался.

– Хорошо, хорошо, я выезжаю. Полагаю, твой «маленький друг» с тобой? – в голосе Джоша сквозило неодобрение того, что она обзавелась оружием в то время, как он на нее работал. Вопрос он задал не для того, чтобы убедиться, что она готова защищаться; он боялся, что Эмбер может застрелить себя или одного из соседей, который по глупости решит выгулять на ее подъездной дороге собаку.

Эмбер хлюпнула носом.

– Я готова. Готова встретить этого козла. Я почти хочу, чтобы он показался. Ты знаешь, вот это безумнее всего. Часть меня даже радует идея прикончить эту тварь. Прикончить его.

Она забыла страх, чтобы воспламениться яростью. Даже руки у нее задрожали. И это было хорошее чувство, если, конечно, слово «хорошее» сюда подходило. Оно казалось естественным, необходимым, и жизненно важным, и неостановимым; она не могла бы унять его даже если бы захотела. Они даровали Эмбер эту ярость в ту ночь, когда заперли в квартире на первом этаже. Где обитала она.

На заднем плане, за границей ее мыслей, которые полыхали красным и заставляли ее скрежетать зубами, пока не стало казаться, что те сделаны из глины и слипаются воедино, она слышала голос Джоша. Строгий голос, постепенно набиравший громкость:

– Так, Эмбер. Эмбер! Послушай меня. Эмбер, мне надо, чтобы ты успокоилась. Обдумала это хорошенько. Эмбер, ты меня слушаешь?

Но она его не слушала. Это был ее дом, ее святилище; она страдала ради него, и заслужила его, и заплатила за него большим, чем просто деньги. И этот крысомордый хрен не смел возвращаться, чтобы угрожать ей и запугивать ее.

Ломать ее.

– Я ему не позволю! Не позволю! Где он? Джош? Где этот мудак? – она поняла, что кричит, через несколько секунд после того, как начала. – Три года! Три года, а он все еще свободен. Она с ним. Она! Почему ты не можешь их найти? Почему? Почему, Джош? Потому что он забрал ее из дома. Вот почему. Ее так никогда и не нашли…

А потом она прошептала в пораженную тишину в телефонной трубке:

– Она спрятала его. Спрятала его, Джош. Только так Фергал мог сбежать. Она знает, как прятаться. Она пряталась в том доме сотню лет. Почему никто из вас мне не верит?

Джош молчал. Даже он не знал, что сказать. Он был в Ираке и Афганистане; он участвовал в войнах, и Эмбер была уверена, что ему случалось убивать. Теперь он был телохранителем у богачей и их детей, потому что Джош умел видеть угрозу и все, что могло быть подозрительным или рискованным; он был специалистом по безопасности. Он знал, как прятаться и как прятать людей от их врагов. Но даже человек вроде Джоша не был ровней для нее.

«Для нее.

Для Мэгги.

Черной Мэгги».

Слова грохотали глубоко и глухо, ритмично, как маленький барабан под невидимыми руками, в деревянном ящике, в черной комнате, откуда открывались двери в иное место, которому не было видно конца.

– Примерно через час я сверну на обочину и отзвонюсь, – Джош изо всех сил пытался оставаться спокойным и профессиональным после того, как она наорала на него и практически обвинила в том, что он ее подвел. – Потом еще раз позвоню, когда буду подъезжать к дому. Будет уже поздно. Но ты постарайся оставаться спокойной, пока я до тебя не доберусь.

Эмбер всхлипнула.

– Никаких новостей нет? Можешь мне хоть что-нибудь сказать?

– Прости. Нет. – И она знала, что, говоря это, Джош пытался понять, как неграмотный рецидивист ростом выше шести футов, с ограниченными средствами, в грязной одежде и с руками, выпачканными кровью, без известных друзей в западном Мидленде, с половиной лица, обожженной концентрированной серной кислотой, мог три года скрываться и не оставить ни намека на свое местоположение. Кроме тела медсестры из отделения экстренной медицинской помощи, за которой он прокрался домой, заставил ее обработать свои раны, а потом задушил ее же собственными колготками спустя день после того, как сбежал из того места.

Эмбер набросила кухонное полотенце на газету с пылью, а затем отвернула крышку с бутылки рома.

Семьдесят четыре

В саду были люди. Мужчины в белых костюмах с эластичными манжетами и резиновых ботинках. Некоторые из них двигались. Их лица скрывались под масками и капюшонами. Мужчины обходили ямы, выкопанные в черной земле. Они носили по узким тропинкам, выложенным дощечками, синие ящики, лавируя между ямами.

Одно из отверстий в земле было накрыто белой палаткой. Через ее вход Эмбер была видна согнувшаяся фигура, очищавшая что-то, что держала у самого лица.

На заднем дворе установили ширмы из брезента, чтобы люди не заглядывали в сад, и кукуруза в полях, океан вощеных листьев, колеблемых ветром до самого моря, которое плескалось и пенилось о каменистый берег, была скрыта от ее взгляда. Но она слышала, как там, вдали, шумят растения и море, старое вечное море.

На самой длинной ветке дуба, росшего посреди лужайки, были повешены за шеи четыре женщины, склонившие головы набок, как любопытные птицы. Они следили за движением под своими обутыми в ботинки ногами, пока мужчины в белых костюмах извлекали из ям все больше похожих на палки коричневых предметов. Они убирали палки в прозрачные пакеты, а запечатанные пакеты осторожно укладывали в синие пластиковые ящики.

Громко вибрирующая машина высасывала воду из ямы, выкопанной возле дома. Рядом с машиной стояла и курила женщина. Эмбер не хотела встречаться с ней взглядом, но знала, что та смотрит на нее.

Прожектора в небе высвечивали части сада белым, а другие оставляли в темноте. Эмбер не могла сказать, что было тенью, а что – человеком, поскользнувшимся в грязи, которую дождь делал только хуже. Она посмотрела в небо. Видны были только четыре больших прожектора и никаких звезд. Иногда прожектора облетали дом, иногда просто зависали. От звука винтов она нервничала, потому что знала, что за ней наблюдают и снимают ее.

В полях сбоку от своих владений, через ветки деревьев, она видела горящие свечи ночного бдения. Слышалось пение группы женщин, разбивших лагерь в поле несколько дней назад.

Внизу, в доме, гомонила толпа людей. Все они говорили друг с другом одновременно.

Голос за ее спиной позвал Эмбер по имени. Мужской голос, который она узнала, и глаза ее наполнились слезами от мысли, что Райан так близко. Но с ним что-то было не так, и когда он позвал ее снова – «Стефани» – прозвучало это так, будто рот у него был набит едой.

Она отвернулась от окна и посмотрела на красную дверь спальни, сейчас открытую и касавшуюся изножья кровати. Фигура, лежавшая на кровати, отвлекала Эмбер от Райана; она видела только верхнюю половину тела с раскинутыми руками. Лицо было скрыто. Человек в кровати не двигался.

– Стефани, – повторил Райан; слово было влажным, шипящим и не таким четким, как раньше, как будто он с трудом двигал челюстью вокруг распухшего языка. Он отвернулся, уронил голову. – Принессс тфой сссалог.

Она была уверена, что, говоря это, он истекал слюной, потому что Райан издал сосущий звук, как будто втягивал что-то обратно в рот.

– Я не хочу опоздать на работу, – сказала ему Эмбер. – Можно, я останусь у тебя? – спросила она, напуганная окружавшим ее зданием. Она не хотела провести в сельском доме еще одну ночь.

Свет за дверью спальни мигнул и погас, погрузив и без того тускло освещенный коридор во тьму. На выключателях стояли таймеры. Она больше не видела ног Райана в дверном проеме.

Эмбер выбежала в коридор третьего этажа дома. Она жила не здесь; она жила этажом ниже, в комнате с черными стенами и зеркалами.

Она слышала, как он идет вниз по лестнице. Свет от фонарей в саду скользил по лестничному окну, но Райан не смотрел на нее и, спускаясь, отворачивал лицо.

Когда Эмбер оказалась этажом ниже, Райана там не было. Она продолжала звать его по имени.

Здесь, внизу, ей было трудно слышать собственные мысли. Она не была уверена, слышится ли шуршание пленки из дверей, что вели в темные комнаты, или это голоса исходят из стен.

* * *

Эмбер разбудил телефонный звонок. Она резко села и сказала:

– Райан. Я не могу найти…

А потом осознала сразу все: она лежала на диване в гостиной своего дома, шторы были задернуты, телефон, вибрируя, полз по журнальному столику, телевизор все еще работал, а фильм, должно быть, кончился, потому что она видела меню диска на большом экране, висевшем на стене. Она уснула и увидела кошмар.

«Слава Богу».

Но вся эта информация о своем положении и окружении запутывала ее. Потому что кто-то взбегал по лестнице снаружи комнаты, и она поймала взглядом его ускользавшую тень, когда садилась.

Эмбер посмотрела на потолок.

В комнате сверху загремели, а потом стихли шаги.

Она потянулась за телефоном и попыталась разобраться, какая комната находилась прямо над гостиной.

«Твоя спальня».

Эмбер схватила телефон и ответила на звонок Джоша.

– Эмбер, это я. Я…

Она оборвала его голосом столь напряженным, что сорвалась на визг:

– Он здесь.

Семьдесят пять

– Только ты и я, Эмбер. В доме никого больше нет.

Хотя пространство под крышей было не более чем узким проходом, Джош залез на чердак со своим «Маглайтом» [10]. Он быстро и тихо обошел весь дом, пока Эмбер ждала на кухне, затаив дыхание и ожидая шума борьбы наверху. Но она услышала Джоша только однажды, когда тот открывал дверь в гардеробную. Он был третьим за день человеком, обыскивавшим дом в поисках чужака.

Джош плюхнулся в мягкое кресло в гостиной, и кожаная обивка вокруг его плеч заскрипела. Он испытывал облегчение, потому что его клиентка цела, она это знала. С Джошем она чувствовала себя в безопасности, и пока что не набралась духу, чтобы спросить его, как долго он может оставаться с ней в доме. Эмбер знала, что он востребован, в основном для защиты детей сверхбогачей от похищений. В первые два года после спасения от Драча и Фергала она была постоянно окружена людьми. На третий год она захотела остаться одна и начала поддаваться уверениям полиции, что Фергал давно мертв. Но теперь она обнаружила, что жалеет о своем решении не нанимать в Девоне постоянного телохранителя.

Когда она впервые встретила Джоша, два года назад, после того, как пришли аванс за книгу и деньги за серию публикаций в газетах, Эмбер смогла лично нанять кого-то для поисков Фергала вдобавок к безуспешной полицейской охоте на него. Она с трудом поверила, что Джош когда-то служил в армии, а тем более в спецподразделении. Он не был высоким и не выглядел спортивно сложенным; его тело было крепким, но массивным, как у английских крикетистов старой школы, любимцев ее папы. Он облысел и вечно носил простецкую куртку из гортекса поверх широких черных штанов, а обувался в ботинки для треккинга. Но единственная консультация, на которой они обсудили ее личную безопасность, смену имени и то, как он разыскивает преступников и похищенных ими людей, разогнала все сомнения насчет его компетенции.

– Я не проверил только запертую комнату.

– Кабинет.

– Кабинет. Но в твоей спальне никого нет. Я даже под кроватью посмотрел, но у тебя нет никакого «под кроватью». Там прямо монолитная плита.

– На то есть причины. И прежде чем ты тут устроишься, можно я сама посмотрю? А то не смогу уснуть.

– Конечно. – Он встал. – Следуй за мной.

И остановился, неодобрительно уставившись на пистолет на черном мраморе кухонной стойки:

– Или убери его, или отдай мне. Уже то, что я о нем знаю, – конец мой карьеры. Ты же сама понимаешь. Скоро мне нужно будет от него избавиться, Эмбер.

«Когда ты найдешь Фергала». К такому компромиссу они пришли.

Теперь, когда опасность миновала, – хотя, возможно, никакой опасности и не было, – Эмбер не хотелось трогать пистолет. Ее неподдельная сдержанность в обращении с оружием была, по-видимому, единственным, что примиряло Джоша с оружием в ее доме; он с радостью убрал его в карман и обещал положить на место сам.

– Только покажи мне, где его держишь.

– Прости меня, Джош.

– За что?

– За то, что потратила твое время.

– Твои личные безопасность и спокойствие – это не трата моего времени. Я все равно был в Вустере по твоим делам, но выставлю тебе счет за то, что ты меня сдернула.

– Зацепка?

– Я думал, что так. Но, увы, нет. Я получил информацию о нападении на человека. Описание преступника было похоже на нашего друга. Высокий. Бродяга. Изуродованное лицо. И даже рыжий. Полиция его поймала. Но это не наш парень. Этому бедолаге однажды щеки до ушей порезали ножом футбольные хулиганы в Кардиффе.

Это старые шрамы.

– Господи Иисусе.

– Мне иногда хочется, чтобы он к нам заглянул и сказал: «Ребята, хватит».

– Я никогда не понимала, как Иисус во все это вписывается.

Джош, не отвечая, вел ее через дом.

– Бог, Иисус, неважно, – сказала она неохотно, но не желая и менять тему. – В смысле, я теперь верю. Понимаешь?

Ей было неловко разговаривать об этом, а Джош никогда бы не стал идеальным собеседником для обсуждения подобных тем. Но прошло слишком много времени с тех пор, как она с кем-то общалась и поэтому ей нужно было, чтобы он выслушал.

– Я знаю, что есть что-то еще после этой жизни. Но я не уверена, что.

– Будем надеяться, что то, с чем ты столкнулась – это не все, что есть на той стороне, а?

Джош всегда был понимающим союзником; у него было две дочери, старшая – ровесница Эмбер. Он знал все подробности того, что с ней произошло, и иногда она чувствовала, как сильно они на него действуют. Однажды Эмбер даже видела, как он утирает слезы большим пальцем, когда они разбирались в данных о том, что случилось с другими жертвами дома № 82. В тот раз Эмбер сделала вид, что не заметила, как расстроен Джош, но его готовность расплакаться расположила ее к нему, и их отношения остались личными. «Отцы дочерей. Мой вел бы себя так же».

– Все лучше, чем приглядывать за богатенькими спиногрызами, а? – сказал Джош, когда наконец принял ее предложение. Он две недели рассматривал идею взять ее в клиенты и возможные последствия этого; задержка была вызвана его сомнениями начет ее разговоров об иных вещах, виденных в бирмингемском доме. Знакомая боязнь вновь расцветала у Эмбер внутри: вдруг, если она продолжит упирать на эту часть своего опыта, один из немногих людей, которым она доверяет, бросит ее.

Они поднялись на второй этаж и заново обыскали комнаты. Когда они закончили осмотр второй спальни, включая проверку каждого оконного запора, Джош заговорил, не глядя на нее:

– Я знаю, ты веришь, что видела что-то, что-то сверхъестественное, в том доме, Эмбер. Видела и слышала так же ясно, как сейчас видишь и слышишь меня. И я не понимаю, как ты смогла узнать, что там случилось за многие годы до того, как ты туда въехала. Но все это мне не помогает.

Он практически отчитывал ее; она вытащила его из Вустера, наорала на него по телефону, усомнилась в нем.

– Прости, что сорвалась, Джош. Я ничего плохого не имела в виду. Я просто была так уверена, что он здесь. Я боялась. Я не сомневаюсь в тебе, ты же знаешь. Для меня очень важно, что ты приехал.

Джош проверил занавески во второй свободной комнате и кивнул в знак признательности.

Эмбер сплела из пальцев узел, плотно сжала их, не обращая внимания на боль.

– Я когда-то думала, что вижу вещи, которых не существует, и слышу то, чего не может быть. И я не лишена здравого смысла. И не была лишена тогда. Все думают, что была, но это не так. Из-за того, что я относилась ко всему рационально и не верила своим инстинктам, я и прошла через ад. Инстинкты – это все, что у меня осталось, Джош. И я была совершенно уверена, что видела его сегодня.

Джош обернулся и посмотрел на нее.

– Его здесь нет, Эмбер. Его не могло здесь быть. И даже в Девоне. Я знаю, что ты здесь, и никому не выдавал эту информацию. Твой барристер знает, что ты здесь, но она тоже не раскроет этих деталей. Твой агент знает, что ты здесь, но она не осмелится рисковать своей дойной коровой. Питер Сент-Джон – он знает, что ты здесь?

– Еще нет. Но мне придется ему рассказать. Он приедет ко мне в следующие выходные.

– Все еще гоняется за новой книгой?

Эмбер кивнула:

– Но мы только проясняем детали.

– Ясно. Я должен о чем-то из этого знать?

Эмбер покачала головой:

– Я все еще хочу найти отсутствующие куски истории. Насчет первых жертв.

– И для этого ты притащила все эти папки в свой кабинет.

Эмбер кивнула, но ей стало больно от того, что Джош явно не одобрял ее продолжающееся погружение в историю № 82 по Эджхилл-роуд.

Джош вздохнул и покачал головой.

– Я говорю о малой вероятности того, что тебя обнаружили. Риск минимален. Возможно, что кого-то из нас, тех, кто знает, что ты здесь живешь, хакнули, но я сомневаюсь, что Фергал Донегал может найти на такое деньги или знать кого-то, кто для него это сделает.

Помни, у него были только небольшие связи с организованной преступностью в Англии, Косово и Албании, на уровне мелкой франшизы. Он был мелкой сошкой на испытательном сроке у Андрея Макарова. Мы знаем, что ему оказали большую услугу, одолжив пару девушек. Услугу, которую он должен был оплатить, когда наймет местные таланты. Фергал провалился сразу же, как начал. Потому что был психопатом. Из тех, что попадают в тюрьму снова и снова и никогда не думают о последствиях своих жестоких импульсивных поступков. А не из тех психов, что в конце концов оказываются в правлении и рулят международной компанией.

Так что Фергал, нашедший тебя здесь с помощью криминальных следственных ресурсов – это сценарий маловероятный. И Драч, его говнюк-подельник, тоже крупной рыбой не был. Он был сошкой еще мельче. Если кто-то и узнает твое новое имя и где ты живешь, это, скорее всего, будет журналист. Не Фергал Донегал. А если пресса раскопала это твое со вкусом обустроенное гнездышко у моря, почему не раструбила об этом публично? – Джош замолчал и встал рядом с кабинетом.

Эмбер кивнула:

– Я знаю. Это кажется бессмысленным. Нелогичным. Но…

Джош поднял брови.

– Можно я взгляну на штаб расследования?

Эмбер отперла дверь.

– Тебе, наверное, потом нужно будет выпить.

– Ты прямо мысли читаешь. Что ты можешь мне предложить?

Семьдесят шесть

– Неплохо, – сказал Джош, вращая янтарную жидкость на дне стакана.

– Главное, не перестарайся.

Эмбер переключилась на черный кофе, и теперь ее изящная чашка исходила паром на столике.

Они с Джошем сидели под прямым углом друг к другу: Джош в кресле, Эмбер на диване, подобрав под себя ноги и прижав к животу подушку. Ей казалось, что подушка удерживает ее на месте, не давая лихорадочно метаться по комнате.

Джош поднял бровь:

– То же самое можно много о чем сказать.

– Я чувствовала, что пора снова все это просмотреть.

– Вижу. Ты думаешь, я его найду?

– А на кого еще я могу надеяться?

– Полиция работала тщательно.

– Пока было время и ресурсы.

– Я в основном шел по тем же следам и направлениям, что и они. Маршруты конечны.

– Я думаю, что он жив.

Джош поджал губы и обдумал ответ.

– Я так не думаю. И полиция тоже. У Андрея Макарова и его союзников на Британских островах большие возможности. Вполне вероятно, что они прикончили Фергала. Он повредил их товар. В одном доме с тобой были две из лучших девочек Макарова. Если бы Фергал обратился к Андрею за помощью – что ему, возможно, пришлось сделать после того, как ты с ним разобралась – подручные Макарова прибили бы его, едва услышав весть об убийстве Маргариты Толки. Не говоря уже о том, что он на месяц уложил Светлану в больницу. И еще он украл у девушек деньги, а по мнению Макарова, эти деньги были его. Расправа над Фергалом была бы суровой. Окончательной. А доказательства растворили бы в той же водице, которой ты плеснула ему в морду. Потому что кислоту Фергал добыл там же: в банде Андрея Макарова.

Но допустим, спора ради, что Фергал где-то укрылся. В заброшенном здании, доме душевнобольного или пенсионера, которого он какое-то время держал в заложниках. Такое случается. Но прошло уже три года. Ты думаешь, что у такого неуравновешенного, жестокого садиста получилось бы сохранить прикрытие? С его норовом? Если все, что ты о нем рассказывала, – правда, не думаю, что он сумел бы продержаться и сутки.

Даже после помощи от медсестры, которую он потом убил, Фергал далеко бы не ушел. Ты, должно быть, ослепила его на один глаз – как минимум. Он должен был свихнуться из-за боли от ожогов. И ему негде было залечь. К кому мог Фергал обратиться за помощью в западном Мидленде? Я уверен, что у него в округе не было знакомых помимо Артура Беннета, который был одиночкой, как и его отец. У Беннетов никогда не было связей ни с одной из банд Бирмингема. Так как ты можешь быть уверена, что он еще жив?

– Ты же знаешь, что я не знаю. Но все, что я говорила полиции – правда.

– Я знаю.

– Джош, можно я тебя кое о чем попрошу?

– Только не о том, о чем я думаю.

– Если… ты его найдешь. Если он жив. Я не хочу, чтобы был шанс, что он снова сбежит.

– Подожди.

– Шанс, что он придет сюда.

– Если он найдется, то получит пожизненное.

– Его могут помиловать через пятнадцать лет.

– В психиатрической лечебнице, в тщательно охраняемом крыле. Не могу представить, что его выпустят после трех убийств, пока ты жива.

– Его могут запереть в Бродмуре. Это недалеко отсюда. Я не хочу, чтобы у него был шанс когда-нибудь до меня добраться.

– Эмбер, я не наемный убийца.

Долгое время они молчали.

В конце концов Джош взглянул на часы.

– Малыш, тебе придется вскоре проводить меня в комнату для прислуги. Мне вставать рано. Надо быть в Суррее завтра днем. Детишки человека, владеющего одним из Арабских Эмиратов, хотят съездить в чессингтонский «Мир Приключений».

Разочарование на ее лице было очевидным.

Джош вздохнул.

– У тебя тут серьезные защитные системы насторожены. Если кто залезет на стену, мальчики выедут сразу. У них контора хорошая; можешь на них положиться. Я их поэтому и выбрал. Не говоря уже об арсенале у тебя в тумбочке. И ты спишь в запертой комнате. Ты в большей безопасности, чем герцогиня Кембриджская, и не выступаешь на публичных мероприятиях. – Он улыбнулся, но Эмбер с трудом воспринимала его попытку подбодрить ее.

– Но…

– Что?

Эмбер повернула голову в сторону кухни.

Джош попытался задавить улыбку.

– Домовая пыль.

– Как она сюда попала? Это не просто несколько пылинок. Это клочья пыли и черных волос. И я знаю, где видела такие в последний раз.

– У тебя черные волосы.

– Не настолько длинные. И сны. Ужасные сны. Два, явившиеся в то же время, что и пыль. Кошмары, такие же, как были раньше. Я бы справилась со снами и пылью, но то, что я видела снаружи… Это словно… Это был знак.

– Я не могу помочь тебе с такими знаками, Эмбер. Только сделать обоснованное замечание, что после того, как ты вчера открыла эти папки и хорошенько по ним прошлась, будучи пьяной в стельку, я был бы очень удивлен, если бы тебе не привиделся кошмар. Не говоря уже о людях, пялящихся на ворота. Маленькими шажками, милая. Маленькими шажками.

– Я так себе и говорила. И посмотри, к чему мы пришли.

Джош уставился на свои ладони. Веселый блеск пропал из его глаз. Он выглядел старше, его лицо немного осунулось, взгляд стал печальнее, не таким внимательным.

– Мы оба знаем, что есть вещи, которые ты никогда не забудешь, Эмбер. Призраки, если хочешь, с которыми приходится жить тем из нас, кто побывал в определенных ситуациях. Штуки, которые нам приходится запирать внутри.

Он собрался с мыслями, прошелся взглядом по комнате и испустил еще один усталый вздох.

– Посмотри на это чертово место. Оно совсем не плохое, малыш. Так зачем все это сюда тащить? Ты напрашиваешься на неприятности. Пусть этот журналюга, Питер, всем занимается. Встреться с ним на нейтральной территории, когда у него будет что тебе рассказать. А до тех пор просто устрой себе отпуск и наслаждайся жизнью. Выкинь это дерьмо из своего кабинета. Поставь туда беговую дорожку, гребной тренажер. Все полезнее будет.

Он склонился вперед в своем кресле.

– У скольких девушек твоего возраста есть собственный сельский дом у моря, где они живут одни? Особенно у таких, кто еще недавно ничего не имел и кому очень повезло, что они живы.

Эмбер оглядела свою гостиную.

– Я отказываюсь чувствовать себя виноватой из-за этого дома.

– Тебя никто и не просит. Но в твоей жизни больше не будет складов, колл-центров или дегустаций латте, малыш. Теперь сфера обслуживания работает на тебя. Не давай старым теням испортить хороший вид. Потому что ты себя так искалечишь. Ты победила. Они проиграли. Наслаждайся. Ты молода, неплохо выглядишь, и денег у тебя полно. Если ты снова начнешь жить нормальной жизнью, то кого-нибудь встретишь.

Эмбер запрокинула голову и саркастически рассмеялась.

– Джош, люди были уверены, что я была в том доме проституткой. А после того, что я сделала с этими ублюдками… Мужчины всегда будут думать, что я чудовище. Они меня боятся. А с теми, кто слишком интересуется этой частью моего прошлого, я встречаться не хочу. Не вынесу, если моя история будет частью будущих отношений. Но мне придется рассказать тому, с кем я буду близка. Не думаю, что это получится. Не сейчас. И еще не скоро.

Договорив, она адресовала Джошу усталую улыбку, надеясь, что она сработает как послание:

«поверь мне, у меня есть причины быть монашкой-отшельницей».

В памяти у Эмбер всплыла ее знаменитая фотография: та, на которой она была в толстовке с капюшоном, без макияжа и с подглазинами от бессонницы. Фотография, целую неделю висевшая на невероятно популярном сайте PuffPost в сопровождении вырвиглазных заголовков: «ВЗГЛЯНИТЕ НА СТЕФАНИ БУТ: СВЯТАЯ ИЛИ ЧУДОВИЩЕ?»

Фотографию сделали во время одного из многих случаев, когда ее отвозили обратно в дом, чтобы помочь полицейским с обыском. Полицейский слил информацию газете и сообщил о ее передвижениях. Фотограф переоделся в эксперта-криминалиста и прорезал щель в пластиковой ширме, прикрывавшей место преступления, чтобы заснять, как ее заводят в дом; это была первая фотография Стефани Бут, которую мир увидел после того, как ее нашли.

Ко времени дознания еще трех полицейских отстранили от дела за продажу информации прессе. Ее мобильник дважды ставили на прослушку.

После того, как Стефани засняли с завязанными в хвост волосами, в строгом костюме, туфлях-лодочках и колготках телесного цвета, когда она входила в зал суда со своей барристером, безумие закипело по-настоящему.

«СТЕФИ, ЧЕРНАЯ ВДОВА, ТОПТАЛА ЖЕРТВ ИЗ-ЗА 80 ФУНТОВ».

С той, второй, фотографии и выдуманных сенсаций начались брачные предложения; они шли со всего мира быстрым и широким потоком. На протяжении месяцев после публикации второго фото в таблоидах и социальных сетях ее называли исключительно «Кастратрикс». Оказывается, она совершила «бесчеловечные акты садистического возмездия» над своими сутенерами во время ссоры из-за денег, и были на ней сапоги с высоким каблуком и соблазнительное белье.

Она стала объектом странной одержимости для мужчин почти сразу после того, как появились новости об убийствах в борделе; долгое время казалось, что мужские фантазии перестроили ее опыт под их собственные вкусы.

Эмбер сомневалась, что Джош когда-нибудь будет готов к ее историям о сомнительных ухаживаниях. Например, к той, о полненьком мужчине, который бесконечно фотографировал себя полностью обнаженным, за исключением резиновой маски свиньи, и присылал Эмбер фотографии через ее агента и адвокатов: фотографии с акцентом на его скукоженных гениталиях. Мужчина всегда называл ее «Госпожой» и просил, чтобы она сожгла его «пидорский хрен», прежде чем убить его любым приятным для нее способом. Он хотел заплатить ей за эту честь пятнадцать тысяч фунтов. Единственным условием было, чтобы она надела лакированные черные туфли на высоком каблуке и выкрасила ногти на ногах кроваво-красным, прежде чем окончить его никчемное существование. Полиция выяснила, что он был управляющим хедж-фонда, и письма остановились.

За исключением реакции особо радикальных феминисток-активисток, и до того, как Кайл Фриман снял «Тьма ближе, чем свет», единственное сочувственное и до тревожного точное изображение пережитого ею появилось в форме инсталляции, выполненной британским художником, который создал маленькую копию № 82 по Эджхилл-роуд из костей животных. Стены изнутри он обклеил фотографиями убитых женщин и их убийц. Он назвал скульптуру «На Краю Где?»

Эмбер обнаружила, что не может долго смотреть на фотографии инсталляции, но из всех трактовок эта лучше всего изображала место, в котором она выжила. Скульптуру продали за два миллиона фунтов.

Все любят выживших.

Сейчас жизнь в истории поддерживали только успех «Девяти дней в аду» да снимавшиеся в восточной Европе на малых бюджетах фильмы с генитальными пытками – поджанр пыточного порно, неизменно повествовавший о похищенной женщине в доме с привидениями; молодой блондинке, похожей на нее прежнюю, которая делалась одержимой и прибегала к пыткам, обязательно включавшим нанесение увечий гениталиям ее тюремщиков.

Она перебивалась временной работой за минимальную плату, не могла позволить себе поступить в университет и владела лишь тремя парами туфель. В ней не было ничего необычного, не было никогда; как не были необычными большинство жертв или убийц. Люди неохотно принимали тот факт, что она всего лишь девушка, снявшая пыльную комнату в убогом доме в северном Бирмингеме. И все же она породила эксплуатационную индустрию, которой никогда до конца не понимала.

Она чувствовала себя лучше, пока Джош говорил, и несколько секунд после этого, но не дольше.

– Не знаю, стоило ли мне возвращаться. В эту страну.

– У тебя были причины. А какая была альтернатива? Оставаться в море до конца жизни?

– Может быть, если бы встал такой выбор. Я чувствовала, что…

– Оклемалась?

Эмбер сердито посмотрела на него.

– Восстанавливалась. Думаю, я могла бы быть счастлива на корабле до конца своей жизни.

– В конце концов тебе пришлось бы остановиться и найти себе дом. А, куда бы мы ни шли и где бы ни оказывались, я верю, что мы остаемся теми же людьми. Не думаю, что мы можем измениться, по крайней мере, значительно. Новые места нас не меняют. На самом деле нет. Потому что никто не путешествует налегке. Мы просто должны научиться брать с собой поменьше багажа, аккуратнее паковать чемоданы, а дальше – справляться, как получится. Однако если тебе вдруг понадобится кто-то, чтобы присматривать за тобой на «Королеве Мэри», я готов.

Эмбер разжала ладони и посмотрела на них; они наконец-то перестали дрожать.

– Я вернулась, чтобы найти их, Джош. Потому что ничего не кончилось. Я вернулась не для того, чтобы нашли меня. А сейчас я себя чувствую найденной.

– Это только твое воображение, малыш.

– Тебе не понять, дружище. Но я чувствую связь. Всегда чувствовала. Я думаю, он был сегодня здесь, снаружи. Может, не физически. Но был все равно. Я думаю, они знают…

– Что знают?

– Где я, и где была раньше, все это время. Они просто выжидали.

– Говорю же, малыш, это прошлое. Оно всегда ждет, всегда. Его могут разбудить мелочи, какие угодно, на самом-то деле. Разбудить в нас. Оно не уходит. Нам просто нужно научиться останавливать прошлое, как только мы почувствуем его хватку. Вот что мне говорили.

– И как, работает?

– Иногда. Но ты должна попытаться. Или застрянешь в прошлом. В замкнутом круге, который повторяется и повторяется, постоянно сужаясь, пока ты не свихнешься.

Эмбер выворачивала пальцы и сверлила глазами бутылку рома.

– Я не та же самая, Джош. Они что-то у меня забрали. В том доме. Что-то маленькое, незаметное, но важное, а что – сложно понять, потому что мне не кажется, будто я могу вспомнить, что потеряла. Но я знаю… Я уверена – что-то пропало. Во мне его больше нет. Я думала… Я хочу, чтобы это кончилось. Чтобы его… Чтобы его и ее нашли. Тогда, может быть, все уляжется. Во мне. В остальных. Потому что я не верю, будто хоть что-нибудь закончилось.

Эмбер все еще чувствовала себя прежнюю, хотя чем старше она становилась, тем более далекой казалась та девушка. Но она до сих пор с трудом находила интерес к чему-либо. Только над книгой и фильмами она работала с вдохновением. Однако ее концентрация снова был изношена в лохмотья. Она начинала злиться слишком быстро.

– Тяжело объяснить. Это… Еда на кораблях была прекрасной, но она меня не восхищала. Новые страны, которые я видела. То же самое. Я знаю, что все хорошо, но не могу… разжаться. Мой разум точно стиснутый кулак. Я не могу открыться. – Она помахала рукой в воздухе и порычала, чтобы проглотить комок, перекрывший ей горло. – Одежда, машина, всякая красивая фигня в этом доме – все, о чем я когда-то мечтала, теперь у меня есть. Но я не могу это ценить. Не умею. Я пытаюсь. На этой неделе все было нормально. Но я застряла. Опять. Все кажется неважным, эти…

Эмбер обвела комнату взглядом.

– Эти вещи не трогают меня внутри. Не ту часть меня, что сейчас с тобой разговаривает. Она осталась прежней. А ту, что была под ней.

Джош выглядел опечаленным и не смотрел ей в глаза. В тишине он понял то, о чем она говорила, Эмбер видела это. Он знал, что она потеряла. Потому что ему тоже случалось терять, утрачивать то, что было важным, в темноте.

– Но в этом месте. Здесь. В первую неделю. Я чувствовала себя… по крайней мере, довольной. И даже в безопасности. Думала, это потому, что я поняла: я наконец-то нашла себе дом. Что оказалась там, где была в детстве счастливее всего. Меня словно позвали сюда ради чего-то. Что-то важное из детства заставило меня сюда приехать. Но теперь, после этого дня, я не знаю… Может, мне только казалось, что мне здесь рады. Может, что-то другое было довольно моим приездом сюда, а сама я рада не была. На самом деле нет. Я чувствовала облегчение. Но, может быть, это было не мое облегчение.

– Так вернись в море. Поплавай еще три месяца, или шесть, или годик.

– Не могу. Не могу больше убегать. Хочу снова стать той, кем была. Что-то должно быть похоронено или сожжено, чтобы я смогла стать такой же, как прежде. Мне нужно то, что называется завершенностью. Вот что я чувствую. Если бы я не вернулась сейчас, значит, сделала бы это позже. Так зачем возвращаться позже, если можно сейчас?

«Время для нее не имеет значения».

Эмбер забыла о кофе и налила себе щедрую порцию рома. Какое-то время они сидели в тишине и потягивали напитки.

Наконец Джош поднялся и зевнул.

Эмбер слезла с дивана. Она вытянула руку, нервно, и коснулась его руки. Контакт чуть не заставил ее разрыдаться.

– Спасибо, дружище.

Джош издал ворчащий звук и быстро, крепко обнял ее.

– С тобой все будет в порядке, малыш, – прошептал он ей в висок, затем разорвал медвежье объятие и направился к лестнице.

– Крикни, если что понадобится. Еще одна подушка – ну, знаешь, что-то в этом роде.

– Я ночевал в хороших отелях, Эмбер. Но у тебя мне уже нравится больше. И так обойдусь. А ты кричи, если что услышишь, ладно? Если я смогу отыскать единственную незакрепленную половицу и этим тебя успокоить, то не буду досадовать, что ты меня разбудила. Договорились?

Эмбер кивнула, а затем поднялась по лестнице вслед за Джошем. Несмотря на все его заверения и объяснения, и мудрость, и логику, она не хотела оставаться внизу в одиночестве.

Поднявшись наверх, Джош оглянулся:

– А если услышишь бензопилу – это не сама-знаешь-кто ломится в дверь. Это я храплю в восточном крыле.

Семьдесят семь

Когда под дверью Джоша погас свет, Эмбер как можно тише прикрыла дверь своего кабинета. Какое-то время она сидела за столом, уткнувшись лицом в руки. Дома № 82 больше не было. Здание стерли с лица земли, которую оно когда-то оскверняло. Останки жертв были упокоены в земле. Так как могло все это вернуться? Да еще сюда, хотя почти никто не знал, где она?

Их не было на борту кораблей или в отелях, или в безопасном жилье, которое нашли для нее на два года полицейские и юристы после того, как ее вынесли из захваченного Фергалом и Драчом владения. Но она совершенно точно видела тень за дверью гостиной сегодня днем, и то, что отбрасывало тень, прошло через ее дом: она слышала шаги чужака. Фергал стоял на дороге за ее воротами, и он хотел, чтобы Эмбер его увидела.

Пыль на лестнице была не обычной домашней пылью, а такой, какую она видела раньше копившейся под кроватями и в углах комнат в другом месте. В месте, которое теперь, похоже, намеревалось возродиться в глубине ее дремлющего рассудка; то, что было погребено в его стенах и под половицами, восставало из мертвых в ее кошмарных снах. И подобные явления могли выйти за пределы снов.

«Как?»

Она думала о том, что запомнила из двух последних кошмаров. Днем, задремав, она увидела, как в саду идут раскопки в поисках человеческих тел. И – хотя ее жилище заметно преобразилось в кошмаре прошлой ночью – мертвецы пришли к ней домой. Каждое видение было населено ужасающими жертвами с Эджхилл-роуд. Инстинкты оглушительно кричали Эмбер, что сны были ей показаны, по сути – транслированы.

«Но как?»

Она разузнала, что призраки в Британии обычно считались имеющими привязку к местам и событиям прошлого, а не к конкретным людям во множестве локаций. Сельский дом никак не был связан с домом в северном Бирмингеме.

«Так как же они тебя здесь нашли?»

Может, с помощью крепкой, эфемерной и инстинктивной связи, которую она всегда чувствовала в глубине и на периферии своего сознания. Фергал – если он и вправду был в Девоне, в каком-то виде, – мог ли привести к ней эту безутешную толпу? Если такие ужасы до сих пор оставались с ним и окружали ее, тогда его нужно было найти и уничтожить.

Она будет спать с пистолетом под подушкой.

Эмбер достала папки с пометкой «Беннеты» из второго стального шкафа, теперь больше, чем когда-либо, полная решимости продолжить ознакомление с материалами расследования и следующей частью истории; частью, ответственной за большинство трупов, найденных в бирмингемском доме и саду.

Укладывая папки на стол, она опять задалась вопросом, не запустила ли вновь какой-то процесс, погрузившись в эти документы так сильно. Пристально вчитываясь, она может сделать все еще хуже. Если дело было в этом, значит, она носила связь с прошлым в себе, как болезнь в крови или отклонение в генах. Если же она была проводником для Мэгги и скопища жертв из Бирмингема, значит, новая встреча может случиться когда угодно, где угодно.

Эмбер открыла папки с данными о Беннетах и начала раскладывать на столе документы и вырезки. Что бы ни объединило бывшего жильца, или жильцов, убивших четырех женщин в районе 1919 года, с семьей Беннетов, а затем связало Беннетов с Фергалом Донегалом, оно было в самой основе обитавшего в доме. И ответ на вопрос, что же оказывало такое тлетворное и зловещее влияние на различных жильцов с самого начала существования дома, потребует значительного полета фантазии; полета, который никто не осмеливался совершить за нее. Поэтому Эмбер снова взялась за дело.

Беннетами были практически эксклюзивно одержим Питер Сент-Джон, но для нее они были самой нестерпимой частью истории.

За исключением огромных запасов порнографической атрибутики Артура Беннета и того, что Фергал однажды назвал «беннетовскими штукенциями», архивов у Беннетов не было. Оба они умерли. Забрали свои мотивы в могилы. Другим досталась неприятная задача просеивать гротескные реликвии и вульгарные артефакты, пережившие карьеры обоих Беннетов в качестве мучителей, насильников и убийц.

Гарольд Беннет умер от обширного инсульта в тюрьме Уинсон-грин в 1985 году. Дом перешел к его сыну после того, как Артур отбыл своей первый срок за попытку изнасилования в местном парке. Об их отношениях во время совместной жизни было известно немногое. Но Эмбер была уверена, что отец не обучал сына; роль учителя досталась чему-то иному, сожительствовавшему с ними. Эту идею Питер Сент-Джон, и почти все прочие, с кем она говорила, отказывались даже рассматривать.

Неоднократные попытки Артура Беннета организовать бордель в доме 82 по Эджхилл-роуд проваливались, почему он и убил меньше женщин, чем отец; он всегда спекулировал на местной репутации более успешного бизнеса Беннета-старшего. Самый доходный и лишенный арестов период Артура закончился, когда он убил обеих своих работниц, Олену Ковалик и Симону Дубраву, где-то в 2001 и 2002 годах соответственно. Его нелегальное предпринимательство также неоднократно разрушалось временем, проведенным за решеткой: он отсидел четыре срока за попытку изнасилования, развратные действия, нападение без отягчающих обстоятельств и воровство, и еще получал предупреждения за публичную наготу на спортивной площадке в Перри Коммоне, а также за кражу белья в Хэндсуорте.

Еще его множество раз штрафовали за неоплату счетов и хранение краденого, но ничто не проливало подлинного света на то, почему он и его отец подражали, во все более извращенных формах, ритуальным убийствам первых четырех женщин в том же доме, во времена, когда на троне Англии восседал Георг V.

Гарольд Беннет не оставил в чердачном тайнике ничего, что бы его изобличало. Личное имущество отца не пережило долгой инфестации дома его сыном. Также считалось маловероятным, что Беннет-старший мог вести дневник; единственными книгами, обнаруженными в доме, были руководства по эксплуатации «Форда-Сьерра», «Форда-Кортина» и «Остина-Метро» от издательства «Хейнс», да пара старых выпусков «Книги рекордов Гиннеса».

Для Эмбер самым важным в наследии Беннета-старшего было то, что даже во время ее обитания в том доме вся мебель, имущество и оборудование оставались от Гарольда и его жены Мэри. Артур Беннет ничего не изменил и не прибавил к собственности, которая ему досталась. Он либо жил один среди нажитого родителями, либо делил жилплощадь с теми, кому время от времени сдавал комнаты, в основном с 1989 по 2003 годы.

Для Эмбер сохранение родительского дома не казалось свидетельством лени и нищеты одного человека, как смотрело на это следствие; ей консервация больного отцовского царства виделась осознанным сбережением прошлого как святыни, и проявлением того, чему тут служили.

Вся остальная пролистанная информация о Беннетах казалась обыденной. Гарольд Беннет был штукатуром, человеком из рабочего класса со склонностью к пьянству и насилию по отношению к жене, Мэри; мужем-садистом, который в конце концов убил супругу.

Мэри была первой жертвой Гарольда, убитой где-то в середине шестидесятых. Задушив жену, он завернул тело в пленку и укрыл ее останки в камине на первом этаже; в той самой комнате, где Эмбер наткнулась на труп Артура Беннета. Артур умер всего в нескольких футах и одном слое кирпичей от собственной матери. Возможно, он ничего не знал. Отец говорил ему, что его мать «сбежала с жестянщиком».

Свободный от тяжести брака, Гарольд впоследствии убил в своем доме еще шесть женщин, пока его сын Артур, мальчик, а затем подросток, жил вместе с ним. Знал ли Беннет-младший об убийствах? Был ли свидетелем хоть одного? Никто и никогда не узнает точно, но многие полагали, что Артур не только был в курсе, но и, возможно, помогал отцу, будучи ему кем-то вроде подмастерья, прежде чем начать свою, менее успешную, карьеру убийцы после смерти родителя.

Когда полиция опознала в женщине, извлеченной из камина на первом этаже, Мэри Беннет, Эмбер также поняла, что это Мэри была сущностью, не раз спрашивавшей у нее о времени. И, судя по недавним снам, ее желание узнать, который час, еще не унялось, невзирая на официальные похороны.

Других жертв Гарольд Беннет находил различными способами. Он всегда предоставлял комнаты известным проституткам, к этой категории принадлежала Энджи Хэй, найденная под полом той обращенной окнами к дороге комнаты на третьем этаже, где Эмбер никогда не была.

Гарольд также сдавал жилье уязвимым женщинам, а потом вынуждал их заняться проституцией, как было с Джинни Макферсон, найденной под половицами, на которых стояла кровать, где Эмбер провела свою первую ночь в доме.

Оба трупа были завернуты в полиэтилен.

Работница фабрики, находившаяся в розыске с 1967 года, Сьюзен Хопвуд была найдена с головой, мумифицированной в скотче, под полом спальни на первом этаже, совсем рядом с камином Мэрри Беннет. Хопвуд сбежала от домашнего насилия. Хотя не было установлено, что ее похоронили заживо, у Эмбер были свои мысли по этому поводу. К тому же Гарольд Беннет похитил как минимум одну девушку, Келли Хьюз, чье тело нашли на втором этаже, под половицами, на которых была установлена ванна, когда Гарольд превратил кладовую в ванную комнату, предположительно в год смерти Келли.

Всех известных жертв Гарольда объявили пропавшими без вести между 1965 и 1981 годами.

Помимо тех, чьи личности были установлены, в стенной полости на втором этаже, бывшей некогда сушильным шкафом, обнаружили беззубые трупы двух девятнадцатилетних девушек; считалось, что Беннет убил их с промежутком в несколько дней. Также предполагалось, что они были иностранками – возможно, студентками по обмену, туристками или даже автостопщицами.

Эмбер в своем старом блокноте называла одну из сущностей «женщиной, которая ходит». После обнаружения этих двух неопознанных тел она начала думать, что подвижная сущность, с которой она сталкивалась, могла на самом деле быть двумя отдельными призраками: тем, что забирался к ней в постель, и тем, что копался в ее сумках. Хотя сущность, ставшая ей хладной соседкой по кровати, говорила по-английски и не была иностранкой.

Оставалось еще так много неизвестного, а одержимость Питера Сент-Джона отцом и сыном отвлекала внимание от жертв. Это казалось до омерзения несправедливым, потому что в доме № 82 по Эджхилл-роуд убивать всегда было проще, чем умирать.

Беннеты не были религиозны. У них не было связей с чем-либо, имевшим отношение к вере или оккультизму, по крайней мере, таких, что обнаружили бы полицейские или Питер Сент-Джон. Насколько было известно полиции и СМИ, пороки жестокого, буйного выпивохи-отца передались сыну с задержкой в развитии, который унаследовал хищную и агрессивную сексуальность родителя. Но это не было адекватным объяснением того, что следующее поколение кровожадных сутенеров и убийц переняло отвратительные традиции дома. Эмбер всегда считала Беннетов и Фергала всего лишь орудиями, человекоубийственными орудиями, поддающимися влиянию сосудами для чего-то, нашедшего их полезными, сущности, понуждавшей других убивать для нее: ей «нужна была компания», как однажды сказал Фергал Донегал Драчу в присутствии Эмбер. Но только ли в компании было дело? Возможно, смерть увеличивала силу и область влияния того, чему служили в том доме. Смерть шла ей на пользу. А если так, то станет Эмбер орудием или жертвой? От чудовищности этой мысли у нее перехватило дыхание.

– Господи Иисусе.

Каждую женщину, умершую в доме, задушили, что намекало на ритуальный аспект убийств. Официальное заключение следствия назвало близкую связь между modus operandi Гарольда Беннета и того, кто убил первых четырех женщин в 1920-х, задушив их бельевой веревкой, «убийствами в подражание».

Гарольд Беннет использовал для удушения жертв садовый шпагат, прежде чем укрыть их трупы в каминах, стенных пустотах или под половицами. Артур Беннет попросту закопал обеих жертв в саду, в неглубоких могилах, но задушил их тем же шпагатом, который его отец использовал во всех своих известных убийствах. Фергал расправился со своей единственной жертвой-женщиной, Маргаритой Толкой, используя все тот же шпагат. Полиция нашла несколько катушек в квартире на первом этаже.

Схожие элементы в убийствах каждой женщины на протяжении сотни лет – использование петли и присваивание трофея – демонстрировали Эмбер, что целая грань кровавой истории все еще оставалась необъясненной. Убийцы менялись; методы и цели оставались теми же.

Значит, их должна была направлять она: Черная Мэгги.

«Но как она может быть здесь?»

Эмбер вышла из кабинета и направилась в свою комнату. Разделась и села на кровать, откинулась на подушки из гусиных перьев, согретая простынями из лучшего хлопка и одеялом из шелка тутового шелкопряда. Мелочи жизни, призванные целиком преобразить Эмбер и увести от нищеты, ее пыли и грязи, дешевых съемных комнат и хозяев трущоб, подонков-преступников, унижений, безнадежности существования на дне без гроша в кармане. И все же – вот она, в своем личном дворце, чувствует, что до сих пор зажата в грязной руке истории.

Часы показывали два сорок пять. Она почти не спала прошлой ночью, а день был полон езды и покупок, и паники, и чужих мужчин в ее доме, искавших по комнатам то, от чего она сбежала три года назад. Размышления о Беннетах довели ее до головной боли и нервозности. Еще она была напугана, но испуг был окрашен началом безбрежной и раскаленной ярости; огнеопасной и мстительной ярости, которую она чувствовала корнями зубов.

Эмбер проскользнула под одеяло. Она готова была впасть в кому от переутомления, той доходящей до костного мозга усталости, что приходит, когда отступает прилив ужаса.

Она решила закончить свой внутренний спор, вернувшись к логике Джоша: «Фергал не может знать, что ты здесь… это практически невозможно… он, скорее всего, мертв… никаких следов за три года… он исчез, потому что его заставили исчезнуть другие преступники… они все социопаты и не доверяют друг другу… крысы и хорьки… ты открыла папки с документами по пьяни и тебя накрыло рецидивом… вот и все… слишком большое совпадение, чтобы быть чем-то кроме… документы, сны… просто пыль… старое здание… вот и все…»

Она не оставит свой новый дом. Только не прошлому. Только не им. Никогда.

«Постарайся дотянуть до утра.

Не заходи в кабинет, хоть какое-то время. Не спеши.

Отдохни несколько дней. Съезди в Корнуолл. Посмотри на море. Почитай книжки. Ешь, пей, гуляй. Проводи время на улице…

Не возвращайся до выходных. Приедет Питер. Он останется на выходные… ты не будешь одна…»

То ли почувствовав себя в чуть большей безопасности, то ли слишком утомившись, чтобы думать, Эмбер уснула в своей ярко освещенной спальне.

* * *

– Неплохо. Но видал я и лучше. Посмотрела бы ты, какое местечко я отгрохал на Ибице.

Эмбер пыталась ответить Драчу, который нагло расхаживал по черной комнате и осматривал стены. Его большие выцветшие глаза были широко раскрыты в хорошо знакомом ей предвкушении; глаза горели намерением унижать и ранить, критиковать и мучить.

Она отчаянно хотела выплюнуть свою злость в его костлявое лицо. Но она не могла говорить, а ее ноги и руки отнялись. Во рту у нее торчало что-то отдающее резиной. С подбородка капала слюна. Голова заполнялась запахом горячих пустых грелок, подводных масок, натянутых на сухое лицо.

Драч ходил вокруг нее, туда и обратно.

– Думаю, што буду здесь очень щаслив. Думаю, это будет моя комната. – За парой новых красных кроссовок на его вышагивающих ногах волочились шнурки и бумажные ценники.

Комната была черна как деготь. Стены и пол покрывали толстые слои маслянистой краски. Мерцание четырех свечей отражалось от нее, как лунный свет от ночного океана. Запах подсохшей сырости, пыли и застоявшегося, отдающего деревом воздуха, какой собирается под половицами, мешал Эмбер думать, заставлял ее забывать и, казалось, увеличивал ее беспомощность, как газ-анестетик.

– У нас был договор. Соглашение. Ты думаешь, што мы о нем забыли? Думаешь, мы такие долбоебы, что спустим тебе твои обещания?

Она попыталась непокорно выкрикнуть: «Нет!» – но у нее во рту был кляп. Все силы и воля Эмбер были исчерпаны попытками остаться на полу. Ее тело было таким бесплотным и слабым, что ноги на несколько дюймов оторвались от поверхности.

А над ней, на потолке, что-то было, и тянуло ее к себе непреодолимым магнетизмом. Неотступное желание заполучить ее заставило все сопротивление и всю ярость Эмбер раствориться в отчаянии. Она больше не понимала, что сковывало ее сильнее и надежнее: крепкая зеленая веревка, что связывала ноги в лодыжках и коленях и прижимала руки к телу, или жгучее чувство бессилия из-за невозможности позвать на помощь.

Эта реакция радовала то, что неустанно тянуло Эмбер все выше и выше к потолку, прочь от пола. Ее сознание вскрыли и копались в нем, как в украденной в толпе сумочке. Она чувствовала веселое довольство существа и его детальную осведомленность о ее чувствах. Им недостаточно было того, что она беспомощна и связана; они все еще и были у нее в голове, шептались, как мерзкие детишки, с которыми ее закрыли в одном шкафу.

– А если думаешь тут оставаться, так давай, выкладывай бабло, типа. Тебе еще все счета оплачивать. Совет с меня не слезает. Газ, свет, вода. И за все дерут. Так што давай-ка, зарабатывай все, што нам задолжала, ага?

– Ага. Ты слышала, чего он говорит, – добавил стоявший в дверях Фергал. – Можешь начать с нашего гостя. Он на тя запал, а ты знаешь, что хочешь этого.

Запах лосьона Драча и вонючей одежды Фергала сменился облаком зловонного дыхания позади нее. Она попыталась обернуться, чтобы увидеть, кто прижался к ее ягодицам и теперь дышит ей в затылок. Но короткие пухлые пальцы у нее в волосах заставляли смотреть прямо. Небритый подбородок оцарапал ей шею. Маленькая жирная рука начала выправлять рубашку из-под пояса ее джинсов.

– А он хочет посмотреть, типа – сказал Фергал из дверей и ухмыльнулся тому, что держал в своих грязных пальцах.

Подхваченная за мокрые волосы на макушке, ее взгляду представилась голова Райана. Его лоб, казалось, выкрасили красным, виден был только один глаз; второй был закрыт синей опухолью размером с картофелину. Нижняя челюсть косо выпирала, что-то свисало из уголка рта.

Эмбер закрыла глаза, чтобы не смотреть на тело, болтавшееся в запятнанной лапе Фергала. И тихо, отчаянно, со всей оставленной ей небольшой подвижностью забилась в объятиях вонючей твари, которая теперь терлась о ее спину. Это только мешало ее попыткам оставаться рядом с полом, добавить массы своей все возрастающей невесомости, и она начала подниматься сквозь тьму вместе с маслянистым, жирным мужчиной, цеплявшимся за ее тело. Дыхание его стало быстрее, шумнее, почти астматическим из-за возбуждения. Он обхватил своими короткими ногами ее талию. Вцепившись в волосы у нее на макушке, он рванул ее голову назад, чтобы показать ей существо, притаившееся на потолке.

Эмбер отказывалась смотреть на него, но что бы ни сидело там, наверху, оно проскользнуло в ее сознание.

«Я приду к тебе. Ибо я положила там провести зиму».

Теперь она извивалась на линолеуме старой кухни, посреди обломков стекла, дерева и керамики. Безмысленно обращалась к поглощающей темноте с холодного пола:

– Их кровь за мою кровь. Ты думаешь, эти крысы достойны тебя беречь? Ты заслуживаешь лучшей компании.

Эмбер подскочила с матраса и сжала одеяло между двумя стиснутыми кулаками. От животного звука, поднимавшегося из глубин ее живота, у нее вибрировали кости лица.

– Нет. Нет. Я не делала этого. Я никогда не… – Она говорила и задыхалась одновременно, пока реальный мир не восстановился вокруг нее. Ее глазам открылась спальня: сливочный ковер, мебель «Сельва», длинные льняные занавески, светильники «Зенза Филиски», стенной шкаф с кучей полок, уставленных ее дизайнерской обувью – «Занотти», «Вествуд», «Гайгер», «Чу» – ни в одной паре ей было от этого не уйти.

Они собрались у нее в голове: Драч, Фергал, Беннет; это она помнила. Они пришли к ней в голову, и к ней в дом, и захватили его, и изменили его, и сделали ее пленницей и проституткой. Эмбер всхлипнула. А то, что медленно передвигалось по потолку, управляло ими, как марионетками.

Эмбер обхватила лицо руками и закачалась взад-вперед, изгоняя задержавшиеся у нее в голове образы этих лиц: забрызганные слюной рты, тонкие губы, сломанные носы, бегающие глазки, выглядывающие удобный момент, хитрые мозги, где измышлялись новые хитрости, трюки, неискренние предложения, требования-ловушки, обвинения.

Она глубоко вдохнула воздух своей комнаты. И была рада обнаружить, что спальня до сих пор могла похвастаться благоуханием изящества и новой роскоши. Зловоние черной комнаты и ее обитателей ушло. Она сделала еще один глубокий вдох, чтобы полностью очистить ноздри от миазмов прошлого, достаточно сильных, чтобы выбросить ее из сна. И ее нос учуял другой запах, появившийся только этой ночью, но немедленно узнаваемый. Аромат, разбудивший ее и наполнивший тяжелыми воспоминаниями, печалью столь огромной, что ее сердце разбилось.

Она учуяла дезодорант «Линкс» и гель с запахом чайного дерева, и жасминовый стиральный порошок, который использовала в старой стиральной машине, когда жила вместе с Райаном. А под этими ароматами она чувствовала сильный мужской запах его рубашек, который никогда не был неприятен; интимный запах, в котором она когда-то с радостью лежала после того, как они занимались любовью на кровати со сломанной ножкой и треснутыми перекладинами в их ужасной квартире в Стоке.

Запах Райана повис густым облаком вокруг ее кровати, всего на несколько мгновений, прежде чем исчезнуть.

Эмбер выбралась из-под одеяла, втягивая носом воздух, пытаясь взять след.

Следов не осталось. Райан исчез.

Но кто-то стоял снаружи ее спальни.

За дверью зашаркали, словно некто отступал после того, как его застали подслушивающим за Эмбер. Приглушенные шаги простучали по коридору второго этажа – неравномерные, ковыляющие, словно идущий был хром.

Джош? Она могла его разбудить. Может, она кричала во сне, вопила, билась, чтобы вырваться из кошмара. Но почему у Джоша трудности с ходьбой?

Снаружи, в коридоре, закрылась дверь.

Может, это дверь в ванную? Джош поднялся, чтобы сходить в туалет, и прислушался возле ее двери, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. Может, он полусонный, потому и неловок и плохо держит равновесие.

Эмбер нужно было рассказать ему, кто только что стоял рядом с ее кроватью. Потому что сейчас никто не мог ее убедить, что Райана не было в доме. Он вернулся к ней. И ей нужно было рассказать Джошу о сне, разбудившем ее тошнотой и ужасом. Эмбер подбежала к двери спальни и отперла ее. Открыла и увидела темный коридор.

Она посмотрела вправо и влево, свет из ее спальни озарял проход: тканая ковровая дорожка, кремовые половицы и серебристые светильники, закрытые двери, чьи сделанные под старину бронзовые ручки отражали падавший сбоку свет. Дверь в комнату Джоша была закрыта. В ванную – тоже, и свет в помещении за ней не горел. Но она точно слышала, как закрывалась дверь. Сквозняков тут не было – дом очень хорошо изолировали – и все окна были закрыты. Может, Джош открыл окно и оттуда подул ветерок?

Справа от нее возобновились шаги. Отчетливый звук на лестнице: кто-то спускался вниз. Не стоило торопиться с выводами: скорее всего, Джош захотел выпить воды или планировал выехать пораньше. Может быть, он вышел из ванной и закрыл за собой дверь, прежде чем спуститься на первый этаж. Знание, что он в доме, придало Эмбер духу, чтобы пройти по коридору к лестнице. Она шлепнула по выключателю.

На лестнице никого не было.

Старое дерево все еще сияло от недавней обработки и лакировки – профессионально созданный блеск, который делал присутствие новых комков грязи неуместным и нежеланным. Толстые клубки волос и пыли, формой напоминавшие кучевые облака, лежали неподвижно, неприятно похожие на маленьких мохнатых животных. С вершины лестницы она видела каждый комок покоящимся на отдельной ступеньке, и отвращение от них было, как от грязных чужих следов в ее прекрасном новом доме.

– Джош, – тихо позвала Эмбер. – Джош? Ты проснулся?

Нет ответа.

Зачем Джошу ходить в темноте? Он может, сомнений нет – он должен быть в этом хорош; обучен двигаться без помощи света. Может, он ее не услышал.

– Джош? – Эмбер начала спускаться по лестнице. – Джош?

Никто не ответил снизу, из темноты. Но тишину первого этажа нарушили шаги; далекие ноги зашаркали по плитке кухни, неосторожных шагов было не больше трех. Возможно это был не Джош. «Райан?»

Эмбер спустилась в холл, на цыпочках обходя пыль, чтобы та не коснулась ее голых ног. Включила свет в холле и перешла в кухню. Дверь была открыта, комната за ней окутана темнотой. Эмбер остановилась и поежилась от ночного холода и прикосновения остывшего дерева к ее ногам.

– Джош, – громко повторила она.

В кухне закрылась дверь. Эмбер прикрыла рот, чтобы заглушить неожиданный резкий вдох. Это, должно быть, дверь, которая вела в гараж. Но Джошу ничего не могло понадобиться в гараже; у него не было причин туда заходить.

Сенсорные фонари в саду не зажигались. Если бы рядом с домом двигался человек, в саду было бы светло почти как днем. И она заметила бы яркие, как солнце, фонари через кухонные окна. Значит, в дом никто не вломился.

В ее сознании окрепла решимость последовать за звуками, узнать, кто ходит по ее жилищу. Потому что теперь Эмбер была зла. Она этого не потерпит; не потерпит странных запахов и шагов в своем доме. У них нет права здесь быть, заходить внутрь и будить ее, и пугать ее.

На мгновение она замерла в страхе, что пережитое в доме на Эджхилл-роуд открыло в ее голове окно, которое заставляет ее воспринимать потаенную жизнь любого здания, особенно ночью, как будто она была теперь заражена на каком-то неразличимом мозговом уровне. Если это было правдой, ей никогда не найти покоя в любом месте, где окончилась жизнь, куда вернулась душа. «Их должно быть так много».

Затаив дыхание, готовая разразиться воплем, она подошла к порогу кухни и потянулась сквозь темноту к выключателю на стене. Нажала на него. Шкафы из массива дуба, стулья от «Архаус», плита с двумя духовками «Саб-Зиро энд Вулф», вытяжка из нержавеющей стали, встроенный холодильник, шиферная плитка на полу, стальные светильники. И никого.

Эмбер отыскала глазами дверь, ведущую в гараж. Та была закрыта. В гараже не должно быть ничего, кроме ее «Лексуса» и пустого морозильника, который она еще не заполнила припасами на грядущую зиму. Еще там были новая швабра с ведром, неоткрытые моющие средства, неиспользованные садовые инструменты, и больше ничего.

Гаражная пристройка была новым добавлением к дому и спроектирована по специальному заказу. Кто бы туда сейчас ни вошел, выбраться ему не удастся, если он не откроет выход с помощью панели управления рядом с рулонными воротами. А она услышит мотор из кухни, если автоматические ворота включатся.

Эмбер прокралась в кухню, не спуская взгляда с двери, ведущей в гараж. Прислушалась.

Ничего не услышала.

Сначала.

Пока за дверью кто-то не заговорил. Люди. Как минимум двое разговаривали в гараже тихими голосами. Слова были слишком неразборчивы, чтобы их понять. Но в ее гараже был не Джош. К Джошу это не имело никакого отношения. И взлома тоже не было. Происходило что-то совершенно иное.

Комната наполнилась запахом духов «Анаис Анаис».

«Прости мой нехороший английский».

Эмбер развернулась на месте, отчаянно ища взглядом источник запаха. В своем воображении она видела красивое лицо Маргариты: губы обведены карандашом, помада блестит, волосы, водопадом захлестывающие белые плечи, и латексное платье с вырезом на спине.

«Прекрасно выглядишь, дорогуша. Ошеломительно, типа».

В кухне вместе с ней никого не было. Так как могли оказаться здесь Райан и Маргарита? И так сильно всколыхнулись в ней ярость, отчаяние, самообман, что это не могло повториться еще раз, здесь, что Эмбер распахнула дверь, отделявшую кухню от гаража.

И уставилась в ледяную тьму. Пустоту, куда не проникал свет с кухни. Пространство, невозможно лишенное света, хотя не тихое и не спокойное.

Гараж должен был быть маленьким, таким, чтобы хватило места для машины и морозильника, и не более того. Но теперь она поразилась размерам тьмы за открытой дверью.

Воздух был холодным, давление его – неправильным для закрытого пространства; это было словно выйти на палубу корабля ночью и, оставив позади тесноту маленькой каюты, увидеть бескрайнее небо над океаном. Небо, не усыпанное звездами и не освещенное луной; вечную ночь, в которой она не могла разглядеть ничего. И в голову к Эмбер закралась новая мысль: что она может быть всего лишь пылинкой материи, стоящей в маленьком прямоугольнике желтого света посреди бесконечной тьмы, бессветного космоса, такого огромного, что она боялась, будто не понимает, где верх, а где низ. Головокружение холодком прошлось по мыслям и укололо в затылок, а потом на Эмбер нахлынуло ощущение, что из этой темноты за ней наблюдают.

Неуловимое нечто там, в глубине, имело форму, но не очертания. Ей мерещилась нарастающая плотность; масса, которая медленно и почти текуче двигалась теперь к свету и, возможно, вытягивала вперед голову.

Присутствие в пустоте за дверью заставило ее кожу покрыться мурашками, а губы – задвигаться, не говоря. Ее разум был поражен шоком и страхом настолько великим, что он ощущался сокрушительным ударом по голове.

Незримая сущность уже выскальзывала из черной комнаты. Тяжелая волна приблизилась к ногам Эмбер, как будто та стояла на мокром песке: прилив, а затем отлив невидимого присутствия, утопившего ее шок в смятении; недоумение и непонимание той черноты, что затопила ее разум. И в холодном потоке мириады мыслей казались не более чем импульсами на магнитной пленке, которую быстро перематывали и, кажется, стирали, потому что воспоминания вспыхивали и исчезали в течение мгновений, слишком коротких, чтобы зафиксировать их…

…она была испугана размерами залитого солнцем океана… и вспомнила о желании спрыгнуть с борта корабля в глубину, такую вихрящуюся, зеленую, голубую… оживающую пузырьками, которые поднимались и превращались в слой пены…

…ночное небо, увиденное со смотровой площадки… купол тьмы, такой безбрежной и испещренной осколками света… и вот ее воображение преодолевало скудное понимание того, что существует за пределами земной атмосферы… любопытство растворилось прежде, чем ее разум погас, как свечное пламя…

…а теперь появилась больничная койка… Эмбер сидела за столом в белой комнате… новая одежда лежала на кровати в хостеле, блузка была приколота к куску картона в пакете… «Мне она не нравится»… «Тебе придется это носить, потому что у тебя нет денег»…

…ей помогала пройти к дому полицейская в простой одежде… зеленые пластиковые ширмы закрывали фасад дома… ее бледное лицо, сфотографированное через прореху…

…«Он там, на кровати. В розовой комнате»…

…кружка водянистого чая, с виду похожего на куриный бульон… «они даже не пытаются»… ее барристер кричит на детектива, бьет по лакированной столешнице изящной рукой с накрашенными ногтями…

…лампы дневного света над ее рабочим местом на складе, где она потеряла сознание из-за гриппа…

…ее отец в солнечном свете, рядом с домиком-прицепом, одетый в шорты и смеющийся при виде своих белых ног, потому что она тоже смеялась над ними…

…игрушечная лиса с перепачканной мордочкой, которую она обожала в детстве, но о которой не вспоминала до этого момента… одноклассница в розовом платье держит кисточку: щетинки слиплись от серой краски, похожи на лепестки тюльпана… молочные бутылочки в пластиковом ящике, из-под серебристой фольги крышек сочатся желтые сливки…

…брошенное в поле автомобильное кресло, вонявшее кошачьей мочой… детский бассейн, полный скошенной травы, налипшей на маленькие ножки в саду, который делил пополам пропитанный креозотом забор… домашние сосиски в тесте лежат в банке из-под конфет «Кволити Стрит»…

…ее мать в парике, сквозь лицо проглядывает череп, кожа тонкая, как рисовая бумага, далекие глаза, глаза незнакомки…

…четверо сидели за столом, со слезами на лицах, вскидывая руки в воздух…

…пыль на непокрытых ковром половицах под старой кроватью… полиэтилен, испачканный черным изнутри… кирпичи, земля, штукатурка, доски, забрызганные малярной краской… скатанный коврик, пахнувший гаражом… ржавые гвозди… яблоня, отяжелевшая от плодов… завитки черной пыли… дикие цветы, джунгли сорняков… что-то похожее на старую газету в отверстии в полу, вскоре оказавшееся рукой мертвой девушки… черно-белые фотографии лиц, улыбки… загорелые ноги Маргариты поднимаются по лестнице… блондинка с сигаретой… слюнявая пасть собаки… черные руки… кожаный барабан… зуб на лестнице, его корень влажен… высохшие глаза под толстыми линзами очков… розовое покрывало… трубка на замотанном скотчем лице…

Эмбер согнуло пополам тошнотой, вызванной неожиданным наплывом воспоминаний и цветов, самой скоростью вращения, кульбитов и волнений ее сознания – вперед и назад, и кругом, и кругом. Желудок вывернулся наизнанку. Опустошил себя, как перевернутый пакет, который взяли за нижние уголки и встряхнули. Она услышала, как рвота плещет о пол кухни, но не могла ничего разглядеть через миллиарды искорок, умиравших в черной, круглой пустоте, заменившей ей поле зрения.

Она села, а потом упала на холодную плитку кухонного пола. Черный овал слепого пятна и его ужасающая глубина уменьшились и исчезли, позволив ей видеть.

Она не могла понять, пришла ли бомбардировка ее разума изнутри или извне, но была слишком слаба, чтобы беспокоиться об этом, и, лежа на полу и отплевываясь от горечи, просто радовалась, что все закончилось.

Черная Мэгги перелистала ее, словно потрепанные страницы старой книжки, и отбросила в сторону.

«Почему? Хочешь меня узнать, сука?»

– Сука. Ты сука.

Но внимание, которое вышибло воздух из ее легких, исчезло. Рассеялось. Больше не было на ней сосредоточено.

Она так устала, что не верила, будто сможет подняться; ей казалось, что она только что выполнила сотню приседаний на гладком полу спортзала.

Эмбер оглядела свое тело, и между ступнями увидела заднее крыло стоявшего в гараже черного «Лексуса», один из углов морозильника, новые красные кирпичи внутренней стены гаража, медную трубу в тканевой обмотке. Почувствовала запахи цемента, штукатурки и масла.

Вытерла губы тыльной стороной ладони и закрыла глаза.

Семьдесят восемь

– Что такое? Собралась куда-то? – спросил Джош из дверей кухни. Он увидел в холле ее сумки, аккуратно сложенные у входной двери. Когда он вошел в кухню, Эмбер уклонилась от его взгляда. Она потыкала яйца-пашот вилкой.

– Всего на несколько дней. Двух яиц хватит?

– Вполне. Пахнет вкусно.

Она подавила дрожь в голосе.

– Все местное. И бекон, и сосиски. Даже хлеб. Кофе в кофейнике. Только что сварила.

– Спасибо.

Краем глаза она увидела, как Джош подошел к мусорному ведру и бросил в него серый комок. Снова пыль, которую он не хотел ей показывать. Он занял стул у барной стойки.

– Рано поднялась?

– Со мной это часто бывает. – Распространяться она не стала, но почувствовала, что Джош за ней наблюдает, а на лице у него, как она полагала, было знакомое выражение озадаченности ее привычками и озабоченности ее душевным здоровьем. – Решила съездить в Корнуолл на пару деньков.

– Хорошо. Рад слышать.

Эмбер поставила на стойку две курящиеся паром тарелки.

– Соусы и прочие штуки все здесь. – Она мотнула головой в сторону приправ.

– Ммм. – Джош одобрительно закивал над тарелкой, уже набив рот. – Ты спать вообще ложилась?

– Голова слишком многим забита.

– Малыш, ты свалишься, если не будешь осторожнее. Прошлой ночью, наверное, тоже не спала? Тебе за руль-то садиться стоит?

– Ты поразишься, сколько всего я могу перенести.

Ее резкий ответ и тон застигли Джоша врасплох. Он не стал расспрашивать, почему она уезжает из дома всего через неделю; из дома, в котором только что завершился девятимесячный ремонт, отнявший триста тысяч фунтов за одну только реконструкцию и установку охранных систем.

Они ели в молчании.

– Звякни мне, когда вернешься. Просто чтобы я знал, что все в порядке, – сказал он наконец, прежде чем осушить чашку с кофе. – Надо мне ехать. Хорошо, что ты поднялась – ворота откроешь.

Он вытер рот салфеткой:

– Это было здорово. Спасибо за завтрак.

Перед самым выходом Джош остановился.

– Я хочу, чтобы ты выслушала еще чуток моих проклятых советов, Эмбер. Не живи здесь одна. Послушай того, кто сделал такую же ошибку. Подробности не обсуждаются. Но не живи одна с тем, что у тебя вот там – Джош ткнул пальцем в потолок, в сторону кабинета. – И с тем, что у тебя вот здесь.

Он постучал по своему виску.

– И я не о кошке говорю. Есть у тебя подружка, которая хотела бы провести долгий отпуск в Девоне?

Подружка: сама идея заставила ее неприятно рассмеяться. Самым близким подобием друзей для нее были люди, которым она платила, чтобы они помогали ей с делами: Джош, Виктория – ее барристер, Пенелопа – ее агент, Питер – ее сборщик материалов. Старые подружки из Стока – Бекка, Джони и Филиппа – все продали информацию газетчикам, когда история взлетела выше новостной стратосферы и весь мир превратился в толпу зевак. Ее относительно будничная юность, омраченная сумасшедшей мачехой и смертью отца, отличавшаяся несколькими экспериментами с легкими наркотиками да парой идиотов-бойфрендов, была перелопачена желтой прессой так же тщательно, как черная каменистая почва за домом 82 по Эджхилл-роуд, которую детективы из убойного отдела изучали, стоя на четвереньках; и все это благодаря ее подружкам.

Она оставила «подружек» в той части своей биографии, куда не имела ни малейшего желания заглядывать вновь. Она никак не могла забыть, что никто из ее старых приятельниц не предложил помочь, когда друзья ей были нужнее всего. На ее зов ответил только Райан.

«И погляди, что с ним случилось».

Эмбер проглотила комок, возникший в горле, когда она вспомнила о своем погибшем бывшем парне. Яркая странность его появления в ее снах, и в ее доме, породили краткую волну паники.

– Кто, например?

Джош пожал плечами; он видел, что ее снова нужно отвлечь.

– У вас, леди, ведущих праздную жизнь, бывают эти, как их, компаньонки. Вот, заведи себе компаньонку. Служанку. Только не дворецкого, им нельзя нижнее белье доверять. Домработницу. Ну правда, у тебя столько чертовой пыли вокруг, должен же кто-то ее убирать?

Она рассмеялась в ответ на его абсурдное предложение.

– Служанку. Не уверена, что мне нравится такая идея.

– Личную помощницу, если так тебе нравится больше. Найди кого-нибудь, кто сможет с тобой поселиться. Меньше работы по дому. Чуток компании. Подходящая кандидатка может заселиться сразу же. Есть агентства, которые таким занимаются. Если найдешь кого-нибудь, я бы на твоем месте попробовал. Я серьезно. Не надо спать в этом доме одной. Потому что ты не сможешь здесь уснуть. Если бы все было по-твоему, я и к Рождеству бы до сих пор тут был, все в той же одежде.

– Я куплю тебе целый гардероб.

– И даже сможешь себе это позволить. Я видел в Уэст-энде тридцать восьмой автобус, весь обклеенный постерами твоего фильма. Но я не приучен к домашней жизни. Слишком много дурных привычек, и не люблю целыми днями задницу просиживать. Потерпела меня ночку – и хватит.

Эмбер снова почувствовала себя ребенком, наблюдающим, как мама уходит от школьных ворот. Ее улыбка выцвела сразу же, как закрылись ворота и машина Джоша пропала из вида. Она вернулась обратно в дом, и заняла себя мытьем посуды и оттиранием масла, забрызгавшего плиту. Работая в кухне, она оставила дверь в гараж открытой, чтобы приглядывать за машиной и помещением, в котором та стояла, и убедиться, что до тех пор, пока она не покинет дом, все останется на своих местах и таким, каким должно быть.

Ночью, как только она очухалась и отскребла себя от кухонного пола, где-то после трех часов, Эмбер приняла душ, оделась и собрала вещи. Стоя в душевой и позволяя напору воды заглушить ее плач, чтобы не разбудить Джоша, она поняла, что испытанное ею перед входом в гараж было похоже на психотическую реакцию или галлюцинацию, вызванную тяжелыми наркотиками; об этих состояниях она читала, когда собирала материал для книги вместе с Питером Сент-Джоном.

Но наркотиков в ее жизни не было. Она постоянно сомневалась в собственной нормальности и знала, что страдает паранойей, чувством незащищенности, фобиями, аверсиями и манией преследования, которые когда-нибудь, вероятно, смогут исцелить лекарства и терапия, если она выберет этот путь. И возможно, ее психологическая травма до сих пор была такой чудовищной, что Эмбер создавала в сельском доме собственных призраков. Уже два психиатра говорили ей об этом, и еще о том, что она может никогда не оправиться от тех девяти дней в доме на Эджхилл-роуд, и должна соблюдать программу системной терапии, пока психиатр не сочтет разумным ее прекратить. Она решила не принимать этот совет, когда завершились полицейское и коронерское расследование. Не исключено, что это было очередное неблагоразумное решение. Уже давно она мечтала, чтобы доктор или психиатр категорически заявили, что она сошла с ума и все вообразила.

Но Эмбер не могла лгать себе, что невозможное не вернулось в ее жизнь. Не сейчас. И она не будет больше рассказывать о своей связи с домом номер 82 ни Джошу, ни Питеру Сент-Джону, потому что ни один из них не поверит ее бредням.

Может, человек из числа тех, что заявляют о своих особых отношениях с мертвыми, – медиум или экстрасенс – найдет с ней общий язык. Она только что провела несколько часов, обдумывая вариант пригласить такого «одаренного» индивидуума к себе домой, одновременно беспокоясь, что медиум попытается вытрясти из нее небольшое состояние. А еще подобный ход действий заставлял ее чувствовать, что она привносит ненастоящее в опыт, который никогда не наполняла религиозностью или суевериями.

Но больше всего с тех пор, как она поднялась и выбралась из кухни ранним утром, ее тревожили мысли о Райане. Если ночные переживания были подлинны, значит, Райан не обрел покоя, и остальные жертвы дома № 82 тоже. Но даже дорогому Райану, который, не желая того, пожертвовал собой в попытке спасти ее, было здесь не место.

Райан был с ней прошлой ночью, в ее комнате, по крайней мере душой. Сущность Райана. Или, может быть, иллюзия ее бывшего парня, которую нечто привело к ней домой, чтобы поиздеваться и свести ее с ума. В середине ночи, закидывая одежду и туалетные принадлежности в чемоданы «Сэмсонайт», Эмбер даже предположила, что Райан пытался ее предупредить. И возможно, Маргарита Толка – тоже, заполнив кухню ароматом духов. Призраки, предостерегающие через чувства. Может быть, это все, что когда-либо пытались – кроме Беннета – сделать мертвые из дома № 82 по Эджхилл-роуд: предупредить ее.

Она сталкивалась с такими случаями, изучая истории о привидениях, но не верила в это: прошлой ночью они предупреждали Эмбер, они направили ее на первый этаж. И теперь полнейшее непонимание того, почему это вернулось в ее жизнь, казалось смертельно опасным.

Семьдесят девять

Эмбер взбежала по лестнице, чтобы забрать внешний жесткий диск из кабинета и ноутбук из спальни; все ее файлы были сохранены на обоих устройствах.

Она открыла кабинет и включила свет. Взяла жесткий диск со стола, старательно не глядя на лица и вырезки, висевшие на стене. Кабинет выглядел как тайная комната одержимой, шпионки или сталкерши. И она неохотно признавала, что может быть всеми тремя по отношению к собственной истории.

Эмбер раздвинула занавески, чтобы выглянуть наружу. Пробежалась взглядом по саду и волнующимся рядам зеленой кукурузы, начинающимся от ограды; засмотрелась на молодые деревца, разбросанные по земле там, где на стыке холмистых полей встречались живые изгороди. Громада океана за холмами блестела на горизонте тонкой полоской белого золота. А в легком колыхании рядов и рядов длинных, гибких кукурузных листьев она заметила присутствие того, что показалось ей безлистым деревом, почерневшим от старости или даже обожженным и захиревшим от удара молнии.

Эмбер наблюдала этот пейзаж всю неделю, каждое утро, и не помнила, чтобы какое-то дерево стояло посреди этого поля, особенно такое, что находилось бы на прямой линии от задних ворот ее сада.

Она прищурилась.

Биение сердца стало слишком громко и неритмично отдаваться у нее между ушей. По коже головы забегали мурашки.

Никакое это было не дерево.

Фигура была единственным черным пятном в зеленом море злаков и, казалось, привлекала тени пролетающих облаков, чтобы запятнать темнотой все широкое открытое пространство, окружавшее ее одинокий наблюдательный пост. Это был человек. Высокий человек, стоявший с опущенной головой.

Эмбер надеялась – так сильно, что это было похоже на молитву – что это работник фермы или случайный турист, рассматривающий карту. Надеялась потому, что плохо различимая голова была опущена или склонялась к чему-то, что человек, казалось, изучал: к предмету, который он прижимал к груди и баюкал, как младенца. Маленькая неровная голова вскоре показала себя коротко стриженой и костистой, поднявшись, чтобы далекие глаза могли взглянуть на Эмбер в ответ.

Она уронила жесткий диск, а ноутбук удержала только кончиками пальцев.

Отшатнулась от окна, чтобы скрыться от пронзительного внимания неразличимого на расстоянии лица, перемазанного, кажется, землей или сажей, хотя человек стоял слишком далеко, и понять, что именно испачкало кожу, было нельзя. От мысли, что худой и безобразный часовой знает, где она, дыхание Эмбер стало прерывистым. Она склонилась ниже подоконника, задом и на четвереньках выползла из кабинета и бросилась к своей комнате и тому, что было заперто в маленьком алюминиевом футляре, стоявшем в прикроватной тумбочке.

Эмбер остановилась, не добравшись до тумбочки, прерванная куда лучшей идеей: сделать фотографию.

Она высвободила свой айфон из верхнего кармана джинсовой куртки. Побежала обратно в кабинет, заставила себя пройти в дверь и через все помещение к широкой оконной раме. Нацелила камеру на поле кукурузы, сияющее под солнцем и больше не затененное облаками. Поле, в котором уже не было ничего, кроме растений.

Восемьдесят

– У меня есть еще несколько баек о Беннете-старшем от детей его бывших соседей и зафиксированные советом жалобы относительно восемьдесят второго дома. Но на этом фронте никаких сенсаций. – Питер Сент-Джон развернул свой ноутбук, чтобы Эмбер смогла увидеть экран. – Дома у меня бумажные копии, но для тебя я сделал сканы. Можешь забрать флешку. Там все есть.

Эмбер собрала оставшиеся от их завтрака тарелки и поставила стопкой на сервировочную тележку, освобождая место для работы. Поднявшись, чтобы помочь, Питер занялся кофе.

– Ты кофе будешь? Или еще вина?

Песочного цвета волосы и тонкие черты лица Питера отлично сочетались со свежим загаром; его зеленые глаза блестели, как теплое море. Он был в Испании. Белая хлопковая рубашка и кремовый льняной пиджак только подчеркивали образ небедного и уверенного в себе человека. Совсем не тот бледный, непрестанно курящий журналист, патологически беспокоящийся о деньгах, с которым она познакомилась тремя годами раньше. Они изрядно помогли друг другу в финансовом плане, но теперь Эмбер завидовала непринужденной самоуверенности Питера, его ауре спокойствия.

– Спасибо, вина.

Секретности ради они ели в ее комнате в «Дюке» [11]. Питер прибыл в Плимут около полудня. Эмбер позвонила ему в понедельник и упомянула о проблемах с домом, так что Питер полагал, будто ремонт еще не закончился.

Хотя в их книгу вошло столько подробностей истории дома 82 по Эджхилл-роуд, сколько было доступно на момент публикации, а также материалы первого года полицейского расследования, Питер провел следующую пару лет, изучая здание и его обитателей более детально, раскапывая и анализируя заявки на получение разрешения на строительство, данные переписи населения, местную историю, любые договоры об аренде, поиск людей, которые жили по этому адресу за последнюю сотню лет. Он даже зарылся в генеалогию.

Эмбер знала, что дотошность Питера происходила не только от его глубоко укоренившейся журналистской въедливости, и служила не тому, чтобы удовлетворить ее жажду альтернативных теорий о доме и его прежних жильцах. Это дело создало Питера Сент-Джона, уникальность сюжета послужила трамплином для его карьеры.

Четыре поколения убийц жили и действовали по одному и тому же адресу в северном Бирмингеме, и ни один из них не был наказан. Питер написал фундаментальную книгу об убийствах и сделал эту историю работой своей жизни; он был первым человеком, к которому пресса всего мира обращалась за комментарием для материала об этом, или похожем, деле. Большинство журналистов за всю свою карьеру не сталкиваются с такой сенсацией, не говоря уже о том, что у него был эксклюзивный доступ к одной из двух выживших героинь; вторая уцелевшая, Светлана Ланка, плохо говорила по-английски и давно уже вернулась на родину. Ее официальные показания насчет присутствия в доме чего-то сверхъестественного никогда не были основательными. Они с Маргаритой тоже недолго прожили в доме, но обе слышали голоса и звуки в незанятых комнатах, и даже боялись той комнаты на третьем этаже, где Эмбер провела первые две ночи.

– И что это? – спросила Эмбер, глядя на официального вида бумагу, выведенную на экран ноутбука; первый из документов, которые хотел показать ей Питер.

– Это одна из трех официальных жалоб соседей с Эджхилл-роуд относительно мух и дурного запаха, который, как все они утверждают, исходил от дома 82. Жалобы совпадают с одним из частых ремонтов, затеянных Гарольдом Беннетом.

Распространяться Питер не стал.

– А это, – сказал он, открыв на экране новую папку, – новые сканы судебных протоколов, в том числе из суда Короны [12], относящиеся к преследованиям обоих Беннетов по закону о сексуальных преступлениях 1956 года. Я нашел и другие – за съем уличных проституток, содержание борделя, нарушение общественного порядка в доме или рядом с ним. Все материалы новые.

– Дополняющие то, что мы и так знаем.

– Да, но они делают картину четче. Раскрывают дополнительную часть наследия. Паттерны повторяющегося поведения, которое никогда не воспринимали как часть большей картины. Чего-то куда худшего. Даже когда последним известным адресом некоторых из жертв был восемьдесят второй дом, власти никогда не видели связи.

Ничего из этого Эмбер читать не хотела – очередной знак того, что они расходились в разных направлениях. Питер снова взялся за свое, собрал очередную порцию фактических и косвенных доказательств жестокости и ненормальности, антиобщественного поведения, возмутительных случаев сексуального насилия над женщинами; очередную порцию бесконечных и отвратительных историй о том, какими ужасными людьми были Гарольд и Артур Беннеты. Их чудовищность мало что говорила о том, что обитало в доме задолго до них.

– У меня есть и кое-что на Драча. Всякие рассказы от людей, которые с ним какое-то время водились.

– Оставь себе. – Ответ получился резче, чем она того хотела.

Из-за «Драча Макгвайра», как он себя называл, Эмбер прошла бы и программу шоковой терапии, лишь бы полностью стереть его из памяти.

Отбывая по желанию ее величества свой четвертый срок – за нападение на русскую проститутку в Бэйсуотере в 2004 году, когда он «пустился в загул» в Лондоне, Артур Беннет недолго делил в тюрьме Уормвуд-Скрабс камеру со следующим поколением убийц и сутенеров дома номер 82: Фергалом Донегалом и Найджелом Ньюманом; таково было подлинное имя хронического лжеца «Драча Макгвайра».

Освободившись в свой черед, Фергал и Драч добрались до Бирмингема. Целью их путешествия было отобрать у стареющего и смертельно больного изгоя Артура Беннета то, что, судя по его похвальбам, было прибыльным борделем в северном Бирмингеме; «фамильным бизнесом», из ассортимента юных девушек которого он выбирал себе любовниц.

Эмбер не открывала работу о Беннетах «Смертельное наследие», но читала книгу о Драче и Фергале «Предприниматели Дьявола», щеголявший броской черно-красной обложкой документальный детектив, нацеленный на продажу в аэропортах. Автор заполучил информацию об убийцах раньше Питера: патологически предсказуемые истории мелких преступлений и насилия, взлома и торговли наркотиками, карьер, начавшихся с домов-развалюх, отстранений от учебы и исключений из школ, и времени, проведенного под кулаками жестоких отцов.

К интересу Эмбер, «Предприниматели Дьявола» открыли, что ни Фергал, ни Драч не обвинялись прежде в насилии над женщинами; эти интересы, похоже, проявились только на Эджхилл-роуд.

Эмбер как никогда прежде нужно было, чтобы Питер сосредоточился исключительно на том, чем занимались в доме спиритуалисты между 1912 и 1926 годами, с особенным вниманием ко всему, что могло быть связано с именем «Черная Мэгги». Она подталкивала его к этому уже больше года. Но, может быть, недостаточно настойчиво.

Она оплатила все его затраты и время, проведенное за исследованием истории дома со времени написания их первой книги. Для второй книги, если она случится, Эмбер обещала Питеру одобрительное предисловие и свое имя на обложке. Щедрый аванс за «Никто не уйдет живым» достался ей, и она заплатила Питеру как литературному негру, а также разделила с ним внушительное роялти; книга вышла на тридцати пяти языках и участвовала в семи издательских аукционах. И все равно Питеру приходилось работать; прибыль с каждого фильма шла исключительно Эмбер, откуда и взялось ее богатство. Дела у Питера шли хорошо, но ему все равно нужно было зарабатывать.

Эмбер постаралась задушить свое нетерпение.

– Питер, Беннеты – изученная территория. У меня нет уже сил о них читать. Разве ты не нашел ничего о Друзьях Света? И Кларенсе Патнеме? Мы знаем, что он был их первым лидером. Разве мог он не знать о первых четырех убийствах?

Питер выглядел удивленным, а затем обиженным вспышкой Эмбер. Но если вскоре он не обнаружит ничего о до-Беннетовской эре, у нее не будет иного выбора, кроме как отчаянно искать альтернативный способ найти информацию о том, что последовало за ней в Девон.

Питер заерзал, также разочарованный:

– Эмбер, мы просто не можем знать, что приведет нас к чему-то более раннему, станет подсказкой к прошлому. С самого начала было ясно, что в этой истории все взаимосвязано. Я до сих пор чувствую, что необходимо изучить каждую улику и каждое свидетельство, даже слухи. Ты просто должна понять, что чем дальше мы зарываемся в прошлое, тем меньше находим. Я не могу работать быстрее, чем сейчас.

– Я не сомневаюсь в твоих принципах или твоей потрясающей способности все это находить, Питер, но я хочу знать о первых жертвах. И о Друзьях Света. Я знаю, там что-то есть.

Питер посмотрел на нее так же, как смотрел Джош: взглядом сочувственным и печальным, появлявшимся в глазах каждого, кто узнавал о ее намерении расследовать мистические причины убийств. Для Питера первая эра была древней историей; он сомневался, что убийца первых четырех женщин был связан с обоими Беннетами как-то иначе, нежели через подражание. Гарольд Беннет перестилал полы на первом этаже дома где-то в начале шестидесятых и мог обнаружить останки двух первых жертв. А если Гарольд Беннет обнаружил кости Лотти Рэдди и Вирджинии Энли, значит, он заново укрыл их, не сообщив об ужасной находке. Также было возможно, что он вдохновился тем, что можно было сделать в безопасности собственного дома, используя те самые кирпичи и раствор, из которых было построено его новое семейное гнездо. Это была самая логичная теория, принятая уже большей частью официальных лиц, прессы и публики.

Невозможность объяснить свою потребность в отсутствующей информации начала раздувать внутри Эмбер огонь паники. Она знала, как быстро такие чувства, необузданные, превращаются в злость. Ей уже хотелось сломать что-нибудь в номере.

Из тех, кто был связан с расследованием, или действовал по ее поручению, только режиссер Кайл Фриман верил в связи между Друзьями Света, Беннетами и ее пленителями «Предпринимателями Дьявола»: Драчом и Фергалом. Кайл без колебаний принял историю Эмбер, так легко, что она даже засомневалась в его готовности поверить ей. Но, спустя неделю после переезда в новый дом, Эмбер поняла, что уже не имеет значения, верит ли ей кто-нибудь и подходят ли ее идеи для новой книги Питера.

Она закрыла лицо руками и тихо застонала от раздражения и того, что быстро становилось отчаянием; она молилась, чтобы никогда больше не чувствовать эту эмоцию в связи с тем местом. Но отчаяние вернулось, и было так же тяжело, как и три года назад.

– Эй, перестань, – сказал Питер. – Все не так плохо. И вообще, забудь о судебных протоколах. И о Беннетах забудь. Я нашел кое-что еще.

Эмбер отняла руки от лица.

– Что?

Питер расползся в улыбке.

– Точнее, мой друг нашел. Джордж Ричи. Он преподает историю в бирмингемском университете, специализируется на фольклоре. Он год искал хоть что-нибудь о Черной Мэгги. Но…

– Что, что?

– Я бы не слишком радовался.

– Почему?

– Боюсь, эта штука немножечко странная. Я вообще сомневался, стоит ли тебе ее показывать. По мне так это чепуха какая-то. Но я записал ее на флешку. В папку «Черная Мэгги».

Вот она.

Восемьдесят один

Питер продолжал натянуто улыбаться, словно стеснялся того, о чем рассказывал Эмбер.

– Это все довольно нелепо. Но первым, что мне прислал Джордж, был текст песни. Народной, построенной по принципу «призыв-отклик»; ее пели в полях крестьяне Уорикшира, Херефордшира и Вустершира до времени огораживаний. Песенка довольно похабная. Но Джордж думает, что корни у нее дороманские.

Вариант песни, к которому у нас есть слова, включает следы древнего зимнего обряда плодородия. Который проводили, чтобы прогнать холод и тьму, благословить грядущий урожай и все такое прочее. По-видимому, вариант этого обряда исполнялся многие века в разных вариациях.

Заметки Джорджа в конце. Вот: «С этой песней четырех дев – вероятно, девственниц низкого происхождения, хотя мы можем только предполагать, – привязывали и дефлорировали в честь языческой богини, известной во времена Тюдоров как «Черная Мэгги». Хотя сама практика скорее всего не пережила пятнадцатого века, песня об обряде исполнялась в некоторых графствах до девятнадцатого столетия».

Джордж не может найти следов песни после Первой мировой войны. Некто записал текст в 1908 году, для истории. Священник по фамилии Мейсон, откуда-то из-под Херефорда, оплакивавший конец деревенской жизни – бла-бла-бла – и промышленную революцию. Он пытался записать все местные народные песни прежде, чем они будут утрачены навечно. Мейсону, видимо, не слишком повезло, потому что Джорджу пришлось потрудиться, чтобы это откопать.

– Но, по крайней мере, это местная песня. – Питер улыбнулся и снова откинулся в кресле, чтобы выпить вторую чашку кофе. – Все, что у меня есть о Черной Мэгги, записано на флешке. Хочешь, попробую спеть?

Попытка примирительно улыбнуться бесславно провалилась. Эмбер прочитала то, что Питер открыл на ноутбуке:

Как четыре девицы лягут в траву,

Как четыре красавицы лягут в траву,

По рукам, по ногам перевязаны,

черный агнец станцует джигу.

Как четыре девицы лягут в траву,

Как четыре красавицы лягут в траву,

Старушка Черная Мэг подымет юбки

и спляшет джигу.

Как четыре девицы лягут в траву,

Как четыре красавицы лягут в траву,

На упряжке черных быков

приедет Королева Черная Мэг.

Как четыре девицы лягут в траву,

Как четыре красавицы лягут в траву,

Тебе эти девы, тебе,

пусть растет урожай как трава.

Эмбер перешла на следующую страницу файла.

Питер наклонился вперед, чтобы помочь ей разобраться в примечаниях.

– Джордж говорит, что в этих стихах есть следы более древней идеи. Отрывки с похожими темами были найдены в Уэльсе, в каких-то римско-британских руинах, где примерно в четырехсотом году до нашей эры хранили зерно. Старик Кларенс Патнем же, вроде, был из Уэльса? Помнится мне, что да, но связь такая тонкая, что ее, считай, и нет. Там была стенная мозаика.

Вот она.

Питер выделил часть текста и черно-белую фотографию неровных обломков камня на квадратной картонке.

– Джордж думает, что связь с народной песней можно увидеть в изображениях четырех девушек на мозаике в разрушенном зернохранилище. Про обряд плодородия тоже там нашли. Еще Джордж говорит, что такие идеи всегда путешествуют и меняются со временем. Но трактовка изображения, принятая большинством историков, говорит, что четырех дев укладывают под траву. А это означает смерть. Видимо, жертвоприношение. Вот…

Питер промотал текст и ткнул указательным пальцем в краткие примечания. Он зачитал их вслух:

– Однако девы на мозаике изображены с торками, или ожерельями, в форме змеи, devermis, вероятно, символизирующей богиню, имени которой мы не знаем.

Джордж думает, что мозаика и песня происходят от еще более древней североевропейской практики, распространенной между сотым годом до нашей эры и примерно пятисотым нашей, когда людей связывали и душили на торфяных болотах. Началось в бронзовом веке, продолжалось весь железный. Это есть в его примечаниях. Вот, смотри: «Молодых женщин или обычных преступников часто использовали, чтобы обеспечить конец зимы и хороший урожай по весне».

Совпадение жуткое, но мне не кажется, что нам стоит так глубоко зарываться в связи с Беннетами, а тебе? Или с Друзьями Света. Ну, то есть, они же были ревностными христианами. Так нашу книгу в «Уотерстоунсе» на полку с эзотерикой поставят.

Питер находил это невероятно смешным; Эмбер же едва не стошнило на собственные колени.

– Но это все, что я смог отловить насчет твоей Черной Мэгги. Ты в порядке? Выглядишь какой-то бледной.

Восемьдесят два

Три дня спустя Эмбер открыла дверь своего сельского дома и выключила сигнализацию.

Она сразу же заметила на полу холла и на лестнице пыль. Маленькие холмики, размером с мышей и крыс, осваивали чистые, новые пространства, словно намереваясь вскарабкаться по лакированным ступенькам выше, к спальням.

Во вторую очередь она заметила запах. Под благоуханием новой мебели, полов и стен скрывалась резкая вонь отсыревшего дерева, скисшей краски, затхлых чердаков и застоявшегося под половицами воздуха. Вонь дома № 82 по Эджхилл-роуд.

На полу гостиной пыли было столько, что Эмбер с тем же успехом могла находиться в гробнице; такой, которую недавно открыли и раскопали археологи. Только она не заглянула в пещеру в Долине Царей и не забралась в саксонский могильник, она пришла в свой новый дом. Место, отремонтированное так недавно, что оно должно было сохранить свое идеальное состояние после того, как в нем всего неделю пожил единственный человек. Однако изнутри дом теперь выглядел так, словно был заперт и заброшен десятилетиями.

Едва чувствуя руки, Эмбер раздвинула занавески и позволила солнечному свету заполнить просторную гостиную и примыкающую к ней столовую. Сугробы и холмы черной пыли, посреди распадающихся комков и клочьев, скрывали под собой плинтусы и, казалось, были в процессе переправы с одной стороны комнаты на другую через деревянный пол.

Ленты утреннего света проходили сквозь чистое стекло дверей веранды, выявляя мириады прозрачных частичек, плавающих в потоках воздуха. Чем внимательнее она смотрела, тем больше сам воздух превращался в непрерывный хоровод пылинок: они бесконечно падали, постоянно перемешивались, двигались, перемещались, мерцали, собирались вместе, росли.

Эмбер посмотрела на подошву своей босой ноги; та почернела от грязи, покрывшей пол. В кухне было то же самое. Ее палец раз за разом становился черным, пройдясь по любой поверхности. Столешницы, кастрюли и сковородки, висевшие над рабочим местом, барная стойка, плита, микроволновка и раковина – все было устлано пылью, множеством частиц, скопившихся и распространившихся тонким слоем, сделавших кухню серой. Она стоила двадцать тысяч фунтов, но стала теперь грязной, как давно заброшенный сквот.

Эмбер открыла двери веранды и вышла наружу. Села на первой из трех ступенек, что вели к сочной траве лужайки, и разрыдалась. Она не могла остановиться; слезы горечи, гнева, безысходности и откровенного отчаяния не собирались иссякать. Слезы беспомощности. Ее трясло, руки дрожали, будто от холода.

Позднее летнее солнце было теплым и ярким, и лишь самому талантливому из художников удалось бы верно уловить тихую и нежную красоту девонширского утра: истинно английскую идиллию, обладающую значительной потаенной силой. Кукуруза дрожала под легким, прохладным морским бризом; верхушки ближайших растений на мгновение склонялись вбок под капризным воздушным потоком, а затем кивали в сторону Эмбер. Растения за воротами сада были словно зрителями ее несчастья, что размахивали тысячами рук над огромной толпой, которая шепталась и шелестела в ожидании того, что случится дальше.

«Тебе эти девы, тебе, пусть растет урожай как трава».

– Господи, господи, – сказала она себе, и земле, и деревьям, и небу – всему, что было свидетелем ее несчастья.

«Ты забрала ее, забрала обратно к зеленой траве… к урожаю, к земле. Забрала ее из города. Из темноты. И принесла ее сюда. Ты – переносчица».

– Нет.

«Или это она тебя сюда привела?

Черная Мэг спустила тебя с поводка, глупая ты сука. Она позволила тебе прибежать сюда. Она нашла тебя здесь. Она копалась в твоей голове. Отыскала воспоминания о морском береге. О папе, маме. Она заставила тебя сюда приехать. Она хотела заполучить это место. Потому что она у тебя внутри.

Использована. Использована, как все остальные.

Ты поклялась. Ты пообещала сберечь ее. Ты сказала бы что угодно, лишь бы выбраться оттуда… не правда ли?»

– Я этого не делала, не делала, не делала!

«Ты это сделала».

– Я не помню. О боже, я не помню.

Она не могла полностью вспомнить ночь на полу квартиры на первом этаже, в окружении разбитого стекла и керамики, и обломков дерева; ночь, когда она воистину утратила разум из-за непрерывного страха. Время, когда она верила, что больше не была в доме, или даже частью узнаваемой реальности; время, когда она существовала, казалось, на границе двух миров.

А в таких местах, ей ли было не знать, нельзя полагаться на точность своих воспоминаний. Память обретает вторую жизнь, а воображение обрабатывает и приукрашает ее образы. Разве не об этом говорил Эмбер терапевт: что ее память и воображение в том доме сливались воедино, и продолжили это делать после того, как она спаслась? Если, оглядываясь назад, она вспоминала, как смотрит сверху на свое тело на кухонном линолеуме, а не как лежит среди обломков и вглядывается в темноту – значит, это никогда не было подлинным воспоминанием, или Эмбер помнила бы вид комнаты с пола?

Как большую часть того времени своей жизни она словно находилась в непрерывном кошмарном сне, начавшемся в тот самый момент, когда за ней захлопнулась дверь того места. И то, что она пережила в квартире на первом этаже, заставило ее пожелать смерти, и немедленной. Этого она не забыла. Она хотела пустоты. Полного исчезновения. Конца сознания. Молила об этом. Потому что видела то, что не может вынести ни один рассудок.

Так, может быть, дом был тюрьмой, местом изгнания для чего-то старше самого здания, и даже города? Дом был местом, куда она пробралась, когда ее призвали. Храмом. Возможно, те идиоты из Друзей Света призвали ее нечаянно и случайно. Пригласили ли они обратно в мир нечто, исказившее умы простаков, занимавших ее могилу? Или это Кларенс Патнем привез ее в большой город из Уэльса? Он был историком-любителем. Но чья воля руководила им? Эмбер никогда не узнает. Возможно, эти глупцы возобновили бесчеловечный обряд, когда-то практиковавшийся свободно. Древнее почитание. И что, если им ответили, когда они воззвали ко тьме?

Чушь. Чушь. Это все чушь.

«Песня». Девы под травой… детская песенка мальчишки-цыгана во сне, который она едва помнила. Он жил в доме во время Второй мировой, вместе с бабушкой. Их упекли в психушку. «Четыре девы». Он ведь пел что-то о четырех девах? «Открыли дверь».

Женщины, повешенные на бельевых веревках. Зарытые в землю. Залитые цементом в позе эмбрионов, как нерожденные дети. Замурованные, скорчившиеся скелеты.

Эмбер подозревала, что сейчас ее вырвет. Она дышала слишком быстро, а биение сердца усиливало панику настолько, что она боялась не успокоиться без укола. Она сошла с ума; это были мысли повредившейся, безумной, ненормальной.

Эмбер встала и повернулась к дому:

– Кто ты? Где ты?

Ее дрожащий взгляд метался по окнам в поисках лица нежеланной гостьи; той, что могла смотреть на нее – радостно, триумфально, удовлетворенно – распахнув маленькие белые глаза. Твари, что пришла сюда следом за ней.

За дверью ее люкса в отеле не было кошмаров, вторжений, чужаков, мрака. То, от чего она бежала, с чем столкнулась в первую же неделю в этом новом доме, явилось за ней сюда, в это здание. Может, оно будет следовать за Эмбер куда угодно, и в конце концов появляться везде, где бы она ни поселилась? В море она непрерывно двигалась. В закрытых помещениях она никогда не была одна.

«Ибо я положила там провести зиму».

«Что это значило?

Во мне? Провести зиму во мне?

О, боже, нет. Пожалуйста, нет.

Неужели ты выжидала?»

Эмбер развернулась и неровными шагами спустилась на лужайку, шатаясь, сжимая голову, чтобы утихомирить кружение и вспышки образов и мыслей, которые, как изобличающие улики, заваливали судебный зал ее сознания, свидетельствуя о сговоре с тем, во что никто не верил. Что не могло существовать. А на самом краю восприятия продолжала колыхаться и волноваться кукуруза, словно множество маленьких зеленых знамен приветствовали возвращение королевы.

На землях вокруг ее дома растения били рекорды урожайности и роста. Так говорили в местных новостях. Она вспомнила как на Эджхилл-роуд детективы, которые впервые сопроводили ее обратно в дом, шикали и бросали сердитые взгляды на полицейского констебля, когда тот заметил: «Здоровые какие яблочки»; он говорил о множестве огромных плодов, побуревших от гнили в траве возле дома № 82, или тянувших вниз гибкие ветви яблонь, что склонялись над крышей древнего, просевшего сарая.

Синева неба заставила ее зажмуриться. Беспредельность холодной земли стала вдруг очевидной: глубокие слои почвы и корней, и тонких побегов, сосущих питательные вещества в темноте, за пределами зрения живых, которые обитали в какой-то тонкой эфемерной пленке пригодного для дыхания газа, под удушающим небытием черной пустоты в вышине и повсюду, абсолютно повсюду.

Неужели этим тонким покровом кислорода вокруг такой плотной земли и ограничивается жизнь, существование? Как может такое быть? Эта мысль была смехотворна. Неподтвержденная незначительность человечества была единственным аргументом в пользу такой идеи.

«Мы никогда не были одни».

Эмбер почувствовала дурноту, споткнулась, а затем упала на прохладную, мягкую траву, принявшую на себя ее вес. Вытерла нос рукой.

– Нет. – Она потрясла головой. Это не может быть правдой. Идея была столь безумна, что нужно было рехнуться, чтобы просто задуматься над ней. Это изобилие не имело к ней никакого отношения. Урожай в южном Девоне поднялся до рекордных высот еще до того, как она сошла на английскую землю в Саутгемптоне. Сельское хозяйство и погода не могли быть с ней связаны.

«Не все вращается вокруг тебя». Разве не это постоянно орала ей мачеха? Может, она и правда такая эгоистка и солипсистка, что предполагает, будто стала объектом неземного внимания? Избрана, чтобы нести послание или исполнять особую божественную волю? Шизофренический бред. Разве ей снова не слышатся голоса?

– Я этого не приму. Нет. Не приму. Нет. Нет. Нет. Этого не происходит. Это неправда. Все это. Они свихнули тебе мозги. Свихнули мозги. Ты и была-то ненормальная, а из-за них свихнулась еще больше.

В кармане ее куртки запиликал и завибрировал телефон.

Эмбер уставилась на экран. Неизвестный номер.

Восемьдесят три

– Здравствуйте. Я снаружи. На дороге. Перед воротами. Надо сказать, вы хорошо спрятались. Я три раза мимо вашего дома проехала! – Счастливый, радостный голос, удовольствие или облегчение от того, что тщательно укрытое место назначения найдено, человеческое тепло, излучаемое телефоном; потребовалось много времени, чтобы они преодолели одержимость Эмбер столь неземными материями.

– Алло? Алло? – продолжал голос; энтузиазм переходил в недоумение.

Эмбер сглотнула.

– Да. – Ее голос был хриплым шепотом, горло опухло от слез.

– Эмбер? Мисс Хэа?

Это было ее новое имя, да, имя одинокой, бледной, богатой девочки, склонной пореветь, но оно казалось странным символом, необычайно далеким от той, кем она была прямо сейчас, прямо здесь, скорчившись в саду оскверненного дома мечты, с лицом, мокрым от слез, сердцем, так отяжелевшим от ужаса, что она не знала, сможет ли когда-нибудь найти силы снова подняться на ноги.

– Простите, мисс Хэа? Вы меня слышите? – недоумение звонившей превращалось в беспокойство.

Эмбер узнала голос женщины. Это была Кэрол, кандидатка на роль домохозяйки и компаньонки, с которой она разговаривала по телефону в четверг, всего два дня назад, спустя сутки после того, как встретилась с Питером в плимутском отеле. Она провела четыре телефонных собеседования с претендентками, рекомендованными агентствами надомной помощи в качестве возможных сожительниц.

Как она может позволить кому-то войти в дом, который испортился так быстро? В дом, загрязненный, отравленный кошмарами, зараженный мертвецами, запачканный пылью и гнусно воняющий убийцами? Разве можно ухаживать за таким домом? И кем нужно быть, чтобы пригласить компаньонку разделить с тобой ад?

Во время собеседования теплота и приветливость Кэрол – по одному только звучанию ее голоса – немедленно привлекли Эмбер, напомнив о тех сохранившихся от матери ощущениях, которыми она до сих пор дорожила. Кэрол быстро очутилась в шорт-листе из одного человека.

Эмбер пригласила ее посетить дом этим утром, в субботу, чтобы встретиться в неформальной обстановке, посмотреть, что она думает о доме. Теперь это чуть не вызывало у нее смех; женщина для ухода за этим грязным святилищем древней магии, убийств, неупокоенных мертвецов, и гробницей все еще живой сумасшедшей. Было бы бесчеловечно ожидать, что кто-то поселится в таком ненормальном месте. О чем она только думала в своем отчаянии?

Эмбер шмыгнула носом и снова вытерла его.

– Да, Кэрол, теперь я вас слышу.

– О, хорошо. Я говорила, что я снаружи.

– Ясно. – Ей нужно было, чтобы Кэрол уехала. Но та ради встречи одолела путь аж от Тавистока. Кэрол предвкушала путешествие; так она сказала по телефону. Она была вдовой, ее дочь недавно эмигрировала в Австралию со своим мужем и забрала единственную внучку Кэрол с собой, на другую сторону планеты. Она рассказала Эмбер обо всем этом во время телефонного собеседования. Говорила она открыто и честно.

Когда-то Кэрол руководила столовой в открытой для публики усадьбе, ухаживала за матерью до конца ее отравленной раком жизни, ухаживала за мужем, пока не закончился кошмар болезни Альцгеймера, потом сидела с внучкой пять дней в неделю, пока ее родители работали, копя деньги на свое будущее в Австралии.

Кэрол заботилась о юных и старых, больных, забывших себя, умирающих. Эмбер почувствовала сострадание, терпение, фундамент доброты, врожденное понимание растревоженных сердец, мягкую и заботливую суть, которая хотела поделиться редкой добротой с другими, с незнакомками вроде нее.

– Я не могу вас впустить. – Эмбер подошла к дому и заглянула в двери веранды. Пыль. – Тут грязно.

Эти слова были идиотскими; ей захотелось, чтобы она ничего не говорила.

– Не беспокойтесь.

– Мне жаль. Я была в отъезде. – Эмбер не могла придумать, что еще сказать, а страх и ужас быстро обратились жаром стыда. Если Кэрол увидит пыль и грязь, она подумает о ней плохо, сочтет ее неряхой. Бессмысленно об этом даже думать. Какая вообще разница? Собственной внутренней сутью Эмбер была банальность, не унимавшаяся пред ликом темных чудес. А работы больше не было, только не здесь.

– Небольшой беспорядок меня не пугает. Может, я смогу вам с этим помочь. – Слова Кэрол мелодично порхали, их наделяло даром полета желание помочь, сделать приятное.

Эмбер прошла мимо гаражной пристройки и встала на подъездной дороге, уставившись на электрические ворота.

– Здесь опасно.

– Простите? – сказала Кэрол.

Эмбер сглотнула.

– Простите. Здесь… здесь опасно. Опасно. Здесь.

– Я не понимаю.

– Я не могу вас впустить. Не могу никого впустить. Я заплачу за потраченное время. За бензин. Но я не могу сюда никого пускать. Не сейчас. Я не та, кем вы меня считаете, Кэрол. Я хочу быть той, кем вы меня считаете, но не могу. Они мне не дадут. Потому что все становится хуже. А я так устала. Так устала от этого… Но оно начинается снова. Быстро. Скоро будет еще хуже, как раньше. Прямо здесь. Что-то пришло за мной. Оно ждало. Но теперь оно здесь.

Кэрол бросила трубку и никогда больше не звонила Эмбер.

Восемьдесят четыре

Эмбер уронила лицо в ладони. Она сидела в грязной гостиной. Любое место, где она поселится, зарастет грязью. Зарастет грязью и будет убито. Надежды не было. Возвращение в Англию, в Девон, было бессмысленным. Она зря рассказывала правду и пыталась выдержать низость, дикость, и жестокость мира. Потому что все повторилось снова: молодая, испуганная женщина была одна и ожидала, когда что-то куда большее, чем она сама, уничтожит ее.

Мачехи, работы, домовладельцы, убийцы, полицейские, журналисты, психи – всем досталось по шансу. Она долго держалась, она сопротивлялась им всем. Но силы закончились. Эмбер снова тонула в холодной черной воде, и песчаного дна под ее барахтающимися ногами не было; может быть, стоило утонуть и покончить с этим.

Она снова вспомнила о теплом голосе женщины за воротами. И так затосковала по нему, что ей стало больно.

Как бы сильно ей теперь ни хотелось покончить с одиночеством, на борту кораблей она обитала исключительно в мире молчания, редко с кем-то сближаясь, за исключением мимолетного обмена фразами с другими пассажирами; вечно скрывая свое прошлое и постоянно останавливаясь, чтобы обдумать, что говорить о своей новой личности. И этот фарс продолжался так долго, что она обнаружила себя до нелепого возбужденной от одного предвкушения чужой компании. Жалкая. Она только сейчас поняла, как алчно желала тепла других людей.

Но Эмбер не бросилась к ближайшему порту, хоть целую неделю и глазела с тоской на доки в Плимуте. И не поселилась в ближайшей к дому гостинице с одной только сумкой, хоть и подозревала, что безликая комната будет для нее самым безопасным местом – и, возможно, единственным, которое она теперь сможет назвать домом. Вместо этого она вернулась и останется в месте, которое хотела считать своим.

Посреди утомительной мешанины смятения, страха и злости она различила новое желание сопротивляться, а также мрачное любопытство, приходящее вместе с принятием. Непокорность крепла в ней; сопротивление сгущалось из нестабильного потока мстительного гнева. Оно было как жар под ее лицом. Ее отсюда не выгонят. Она не покинет свой новый дом или ту, кем хотела быть.

Решившаяся, но испуганная, и даже потрясенная своим решением, Эмбер вернулась туда, где были они. Все они. Черная Мэгги и ее свита из потерянных и одиноких, а может быть, и их убийц тоже. Так что, возможно, она признавала, что больше не способна бежать. Предчувствие, что случившееся с ней обречено повториться, неважно, где она спрячется, не унималось.

«Потому что ты положила здесь провести зиму».

То, что пришло сюда, нужно было найти, выманить, сразиться с ним. И она должна была сделать это в одиночку. «Ящик! Маленький ящик.

Где он?»

Итак, возможно, дело было в том, что она вернулась на сушу – идея, с которой Эмбер заигрывала, пока вес ее не начал казаться невыносимым, и она могла представить себя только молчаливой и затравленной фигурой, престарелой, без друзей, без детей, мишенью слухов, сидящей в одиночестве на палубе корабля посреди огромного океана, с ногами, укрытыми одеялом.

«Но разве это будет так уж плохо в сравнении с…»

Потому что как долго она сможет продержаться здесь, прежде чем сбежит в море? Сколько времени есть у нее на то, чтобы вызвать священников и ясновидящих, и принять прочие отчаянные меры для того, чтобы выявить то, что вернулось и теперь двигалось вокруг и сквозь нее, как неопознанный вирус.

«Что для этого потребуется?»

Она могла общаться. Эмбер вспомнила о костлявом и грязном теле Фергала, припавшем к непримечательной двери на первом этаже дома на Эджхилл-роуд, о его лице, на котором читалось внимание к чему-то чудовищному, передававшемуся из глубин этих заброшенных, но все еще населенных комнат. Однажды он говорил, что это Беннет ему все рассказывает, но, возможно, Беннет был только посредником для чего-то старше и куда хуже.

– Когда ты заговоришь со мной? Чего ты хочешь?

Было и материальное измерение: появлялись пыль и запахи, звуки, а еще ледяные руки, которые однажды ночью протянулись через звенящее пространство, чтобы коснуться ее кожи. Как только печать ломалась, все происходило быстро. Как только Мэгги пробуждалась, как только она находила тебя, времени она не теряла: девять дней в Бирмингеме… «И девятый должен был стать для тебя последним».

Она не спала несколько дней, по крайней мере, как следует, и едва могла держать глаза открытыми. Остаток ее энергии сгорел в саду. Она поднялась наверх, в спальню.

Эмбер открыла прикроватную тумбочку и достала свое оружие.

Позвонила Джошу. Наткнулась на автоответчик.

– Дружище. Я вернулась. Сюда. Они все тоже здесь. – Она начала плакать и оборвала звонок.

Дурное предчувствие душило ее, как петля; тревога парализовала конечности. Какой новый прием используют против нее сегодня ночью, чтобы свести с ума?

Она снова позвонила Джошу.

– Я надеялась, что больна, дружище, потому что тогда я бы знала, что это все невзаправду. Но я проходила обследования. Сканировалась в поисках опухолей и инсультов, проблем с сосудами, деменции, нарушений работы мозга. Мне приходилось. После того, что я говорила, выйдя оттуда, выбора у меня не было. Но врачи ничего не нашли. Только циклотимию. Это биполярное расстройство. Депрессия. Она у меня была два года. Я впадала в манию, потом в депрессию, в манию, в депрессию.

Я знаю, о чем ты думаешь, но я обследовалась и у психиатров тоже. Я ходила к терапевту, который помог мне справиться с шоком. Депрессия никого не удивляла после того, через что я прошла. Они ее ожидали.

Время, отпущенное на сообщение, истекло с наглым писком.

Эмбер снова набрала Джоша; она радовалась, что он не брал трубку.

– Джош, я думаю, что уже была на пути к депрессии в то время, когда уехала из Стока, из-за папы и Вэл, безработицы, денег, кучи всякого дерьма. Дело не в депрессии. И не в гипомании или галлюцинациях. Я всегда знала, что это что-то другое. Знала, и знаю до сих пор. Оно больше всего этого. Оно здесь. Я думаю, оно у меня внутри. Оно пробралось внутрь.

Она закончила звонок.

Скоро у нее закончится страх; ее запасы почти опустошены. Эмбер сказала себе, что должна использовать всю свою силу, внутренние ресурсы, которые увели ее так далеко от того мрачного ада в северном Бирмингеме; теперь эти ресурсы должны были отвести или успокоить ужасные разрывные течения паники, когда это начнется вновь.

Они были здесь. Тайны больше не было. У Эмбер не оставалось сомнений. Самообман был предан мечу, неуверенность обезглавлена. По крайней мере, это было уже что-то: первый шаг к самосохранению и стене, к которой прижимаешься спиной, когда отбиваешь нападение.

Чего она хотела, эта Мэгги, эта богиня? Призраки ее жертв были потерянными, замерзшими, одинокими, но каким-то образом все еще пребывали в плену у той, в чью честь их убили; эти жалкие, отвратительные останки, рябые и мокрые, изуродованные, ползающие, связанные и задушенные, укрытые землей или штукатуркой, заколоченные под грязными досками, но все еще ухмыляющиеся сквозь свои полиэтиленовые саваны. Ей хотелось освободить их, этих рабынь, которых разбудили и натравили на нее. А может, они приходили сюда, чтобы подготовить ее к пришествию богини? Она не знала.

– Ты здесь ради мести? – спросила Эмбер, не двигаясь с места. – Или думаешь, что я тебе задолжала?

Звук ее голоса казался неуместным в атмосфере спальни. Но также ее слова обладали твердой внешней оболочкой из торжествующей непокорности, казавшейся случайной или ненамеренной. Эмбер спросила себя, не отчаялась ли она настолько безнадежно, что теперь пытается спровоцировать то, что преследует ее. Действительно ли она хочет выманить эту тварь, эту захватчицу, которая обвила ее волю и душит ее тяжелыми черными кольцами?

Но Эмбер знала, что когда это снова сгустится вокруг нее, со звуками и движениями, и запахами, и словами во тьме, единственный шанс на выживание потребует от нее задушить стремление закричать и убежать. Она должна заново обнаружить, а затем раскрыть ту часть себя, которая однажды перерезала горло человеку, кастрировала его, а затем поднялась по лестнице, чтобы сжечь лицо убийцы.

Ей нужно было войти в безумное, красное пространство, где обитали убийцы; оттуда она сможет разглядеть лицо своего врага. И лишь когда Эмбер достигнет внешних пределов своего рассудка, Мэгги, возможно, откроет, где она прячется.

«А если она прячется внутри меня…» Тогда оставалось сделать только одно. Эмбер стиснула рукой пистолет, лежавший на простыне у ее бедра.

От этой мысли у нее перехватило дыхание.

Лишь божья милость или ярость могли помочь Эмбер против тех ужасов, что шли рядом с ней, а у нее всегда были проблемы с божьей милостью.

Ее мысли ушли в другое русло, и она вспомнила о своем «безжалостном убийстве» Драча Макгвайра, как называла это пресса, и как она «изуродовала» Фергала; она всегда говорила себе, что ее действия были оправданы, что отчаянность положения вынудила ее поступить так, как она не поступала никогда. Но то, что она сделала с этими мужчинами, было воспринято почти всеми как доказательство безумия. Она вышла из того дома с руками, окровавленными по локоть, и зубами, оскаленными как у обезьяны, которой угрожали леопарды.

Так может быть, способность уничтожать была ей дарована, а вместе с ней желание ранить и калечить своих врагов: такие подозрения всегда заставляли ее думать, что ее запятнали. Растлили, как остальных, когда внутри собственного безумия Эмбер ее посетила великая тьма, которая окружает нас всех, и окружала всегда. Разве сознание не поднималось и не открывалось, чтобы впустить духов и принять благословения богов? Разве хаос не был дорогой к полнейшей темноте? Возможно, худшее в ней действительно было определено чем-то иным, что она могла себе только вообразить, но не воспринять.

– Ты думаешь, я буду убивать для тебя?

Джошу, Питеру, Виктории, Пенелопе: всем ее менеджерам, представителям, биографам и охранителям была неприятна эта грань истории Эмбер. Возможно, их больше тревожило совершенное ею насилие, чем утверждения, что нечто древнее и могущественное, и сверхъестественное заполняло собой вонючий воздух того места; места, где что-то иное создало питательную среду для жестокости, садизма и жертвоприношений. И оно хотело Эмбер для себя, для своих целей.

Она снова позвонила Джошу. Оставила еще одно сообщение. Чтобы ни случилось здесь дальше, Эмбер хотела, чтобы он знал, как она чувствовала себя перед концом.

– Она стара, Джош. Очень стара. Питер мне показал. Информация – на красной флешке в моем кабинете. Я не знаю, что мне делать. Я пытаюсь это понять. Как мне, на хер, бороться с ней? Что, если она у меня внутри? О боже…

Она тешилась старыми вкусами и пристрастиями в доме № 82, там, где положила провести зиму.

– Это было в народной песне, Джош, и на каких-то разбитых древних горшках. Все, что смог найти Питер. Все, что мы знаем. Но она стара. Черная Мэг очень стара.

Время сообщения подошло к концу с очередным длинным гудком.

Может, древним, незримым иным было нетрудно заметить эту тягу к звериному в породе животных, ко множеству которых относилась и Эмбер; потенциал был повсюду, тлел черным и красным за каждым лицом. Легко нашелся в Беннетах, в Фергале. Возможно, она была вызовом и более желанным трофеем.

От войн и холокостов до грязных убийств в пригородных домах и избиений обычных жен на банальных кухнях, похоже, что всегда находилось множество готовых принять тьму, хитрую и терпеливую тьму. А тех, кто душил и хоронил для нее дев и девственниц, поджидали награды: огромные, щедрые, плодородные, шелестящие награды.

Чудовищная тяжесть бесчеловечности давила теперь на мысли лежащей в постели Эмбер, как будто некая едва очерченная, но неисчислимо долгая история сожжений и пыток, и убийств, и войн, и насилия, история отчаяния и безнадежности сгустилась вокруг кровати, чтобы явить себя, чтобы затушить любое мимолетное и бесполезное желание сопротивляться великому наступлению безразличной тьмы.

«К которой мы все придем после смерти».

Она позвонила Джошу в пятый раз. Он не взял трубку.

– Какой смысл во всем этом? Тьма все равно всегда была здесь. Была здесь первой. Она всегда будет здесь. Мы любим, но наши любимые умирают, как мама, папа…

Я видела в мире такую красоту, дружище. С палуб потрясающих кораблей. Но ей было на меня плевать. Красоте плевать на всех нас. Только тьма нас желает.

Утомленная своими мрачнейшими размышлениями, Эмбер посмотрела на окно. Она почти могла услышать далекий шорох кукурузы.

Ее усталые веки смежились.

Восемьдесят пять

Человек шел через темные злаки. Целеустремленно склонял голову, чтобы следить за движением ног, скрытых зеленью и тенями борозд, пролегавших между длинными, беспокойными рядами широких листьев.

Растения достигали его колен. А осторожное продвижение говорило о том, что гость не хотел потерять равновесие между обвисшими листьями или уронить драгоценную ношу, прижатую к груди: маленький предмет, который, по-видимому, был для него ценным, но скрывался в грязных складках куртки и почерневших ладонях. Что-то, размером не больше кошки, обернутое белой тканью, покоилось в перепачканных пальцах, человек прижимал его близко и крепко, как делает нервный, но счастливый отец в операционной; этот запеленутый младенец был в безопасности под охраной рук.

Дымное небо, подернутое янтарем назревающего восхода, создавало достаточно света, чтобы видеть силуэт гостя и отдельные детали его одежды и его ноши. Но тусклый оранжевый свет, словно от свечи, стоящей позади бутылки с бренди, не открывал лица пришедшего, как бы глаза Эмбер ни умоляли видение подать знак, что оно не было тем, кого она боялась больше всего.

Одинокая фигура шагала вперед, высокая, сгорбленная, усталая, оборванная и все же неузнаваемая, как пугало, чье лицо пребывало в тени полей старой шляпы, хотя эта голова была непокрыта и, похоже, острижена, и тускло блестела, как старая кожа.

Ворота были открыты, чтобы впустить усталого путника в сад; чтобы он больше не бродил там, среди шелестящих и шепчущих зеленых листьев, ласкавших тощие ноги, которые шагали непрерывно и неустанно, и неотвратимо, направляясь к ней.

Женщины вокруг ее постели встали и подошли ближе.

Эмбер проснулась, ее тело закоченело от холода, как будто ночной воздух часами затекал в ее комнату, чтобы снизить, уронить температуру почти до абсолютного нуля. Она заснула полностью одетой, но не укрылась одеялом.

Четыре тридцать утра.

Она не ожидала, что проспит так долго; думала, что поднимется до того, как наступит чернота безлунной сельской ночи. Но она устала, так устала от всего, и уснула глубоким сном… а потом ей приснился чужак, приближающийся к дому. Тот же самый, которого она видела уже дважды, как будто он охранял спереди и сзади новую территорию, свое избранное место обитания; не давал выйти, но жаждал войти. И он нес к ней что-то. Что-то, что хотело ее.

Эмбер вспомнила образы, завершившие сон, отступивший, когда ее разум выдернул себя в реальный мир. Но последние кадры сохранились, как и ее недоумение от того, как пугающе близко оказались лица женщин к ее собственному, изучающие, целеустремленные и бескровные под завитками черных волос. Одна из них носила шляпу и вскидывала неприятно тонкие руки в воздух черной комнаты, ликующая или возбужденная из-за того, что они нашли: ее.

Запястья женщины в шляпе оказались костлявыми и бледными, кончики пальцев – заостренными, когда фигура откинулась назад в своей бесстыдной радости. Другие три толкались вокруг постели, а затем склонились над ее телом. Длинные зубы, скверные зубы, пожелтевшие зубы в осевших деснах внутри узких овалов ртов, черные ноздри острых носов, яркие глаза, лица резкие и, кажется, восторженные: Эмбер удержала это в своей памяти после того, как одно из лиц оказалось слишком близко к ней, словно желая прижаться, и она быстро проснулась и, вскрикнув, села. Ее грудь колыхалась, то ли от паники, то ли оттого, что она затаивала дыхание, и Эмбер оглядывалась вокруг себя, пытаясь понять, где находится.

В спальне. Да, он была у себя в комнате и сидела в постели. Она была одна. Однако напряжение в ее конечностях и нервное предвкушение, крутившее живот, свидетельствовали о природе сна, достаточно яркого, чтобы быть знаком. Очередным знаком. Принятым неохотно, однако ясно заявлявшим о намерениях.

Она повернула голову и посмотрела в окно. Ее глазам представился вид того же неба, что накрывало мир в ее дремлющем сознании: черное, как сажа, и ярившееся тучами, скрывавшими последние несколько звезд; изогнутый щит черных кучевых облаков, подернутых рябью от далекой печи рассвета.

Очередной знак.

«Ты уже здесь?»

Она опустила ноги на пол и встала. Подошла к тому месту, где стояла во сне, перед открытым окном. В уголках сознания пытались заняться и разгореться огоньки паники. В ее дыхании не было ничего легкого. Но она все равно приблизилась к окну.

Он был теперь ближе к дому. В саду, полуосвещенном тусклым рассветом, он стоял на коленях, подняв к небу те длинные грязные пальцы, что Эмбер когда-то чувствовала на своем черепе. А когда она появилась в окне, фигура подняла плохо различимое лицо, чтобы взглянуть на дом. Видная ей часть лица блестела, словно была мокра от слез, или от следов, оставленных жирными телами насекомых.

Эмбер отступила назад и прикрыла свои предательские глаза. Почувствовала, как зарождается в лодыжках дрожь, поднимается к коленям и выше, пока ее пальцы мелко не затрепетали на коже лица.

«Нет».

Она не может, не должна дать волю крику, который разобьет тонкое стекло ее самообладания, а потом будет отражаться эхом от этих спокойных стен.

«Вспомни, вспомни, что толку от криков и слез?»

Эмбер убрала руки от глаз. Подняла пистолет и на непослушных ногах вернулась к окну; ее зубы были стиснуты так сильно, что угрожали скоро сломаться. Она увидела пустую лужайку.

Едва освещенная бессильным солнцем нового дня, трава была еще темной. Но никто не стоял на коленях посреди лужайки; никто не вздымал к небу длинные тощие руки; никакое мокрое и почерневшее лицо не пыталось открыться ей. Никого. Никого столь грязного и кошмарного снаружи больше не было. И того, что чужак принес сюда, тоже: того черного предмета, укрытого чем-то похожим на белое кружево, льнувшего к нему, как младенец к материнской груди.

Снаружи, от двери в ее комнату, начали удаляться по коридору чуть слышные, неровные шаги; не спеша, но желая, чтобы за ними последовали.

Эмбер утерла глаза рукавом.

«Пусть приходят».

Пусть приходят, пусть выскажут все, как бы мало памяти, инстинктов и чувств ни осталось у них в бессветном холоде, который они не могли понять и всегда пытались познать с тех пор, как она, Черная Мэг, подняла их из ям, где они были связаны и задушены.

Сколько их было? Почему одни преследовали ее, бормоча, привлекая внимание, а другие молчали?

Это было невеликим утешением, но Эмбер была уверена, что никогда не встречалась с Гарольдом Беннетом. Он умер в тюрьме, был кремирован властями, а не погребен в том месте. Но был ли его сын, Артур здесь, в Девоне? Он умер в доме своего маньяка-отца и убитой им матери, и был активен в убогих комнатах фамильного дома. Так где же насильник?

Фергал – невероятно – был здесь, но он умер и был похоронен не в доме № 82. Или он вообще не умер? Действительно ли он был снаружи? Эмбер сжала пистолет крепче.

И где был этот выродок с костистым лицом, принц хорьков, Драч? Почему он не заявился в ее дом со своими змеиными умыслами? Он появлялся исключительно во снах. Однако он окончил свои дни там же, где и Беннет-младший. Почему Фергал здесь, а Драч и Беннет – нет?

Она опять спросила себя, не носит ли его Мэгги в себе, как паразита, угнездившегося в самой плоти и крови ее тела. Она должна путешествовать со своей свитой. Эмбер никогда не понять ее мотивов и целей. Почему она выпустила ее из своего храма в корнях дома. Возможно, Фергал похитил тварь, которой служил, против ее желания, а она хотела, чтобы Эмбер уничтожила ее прислужников стеклом и кислотой. Или тварь дала ей уйти ради какой-то иной, еще более чудовищной роли, которую она должна была сыграть в другом месте? О ней не было книг; не нашлось ничего, кроме нескольких старых песен, да осколков керамики. У Эмбер были только размышления, догадки, инстинкты. Но правила обряда Черной Мэгги не были ясны, пока что нет. И что ей нужно будет сделать, куда отправиться, чтобы понять эти правила и найти их границы? Но, что бы ни случилось, она никогда не должна присоединяться или позволить присоединить себя к растущему числу потерянных и заблудившихся. Жертвы оставались жертвами, мучители – мучителями. Если это не было адом, она не знала, что им было.

Она не станет жертвой.

Эмбер посмотрела на пистолет у себя в руке.

– Я сама это сделаю прежде, чем достанусь тебе! Ты слышишь?

Может быть, самоубийство после долгого и мучительного периода депрессии, отягощенной невыносимыми видениями, и было тем, что запланировали для Эмбер: ее судьбой, куда бы она ни бежала. «Они догнали тебя. Нашли тебя здесь». Так что и самоубийство, возможно, не станет выходом.

«Еще одна девица ляжет под траву».

– Ты этого хочешь, сука? Еще одну мертвую девушку? За этим ты пришла?

Прижав пистолет к боку, Эмбер большим пальцем сняла его с предохранителя. Она сомневалась, что пуля может как-то подействовать на то, что бродило сейчас по дому, но пистолет придавал ей сил. А если Фергал был еще жив, если он как-то, каким-то немыслимым обходным путем, добрался до нее и действительно был сегодня там, внизу, на лужайке, тогда она закончит то, что должна была сделать три года назад. Мысль о расправе над ним, о том, чтобы приставить дуло к его уродливой роже и нажать на спусковой крючок, прогнала через нее волну возбуждения, от которой у Эмбер перехватило дыхание.

– Ты у меня внутри? – завопила она, открывая дверь своей комнаты. – Или ты там, сука?

Она слышала, как что-то медленно и осторожно движется впереди; теперь оно спускалось по лестнице, и к Эмбер пришло неприятное воспоминание о том, как ее заманили в кухню, к двери гаража, всего неделю назад.

Был ли несчастный Райан снова в ее доме? Был ли это ее окровавленный рыцарь, сломанный, а затем убитый ударом кирпича? Она должна была знать, страдает ли он. Страдает ли он до сих пор. А если Райан мучился, значит ее долгом было покончить с его болью.

Это касалось не только ее; если это происходило, прямо здесь, прямо сейчас, значит, оно касалось всех несчастных душ, последовавших за ней из своих жалких могил на Эджхилл-роуд. Она всегда обещала, что не забудет их.

– Как мне вас освободить? Скажите мне! Хоть кто-нибудь из вас! Скажите, что мне, на хер делать?

Райан лишился зубов. Эксперты-криминалисты исползали то место в северном Бирмингеме на четвереньках и подобрали каждый волосок, оставшийся на его прогнивших полах. Два пропавших зуба Райана не могли не заметить, отшвырнуть ногой или втоптать в свежевскопанную землю двора. В этом Эмбер была уверена. Значит, потерянные зубы подобрали, забрали.

Маргарита Толка лишилась волос. Она тоже была здесь, в кухне; наполнила воздух тем, что осталось от ее попыток быть утонченной: ароматом духов «Анаис Анаис». У других жертв обнаружили пропажу зубов, пальцев рук и ног, может, и волос тоже, хотя нельзя было узнать точно, что забрали у тех, кто был похоронен глубже и дольше.

Беннет потерял палец. Все жертвы Мэгги были погребены не полностью.

Сердце Эмбер забилось быстрее от мысли, которая постепенно росла и обретала форму; которая все меньше казалась макабрической фантазией и все больше – чем-то логичным, по мере того, как она шаг за шагом приближалась к лестнице. Без материального эмиссара, без тюремщиков и убийц, может ли Старушка Мэг делать что-то, кроме как преследовать ее и сводить с ума? Она прикидывала, сможет ли жить с кошмарами, сможет ли научиться сосуществовать с призраками, пока не найдет ответ и выход. Значит, так старая Черная Мэг переносила своих спутников, с помощью собранных частей тела, трофеев? Это значило, что она должна быть прямо здесь в каком-то материальном смысле, но как такое было возможно? Неужели Фергал вынес ее в своих руках и носил с собой три года?

На лестнице никого не было. Но, как и раньше, Эмбер слышала, как ноги шаркают по прежнему маршруту, словно невидимые маршрут или порядок зарождались на этих этажах по мере того, как мертвецы овладевали новым местом. Эти сущности всегда повторяли одни и те же действия.

Сбитая с толку, цепляющаяся за логику даже в подобный момент, она решала у себя в голове загадку: как эти ужасные артефакты, эти дьявольские трофеи, оказались здесь? Фергал. Должно быть, он жив. И, должно быть, он принес сюда реликвии отвратительной богини.

– Как? Как? Как ты можешь здесь быть? – закричала она, чтобы задавить панику.

В кухне открылась дверь.

Эмбер остановилась. Она слишком отчетливо помнила, что напало на нее там, внизу, что вскрыло ее разум и перетасовало воспоминания, как будто они были колодой карт, быстро перемешанных невидимыми руками и прочитанных присутствием чего-то неестественного, сущности, которая едва не затушила ее жизнь, словно незначительный уголек, выпавший из жаровни.

Пустота хотела ее. Ничто, бесконечная тьма желала ее. Вечный холод, конец самосознания, заикающееся повторение последних слов поджидали ее прямо в этом доме. В ней нуждались. Кто-то пришел к ней домой, чтобы переправить ее на ту сторону. Он преклонял колени на лужайке, будто какой-то жуткий, почерневший перевозчик. Может, это была ее цель: окончить дело?

– Фергал! Ты, ублюдок! Тебе нужна я? Я здесь!

Ее захватила новая мысль и то безумие, что из нее следовало: если она умрет, и ее собственность отдадут благотворительной организации для помощи пострадавшим от насилия женщинам, к которой она была так щедра и написала в завещании… господи, завещание… что оставляет дом женщинам, лишившимся жилья, чтобы они могли жить в безопасности… если Эмбер умрет здесь, не начнет ли однажды она сама шептать им? Может, это ее судьба – остаться здесь мертвой, но присутствующей и невидимой? Будет ли она преследовать сломанных и беспокойных женщин, что станут искать в этом доме укрытия в грядущие годы? Будет ли она мучить их своими смутными воспоминаниями и своим бормотанием, своей слепотой и своим непониманием?

«Который час?»

Эмбер сглотнула, и ей захотелось, чтобы можно было просто смыть ту ужасную громаду чувств, что набухали у нее в голове. Ей придется изменить завещание, настоять, чтобы ее дом снесли, уничтожили, засыпали землю вокруг фундамента солью, а потом закатали в бетон.

Ее внимание привлекла открытая кухонная дверь.

Она достигла подножия лестницы, и через дверной проем видела, что на противоположной стороне кухни открыта дверь в гараж. Рассвет, проникавший через кухонные окна, играл бликами на краске и окнах ее машины. Виден был и край морозильника. По крайней мере, внутренности гаража не растворились в непроницаемой, но агрессивной тьме.

Эмбер подняла руку и нацелила пистолет на дверь гаража.

– Я знаю, что ты там.

«Не могут тебе навредить, не могут, не могут…»

Эмбер протолкнула себя в дверь кухни, но прижалась спиной к стене, чтобы видеть все помещение. Тогда она и почувствовала запах. Воздух кухни теперь пах Райаном: его дезодорантом и гелем для душа, кондиционером для белья, его потом. И, почувствовав, что он здесь, она прослезилась.

– Райан? – ее голос был не более чем шепотом, но имя вызвало ответ из неосвещенного гаража.

Непослушный рот, полный, возможно, слюной или жидкостью, попытался заговорить из далекой темноты, где скрывался. Влажное бормотание было неразборчивым. Но она слышала, как говорящий движется, далекий стук неуклюжего тела о гаражную дверь. Шарканье, как будто нога цеплялась за бетон или тащилась позади неповоротливой фигуры.

– Райан. – Она сглотнула, чтобы очистить горло от эмоций. – Райан?

– Де…е…ааа.

Детка: так он ее называл.

– Штеффф.

Стеф.

Послышалось жуткое шмыганье, и хриплый вдох, как будто у говорящего воспалились носовые пазухи, заполнив дыхательные пути жидкостью. Было похоже, что некто в ее гараже не только говорит, но и дышит с трудом.

«Кровь. Он захлебывается кровью».

– Штеффф…

То, что последовало за попыткой выговорить ее имя, звучало как «Сюда» или даже «Иди сюда», но Эмбер не могла понять точно, настолько неумелым или изуродованным был рот, издававший эти жуткие, но жалкие звуки.

Она сделала четыре шага через кухню, к двери.

– Райан?

Существо было рядом с полом, в дальнем углу, и пыталось обогнуть капот машины.

Она остановилась и сказала себе, что не может быть уверена, будто там, в темноте, копошится Райан. Это мог быть обман: запах, жалкое скуление ее имени, созданные как приманка, ловушка, чтобы завлечь ее в это темное, тесное пространство. Пространство, способное мгновенно измениться и неожиданно лишиться стен, пола, верха и низа, как первый этаж дома № 82. Она создавала двери. Вокруг нее были двери, открывавшиеся в иные места.

«Когда умираешь, проваливаешься в двери».

Эмбер стиснула зубы при мысли о жестокости и унижении, и боли, обрушенных на молодого человека, единственного, кто беспокоился настолько, чтобы попытаться освободить ее с помощью денег, которых у него было немного. Они сломали Райану руку в доме, потом выволокли наружу и топтали его, раздавили его милую голову кирпичом. Ее сердце вновь разбилось. Сколько раз может сердце разбиться? Оно способно разрываться надвое снова и снова, пока не зачахнет душа; Эмбер поняла это на горьком опыте.

– Нет! – она замотала головой, как раненая лошадь, и оперлась на кухонную стойку.

– Нет! – выкрикнула она, желая выстрелить в кого-нибудь, а затем продолжить всаживать пули ему в лицо. – Ты, сука. Ты, сука. Ты, сука. Ты, сука!

Эмбер встала в зияющем дверном проеме.

– Милый. Я иду. Я тебя им не отдам.

Она заглянула в гараж. Где он?

– Райан?

Она настолько же почувствовала, насколько увидела смутный силуэт рядом с серым металлом ворот гаража, неровный контур макушки головы над черной крышей машины.

В гараже был и свет, слабый, но необъяснимый: синеватое рассеянное свечение перед воротами гаража, выходившими на подъездную дорогу. Эмбер прищурилась и посмотрела прямо на силуэт, который начал приобретать форму в тусклом сиянии. Неясный и бледный овал, похоже, медленно двигался или подкрадывался к ней от закрытых ворот, потом направил свой путь обратно ко въезду в гараж, а затем снова заскользил вперед, каждый раз одолевая не больше нескольких футов.

Белое пятно в воздухе у ворот издало звук. И в тот самый момент, как Эмбер услышала это хлюпанье, у нее появился новый и совершенно нежеланный взгляд на происходившее: если это была голова, голова с неразличимым бледным лицом, значит, она продвигалась внутрь гаража, прежде чем отдернуться обратно и повторить свой путь, как пленка, застрявшая в проекторе. Либо тело, окутанное мраком, шагало на месте, снова и снова, и в каком-то неявном свете виделся намек на его лицо.

Звук повторился, влажный и тягучий; чмокающий рот в темноте.

Эмбер проглотила комок в горле.

Заговорить – если он хотел сделать это – гостю не удалось, словно то, что служило ртом, было чем-то закрыто, или не могло больше работать так, как прежде. Шипящая, почти захлебывающаяся слюной, это, показалось ей, была еще одна попытка произнести ее имя.

– Шшштеффф.

– Райан. – Ее собственный голос был на грани срыва, подточенный страхом и шоком, и неверием.

– Сссалокххх… – То, что последовало дальше, было неразборчивым, но повторилось трижды, прежде чем она различила «Мы можем уйти» в чем-то, напоминавшем «Ы ошм йти», или что там пыталось выговорить это слюнявое нечто.

Эмбер гадала, не слышит ли голос у себя в голове.

– Райан? Я уже не там, – сказала она мерцанию, которое начало угасать. – Райан, Райан, я уже не там. Уже нет. Почему ты здесь? Почему ты…

Она потеряла из виду смутное пятно света, обернувшееся зеленоватым, выцветшим фосфоресцированием за капотом ее машины. Оно стало напоминать движение силуэта, наложенное на темный фон, сделалось неясным, как рентгеновский снимок, как размытый пленочный негатив, а потом растворилось в воздухе.

Эмбер вошла в гараж. Ноги немедленно обожгло холодом цемента. Она чуяла запах масла, тихие выдохи новой машины в состоянии покоя, новые кирпичи и свежий бетон. Комки пыли собрались вокруг ее ног, как будто она вошла в большой загон, полный серых кроликов.

– Райан? – прошептала она. – Райан?

Эмбер повернулась и нашарила на стене выключатель, зажгла потолочный свет. Тени немедленно отпрянули, мгла отступила, белая штукатурка потолка засияла. Эмбер прошла мимо «Лексуса» к воротам гаража, все время опасаясь, что кто-то потянется к ней из-под машины и ухватит за голую щиколотку.

В гараже никого не было. Только пыль.

Но кто-то сюда заходил. Разве нет?

– Хо, хо, хо.

Эмбер закричала.

Смех, доносившийся из-за ворот гаража, был низким и принужденным, безрадостным и издевательским, и она знала, где слышала этот презрительный звук раньше.

Восемьдесят шесть

Воздух гаража заполнился вонью немытого туалета, застоявшегося табачного дыма, заплесневевшего ковра, вытоптанного до белой основы, и испарений из-под половиц: пыльных, загаженных мышами, обоссанных, опрысканных освежителем и обоссанных вновь.

Эмбер начала задыхаться.

Она скорее ввалилась, чем заскочила обратно в кухню.

За окнами включились сенсорные фонари.

– Как меня зовут?

Голос в коридоре рядом с кухней либо быстро изменился, либо его заместил другой, более взволнованный, эти знакомые слова как будто произнесла молодая девушка, стоявшая рядом со входной дверью. Но настойчивость, с которой говорила вторая женщина внушила Эмбер еще большую панику:

– До того, как здесь… тогда. Некуда… туда, где другая… холод… меня зовут?

Послышался третий голос, звучавший так, словно говорившая стояла посередине лестницы. И, кем бы она ни была, звучала она изнуренно:

– А потом ты сказал… я сказала… я бы не… неблагоразумно… Но кто я такая… Ты, ты сказал мне… Ты поклялся… это было… что-то значило… знак… боялась, тем больше я… и теперь я знаю…

Эмбер вышла в коридор. Там никого не было, и на лестнице тоже.

– …вовлечен… ты… ты сказал… не так просто… должна понять… Не собираюсь… отказываюсь. Я сказала. Я сказала… не перестал… и посмотри… что случилось… свет… вообще слушаешь?

Это был голос из далекого камина. Слова пронеслись по воздуху в сопровождении запаха разрухи, которым повеяло из кухни.

Эмбер отступила к двери гостиной. Ударив по выключателю, зажгла лампы на потолке.

Еще один голос донесся с кухни; голос подростка, напуганной и потерянной девочки, когда-то похороненной под половицами ада:

– Я… не… можете найти… где… где… это… я?

Синяя вспышка под потолком гостиной и коридора, звон разбившегося тонкого стекла – и в доме выключился свет.

Эмбер вскрикнула.

Желтый свет из сада ударил в дом, отыскал щели и просочился внутрь. Эмбер потребовалось несколько секунд, чтобы понять – это включились галогеновые сенсорные фонари на задней стене. Вторжение.

К горлу подступала рвота. Изо рта не вырывалось ничего, кроме поскуливаний, а мысли распадались в черном хаосе. Споткнувшись, она чуть не упала, потом восстановила равновесие, только чтобы врезаться лицом в стену у подножия лестницы.

«Беги отсюда, беги отсюда, беги!» Входная дверь, ей нужно добраться до входной двери и выбраться из дома. Позади, за самой ее спиной, тихий, дрожащий голос молодой девушки прошептал:

– Мне холодно… Мне так холодно… Обними меня.

Эмбер обернулась, чтобы посмотреть, кто стоит около лестницы.

Никого.

В холле Эмбер обогнули шаги, спеша добраться до двери раньше нее. Поток холодного воздуха коснулся ее шеи, как призрачные руки. Из темной гостиной донесся смешок: «Хо, хо, хо».

Из еще одного незримого рта, в гараже, донесся голос пожилой, гневной, агрессивной женщины, заставив кровь в казавшемся невесомым теле Эмбер не бежать, а лениво сочиться.

– Никого не злословить… не сварливыми… всякую кротость ко всем… несмысленны, непокорны, заблудшие… – Голос тек по неосвещенному воздуху первого этажа, ударяясь о потолок и задевая стены, заполняя все пространство коридора, в котором остановилась Эмбер. – Похотей и различных удовольствий… в злобе и зависти, были гнусны… ненавидели друг друга… благодать и человеколюбие Спасителя нашего, Бога…

Эмбер упала на колени и зажала уши. Звук голоса был слишком страшен, он сводил с ума. Каждое слово, произнесенной женщиной, уносило с собой частичку ее самообладания. А под самообладанием было что-то красное и черное, и бездумное; она чувствовала дикий, пьянящий жар его энергии. Выталкивающейся наружу.

– Еретика… первого и… вразумления… отвращайся… Зная, что таковой… развратился… грешит… будучи самоосужден…

«Застрелись».

– Прекрати!

«Выстрели себе в рот».

– Нет!

«Они заполняют тебя, заполняют тебя черным, мертвым».

Что-то начало стучаться в окна веранды на дальней стороне комнаты для отдыха.

Сад за домом оставался затопленным оранжевым светом сенсорных фонарей. Свет просачивался в холл через комнату для отдыха. Сквозь дверь гостиной Эмбер видела, как захватывают пол свежие комья пыли. Различала черные деревья и темную траву сада, очерченные оранжевым контуром того, что выглядело как преждевременный или поддельный дневной свет. Кто-то стоял на веранде, заглядывал внутрь.

Она вдохнула так резко, что издала короткий взвизг и чуть не упала. Испуг был таким острым, что ее сознание, казалось, потеряло всякую связь с тем местом, где было ее тело несколько мгновений назад. Она смотрела на высокий, черный силуэт, на склоненную голову и грязное тело, изможденное и склонившееся над чем-то, что оно прижимало к груди.

– Я тебя вижу, – прошептала Эмбер, или подумала, что прошептала, будучи настолько вне себя от шока, что могла подумать, будто говорит, не сказав на самом деле ни слова. Она направила пистолет на фигуру. То, что стояло перед ее глазами, иллюзией не было.

Отключение сенсорных фонарей и неожиданное возвращение темноты на улицу было таким драматичным, что Эмбер показалось, будто она услышала щелчок.

Она выстрелила. Ее руку отбросило отдачей. Сверкнула вспышка. Посыпались осколки.

Тишина давно уже вернулась в дом. Эмбер стояла неподвижно, напряженно прислушивалась, ждала, когда ее глаза привыкнут к темноте внутри. На другой стороне гостиной постепенно подкрадывавшийся рассвет высветил дверь с паутиной трещин на стекле и пустую веранду.

В заднем кармане ее джинсов, у ягодиц, завибрировал телефон.

Это был Джош, и времени на вступления тратить он не стал. Он всегда был прям, если не резок, но этот тон поразил ее.

– Эмбер. Где ты?

– Здесь…

– Здесь – это где?

– Дома. У себя.

– Хорошо. Послушай меня. Я не хочу, чтобы ты тревожилась. Это превентивная мера. Думай о ней, как о пожарной тревоге в школе. Учебной тревоге. Воспринимай ее серьезно, но беспокоиться почти наверняка не о чем. Ты можешь добраться до машины?

– Конечно.

– Мне нужно немедленно с тобой встретиться. Где твоя машина?

– В гараже.

– Отлично.

– Джош?

– Нет времени. Слушай. Мне нужно, чтобы ты села в машину вместе со своим маленьким другом и перцовым баллончиком. И мне нужно, чтобы ты убедилась, что машина заперта и окна в ней подняты, прежде чем выехать из гаража.

Она слышала, что Джош гонит изо всех сил и говорит по телефону во время езды, чего она за ним раньше не замечала.

– Джош. Мои сообщения…

– Забудь о них. Просто слушай меня. Открой гараж. Потом открой ворота, когда будешь в машине. Я еду к тебе. Встретимся у Пит-Вуда.

Пит-Вуд был недалеко от ее дома: у перекрестка, примерно в двух милях от нее.

– Что? Что случилось? Я никуда не поеду, пока ты не объяснишь мне, в чем дело.

Джош помедлил, подбирая слова.

– Он здесь. В Девоне. Был здесь все это время. Ты была права. А теперь, пожалуйста, вали оттуда. Выбирайся из этого дома.

Восемьдесят семь

Джош кивком указал на трейлер.

– Он жил здесь.

Он крепче сжал плечо Эмбер, почувствовав, что у нее подгибаются колени. Трава, каменные стены, далекая рощица на краю поля и синее безоблачное небо затанцевали у нее перед глазами, закружились, а потом утихли. Она цеплялась за руки Джоша, пока силы не вернулись к ее ногам.

– Здесь? Ты уверен? – она могла только шептать.

Джош кивнул.

Они стояли бок о бок в отлогом поле, где выпасали овец. Холодный ветер перебрался через северную стену, подхватил и растрепал волосы Эмбер. Ближе к южному краю пастбища компания неопрятного вида овец жевала густую, темную траву, росшую рядом с каменной стеной, которая отделяла это поле от следующего. Стадо заметило их присутствие, но не насторожилось.

Частично скрытый разросшейся лесополосой, в северо-западном углу поля спрятался покосившийся, сильно выцветший бело-оранжевый трейлер. С расстояния Эмбер заметила, что края видимых панелей были повреждены водой и местами отошли от каркаса. Изнутри панели давно уже заржавели, позеленели от плесени и по углам сделались коричневыми.

Когда они приблизились, Эмбер увидела, что одну из шин спустило, а короткое дышло, отходившее от рамы, осыпалось ржавчиной. Были видны три грязных окна спереди и еще два сбоку.

Конденсат на окнах скрывал большую часть затененного салона, а черный резиновый уплотнитель вокруг стекол крошился. К двум окнам спереди был прижат сиреневый матрас, словно его запихнули туда, чтобы помешать свету, или чужим взглядам, проникнуть внутрь.

Эмбер встретила Джоша у «Пит Вуда» и проследовала за его машиной в поле; трейлер стоял в двух милях от ее дома. Они с Джошем быстро обнялись в знак приветствия, и Джош положил руку ей на затылок, чтобы прошептать:

– Прости, малыш. Мне так стыдно. Ты была права.

Она никогда не хотела быть правой, и сказала:

– Не надо. Пожалуйста.

Однако Эмбер остановила себя и не рассказала, что Фергал был возле ее дома, стоял на веранде и заглядывал в гостиную прошлой ночью, потому что начала верить, что он не присутствовал на ее земле в каком-либо виде или форме, которые Джош когда-нибудь сможет принять или понять. Но как Фергал может быть жив? Она выстрелила через окно туда, где он стоял. И еще он невозможно быстро покинул ночью лужайку. Она увидела его внизу, а потом он исчез.

– Пойдем. Я объясню, когда мы доберемся, – сказал Джош, выпуская Эмбер из медвежьих объятий. – Скоро придется оповестить полицию. А до того, как это дойдет до новостников, нам нужно укрыть тебя в каком-нибудь безопасном месте. Если я прав, это попадет на первые полосы. И не тех газет, которые ты хочешь обнаружить у себя на чертовом крылечке.

Они поставили машины, бампер к бамперу, на маленьком клочке земли у выходящих на дорогу ворот поля, где стоял трейлер. Прежде, чем они вышли из машин, Джош попросил Эмбер отдать ему пистолет. Он оставил ей перцовый баллончик и подмигнул, сказав:

– Его здесь нет, так что это тебе не потребуется. Но если потребуется, не забудь направить струю на противника.

Джош помог Эмбер перебраться через ворота и провел ее за северную стену и через траву к грязному и заброшенному трейлеру. С дороги, граничившей с полем, была видна лишь часть крыши, да и то если только тщательно что-то выглядывать; в ином случае дом на колесах был невидим, если не смотреть на него с поля. Хорошее место, чтобы прятаться. Хорошее место, чтобы выжидать.

Джош вздохнул.

– Трейлер принадлежит фермеру. Когда-то им пользовались сезонные работники, но не в последние несколько лет. Наш парень какое-то время здесь жил, пока фермер не понял, что у него завелся сквоттер. Он думает, что Фергал забрался сюда как-то зимой.

Эмбер повернулась к Джошу, удивленная и недоумевающая. Джош закатил глаза и кивнул:

– Я тоже не представляю, как он пронюхал, что ты сюда приедешь. Но он знал, что ты поселишься в Девоне, и конкретно рядом с Грэммэркомб-Вудом, поэтому занял этот старый трейлер за несколько месяцев до того, как ты вернулась, чтобы тут осесть. Он ждал твоего прибытия.

Джош часто моргал, явно встревоженный выводами, которые следовали из его открытия.

– Я просто не понимаю. Откуда ему было известно? Прораб, главный дизайнер, архитектор – они тебя не узнали. Твоя внешность слишком сильно изменилась с того момента, как ты с ними встречалась. И это было когда, почти год назад? Девять месяцев, да? Но даже если кто-то из подрядчиков тебя опознал, как об этом прослышал Фергал Донегал? В голове не умещается. Как один из подрядчиков передал информацию Фергалу? Не говоря уже о том, зачем было ему рассказывать. Третья сторона? Посредник? Может быть. Навряд ли информацию передали каким-то другим способом. Если только…

Эмбер коснулась его руки.

– Джош.

– Твои барристер и агент. Мне нужно поговорить с обеими. Понять, не хакнули ли их. Хотя кого может знать Фергал Донегал из способных на такое?

– Джош… Джош.

Он вынырнул из размышлений и посмотрел на нее.

– Он нашел меня не так.

Джош вздохнул, затем открыл рот, чтобы прервать ее до того, как она скажет то, чего он боялся.

– Пожалуйста, Джош. Послушай. Ему не нужно было узнавать, что я сюда приеду. Она знала.

– Она? Эмбер. Я не хотел бы, чтобы ты начинала…

– Я видела их. Прошлой ночью.

Джош смотрел на нее как на незнакомку, заговорившую с ним в толпе.

– Он был рядом с домом несколько дней. Фергал. Подходил все ближе. Он хотел показаться мне. Помучить меня. Свести меня с ума ужасом. Так они управляли нами в доме восемьдесят два. А прошлой ночью он принес ее, чтобы показать мне.

«Представить мне», чуть не сказала она, но мысль о настоящем контакте была слишком кошмарной, чтобы на ней задерживаться. Она понизила голос и сказала себе:

– Он был ее упряжкой черных быков. На которой она приехала сюда.

Джош нахмурился. На несколько секунд он потерял дар речи.

– Ты видела его. Его. Фергала. Прошлой ночью. Ты мне…

– Скорее всего не было бы никакой долбаной разницы, кому я позвоню. Не думаю, что кто-то его смог бы увидеть. Кто-то, кроме меня.

– Эмбер, послушай…

– Джош. Он был там, стоял на веранде, такой же настоящий, как ты сейчас. Это была не иллюзия. И он держал ее. Ее. Свою Черную Мэгги. Я выстрелила в него. Разбила окно. Но снаружи никого не было.

Джош сглотнул. Она видела в его глазах недоумение и привычную озабоченность, веру в то, что она галлюцинировала, а возможно, была сумасшедшей. Но к его оторопи примешивалась тревога, что она все-таки может оказаться права.

– Пойдем. Покажу тебе, что внутри, – сказал Джош, чтобы нарушить молчание, сгустившееся вокруг них.

Эмбер не последовала за ним.

Джош остановился.

– Ты в безопасности. Все хорошо. Его здесь давно нет.

Теперь настал ее черед сомневаться.

– Почему ты уверен, что он здесь был?

Джош вздохнул и посмотрел на небо.

– После того, как мы виделись в последний раз, я, ну, вернулся сюда. И ошивался тут, пока ты была в Плимуте. Ты выглядела крайне уверенной, что он был здесь. Я не мог понять, как такое возможно, но ты была так чертовски перепугана. И я думал, что задолжал тебе немного душевного покоя. Поэтому вернулся и задал парочку вопросов. Случайных, на самом деле. И кое-что всплыло… – Джош замолк, чтобы прищуриться и уставиться вдаль.

– Что? Что, мать его, всплыло?

– Проникновения, три чертовых проникновения. В твой дом. Когда там еще шли работы. Строители должны были тебе сообщить, но так этого и не сделали, потому что ничего не было украдено.

– Я не понимаю.

– Кто-то вломился в дом – в твой дом – когда там шла стройка. Так что я связался с местными копами насчет похожих случаев в округе. И их было довольно много. Может, не связанных, но произошедших в одно время. Еда. Кто-то воровал еду. Крал простыни с бельевых веревок. Ничего ценного. Какие-то вещи из сараев. Ни денег, ни техники. Всякие мелочи из садов, магазинных подсобок. Молоко с порогов. Как будто кому-то здесь не на что было жить. Ничего крупного, ничего слишком заметного, ничего серьезного, чтобы не привлекать большого внимания. Так вот, я сделал несколько звонков и посетил кое-кого из тех, кто заявлял о кражах. И нашел свидетеля. Который видел Фергала. Мужик, хозяин этого поля, видел ублюдка, что меня сюда и привело. Я поймал фермера через несколько полей отсюда, вон там, – Джош мотнул головой на восток, – когда он приступил к работе сегодня утром. Потом проверил трейлер и позвонил тебе.

– Видел его? Он правда его видел?

– Описание совпадает. Он шугнул Фергала прямо здесь, через вечер после Рождества. И видел, как говнюк выбегал отсюда, – Джош ткнул пальцем в трейлер. – Не стал его преследовать – говорит, что-то с ним было не так. Говорит, он был весь черный, грязный. Хуже любого бродяги, какие ему встречались. Фергал напомнил ему шахтера-угольщика, или какого-нибудь сбежавшего заключенного из фильмов. Говорит, не мог поверить глазам, когда этот дылда просто выбежал из трейлера и рванул прочь. Но он заметил лицо, или то, что от него осталось с одного боку.

Джош неверяще покачал головой.

– Тот же рост, почти семь футов. Тощий, лицо все изуродовано. – Он замолк и поморщился. – Фермер уверен, что у него и глаз только один. Но он был жив, Эмбер. Подонок был все еще жив, и обитал здесь примерно в то время, когда ты подписала договор о покупке дома.

Джош кивнул в сторону трейлера.

– Фермер показал мне его сегодня утром. Нам повезло, что он так и не собрался его увезти. Не решался. Просто навесил замок, когда Фергал сбежал. Все хочет сдать его на металлолом. Фергал больше не возвращался после того, как его спугнули. Он в этом уверен. Давай, – Джош быстро подошел к трейлеру. – Он все еще открыт. Я сказал фермеру, что позвоню, когда мы закончим. Но не рассказал, что прошло зимой у него на поле ночевал беглый убийца.

Эмбер казалось, что ее телом и разумом словно бы овладевает медленно действующий наркотик, пока Джош объяснял, как нашел связь между Фергалом и трейлером. Теперь она чувствовала себя лишившейся дыхания и почти что слишком слабой, чтобы следовать за своим защитником через высокую росистую траву.

– Боже. О боже, – вот и все, что она смогла ему ответить, шагая в ошеломлении к покрытой пятнами и вмятинами двери.

Из смутных и бесформенных мыслей к ней пыталась пробиться какая-то разгадка, какое-то решение, но ее соображениям, идеям и догадкам все еще не хватало логичности. Если он был здесь, значит, он, возможно, жив, и все еще прячется неподалеку, рядом с ее домом. Но это не объясняло того, почему Эмбер не увидела его нынешним утром, когда выстрелила из пистолета. Или ту пару раз, когда он являлся ей снаружи, за домом. В каждом случае Фергал словно исчезал.

– Я не понимаю, – сказала она скорее себе, чем Джошу.

– Значит, нас таких двое, – ответил он через плечо, а затем открыл дверь трейлера.

– Осторожнее, Джош, не надо, – сказала Эмбер, когда он просунул голову и плечи во мглу. Джош держался руками за внешнюю часть двери и спустя несколько мгновений оттолкнулся ими, чтобы выдернуть голову обратно, немедленно зажав нос предплечьем.

Эмбер вскрикнула.

– Что? Джош, что?

– Запах. К такому не привыкнешь. Все равно внутрь мы зайти не можем. Это доказательство или скоро им станет. Но от двери видно достаточно. Можно разглядеть, как эта свинья тут жила.

– Я… я не хочу. – Она почувствовала тошноту, и была уверена, что чует жирный, масляный запах одежды Фергала вокруг себя, в поле, словно это был зловредный дух, освобожденный из гробницы; ту же самую скотскую вонь она чувствовала прежде в темных полостях дома на Эджхилл-роуд.

– Он чем-то лечил лицо. Видимо, как следует не зажило. Бинты выглядят устрашающе. Молоко испортилось. Туалет забит. Он буквально жил в отбросах. Пол ими завален. До колена. Готов поспорить, ублюдок и окна не открывал… – Комментарии Джоша к тому, что он видел в убогом мраке салона, приглушенные закрывающей рот рукой, усилили тошноту Эмбер.

Джош отвернулся от двери, морщась.

– Полиции придется тут копаться. Бедолаги.

– А там… там есть ящик? Деревянный ящик?

– Ящик?

– Похож на шкафчик. Не видишь? С занавесом спереди. Не видишь?

Джош покачал головой.

– Только мусор. Гниль. Кровать в пятнах. Как будто свалка. Я скажу полиции, чтобы поискали. Это ящик из восемьдесят второго дома?

Эмбер кивнула. Ей нравилось, чтобы они были грязными. Как Беннет. Как Фергал. Кажется, Драч об этом говорил? Помешанные и услужливые, безнравственные и жестокие, замаранные; с плотью, прогнившей так же, как их умы, испорченной так же, как она сама. Черная Мэгги.

Эмбер пробежала глазами по полю, по траве, высматривая потревоженную землю.

– Джош, кто-нибудь пропадал?

– Пропадал? Здесь?

– Девушки.

Его глаза наполнились печалью, когда он окончательно понял вопрос.

– Нет. Ничего такого.

– Пока нет. Нам нужно найти ее и того ублюдка, который ее сюда принес.

Джош нахмурился, не зная, как реагировать. Эмбер было все равно, что он думает о ней или о ее безумных идеях. Она слишком долго позволяла Джошу вести ее, равно как и полиции, юристам, представителям традиционных власти и порядка, сторонникам разума. А они не смогли, не смогли защитить и спрятать ее. Потому что не смогли увидеть и понять, о чем она им говорила годами. А Фергал был здесь и принес Черную Мэгги к дверям Эмбер, чтобы продолжить цикл ужаса, мучений и насилия во славу твари, когда-то обитавшей в бирмингемском доме.

Она верила, что была заражена три года назад на грязном линолеуме покинутой кухни; связь между ней и Черной Мэг, должно быть, использовалась какими-то невидимыми, непостижимыми, дистанционными способами, неизвестными никому, кроме нее. Она знала, что Эмбер приехала в Девон, а может, заранее знала, что она приедет в Девон. А потом настоящее прибытие Эмбер, когда она покупала дом, привлекло ее в конкретное место. Возможно, эти старые Друзья Света и Беннеты тоже поняли, как возможно такое влияние на живых, прежде чем для них стало уже слишком поздно. Эмбер Хэа, бывшая Стефани Бут, была шагом на новую территорию. Смерть шла на пользу Черной Мэг; убийства, жертвоприношения. Ах, какой высокой будет кукуруза, когда девы лягут под траву, зеленую траву… Но если Фергал был рядом с домом Эмбер, вместе с ящиком, все это время… тогда, возможно, возобновление ее деятельности, ее планов по большей части полагалось на ее физическое присутствие. Мэгги нужно было принести сюда, переправить, транспортировать в Девон. А это значит, что область ее влияния ограничена. Возможно, вблизи она могла чувствовать Эмбер, могла вторгаться в ее ощущения, разум, сон, на душевном уровне, незаметном для других. Возможно…

Эмбер потеряла опору, равновесие и сделала несколько шагов назад, чтобы удержаться на ногах.

– Господи. Господи Иисусе! – она стиснула голову, потому что в рассудке ее взорвалась неожиданная, чудовищная мысль.

– Что? Что такое? – Джош подошел к ней, обхватил за локти. – В чем дело, малыш?

Эмбер закрыла глаза. Опасаясь потерять сознание от неожиданного и ужасного прибытия новейшего своего откровения, она делала один глубокий вдох за другим, чтобы успокоиться.

– Все нормально, Джош. Я в порядке. Машины. Обратно к машинам. Сейчас же!

– Конечно. Подожди, я закрою.

Джош отошел, чтобы запереть логово беглого преступника на замок. Эмбер побежала к машине, утирая слезы с побледневших щек.

Джош догнал ее у ворот.

– Я знаю, что это тяжело…

– У тебя есть еще на меня время, дружище?

Сегодня?

Он кивнул.

– Что у тебя на уме?

Эмбер глубоко вздохнула, чтобы облегчить стеснение в груди.

– Кажется, я знаю, где они.

Восемьдесят восемь

– Здесь. Он здесь. Они внизу. – Эмбер стояла посреди гаража и указывала на гладкий, блестящий бетонный пол под подошвами ее «Конверсов». Она не мерзла, на ней были толстовка и джинсы, но все ее тело тряслось, добавляя дрожи в голос.

Джош стоял в воротах гаража, словно не желая проходить внутрь. Он внимательно посмотрел туда, куда показывала Эмбер, на пол, и медленно поднял глаза к ее лицу.

– Я не понимаю.

– Твою мать. – Эмбер посмотрела на потолок, прикрыв руками рот, пытаясь думать быстрее, найти слова, чтобы объяснить, выразить то, что ей хотелось сказать, в чем она хотела убедить Джоша. Это казалось безнадежным еще до того, как она начала.

– Ночью, Джош. После снов…

– Эмбер. Ты знаешь, что я думаю насчет…

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, выслушай меня. Пожалуйста.

Джош вздохнул.

– Хорошо. Но очень скоро мне придется сообщить в полицию об этом трейлере.

– Полиция не найдет его живым. Ты никогда не найдешь его живым. Ом умер, Джош. Умер. Ты был прав.

Джош ничего не говорил, но не мог скрыть привычную смесь неловкости и жалости, которую Эмбер у него вызывала.

– Он умер до того, как я вернулась в Девон, чтобы здесь поселиться. До того, как завершилась стройка. Понимаешь? Вот почему я могу его видеть. Вот почему я вижу его и слышу остальных, хотя их нет здесь в том смысле, в каком мы здесь находимся. Они – призраки. Но мертвые, жертвы дома восемьдесят два, здесь. Все они. Или части их. Фергал принес их сюда. Трофеи.

– Эмбер, пожалуйста.

– Подумай. Подумай об этом. Подумай секунду как я, ладно? Побудь сумасшедшей девицей, ладно? У Маргариты пропали волосы. У Райана зубы. Они здесь, те части, что Фергал забрал у двух своих жертв. У других женщин, девушек, тоже не хватало частей тела. Пальцев рук. Пальцев ног. Может, и волос, но это не всегда можно понять. Многие из них были похоронены уже давно. Но подумай о пропавших частях тел, которые так и не нашли. Они, люди, сущности, призраки, все не могли покинуть дом на Эджхилл-роуд, потому что их останки были там. Она не выпускала их, держала при себе. Так было целый век. Она делала это, чтобы они не покинули ее. Оставались с ней и не могли уйти; даже если бы тела нашли, у нее были другие реликвии. – Эмбер смотрела себе под ноги, не желая даже касаться пола подошвами кед.

Джош нахмурился, потому что не знал, как ему реагировать:

– У Беннета и его отца, должно быть, был тайник вне дома, где они держали свои… свои трофеи. Они умерли и не оставили записей. Если он где-то и есть, этот тайник должен быть в Бирмингеме.

– Нет, его там нет. Мы как будто должны были так подумать. Потому что все они здесь. У нее. Они словно… часть нее. Так она держит их при себе. В плену. Пусть даже они умерли, они не свободны. Она сохранила части мертвецов. Тех, кого я видела и слышала. Она показывает их мне. – Эмбер начала плакать. Она подумала о Райане и всхлипнула, но быстро заставила себя остановиться. – А Фергал был жив – едва, я бы сказала, но жив, – когда принес эту суку сюда, с ее свитой убитых, чьи страдания никогда, никогда не кончаются. Я знаю это. Это логично. Для меня, Джош. Пожалуйста, ради меня, сделай это ради меня.

Помоги мне.

Она измучила себя, пытаясь решить последнюю часть головоломки, но та наконец-то открылась ей возле трейлера: Фергал был здесь все это время, в ее сельском доме, со времени ремонта, ждал внутри здания, где Эмбер положила провести зиму. А с ним была она, Черная Мэгги; он всегда был в доме Эмбер вместе с ней, физически и не только, даже после смерти. В трейлере он лишь выжидал шанса переселиться со своей хозяйкой в ее новый дом.

«Храм».

Джош подошел к Эмбер, когда она слишком вышла из равновесия, чтобы продолжать. Он пытался не пускать к себе на лицо инстинктивную улыбку.

– Здесь. Они все здесь, жертвы бирмингемских убийств или их куски? И эта штука, Мэгги, которой, по-твоему, молился Фергал, и Артур со своим стариком тоже. Фергал принес ее сюда из Бирмингема? Эмбер. Эмбер, пожалуйста.

Ей хотелось закричать. Она стиснула кулаки так сильно, что заболела ногтевая кожица.

– Дай!

– Слушай, малыш, кое-кто хочет, чтобы ты умерла. Убийца. Он в Девоне и знает, что ты здесь живешь. Это факт, и это очень серьезно. И сейчас нам надо сообщить об этом в полицию, чтобы они его нашли и поймали. Таков наш план. Вот что мы прямо сейчас сделаем.

– Трата. Сраного. Времени. – Ее трясло все сильнее. Она тратила время; человек, которому она платила, чтобы он ее защищал, тратил время. – Молоток. Отбойный молоток. Дрель. Одна из тех штук, что ломают полы. Одна из них. Мне нужна одна из них. Торки. В Торки должен быть магазин…

– Эй. Придержи коней. Ты не будешь ломать свой дом, Эмбер. – Джош огляделся вокруг, потрясенный ее словами, лицо его таким бледным Эмбер еще не видела; она боялась, что вскоре он попробует ее усмирить. – Это место? Подумай. Подумай, сколько денег ты вбухала в этот дом. Сколько времени ушло на то, чтобы сделать его красивым. Эмбер? Ты куда?

Эмбер сорвалась с места и бросилась на кухню.

Джош последовал за ней.

– Что ты делаешь? – Он остановился, увидев пыль на кухонных стойках. Уставился на пол, замечая грязные серые комья.

Райан был в гараже. Райан дважды стоял снаружи ее комнаты, но возвращался сюда – сюда, где были укрыты все они. Эмбер вспомнила ту ночь, когда открыла дверь, а в гараже ничего не было, ничего, кроме непроницаемой тьмы, проскользнувшей в нее и вывернувшей ее рассудок наизнанку. Здесь, каждый раз, прямо здесь, в гараже. Гараж и квартира на первом этаже дома 82 по Эджхилл-роуд: черная комната. И то и другое близко к земле, которую она благословляла, где она проводила зимы.

Эмбер схватила телефон с кухонной стойки.

– Фергал вламывался сюда. Он ничего не брал. Почему? Что тогда ему было здесь нужно? Если бы он все еще был в округе, он мог бы добраться до меня в любой момент, когда я покидала дом за эти две недели. Почему он ждет? Думаешь, сигнализация его бы отпугнула? Потому что он больше не ждет, Джош. Он уже здесь. Добрался сюда за несколько месяцев до того, как я даже открыла чертову дверь. Он не собирался ничего красть с места строительства. Он пришел кое-что оставить. Вот зачем он сюда приходил. Ящик. Деревянного ящика не было в том трейлере. И в доме восемьдесят два, когда меня нашли. Думай, дружище, ради бога, помоги мне!

– Эмбер, Эмбер, успокойся. Малыш, успокойся, пожалуйста. Полегче. Вода. Попей воды. Переведи дух.

– Последнее, что он сказал мне, Джош: «Ты ее не отберешь». Не отберешь ее. Он говорил не о Светлане. Он говорил о ней, проклятой Мэгги. Он спустился вниз с лицом, покрытым кислотой. Он горел живьем, Джош, но все равно спустился по той лестнице в квартиру на первом этаже. За ней. Забрать ее. Поэтому он и сбежал. Чтобы ее защитить. Чтобы свалить с ней на хер из того дома. Ее во мне было достаточно, чтобы знать, где я была, куда направлюсь, может быть, она даже заставила меня приехать сюда, куда хотела попасть. Но чтобы начать все заново, она должна была оказаться здесь сама. Должна была укрыться здесь.

«Потому что она выбрала тебя».

«Я приду к тебе. Ибо я положила там провести зиму».

Эмбер рухнула на кухонную стойку, прижавшись лицом к холодной поверхности. Джош мягко положил руку ей на спину и начал говорить успокаивающие, утешающие слова, которые она слышала, но не воспринимала. Она замедлила свое дыхание, свое сердцебиение и попыталась очистить сознание, чтобы понять, каков будет следующий шаг; тот, что ей нужно было сделать сегодня.

В конце концов голос Джоша настиг ее, как будто радио настроилось на сигнал:

– …и мы к кому-нибудь запишемся. Окей. Успокоительные. Парочка транков и чашечка чая, малыш. Давай вызовем доктора, а потом я позвоню в полицию. Но не беспокойся, я глаз с тебя не спущу. Мы его найдем. Я тебе обещаю. Я из этого чертова графства не уеду, пока он за решеткой не окажется.

Эмбер повернула голову на бок, положила ее на предплечье.

– Джош. Если ты действительно хочешь мне помочь, то поедешь со мной в магазин инструментов, а потом мы вместе сломаем этот пол.

Его лицо и плечи, казалось, обмякли. Он убрал ладонь с ее спины.

– Я не могу. Не могу помогать тебе сходить с ума, малыш. А этот пол толщиной, наверное, дюймов шесть. Начни ломать фундамент, и на тебя весь гараж рухнет. Это просто безумие.

– Тогда я сломаю все сама.

Эмбер опиралась на стойку, поддерживая свой вес локтями, и прижимала телефон к уху. Джош все еще был снаружи. Он сказал, что хочет поискать следы в траве и на клумбах под стенами. Он оставался верен линии расследования, розыска и защиты, которая была для него комфортнее; он держался того, что мог принять. И она тоже. Время от времени Эмбер видела, как голова Джоша проплывала за кухонным окном, пока он осматривал территорию – в том числе, она подозревала, чтобы не находиться в компании сумасшедшей, а не только для того, чтобы установить, какая на ее участке ситуация с безопасностью.

Ее собеседник из третьей местной строительной фирмы, в которую она позвонила, вернулся к телефону.

– Сегодня, говорите? Гараж, да?

– Да, сегодня.

– Кто-нибудь из нас сможет приехать осмотреть его в пятницу. Но начнем не раньше следующей недели.

– Нет. Мне нужно сегодня. Вы не знаете, кто еще может это для меня сделать?

– Позвоните Уэллингсу.

– Уже звонила… Инструменты! Если вы скажете мне, какие нужны инструменты, я их куплю. Возьму напрокат. Сделаю все сама.

– Я бы этого не рекомендовал, мисс. Пол в гараже, говорите? Ну, в большинстве случаев нужны перфораторы. И отбойные молотки. Потому что бетон будет толстый, понимаете? Плюс у вас под ним могут быть провода. Или трубы, которые вы дырявить тоже не хотите. Нужно будет сначала это выяснить, потом поставить на перфоратор зубило и выдолбить вокруг них кусок. Для пола еще и пила потребуется, и дробилка. Это большая работа, милая. А нас здесь только я да сынишка, и нам обоим ехать в Шелдон.

Холодное разочарование, казалось, вдавливало ее все сильнее и глубже в поверхность стойки. Идея сломать пол в гараже неожиданно показалась абсурдной после этого внезапного вторжения технической информации, этой инъекции реальности в ее лихорадочные, иррациональные мысли. Она проглотила отчаяние, рвавшееся у нее изо рта; колючее раздражение, бившее током пальцы, вызывало желание расцарапать себе лицо и выдрать волосы. Она была настолько раздавлена, что хотела себе навредить.

– Простите, милая. Сегодня мы сделать ничего не сможем. Но если вы дадите мне адрес, я пришлю сынишку в пятницу.

– Нет. Не в пятницу. Я дам вам по две тысячи каждому, сегодня же. Если сможете сейчас сюда приехать и сломать этот пол, я дам вам по две тысячи. Только пол. Сегодня. Только пол, больше ничего.

«До низа, до самого низа».

В телефоне воцарилось долгое молчание, которое она истрактовала как время, потребовавшееся строителю, чтобы понять, не сумасшедшая ли она.

– Говорите, там что-то замуровали? В полу гаража, когда заливали его?

– Да.

– Драгоценность или что-то в этом роде?

– Не совсем, но что-то, что нужно найти. И быстро. Сегодня, пока еще светло. Мы увидимся, мистер Финнли?

– Полагаю, я могу немножко перестроить график, если это настолько важно.

– Дело жизни и смерти. Вот как я на это смотрю.

– Придется сделать залог.

– Я заплачу вам вперед. Прямо сейчас, карточкой. Или позже, наличными, если банк авторизует выдачу такой суммы. У меня она есть.

– За такую работу лучше наличными.

Восемьдесят девять

Джош молчал. Он сидел за стойкой на кухне и глядел в чашку с кофе, зажатую в ладонях. Эмбер видела его через окно с того места, где стояла рядом с пыльной, засыпанной крошкой, брусчаткой подъездной дороги, где за день воздвиглась груда мусора: гора из обломков бетона, гравия, песка, дробленого камня, досок, сетки от парового барьера, отсоединенных труб из ПВХ и обрезков проводов – все это высверлили, выдолбили, вырезали и выпилили из пола ее гаража. Строители были так добры, что забрали с собой большую часть отходов.

Прежде чем останки прекрасно сделанного пола были увезены, она копалась в строительном мусоре от полудня до семи вечера. Даже возила тележку от места работ, чтобы вывалить содержимое на дорогу. Между приготовлением бесконечных чашек чая для двоих мужчин, которые выдолбили в ее гараже дыру глубиной два фута, а затем копали землю, пока не возникла угроза проседания, Эмбер сортировала и просеивала обломки, пока ее пальцы не начали кровоточить. Подбирала каждый серый или бесцветный камень, проверяя, не кость ли это – плюсна или сустав пальца, оправленный в цемент – а в это время боль в ее голове нарастала, догнав, а потом и превзойдя, боль в часами сгорбленной спине. Она расцарапала колени, ползая среди мусора и проверяя все белые кусочки, какие могла найти, чтобы убедиться, что это не предкоренные зубы.

Время от времени рабочие наблюдали за ее безумными выходками. Джефф Финли, старший из них, с которым она говорила по телефону и которому отдала деньги, часто ловил младшего пялящимся на Эмбер, пока она копошилась на четвереньках и порой атаковала большие куски бетона, разбивая их одолженным у работников молотком. И когда строитель замечал, что его юный помощник таращится на сумасшедшую грязную девушку с цементной пылью, размазанной по потному лицу, он тихо свистел и кивал на землю, привлекая внимание сына к работе.

Не в силах наблюдать за разрушениями в гараже, Джош снова отправился к трейлеру, чтобы встретиться с полицией. Потом вернулся и сидел в саду, читая газету, а чаще глядя поверх кукурузного поля за пределами сада. Эмбер подозревала, что он думал о том, как быть с ней теперь, когда она потеряла рассудок – или его остатки.

Солнце уходило за горизонт. Сенсорные фонари на фасаде дома освещали подъездную дорогу, пока Эмбер оставалась на ней, как дура в свете прожекторов. Она медленно подошла к машине и села, привалившись спиной к ее боку и глядя на брусчатку под ногами.

Она не слышала его шагов, но Джош появился и сел рядом с ней. Его колени хрустнули. Долгое время он ничего не говорил, только коснулся ее руки донышком холодной стеклянной бутылки. Пиво, и, возможно, лучшее, какое она пила в своей жизни; полбутылки охлажденного, пенящегося, хмельного чуда ушли залпом, пролились вниз по пищеводу и вызвали отрыжку.

– Прошу прощения, – сказала она запоздало.

Джош улыбнулся. Потом отпил из своей бутылки.

Эмбер посмотрела на дом.

– Мне надо собрать сумку. Найти нам гостиницу.

Джош повернул голову и взглянул на нее, но ничего не сказал.

– Я не могу здесь оставаться.

– Это временная мера?

Эмбер покачала головой.

– Окончательная.

– Как только починишь гараж, сможешь взять за дом хорошую цену. Дороже, чем заплатила сама. Продашь рок-звезде.

– Никто не может здесь жить. Больше нет.

– Ты шутишь, да?

– Нельзя рисковать.

Они просидели в молчании еще десять минут, допивая пиво.

Джош сделал щедрый глоток.

– Ни тела. Ни ящика.

Эмбер пожала плечами. Она даже не знала, как мог Фергал подкинуть реликвии, трофеи. Полагала, что они хранились в деревянном ящике с занавесом, что это было подобие святилища, которое она не могла себе представить детально, потому что это слишком вышибало ее из колеи. Но пока росла гора мусора, а почва демонстрировала свою невинность, Эмбер начала думать, что Фергал мог раскидать волосы и кости, как семена, чтобы позже из них взрос некий дьявольский урожай, удобренный ее собственным присутствием в доме; укрыл кусочки мертвых женщин и пропавшие зубы ее парня по всему фундаменту дома или в полостях стен. Это было возможно. Она не знала точно, но если ее догадка, что трофеи привлекали к дому сущности прежних своих владельцев, была верна, то все здание могло быть осквернено.

А возможно, останки были снаружи, в полях. Или под дорогой. Или зарыты в саду; разве ей не снились раскопки? Они могли быть где угодно. Она может провести за поисками целую жизнь, но целой жизни у нее не было. Она не представляла, что придет дальше, придет за ней, но сомневалась, что протянет больше пары ночей в этом доме. Еще немного, и ее разум закоротит, как электрическую цепь, в которую попала вода. А если она ошибалась насчет того, как возобновляется влияние, и все это начнется заново где-то в другом месте…

Она подняла взгляд на свой прекрасный дом. Все это придется снести. От этой мысли у нее закружилась голова, потом Эмбер подумала, что ее стошнит; она выпила пиво слишком быстро и на голодный желудок.

Джош поднялся на ноги, подошел к концу подъездной дороги и заглянул в фундамент гаража.

– Строители, заливавшие бетон. Они бы заметили ящик.

Из-за ярких фонарей над головой эта сцена напомнила ей о саде на Эджхилл-роуд, освещенном переносными полицейскими прожекторами, пока детективы просеивали каждый дюйм почвы в поисках новых улик, новых тел.

– Сколько они вырыли земли? – спросил Джош, не поворачивая головы.

– Кучу. Столько, сколько осмелились. На несколько футов вглубь. Еще немного, и случилось бы проседание.

Джош кивнул, присвистнул. Пробормотал себе под нос: «Четыре тысячи», – но Эмбер все равно его услышала. Он подобрал кусок медной трубы, которую строители не забрали с собой, и даже аккуратно разобрали, чтобы Эмбер смогла использовать ее по новой.

– Пойду я в душ, дружище.

Джош кивнул.

– Это правильно.

– Потом позвоню в город. Соберу сумку. Найду, где нам остаться. Я спущусь к ужину.

Джош смотрел в гараж и не ответил.

Девяносто

Эмбер так и не поняла, что случилось первым, потому что все было так неожиданно и, казалось, происходило одновременно.

Она стояла, подставив лицо горячему водопаду, чтобы смыть цементную пыль и пот с кожи и волос. И только оказавшись под рьяными плетьми горячей воды, заметила, как ненадолго померк белый электрический свет в душевой. Сначала она подумала, что в комнате с гранитными стенами моргнули светильники.

Быстрый взгляд, брошенный за плечо, убедил Эмбер, что с потолочными лампочками все было в порядке, потому что они были достаточно яркими, чтобы ненадолго высветить силуэт того, кто вошел в душевую.

За тем, кто, не издав ни звука, вошел в комнату, тянулся пар, закручиваясь, как хвост огромной змеи. Значит, затемнение было вызвано вторжением призрака или человека в душевую; стремительным движением, пресекшим свет, падавший сюда из ванной. И от осознания, что она больше не одна в тесноте комнаты, у Эмбер чуть не остановилось сердце.

Темные стены душевой едва проглядывали сквозь облака пара; дальняя стена за лейкой душа, скрывавшая большой унитаз из черного мрамора, была вовсе не видна. Та часть сознания Эмбер, что осталась свободна от паники, заполнилась образом завернутых в пленку почти невесомых костей несчастной Келли Хьюз, осторожно извлекаемых из мрака под полом ванной дома на Эджхилл-роуд.

Эмбер развернулась и скрестила руки над грудями. Горячая вода продолжала лупить ее по голове и плечам, а теперь еще и распыляла воду над лицом. Она подумала, а потом уверилась, а потом испытала облегчение из-за того, что ошиблась, а потом – снова кошмарную уверенность, что видит в клубах и завитках пара, наполнявших тесное пространство, силуэт. Он стоял не более чем в четырех футах от нее, перед дверью, куда она должна была выбежать.

– Джош, – прошептала Эмбер. Она надеялась, что это Джош, несмотря на ужасное неудобство, которое создало бы его присутствие в том маловероятном случае, если бы он вломился к ней в душ.

Фигура исчезла, словно растаяла в потоках пара, а затем из них вновь проступил контур облезлой головы. Блеснуло что-то, видевшееся ей – или казавшееся – парой очков. И даже в этом месте чистоты, свежей воды, месте, полном ароматов гелей, лосьонов и шампуней, она была поражена жарким запахом твари, которая пришла в душевую, которая не была Джошем.

Помрачение света, возможное появление мужчины в темной, заполненной паром комнате, и далекий звук ее имени внизу – она лишь позже поняла, что это Джош взывал к ее вниманию с первого этажа – все это произошло за несколько секунд.

А потом Эмбер закашлялась, очищая носовые пазухи от грибного запаха нечистой мужской плоти, отравлявшего пар и ударявшего ей в лицо. Как будто разлагающиеся обноски давно не мывшегося бродяги срезали с бледного тела в жаркой, непроветренной комнате: скотская гормональная сыпь, свиная серная вонь, кислятина рвоты, а потом сквозь первую волну прорезался острый укус галитоза от почерневших десен. От такого оскорбления чувств желудок Эмбер скрутило, и она согнулась пополам, извергая кислую пивную пену и в то же время ковыляя к выходу.

В себя она пришла, лежа на спине.

Плитки холодили ей плечи и ягодицы, вода из душа обдавала лицо и слепила ее. Потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать взгляд. Из-за удара в висок казалось, будто ее глаза вышибло из головы, и они остались висеть в воздухе, когда тело рухнуло на мокрый пол.

Туман расступился и пошел волнами, когда что-то рванулось через пар. Ее бедро стиснула рука, и хватка была так холодна, что Эмбер вскрикнула. Она попыталась откатиться, но второе прикосновение, холодное настолько, что кожа на ее колене поверила, будто пылает, удержало ее на месте и раздвинуло ей ноги.

Она закричала. Закричала и ударила по воздуху над собой. Прорезала ногтями теплый пар, заставила туман и воздух кружить, и волноваться, и танцевать вокруг ее обезумевших рук, которые атаковали пустоту над расставленными бедрами.

– Эмбер!

Джош ворвался в ванную. Его обутые в ботинки ноги стучали и скользили по плитке. Она увидела над собой, в густом белом флере, как его силуэт возник в двери душевой, а потом нырнул внутрь, в пар.

– Господи, Эмбер. Давай помогу подняться.

Он застыл, заметив ее блестящую наготу.

– О, боже, – пробормотал он. – Прости. Не знал. Поскользнулась, малыш?

Эмбер не могла говорить, и пусть даже в душевой было жарче, чем в тропической оранжерее, мышцы ее ног и рук тряслись и подергивались, как будто она оказалась в холодильной камере.

Встав на ноги, выйдя из душевой в ванную и укрывшись полотенцем, она рухнула на Джоша и разрыдалась в его рубашку.

Из-за неловкости, шока или просто понимания, что она не в состоянии объяснить, почему лежала на полу, кричала и размахивала руками в воздухе, раскинув ноги, Джош ничего не говорил, пока ее всхлипы не унялись.

– Там был он. – Она сглотнула. – Беннет. Там.

Она показала на душевую, отлепилась от промокшего Джоша, поправила полотенце и отошла к двери ванной.

– Он здесь. Эта свинья. Эта вонючая свинья. Этот насильник!

Она закричала так громко, что Джош вздрогнул и поморщился, прежде чем быстро подойти к ней. Он поймал ее запястья и вывел Эмбер из ванной за напряженные руки.

– Эмбер! Эмбер! Малыш! Послушай меня.

– Эта свинья! Эта сука!

– Эмбер! Я кое-что нашел.

– Этот ублюдок…

– Я нашел кое-что. Кажется, это наш парень.

Эмбер уставилась туда, где, по ее мнению, находились глаза Джоша; его очки запотели от пара. Она сглотнула и больным горлом прошептала:

– Здесь?

Джош кивнул и повернул голову, чтобы посмотреть на курящийся паром вход в ванную.

– Нам нужна будет лопата.

Девяносто один

– Это все, что у тебя есть? – Джош уставился на орудие, которое протянула ему Эмбер. С ручки все еще свисал ценник. – Садовая лопатка?

– Я же, блин, не подозревала, что буду здесь не только цветочки сажать.

– Нам придется дождаться завтрашнего дня. Добыть нужные инструменты, чтобы справиться с этой землей. Может, полицию привлечь.

– Нет. Сейчас. Надо сделать это сейчас. Мы так близко. – Эмбер снова обратила свое внимание к медной трубе, стоявшей в одном из углов земляного пола; в той его части, которую Джош рыхлил и копал обрезком доски, пока она мылась в душе.

Если они найдут там его; если они найдут там хоть что-то, связанное с домом в Бирмингеме, она сожжет это сама. Она не позволит подобным артефактам проклясть или осквернить еще одно место или продолжить влиять на нее. Этим Эмбер рисковать не могла. Что бы они ни откопали, оно будет сразу же уничтожено, согласен Джош на это или нет. Полицейских это не касалось. Они упустили свой шанс.

Всю поверхность земляного пола испещряли шрамы от недавних изысканий Джоша. Он перемещался систематично, на один квадратный фут за раз, и втыкал полую медную трубу так глубоко в почву, как мог, до того, как земля становилась слишком плотной, или кончик трубы упирался в широкий камень или твердый предмет в глубине. После каждого проникновения в землю он вынимал трубку, подносил влажный кончик к носу и нюхал. Он показал ей, как это делалось – как полицейские прежде искали закопанные тела на пустырях, в лесах и травянистых полях. Он сказал ей, что так находили детей в болотах.

Еще Джош рассказал Эмбер, что, хоть он сначала не придавал значения ее словам, будто Фергал похоронен под гаражом, однако видел, что сама она верит в свою теорию, и достаточно страстно, чтобы отдать четыре тысячи паре строителей, которые разнесли пол гаража в тот же самый день. Джош признался себе, что его версии относительно Фергала тоже мало что объясняют. Поэтому ему пришло в голову: если кто-то хочет зарыть что-то под землей на неохраняемом месте стройки ночью, пока нет рабочих, ему придется прятать улики незадолго до того, как зальют бетон, иначе строители заметят посторонний предмет в фундаменте, когда придут на работу. Такую закладку надо также делать довольно глубоко под землей, и умело к тому же, чтобы не привлекать внимания к перекопанной почве.

Он знал, что Фергал был в Девоне, и скорее всего вторгся на стройку до приезда Эмбер: проник в дом, о связи которого с будущей хозяйкой знали лишь четверо, включая его. Так же сильно, как и все остальное, признался Джош, он хотел узнать, что «этот ублюдок тут делал».

– Не буду просить тебя понюхать кончик этой трубы, малыш. Но поверь мне, там, внизу, что-то дохлое, – сказал Джош и кивнул в угол, который раскопал, как собака в поисках кости. – Я соскреб с маленького куска столько грязи, сколько смог, и нашел полиэтилен. Что-то, завернутое в пленку. Что-то сгнившее. И слишком большое, чтобы оказаться кошкой.

После прерванного душа Эмбер призвала здравый смысл и хладнокровие, чтобы переодеться, в то время как Джош стоял за дверью ее спальни. Пока он не видел, она уткнулась лицом в полотенце и задушила догнавшие ее всхлипы и слезы; последствия сексуального нападения мертвеца, пришедшего за ней в Девон из Бирмингема: Артура Беннета. «Старый извращенец» до сих пор не появлялся в ее доме, и она терялась в догадках, почему. Но теперь Беннет был здесь. Возможно, он поджидал особого случая. Возможно, из земли и тьмы призвали императорскую гвардию теперь, когда она приближалась к источнику: Старушке Черной Мэг. Черной Мэгги. Что бы здесь ни поселилось, сила и активность его возрастала день за днем, накапливалась и демонстрировала все больше своих черных козырей. Посланники являлись к Эмбер. Она чувствовала, как жаждут ее капитуляции.

– Не знаю, стоит ли тебе оставаться, Джош.

Он посмотрел на нее, удивленный и, похоже, разочарованный ее репликой.

– Э?

– Мне кажется, то, что там лежит, не относится к области твоей ответственности. Не входит в обязанности, и все такое прочее. Наверное, это смешно, когда я такое говорю, но не думаю, что могу гарантировать твою безопасность, если ты останешься.

Джош подавил улыбку и попытался разрядить атмосферу в полуразрушенном гараже, где они стояли. Он похлопал по карману своей куртки.

– Со мной твой маленький друг.

– Не слишком поможет в этой ситуации. И я немного беспокоюсь, что ты можешь стать для меня опасным, если поддашься тому, что может лежать под землей.

Джош перестал улыбаться.

– Я тебя не оставлю. Только не так, малыш. Не здесь. Так что, хочешь поработать с этой штукой в первую смену? – он кивнул на лопатку. – Или, может, нам обоим проще будет вооружиться ложками, чтобы убрать эту грязищу. Но давай приступим. Кажется мне, это будет долгая ночь.

Эмбер согласно кивнула:

– Но сначала скажи, ты умеешь сливать бензин?

Девяносто два

Джош нарушил молчание первым.

– Какого хера?

Он задавал вопрос себе в той же степени, в какой адресовал его Эмбер.

Они стояли вместе, в нескольких футах от края неказистого кратера, вырытого ими в земляном полу гаража; стояли бок о бок, едва соприкасаясь плечами, на месте, куда отошли после того, как Джош использовал метлу, чтобы сбить и смести последние комья и камешки с откопанного ими бесформенного свертка пленки.

Им понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к виду такого количества червей, пока они копали. Часть червей кровоточила, когда их разрубала лопатка. Толстые, сворачивающиеся кольцами, извивающиеся, мясистые черви; некоторые были длиной с небольших змей и, казалось, всасывались обратно в ходы, обнаженные во время раскопок.

– Ты когда-нибудь видела столько проклятых червей? – спросил ее Джош. В тот момент Эмбер решила не объяснять, откуда, как ей кажется, они взялись в таком количестве.

Почти два часа прошло, прежде чем они вырыли достаточно глубокую яму, чтобы полностью открыть то, что скрывала пленка; они работали лопаткой, пока не натерли мозоли на руках, и граблями из сада, и доской, чтобы разбивать, копать, царапать, разбрасывать, и явить свету лежавшее под землей. К тому времени, как Эмбер и Джош закончили рыть, они были все в грязи, джинсы покрылись красно-бурыми пятнами глины, руки почернели и покрылись коркой из-за того, что вытаскивали куски земли и горстями вычерпывали влажную почву.

Потолочные лампы заливали беспорядок желтым светом; в гараже пахло мокрой грязью, бетоном, деревом, прохладным вечерним воздухом, который окутал обнаженную землю, словно пришел вернуть себе то, что не было больше скрыто.

Все тело Эмбер болело, голова раскалывалась. Она чувствовала себя обмякшей с головы до ног и так вымоталась, что готова была лечь и вырубиться. Единственным, что сдерживало ее усталость, было потрясение и ужас открытия – возможно, последнего открытия, после которого невозможное казалось не таким уж немыслимым, и может быть не таким нелепым даже для Джоша.

Ему было тяжело, хоть и не в физическом плане. Усталость для него проблемой не была. Он был немолод, но здоров и в хорошей форме, его способности были незаметны, тщательно скрыты; ему нечего было доказывать, и это всегда нравилось Эмбер. Вместо этого Джош сражался с идеями, которые она привнесла в его мир, с вероятностью того, что призраки не только существовали, но в каких-то случаях не отделялись окончательно от своих материальных останков после смерти. Как будто этого было недостаточно, она еще и утверждала абсурдное, невероятное и смехотворное: что какая-то сущность, гораздо старше и могущественнее этих духов, держала их в каком-то мучительном плену, используя их страдания в своих зловещих замыслах против Эмбер.

Под пленкой, сильно запачканной с обеих сторон, сложно было разглядеть ее содержимое, размерами напоминавшее человека. Но лишь самый высокий из людей мог бы быть таким длинным, если бы лег вытянувшись. Длинные руки по бокам могилы, казалось, вырвались из-под полиэтилена.

– Там не только тело, – сказал Джош, прищуренно глядя в яму.

Эмбер подумала то же самое, наблюдая, как Джош сметает последнюю грязь с того, что они нашли. В ногах лежавшей в могиле фигуры был еще один, меньший предмет, также завернутый в пленку, но упакованный куда более тщательно и плотно, чем тело.

– Так, – Джош подошел обратно к яме. – Ножницы. Мне нужны ножницы. Или нож. Давай покончим с этим.

Идея вскрыть этот сверток размером с человека наполнила Эмбер тошнотой; она вынудила Джоша откопать эту штуку, но теперь у нее не было сил видеть, как откроется лицо обитателя импровизированной могилы. Если снять с него пленку, что еще может быть потревожено вместе с его беспокойным сном под ее домом?

– Может, нам?..

Джош оглянулся:

– Что? Позвать копов? Думаю, мы должны. Это тело, малыш. Тело. Кажется, мы знаем, чье оно, но нужно выяснить, как оно сюда попало.

«Само по себе», – чуть не сказала Эмбер вслух. Мысль, что она смотрит на какое-то безумное самозаклание и самопогребение, заставляла ее голову кружиться от омерзения и страха, которые со временем не унимались, а только возрастали. Такие понятия, как привычность, не работали в подобных случаях; при всех ее столкновениях с Мэгги один слой чудовищного неверия и потрясения накладывался на другой, снова и снова, пока ты не утратишь рассудок или не покончишь с собой, чтобы спастись…

– Ну же, Джош. Разрежь ее.

Эмбер посмотрела на красную канистру с бензином, которую Джош поставил на дороге рядом с ее машиной. Сожжение тела, даже этого тела, после всего, что Фергал сделал с ней и с остальными, казалось таким же варварским и диким, и бесчеловечным, как те импульсы, что руководили Фергалом Донегалом в жизни, в смерти и в посмертии. Возможно, она не способна будет сжечь его труп.

Джош кивнул и встал на колени рядом с обернутым пленкой телом.

– Тогда тащи сюда ножницы, малыш.

Эмбер вернулась в кухню, все это время желая закричать: «Пожалуйста, не подходи так близко!» Но как еще Джошу вскрыть полиэтиленовый гроб? Она вернулась с ножницами «Вюстхоф», чьи острые как бритва лезвия использовала до сих пор только чтобы разрезать гирлянду сосисок и отстричь верхушки с нескольких упаковок пасты – этим целям они больше не послужат. Она отдала ножницы Джошу, который принял их, как сосредоточенный доктор мог бы принять пинцет у медсестры в операционной.

– Иисусе, – сказал он, задохнувшись после первого надреза, и уселся ягодицами на пятки, прикрывая нос и рот. – Господи Иисусе. Как же он воняет.

Эмбер поморщилась и натянула ворот толстовки на рот и нос, когда проникающий до мозга запах разложения заполнил гараж.

Джош поспешно провел ножницами по всей длине пленки; он почти утратил равновесие и двигался неуклюже, потому что запах не давал ему сосредоточиться. Разрезав полиэтиленовый саван сверху донизу, он отступил от могилы, кашляя, словно медведь, и под конец лающие звуки едва не перешли в рвоту.

– Фонарь. – Он скорее прошипел это, чем сказал.

Эмбер передала Джошу его черный «Маглайт».

– Багдад. Басра. Там я в последний раз такое нюхал, – прошептал он. Лицо его лишилось цвета. Грязь, размазанная по подбородку, усугубляла бледность кожи. Сердце Эмбер разрывалось из-за него. Он делал это ради нее: вставал лицом к лицу с тем, чего никогда не забудет, с тем, что вступало в сговор с другими ужасными воспоминаниями, которые он пытался похоронить в глубине собственного ментального гаража.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть все закончится здесь».

– Это наш парень? – сказал Джош, кривясь, и направил фонарь на голову лежавшего в могиле. Эмбер встала рядом и взглянула на то, что высветил луч.

Почерневшая, разложившаяся голова напомнила ей об увиденной много лет назад фотографии давно погибшего путешественника, чей труп почти полностью сохранился во льдах и снегах. Сложно было сказать, высохла ли оставшаяся на черепе плоть после смерти, или положенное в могилу тело уже было полуистощенной развалиной.

От лица для изучения осталось немногое. Одна глазница была почти сплошь костью, одна щека отсутствовала полностью. Длинные зубы проглядывали сквозь дыру в щеке и челюсти, как будто Джош и Эмбер разглядывали труп после вскрытия. Рот открылся, и лицо неприятно напоминало ржущую лошадь с почерневшими резцами. Поврежденная часть узкой головы была гладкой и безухой.

– Задушен, – сказал Джош, голос его был сдержан. – По языку понятно.

Язык был виден с одной стороны нижней челюсти, распухший и почерневший как спелый инжир, найденный в могильнике какого-то забытого короля.

– Она все еще там.

– Кто? – голос Эмбер был призрачным.

– Петля. Похоже, веревка. Мы такое уже видели, малыш.

Так и было; кусок чего-то выглядевшего как все тот же садовый шпагат, который семейство Беннетов использовало, чтобы душить девушек в своем кошмарном доме, до сих пор обвивал тощую шею трупа.

– Охренеть можно, – добавил Джош и обхватил свой затылок.

У Эмбер не было желания или сил, чтобы попросить Джоша объяснить, что он чувствует. Она просто смотрела в яму, онемевшая от личного испуга перед тем, что сотворила с лицом Фергала с помощью кислоты. Потому что она растворила глаз, щеку, плоть с одной стороны челюсти; она даже лишила его уха. Мучения, должно быть, были ошеломительными, остаточная, долговременная боль – безграничной, как сумасшествие; это были ночные, еженощные крики, мольбы о предсмертной боли. И он переносил эти страдания три года. Три года.

– Самоубийство.

– Что?

– Он сам это сделал. Посмотри на правую руку. – Джош осветил фонарем видимую, почерневшую и скелетоподобную руку. – Он держит конец шпагата. Он сделал скользящий узел, и надел его на свою чертову шею, и затянул. Господи боже. Господи Иисусе всемогущий. Он похоронил себя живьем, а потом сам же себя задушил…

Эмбер не знала, почему, но она заплакала, возможно, даже по тому длинному, изможденному и почерневшему телу, что лежало на своей грязной постели. И в каком-то неожиданном повороте чувств она вспомнила его лицо в комнате, где держали Светлану, когда Фергал пытался убить девушку ударами своих кулаков, бивших и бивших по ее лицу через плоскую, дешевую подушку на кровати, к которой он ее привязал. И в те последние мгновения выражение его лица ненадолго изменилось, и ей показалось, что она увидела мальчика, ребенка, сведенного с ума страхом и горем, и страданиями.

«То, что скрывалось в глубине».

Джош то ли упал на колени, то ли опустился добровольно, чтобы было удобнее. Эмбер не могла понять, пока он не покачал головой и не сказал:

– Посмотри на края земли. Той, что мы вытащили. – Джош поднял кусок грязи. – Края ровные. Он вырыл яму. Нарезал слой глины длинными, толстыми кусками. Чтобы можно было аккуратно уложить их обратно, поверх своего тела, лежа в могиле. Чтобы они подходили друг к другу и не оставляли щелей. Завернулся с головы до ног в пленку, а затем добавил толстый слой глины, кусок за куском. Начал с ног и дошел до самой головы. Тщательно. А накрыв лицо, должно быть, потянул за веревку… Господи боже. Он даже дырки в пленке проделал, чтобы завернуться, а потом заложить себя глиной. Должно быть, кучу времени потратил на подготовку собственной смерти. Лег неподвижно, в этом полиэтилене, в темноте, под слоем глины и просто… прикончил себя на хрен. Почему? Господи Иисусе, почему?

«Чтобы освободить ее. Он отдал себя, чтобы она могла править снова, чтобы кукуруза росла высокой».

Какое-то время они молчали. Эмбер присела и взяла у Джоша фонарь, потому что он больше не освещал место раскопок. Она выпрямила спину и перевела луч на то, что лежало в ногах у трупа. На завернутом в пленку предмете, похороненном у подошв разлагающихся кроссовок Фергала, просматривались прямые углы квадрата: верхушка ящика. Эмбер сглотнула.

– Она. Это она. Там, внутри. Ящик – это должен быть ящик из восемьдесят второго дома.

Джош повернул к ней свое усталое, бледное, перемазанное грязью лицо. Видимо, он заметил омерзение и страх в выражении лица Эмбер, потому что развернулся обратно к могиле так быстро, что потерял равновесие и упал на одну руку. Потом встал.

– Что это за херня? – Он спустился в яму и ощупал верхушку ящика. Затем начал поднимать его. Пленка шуршала, с нее скатывалась земля. Сквозь мутный и перепачканный полиэтилен Эмбер видела дерево.

На земле рядом с могилой Джош разрезал пленку и скотч, которые оберегали и сохраняли ящик и его драгоценное содержимое. Освободив ящик от упаковки, он поставил его перед ними и отдернул маленький фиолетовый занавес в сторону, как будто открывал сцену маленького переносного кукольного театра.

Полностью разглядеть вторую обитательницу могилы не получалось. Но какое-то впечатление по деталям, которые Эмбер высветила фонарем, создавалось.

– О, боже. Это ребенок, – сказал Джош, будто укрепляя ее шаткое осознание.

Коричневая, словно дубленая, кожа крохотных ручек существа в ящике говорила, что они были сухими и сохранялись такими уже долгое время. По обе стороны локтевых суставов размером не больше сушеных фиников они были похожи на веточки, а оканчивались ладонями, пальчики и ноготки которых были слишком детальными для подделки. Высохшие ручки сжимали круглый деревянный предмет, похожий на миску: барабан, обтянутый кожей или шкурой. Маленькое тельце было облачено во что-то, выглядевшее как некогда белое, но теперь перепачканное одеяние из ситца или кружева, сшитое для младенца – подобие старомодной крестильной сорочки.

Сморщенная головка была полностью черной, настолько черной, что лица было почти не различить. Но череп был густо покрыт бо́льшим количеством волос, чем действительно могло вырасти на таком крошечном скальпе. Парик. Парик, демонстрировавший различные цвета и оттенки, когда по нему скользил свет фонаря. Чужие волосы.

Рот был открыт, точнее, то, что осталось от губ, разошлось, обнажив в усмешке маленький ряд желтых молочных зубов. Крошечные глазки были закрыты, за что Эмбер была глубоко благодарна.

Длинный атласный рукав, уходивший под подол одеяния, скрывал то, что служило ногами и ступнями.

– Не… не трогай ее. Пожалуйста, – сказала Эмбер, когда Джош потянулся к ящику. «Просто дай мне ее уничтожить».

Его руки остановили свое движение.

– Я не понимаю…

Эмбер ждала, что Джош завершит свою фразу, но он, казалось, не хотел или был слишком занят, чтобы продолжать мысль.

– Тело, – сказал он наконец. – Я его вижу.

Эмбер пыталась и не могла проглотить ком ужаса и беспокойства, заткнувший ей горло, как пластилин – влажную трубу. Она хотела сказать Джошу, чтобы он убирался, убирался на хрен от этой штуки в ящике, но голос ей не подчинялся.

– Она… Она приделана… Голова пришита к телу. Это змея. Черная змея. А волосы настоящие. Платье. Господи, платье… Посмотри на платье… Фонарь, сюда, посвети сюда.

Эмбер едва могла пошевелить рукой, не говоря уже о том, чтобы направить луч фонаря на платье маленькой косматой фигурки, частично скрытое кожаным барабаном, висевшим у нее на шее и угнездившимся на том, что казалось коленями, но было, похоже, витками, спрятанными под грязной ситцевой сорочкой; в атласном рукаве скрывался хвост.

Джош взял фонарь из рук Эмбер.

– Смотри. – Он сказал только это, направляя луч на перед платья, на то, что напоминало детские крупные бусы, украшавшие шею куклы. Но при ближайшем рассмотрении жесткие, коричневые, похожие на лепестки предметы, которые выглядели как сушеные фрукты или пряности, оказались ушами: сморщенными человеческими ушами. А между этими жуткими украшениями на нитку было нанизано что-то, при мимолетном взгляде походившее на грязные ракушки или шершавые камни, однако постепенно Эмбер поняла, что это зубы. Она смотрела на человеческие зубы. Одни почернели от старости, другие были желты, как слоновая кость, потому что их собрали в не такие далекие времена.

– Пальцы. Боже, к ткани пришиты пальцы. С рук и ног. Эмбер, нам надо…

Джош опять не смог закончить предложение. Вместо этого он резко встал, одним плавным движением запустил руку в карман куртки и вытащил обратно, и рявкнул голосом, какого Эмбер до сих пор не слышала:

– Стоять!

Эмбер вздрогнула и коротко взвизгнула. Потом заметила глаза Джоша, и как в этих карих глазах неверие сражалось с испугом и отточенными навыками солдата, наводившего оружие на врага. Эмбер повернулась, отслеживая направление его взгляда, и обнаружила, что смотрит в открытую пасть гаража.

Она закричала.

Худая, грязная фигура, которую Эмбер отчетливо разглядела перед тем, как та миновала гараж и скрылась в темноте подъездной дороги, совершенно точно была женской.

Женской и обнаженной, с почерневшими от крови лодыжками и запястьями, и чем-то, затянутым на шее как собачий поводок. Та часть лица, что виднелась из-под грязных спутанных волос, была бескровной и такой бледной, что отдавала синевой. Но темный рот был распахнут в слабоумном удивлении. А глаза были лишены цвета.

Фигура повернула голову в их направлении, но не прямо к ним, а затем растерянно уковыляла прочь. Когда она скрылась из вида, жалобный, ломающийся голос охваченной горем молодой женщины заполнил в остальном тихий ночной воздух:

– Я… не… где… где… это… я?

Эмбер повернулась к Джошу, словно искала подтверждения, что увиденное ею было увидено и ее другом тоже. Но взгляд ее прошел мимо, за спину Джоша, к тому, что успело перемениться на изрытой земле у его ног.

В маленьком ящике, на маленькой черной голове открылась пара мраморно-белых глаз.

Девяносто три

Настало время ей взять дело в свои руки и защитить Джоша, потому что ей не нравилось, как трясется его кулак; сжимающий пистолет дрожащий кулак дрожащей руки, которой управлял травмированный разум, укрытый за искаженным тиком лицом.

– Джош. Джош, дружище. Она заставляет их являться нам. Она. В ящике. Они на самом деле не здесь. И их будет еще больше. Пожалуйста, Джош. Посмотри на меня. Нам нужно ее вынести. Наружу. И сжечь. Пистолет не поможет.

Пока она пыталась словами вывести Джоша, такого взвинченного и трясущегося, оттуда, куда забрело его сознание, Эмбер не спускала глаз с деревянного ящика позади его ног. Она плавно и осторожно обошла его тело, чтобы приблизиться к обиталищу маленькой черной королевы, потому что ей казалось жизненно важным задернуть занавес из фиолетового бархата и скрыть эти крохотные белые глазки, которые были не больше камешков, но чудовищно сияли на тусклой черной коже лица.

Медленно, едва переставляя ноги от страха, Эмбер подкралась к ящику и быстро закрыла фигуру занавесом. Согнула колени, оторвала тяжелое вместилище от земли и немедленно содрогнулась от того, что обитательница ящика оказалась так близко к ее горлу. Отвращение к тому, что она тащила, было так велико, что Эмбер едва не уронила свою ношу. Дважды.

От ее пассажирки несло землей, смертью и вонючей пыльной тьмой, в которой она обитала целый век. Коробка источала запах дома № 82 по Эджхилл-роуд, запах тех, кто так долго лежал под его половицами и был замурован в его стенах. И зловоние истории, черной от убийств, было таким могущественным, что Эмбер как будто вновь оказалась в том старом бирмингемском доме.

Слезы застлали ей глаза, а затем покатились по щекам.

– Бензин, – едва выдавила она. – Джош, бензин. Быстро. Быстрее. Сраный бензин!

Она не была уверена, что Джош услышал, потому что он не кинулся к канистре с бензином, а стоял неподвижно, подняв руку, уставившись на ворота гаража, возможно желая стереть из памяти то, что так недавно ковыляло по подъездной дороге.

Эмбер склонилась и подцепила пальцем пластиковую ручку. Она тащила Черную Мэгги и канистру, где плескалось топливо, во внешнюю тьму, из гаража, мимо багажника своей машины, мимо боковой стены дома, по направлению к саду.

Инстинкты требовали от Эмбер унести ее прочь от дома, наружу, подальше от темноты и тесноты, которые она, кажется, предпочитала, за пределы своих владений, за задние ворота, чтобы сжечь в полях, благословленных жертвоприношением самого преданного адепта Черной Мэгги.

Джош молча следовал за ней. По крайней мере, Эмбер надеялась, что это Джош наступал ей на пятки, но слишком боялась оглядываться, чтобы убедиться.

Когда она, спотыкаясь, прошла мимо сенсоров на стенах, вокруг дома зажглись фонари. Но за границами ее участка ночь и ночные поля были обсидианово-черны и тихи, как ни одно известное ей место на земле.

Она замедлилась, а потом остановилась только в нескольких футах от проема между стеной дома и оградой выходившего на лужайку сада, когда ей показалось, что там, на залитой оранжевым светом траве, поджидала еще одна гостья. Гостья, чей голос был ей слишком хорошо знаком.

– А потом ты сказал… я сказала… я бы не… неблагоразумно… Но кто я такая… Ты, ты сказал мне… Ты поклялся… это было… что-то значило… знак… боялась, тем больше я… и теперь я знаю…

– Не смотри, Джош! Ради бога, не смотри туда! Нам нужно развести огонь. Сжечь ее. Сейчас же! Сжечь ее. Сжечь ее. Сжечь ее. Сжечь ее.

Она продолжала повторять одно и то же в этой нереальной ночи, чтобы не забыть о своих намерениях и единственной цели этого шаткого пути к залитому светом фонарей саду.

Кто-то другой встал на веранде, но Эмбер не обращала на это внимания.

– Не смотри, Джош. Пожалуйста, не смотри, – снова выкрикнула она в холодный воздух, словно накрывала огромной крышкой сосуд, где ее собственное красное безумие и белые молнии истерики мерцали и искрили посреди распадающихся мыслей.

То, что она заметила краем глаза, это белое и изможденное, голое существо, вскинувшее руки к черному небу, Джош, должно быть, разглядел лучше, потому что он начал повторять: «Что? Кто? Эмбер?», – голосом маленького ребенка.

Заговорила четвертая гостья, но Эмбер отвернулась, как только увидела бурые, кривые ноги фигуры, слишком тощей, чтобы быть живой, больше скользившей, чем шагавшей по земле в дальней части сада, как будто она кружила возле них на чудовищных ходулях, служивших ногами.

– …вовлечен… ты… ты сказал… не так просто… должна понять… Не собираюсь… Отказываюсь. Я сказала. Я сказала… не перестал… и посмотри… что случилось… свет… вообще слушаешь?

– Стоять! Немедленно. Стоять! – закричал Джош у нее за спиной.

Эмбер оставила его и повернула к воротам сада, выходившим на поля утопавшей в ночи кукурузы. Когда раздались хлопки пистолета, она только поморщилась.

– Донегал, ублюдок! – прокричал Джош где-то рядом с домом, а потом его голос стал далеким, как будто земля, на которой они стояли, стала шире, невозможно растянулась. – Донегал, стой! Или я тебя положу!

Она не поднимала глаз, смотрела на траву, на свои ноги в траве, которая была реальной и подсвеченной янтарным светом фонарей, которые были реальными и висели на стене дома, который был реальным. Она двигалась, она дышала, ее ноша была так тяжела, что руки вопили от боли и сопротивления, а пальцы начинали неметь, и это означало, что она может чувствовать, и все происходит на самом деле.

На границе оранжевого света, освещавшего изнутри полосу деревьев и камень окружавшей дом стены, создавая неуместное ощущение, будто вот-вот начнется ночное празднество, Эмбер заметила новое движение, заставившее ее остановиться. У задних ворот копошились неясные силуэты. Их лица были неразличимы, а тонкие руки вскинуты в темноту. Восторг это был или какая-то немая и отчаянная просьба о милосердии, Эмбер не знала. Она отвернулась. В суете она услышала, как Райан выкрикнул ее имя:

– Стеф!

Но под старым дубом в дальнем углу ее сада внимания к себе требовали другие.

Эмбер собралась с силами и отвернулась от четырех женщин, пинавших воздух обутыми в ботинки ногами, раскачиваясь и ударяясь друг о друга под веткой, на которой их повесили. Они были так же реальны, как побелевшая кора дерева, послужившего им виселицей. Единственный взгляд сообщил Эмбер, что глаза их были открытыми и яркими, а темные рты двигались, произнося неслышные ей слова.

Это был сон. Она видела образы из сна. Ее заставляли видеть образы из сна.

– Папа, помоги мне! Папа. Пожалуйста. Джош! Помоги мне! – крикнула Эмбер, плача, и обернулась, чтобы отыскать Джоша.

Он стоял на четвереньках, очков на нем не было. Он снял с себя часть одежды – куртку, рубашку. Бледный веснушчатый торс Джоша блестел, как опарыш, а он ползал и ползал кругами в пятне янтарной травы, ослепший и говорящий сам с собой. Его ладони ударяли в землю в каком-то сумасшедшем ритме.

Долговязый, почерневший силуэт – тощее пугало, оставшееся от невероятно высокого мужчины – стоял теперь на веранде. Сбоку от гиганта улыбалось существо поменьше, в очках и грязном дождевике. Оно сжимало свои иссохшие гениталии тощей, коричневой четырехпалой рукой.

В панике и дезориентации ее взгляд пробежался по верхнему этажу дома. Внутри горели все лампы. Худые голые фигуры, закутанные в пленку, скреблись пальцами в окна. Эмбер отвернулась от дома и уставилась на свои ноги.

За деревьями слева от нее затянул песенку невидимый мальчик:

– Вкруг шелковичного куста мартышка ласку гоняла. Остановилась поправить носок, хлоп! – и ласка пропала. Полфунта риса за два медяка, к нему полфунта сала. Четыре девы открыли дверь, хлоп! – и ласка пропала.

Райан снова позвал ее, на этот раз из-за спины, ближе к дому. Его рот больше не был заполнен кровью. Голос был ясен:

– Стеф. Помоги мне.

Ей понадобилась вся воля и концентрация, чтобы не повернуть головы.

Маленький барабан в деревянном ящике принялся выбивать ритм, который она уже слышала раньше. Звук едва не положил конец биению ее сердца.

Руки Джоша падали на траву в ритм ударам маленького кожаного барабана.

Она доковыляла до края лужайки, встала перед фоном из столь многих черных и жалких фигур, наполовину скрытых темнотой. Паства почти безволосых, пятнистых мертвецов размахивала руками; лишенные плоти тела их дрожали, как будто в экстазе от воскрешения.

«Тебе эти девы, тебе, пусть растет урожай как трава».

А потом настала тишина и тьма, полная тьма, словно перегорели все фонари в саду и лампочки в доме. За этим последовал далекий, похожий на женский, крик Джоша. И из мрака послышался шум передравшейся собачьей стаи, рычащей, сражающейся за что-то, лежащее на земле, где-то очень далеко. Эмбер показалось, что она снова услышала выстрел.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть всего этого.

За смеженными веками, в глубине ее сознания, черно-красная ночь всколыхнулась и ожила движением. Даже с закрытыми глазами Эмбер отчетливо видела, как они все встают и встают у ворот, точно разрозненные мощи в судный день, и лица их и половые различия стерты вечностью страданий и разложения. Так много тонких, как бамбуковые стебли, рук колыхалось в воздухе, что она не могла охватить их взглядом. Так много пальцев тянулось в кровавое небо, словно кукуруза, волнующаяся под ветром, словно распятые, выпотрошенные пугала, оставленные на волю стихий, на вечные муки.

«Конец света.

Спички. Бензин. Сожги ее».

Она открыла глаза, чтобы отыскать спички и вспомнила, что света больше не было. Эмбер не была уверена, не спит ли она вообще. Не могла больше понять, где находится.

Она бросила ящик на то, что, как она надеялась, было травой, но, коснувшись земли, древесина издала пустой стук, как будто упала на каменный пол.

Она нашарила спички в переднем кармане толстовки. Ее руки были реальными. Картонный коробок был реальным. Она сама была реальной и теплой, и плотской.

– Я лучше сгорю. Слышишь меня, сука? Я сгорю прежде, чем достанусь тебе.

Подвижный шорох, в котором слышалась огромная длина и тяжесть, начал кружить вокруг нее.

Эмбер упала на колени.

В деревянном ящике разразился пронзившим ей сердце плачем младенец.

В окружающей пустоте ползали по тому, на чем она теперь сидела, иные, невидимые в абсолютной тьме существа. Они хрипели, всасывая воздух.

Младенец рыдал с поглощающим все, затмевающим все отчаянием; звук из начала времен.

Кружащее движение приближалось к Эмбер.

Когда спичка зажглась, поначалу она озарила только ее ноги и ящик. Но потом воздух за пламенем, над полями кукурузы, словно просветлел. Эмбер казалось, что это красное солнце понимается из моря, из-за горизонта, чтобы залить этим невыносимо прекрасным алым огнем все небо.

Другой рукой она откручивала крышку канистры.

Который час? Настал ли для меня рассвет?

Кто-то заговорил рядом с ее ухом. Она подавила вскрик, но уронила спичку в холодный мрак, где та потухла. Эмбер не стала поворачивать дрожащую голову к лицу, оказавшемуся так близко, чтобы пробормотать:

– …вовлечен… ты… ты сказал… не так просто… должна понять… Не собираюсь… Отказываюсь. Я сказала. Я сказала… не перестал… и посмотри… что случилось… свет… вообще слушаешь?

Ее руки ужасно тряслись, но ослабшие от страха пальцы смогли ухватиться за ручку канистры, и перевернуть горлышко над фиолетовым занавесом ящика, который она уронила на землю. Бензиновая вонь поначалу словно оживила ее, а потом вызвала тошноту.

– Мне холодно… Мне так холодно… Обними меня. Мне холодно… Мне так холодно… Обними меня. Мне холодно… Мне так холодно… Обними меня. – Дыхание девушки у ее затылка было ледяным.

Младенец в ящике завопил с новой силой. Новорожденный пинался и боролся за жизнь за промокшим фиолетовым занавесом.

Топорщится черная хитиновая чешуя. Черные зубы на нитке. Руки обездоленных вздымаются к потолку черной часовни. Высохший мужчина на розовой постели, глаза его открыты. Мать стоит, завернутая в пленку, кожа ее вся в пятнах, как корочка пудинга.

Который час?

Эмбер присоединилась к младенцу в его страданиях и безысходности, и ужасе, и зарыдала, почувствовав, как сознание уплывает прочь, освобождая место для порыва, нужды кричать, пока позади ее глаз не лопнет, разбрызгивая кровь, артерия.

Стягивающееся кольцо, и его шорох по влажному камню, почти добрались до нее.

Слабые руки Эмбер зажгли вторую спичку. Уронили пылающую палочку на крохотный королевский занавес ада.

Огонь облизал бензин синим языком. Колыхнулся и заплясал оранжевыми кончиками. И вспыхнул так яростно, что Эмбер показалось, будто она очутилась в сердце взрыва. С треском сгорела челка. Огонь облизал ее брови. Перекинулся на одну ногу. Солнечный жар обхватил лицо.

Плюющийся костер обвалился, зашипело что-то сухое и полое. На траву вокруг ее ног капала, пенясь, жидкость. Эмбер сбивала пламя со своего бедра.

В воздухе пахло горящими волосами.

Свет.

Эмбер слышала звериные крики, скотское хрюканье, словно окружавшие дом поля заполнились паникующими животными.

Она била и била по своим ногам.

Маленький, воняющий бензином погребальный костер освещал лужайку, но она отказывалась заглядывать в бесформенные, мелкие ямы, где эмбрионами скрючивались и зевали черные кости. Земля вокруг, обожженная, красная от углей, уходила в бесконечность, опустошенная, как поле великой битвы. Она видела это всего мгновение. Далекие худые фигуры слепо ковыляли, нащупывая свой путь через разрушения.

Эмбер отшатнулась от огня и от шевеления в пылающем ящике, от маленькой черной головы, показавшейся, чтобы глотнуть пламени, словно в экстазе. Она упала на землю и откатилась в темноту, чтобы погасить пылающие ноги.

Эпилог

– Пепел на воде реки, быстро в море утеки. Мы танцуем до зари, ну-ка прыгнем – раз, два, три.

Эмбер не знала, сколько времени уже напевает себе под нос, но остановилась лишь когда в горле пересохло так, что она могла только шептать.

Как только солнце село, черно-синее бурление за пассажирской палубой сделалось черным. Океан был ей не виден, но заметная качка и периодический плеск о борт корабля так далеко внизу под двенадцатой палубой оставались постоянными. Над ней простиралась та же бесконечная чернота, только испещренная точками звезд, таких далеких, что, как сказал ей однажды папа, они были уже мертвы. Тогда это показалось ей одновременно ужасным и печальным.

Несмотря на джемпер, пальто и одеяло, в которое она завернулась, среднеатлантический ночной воздух все равно хлестал ее тело, кусал холодом нос и заставлял неметь суставы. Но она продолжала сидеть в одиночестве на балконе снаружи своей каюты, удовлетворяясь тем, что может всматриваться в темноту за бортом и внутри себя. Только здесь, в таком холодном и лишенном света месте, ее мысли находили себе пространство, чтобы развернуться и совладать с тем, что случилось.

По газетам, поднятым на борт в Нью-Йорке, она видела, что новость уже исчезла из всех таблоидов и серьезных изданий. Этому она была рада. История все равно не достигла первых полос. К удовлетворению Эмбер, пожар в ее доме восприняли только как мимолетную безделицу. Престижные и значимые страницы были заняты скандалами и трагедиями покрупнее. «Таймс» опубликовала изображение обугленных руин ее дома, старую фотографию, где она входила в зал суда, и кадр с актрисой, игравшей ее в «Девяти днях в аду». Фотографии сопровождались заголовком: «ТРАГЕДИИ ПРЕСЛЕДУЮТ ДЕВУШКУ С ЭДЖХИЛЛ-РОУД. РОСКОШНЫЙ ДОМ УНИЧТОЖЕН ПОЖАРОМ».

Заметки в основном упоминали об ее успехе в качестве кинопродюсера, автора бестселлера, об уединенной жизни, последовавшей за побегом из печально знаменитого дома в северном Бирмингеме, и о трагедии, нарушившей ее планы поселиться в южном Девоне. В кои-то веки пресса не только ничего больше не знала, но и, похоже, не хотела высасывать из пальца.

Представители Эмбер почти ничего не раскрывали, а журналисты, наверное, слишком устали писать о ней, чтобы подробно пересказывать ее биографию из-за сгоревшего дома. Интернет-тролли утверждали, что пожар был явным пиар-трюком, потому что теперь, когда фильм о ней сошел с экранов, Эмбер не могла больше эксплуатировать свою историю. Другие говорили об очевидном проклятии, не подозревая даже, как близки к правде.

Следы того, что они с Джошем сожгли перед домом, никогда не будут найдены. Они высыпали пепел противницы Эмбер и ее адепта в устье реки Тен, чтобы его унесло в море. Эту меру они придумали в надежде, что так подобные дурные семена больше не проклюнутся на земле. Возможно, они даже похоронили в море бога. Когда она поделилась этой мыслью с Джошем, он ничего не сказал.

Джош снова начал говорить только через два дня после того, как солнце поднялось и выбелило ту последнюю ночь в присутствии Мэгги. А когда он смог общаться, то не противился желанию Эмбер уничтожить дом. Вместо этого Джош снова обнаружил те скрытые ресурсы, что так помогали ему во время службы, и посвятил себя молчаливому, методичному, неотложному порядку действий, начавшемуся с избавления от неестественно высокого человеческого тела и того, что осталось от идола, которому поклонялись столь ревностно. Жалкие трофеи, оставшиеся от свиты чудовища, они собрали с обугленной куклы, сложили в коробку из-под обуви и погребли ее в углу местного церковного кладбища.

Они с Джошем сожгли худой труп Фергала и обгоревший идол старой Черной Мэг в металлическом мусорном контейнере. Джош нашел его в пустом амбаре неподалеку от Ньютон-Эббота. Эмбер не наблюдала за кремацией. Точно так же Джош не ждал, что она будет смотреть на то, как он дробит кости и зубы куклы, пережившие сожжение. Потому что внутри сгоревшего идола они нашли совсем не опилки или набивку. Эмбер помогла Джошу, не снимая маски в течение всей операции, смести прах их врагов в совки, а потом высыпать в пластиковые мешки, которые они позже опустошили в отступающий прилив с края заброшенной пристани.

Они не оставили ничего.

После Джош сделал так, чтобы пожар в ее доме начался в кухне, недалеко от того места, где лежала ОНА. Полиция не сочла гибель жилища Эмбер подозрительной; Джош, знавший толк в таких делах, замел самые мельчайшие следы. Солиситор Эмбер выбивал из страховой компании компенсацию за ущерб от возгорания электроприборов.

Она задумывалась, не заплатить ли священнику, чтобы тот освятил землю, но потом поняла, что существо, погребенное под ее домом, было, скорее всего, куда старше Христа и принимало поклонения до того, как первый римлянин ступил на британскую землю. Ей оставалось отчаянно надеяться, что нечто настолько примитивное, как эксгумация и сожжение реликвий и останков того, что пришло за ней в Девон, могло ее спасти.

Когда они покончили с домом и его отвратительными захватчиками, Джош взял внеплановый отпуск. Он не знал, вернется ли к своей охранной деятельности или чем займется вместо этого. Они оба не понимали, что им делать дальше. Прожили неделю, в основном в тишине и по отдельности друг от друга, в соседних номерах гостиницы, и ждали, и ждали, опасаясь наступления ночи и того, что могут увидеть в темноте рядом со своими постелями.

Ничего не случилось. Никакие кошмары не посещали дремлющий мозг Эмбер, никакие отчаявшиеся голоса не раздавались под ее окном, и никакие высокие и грязные фигуры не вставали рядом и не поднимали своих почерневших лиц, чтобы ухмыльнуться ей. В первую ночь она проспала восемнадцать часов. Проснулась лишь однажды, когда Джош заглянул проверить, как она.

Джош с трудом мог объяснить, что он пережил в саду ее дома. Он пытался, но Эмбер поняла, что ему приходится делать то, что приходилось делать и ей несколькими годами раньше: сомневаться во всем, что считал само собой разумеющимся и во что верил в жизни. И он тоже был вынужден теряться в догадках о том, что еще существовало там, вокруг них; куда ведет этот безумный и хаотичный путь через жизнь, и что лежит за его окончанием. Грандиознее размышлений у человека, пожалуй что, и не бывает.

Но Джош признался, что когда они покинули гараж той ночью, он видел Фергала и Артура Беннета, и других существ, которые могли когда-то быть людьми; духов, от которых не мог защитить ни один пистолет; тварей, исчезнувших после того, как сад и небо ненадолго осветились ложной красной зарей.

Ничто и никогда не пугало его так, как настигшее их в темноте позади ее дома; ничто виденное на службе не потрясало его настолько. Его присутствие разъярило Фергала и Беннета, это он знал. И был уверен, что сделался мальчишкой, когда потерял Эмбер в темноте. Он надеялся не дать им настичь ее, но смутно помнил, как его избивали, потом повалили, и, наконец, как его рвали то ли собаки, то ли те, кто когда-то был людьми, на каменной или бетонной поверхности, которая должна была быть травянистой лужайкой. Он рассказал Эмбер теми единственными словами, что казались доступны ему, что он «размотался. Потерялся. Думал, что я снова мальчишка, школьник. Меня тащил по земле кто-то с холодными руками. Сорвали рубашку. Казалось, что я умер. Меня сильно ударили. Кажется, кирпичом. Я все еще мог думать, но не видел. Казалось, что я ослеп. Это было как в аду».

Ссадины и синяки на его коже со временем исчезли. Гноившиеся укусы, промытые и забинтованные Эмбер, зажили. Но Джош не знал, где именно побывал той ночью; он твердо верил, что это был не сад, куда они выбежали из гаража. И он не хотел когда-нибудь снова оказаться в подобном месте, поэтому безропотно согласился на уничтожение дома, в котором такие невозможные вещи вернулись в жизнь его клиентки.

Наконец, Эмбер поднялась с шезлонга на балконе и шмыгнула. Промокнула платком глаза и нос. И медленно вернулась внутрь, в свет и тепло своей каюты. Она продолжит спать и есть в ней, проводить время за мелкими развлечениями, встречать сон с осторожностью, словно она часовой, выглядывающий непредсказуемого, терпеливого врага; и позволит этому кораблю отвезти ее туда, куда он направляется, прежде чем взойти на борт другого. И будет ждать и ждать, и ждать, пока не поймет, куда ей идти и что делать дальше.

Благодарности

С подлинной любовью я признаю влияние энциклопедических работ покойного Питера Хеннинга и покойного Денниса Барденса, которые так захватывающе писали о призраках. Отсутствие их книг на моих полках преследовало бы меня. Леденящие кровь и почти невыносимо пугающие документальные расследования Говарда Соунса («Фред и Роза»), Джона Лика («Убийца из Венского Леса») Стефани Марш и Бояна Панчевски («Преступления Йозефа Фритцля») оказали бесценную помощь в моих попытках создания этих убийц, как и работы Марты Стаут («Миф о душевном здоровье») и Роберта Д. Хаэра («Лишенные совести»). Классическая книга П. В. Глоба «Болотные люди» протянула мумифицированную руку помощи в создании истории Старушки Черной Мэг.

Огромное спасибо моему редактору, Джули Крисп, за ее проницательные замечания и предложения, моему агенту, Джон Джерролду, Кезии Лупо и команде издательства «PanMacmillan», а также командам «St. Martins», «Minotauro» и «Braggelonne». Дополнительная признательность – моим бета-читателям: Хью Симмонсу, Мэтью Райли, Энн Нэвилл и Клайву Нэвиллу.

Мои искреннейшие благодарности – Британской Ассоциации Фэнтези и сообществу блогеров и рецензентов, которые продолжают читать и поддерживать мои книги.

Читатели, я приветствую вас! Вы помогаете мне не останавливаться.

Примечания

1

Один из пригородов Бирмингема (как и упоминаемый ниже Перри Барр)

2

Gumtree – сайт для размещения объявлений, обычно о продаже.

3

Фривью – бесплатные цифровые каналы, предлагаемые некоторыми британскими провайдерами.

4

Группа «Расселл» – объединение, в которое входят двадцать четыре крупнейших и наиболее престижных университета Великобритании, включая Оксфорд и Кембридж.

5

Солиситоры – в судебной системе Великобритании адвокаты низшего ранга, ведущие дела в судах низших инстанций или подготавливающие материалы для барристеров – адвокатов высшей категории.

6

ХСМЖ (YWCA) – Христианский союз молодых женщин, организация, занимающаяся защитой и поддержкой молодых женщин по всему миру; в ее деятельность, помимо прочего, входит создание общежитий.

7

«Эвиан» – французская минеральная вода премиум-класса из горных источников.

8

Банковские каникулы – общественный британский праздник, во время которого не работают банки и официальные учреждения.

9

Кремовый чай (он же корнский, корнуольский и девонширский) – традиционный чай со сконами, джемом и сливками. Продается на всей территории Великобритании, однако существуют региональные варианты сервировки.

10

«Маглайт» («Maglite» или «MAG-lite») – бренд карманных фонарей, известных своей прочностью и ударостойкостью. Во многих странах используется для оснащения полиции и охранных служб.

11

Имеется в виду плимутский четырехзвездочный отель «Дюк оф Корнуолл» («Герцог Корнуольский»).

12

Суд Короны – один из верховных судов Великобритании, занимающийся рассмотрением наиболее серьезных уголовных дел.

Content

Адам Нэвилл
Никто не уйдет живым

Тьма ближе, чем свет

День первый

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

День второй

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

День третий

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

День четвертый

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

День пятый

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

День шестой

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

День седьмой

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Пятьдесят три

Пятьдесят четыре

Пятьдесят пять

Пятьдесят шесть

День восьмой

Пятьдесят семь

Пятьдесят восемь

Пятьдесят девять

День девятый

Шестьдесят

Шестьдесят один

Шестьдесят два

Шестьдесят три

Девять дней в аду

Шестьдесят четыре

Шестьдесят пять

Шестьдесят шесть

Шестьдесят семь

Шестьдесят восемь

Шестьдесят девять

Семьдесят

Семьдесят один

Семьдесят два

Семьдесят три

Семьдесят четыре

Семьдесят пять

Семьдесят шесть

Семьдесят семь

Семьдесят восемь

Семьдесят девять

Восемьдесят

Восемьдесят один

Восемьдесят два

Восемьдесят три

Восемьдесят четыре

Восемьдесят пять

Восемьдесят шесть

Восемьдесят семь

Восемьдесят восемь

Восемьдесят девять

Девяносто

Девяносто один

Девяносто два

Девяносто три

Эпилог

Благодарности

Примечания