Ирина ЗАРУБИНА

Частный сыск

Часть I

МЕСТЬ БОГОВ

СКОРОСТЬ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЯ

Накануне прошел ливень, однако с утра в небе не было ни облачка и солнце было похоже на раскаленную добела сковороду.

Тропический лес задыхался от жары и духоты, и все вокруг — и тяжелые изумрудные листья, и мохнатые стволы пальм, и раскидистые папоротники, и бурые мшистые растения в низинах, — все было покрыто болезненной липкой испариной.

Одичавшая собака лежала в тени густого кустарника и хрипло дышала, вывалив язык. Даже болезненные укусы ядовитых насекомых не могли теперь заставить ее пошевелиться…

Это было похоже на возвращение грозы, но небо по-прежнему оставалось чистым.

Собака задрала вверх морду.

Гул приближался, и, словно вторя ему, качнулись и затрепетали огромные пальмовые листья.

Собака услышала, как задрожали ветви кустарника и даже мшистая земля. Поджав хвост, несчастное животное вскочило, недоуменно озираясь по сторонам.

Небесный рев стал невыносим: казалось, уже все вокруг налилось свинцом, задавленное тяжестью этого могучего, страшного, незнакомого звука.

В пальмовых листьях заметались вспугнутые птицы. Огромная черная тень внезапно закрыла небо и солнце, и обезумевшая собака отпрыгнула в сторону, ища спасения.

Земля содрогнулась, но в следующее мгновение тень пронеслась мимо, и гул стал удаляться столь же стремительно, как за несколько мгновений до того нарастал и креп.

Дрожа, собака глядела вверх, будто не веря в собственное спасение.

Мрачная, неуклюжая птица гигантских размеров промелькнула в просветах между деревьями и скрылась за горизонтом…

— Ты что, сошел с ума?… Он сошел с ума! Он нас погубит когда-нибудь, к чертовой матери!.. — кричал человек в милицейской форме, возникнув на пороге пилотской кабины.

Капитан корабля невозмутимо глядел перед собой, на простирающийся внизу пейзаж. Навстречу несся сплошной зеленый ковер, который образовывали купы деревьев тропического леса. Ни единого просвета, ни единой прогалинки.

Второй пилот и бортмеханик переглянулись, и бортмеханик незаметно сделал знак вошедшему: мол, тихо, сейчас не надо кричать, опасно.

Человек в милицейской форме сплюнул сквозь зубы и скрылся за дверью.

Через минуту бортмеханик выглянул к нему в салон и, поманив пальцем, сообщил:

— Вышли на нужный курс. Через десять минут будем на месте.

— Так бы сразу! — недовольно буркнул человек в форме.

Несколько мужчин (тоже в форме, как полагается), сидевшие в салоне, мрачно кивнули, а один удовлетворенно присвистнул.

Было видно, что всем им надоело затянувшееся воздушное путешествие, к тому же едва не закончившееся плачевно.

Машина накренилась на левый борт.

— Ух! — улыбнулся бортмеханик. — Кажется, заходим на посадку.

Самолет снижался.

Сквозь смотровое стекло кабины пилотов можно было увидеть едва заметный коричневатый штрих на зеленом ковре джунглей. И штрих этот стремительно приближался, подтягиваясь под крыло самолета и увеличиваясь в размерах.

Стрелки на приборной доске бешено прыгали.

— Надо предупредить, чтоб пристегнули ремни, — вспомнил второй пилот.

Командир поглядел на него тяжелым взглядом и произнес одно слово:

— Обойдутся.

Самолет вздрогнул всем корпусом: это раскрылись створки, выпускающие шасси.

— Осторожно! — против воли вскрикнул бортмеханик, указывая куда-то вперед.

В следующее мгновение брюхом самолет задел верхушку пальмы, раздался скрежет.

— Садимся, — как ни в чем не бывало объявил командир.

Внезапно лес расступился, и длинная просторная просека открылась перед смотровым стеклом.

— Аэропорт Кеннеди, твою мать, — буркнул командир, и колеса шасси тяжело ударились оземь.

— Включаю реверс, — сообщил второй пилот.

Моторы взревели, мчащийся по прогалине самолет начал замедлять бег.

Бортмеханик отер со лба испарину и подумал: «Чтобы я еще раз… когда-нибудь… да ни за какие деньги!..»

Посадка была совершена.

Хлопнула дверь, и вновь на пороге кабины возник человек в форме. Надо понимать, он был здесь главным распорядителем.

— Моторы не глушить! — сказал он. — Передаем груз, забираем свой и немедленно взлетаем.

Нервно потирая ладони, распорядитель спрыгнул на еще влажную землю и огляделся.

Ни души.

Тропический лес жил своей особенной, таинственной жизнью, потревоженной гулом двигателей, но теперь возвращающейся в прежнее состояние. Пальмы размеренно покачивали огромными слоновьими листьями.

Распорядитель огляделся и уверенной походкой направился к краю просеки. Два человека последовали за ним.

— Бездельники, — вслух ругался распорядитель, — совсем обнаглели. Особое приглашение, что ли, им нужно?…

И хотя эти слова явно не относились к его спутникам, оба благоразумно молчали и старались не отставать от начальника.

— Эй! — рявкнул тот, подходя к довольно-таки большому, отлично замаскированному в зарослях ангару с гигантскими дверьми. — Просыпайтесь!..

Он толкнул дверь, и она со скрипом поддалась.

Открылось огромное полутемное помещение, душное и пропахшее лекарствами. Оно было практически пустым, лишь в глубине по углам виднелись груды хлама.

Распорядитель сердито покрутил головой.

— Как это понимать? — произнес он, даже не рассчитывая на ответ. — Нас что, не ждали?!

Двое сопровождавших, остановившись в дверях, преданно молчали.

— Коротышка! — взревел, закипая, начальник. — Коротышка, ты где?

Выматерившись, он пнул ногой старый стул. Стул отлетел к стене и опрокинул пустые картонные коробки, кое-как установленные друг на друга. Коробки посыпались вниз, и из образовавшегося проема вывалилась безжизненная рука.

— Коротышка? — растерялся распорядитель. — Ты чего это, коротышка?…

Он осторожно заглянул за коробки.

Маленькое, почти детское тельце коротышки Хо валялось на полу в нелепой позе. Руки были разбросаны; одна нога поджата под туловище, вторая, вывернутая пяткой наружу, отставлена; голова запрокинута, а рот раскрыт, словно от удивления.

На лбу коротышки Хо зияла небольшая черная дыра, и застывшие брызги крови подобно лучам расходились во все стороны.

Один из сопровождавших тихо присвистнул, и распорядитель смерил его уничтожающим взглядом.

Кажется, дело хреновое, — пробормотал, чтобы загладить свою оплошность, свистун.

— Отходим! — скомандовал распорядитель, и рука его сама собой потянулась к кобуре.

Короткими перебежками, озираясь, они двинулись к самолету.

Тем временем оставшиеся пассажиры, сбросив форменные кители, потягивались на жарком солнышке.

— Идут, — сообщил молодой, коротко стриженный блондин, лениво покосившись на крохотные фигурки, направляющиеся из леса к самолету.

— Что-то Петрович не в себе сегодня, как с цепи сорвался, — усмехнулся коренастый брюнет с густыми, как сапожная щетка, усами. — На всех рычит.

— А у него жена в отпуск с заместителем уехала, — хохотнул третий, постарше.

— Ну да!

— Ага. Раньше тайно ему рога наставляла, а теперь — при всем народе. Вот он и бесится. Здрасьте, господа-товарищи! — Последняя фраза адресовалась четверым низкорослым аборигенам, приближавшимся к самолету.

Один из аборигенов остановился, и по его знаку застыли остальные. Он поднял вверх правую руку и громко и отрывисто выкрикнул несколько слов.

Пассажиры самолета недоуменно переглянулись.

— Что он лопочет? — спросил усатый.

Блондин пожал плечами.

Абориген повторил короткую фразу, при этом вид его был весьма вызывающим.

— Может, Петровича зовет? — предположил блондин. — Он там, в ангар пошел… вас искать!

Блондин вытянул вперед руку, желая указать, в каком именно направлении отправился Петрович, как вдруг все четверо сделали стремительное движение… что-то вспыхнуло, и раздался звук выстрела.

— Ё-моё! — вскрикнул блондин, присев от неожиданности и услыхав, как мимо виска тоненько свистнуло.

В следующее мгновение он увидал Петровича и двоих сопровождающих, мчавшихся по взлетной полосе и отчаянно машущих руками. Петрович к тому же начал палить в воздух.

— Полундра, — сказал блондин, наконец сообразив, что дело пахнет жареным.

Будто по команде, из зарослей высыпали люди. Их было много, не меньше сотни.

Загрохотали выстрелы.

— Поехали! — орал Петрович, подбегая. — Поехали!

Наперерез ему бросился невысокий коренастый абориген. Недолго думая, Петрович выстрелил в него почти в упор, и абориген рухнул как подкошенный.

Взвыли двигатели.

— Быстрее! — вопил Петрович, буквально вталкивая подчиненных по лесенке в самолет. — Шевели задницей!..

Оглянувшись, блондин увидел, как на взлетную полосу из джунглей выезжают открытые джипы.

— Шевели задницей! — рявкнул на него Петрович.

Прогремел залп.

Блондин почувствовал, как земля уходит из-под ног, тело стало ватным, тяжелым, и он повалился на руки Петровичу.

Петрович одним махом забросил блондина в салон самолета и захлопнул за собой дверь.

Тем временем машина уже выруливала на взлетную полосу.

— Убит? — гаркнул Петрович, склонившись над вмиг посеревшим блондином. — Убит ведь, зараза!

— Живой, — возразил усатый, приникнув ухом к груди приятеля. — Ранен только.

— Помощнички, черт бы вас побрал! — выругался Петрович и метнулся к кабине пилотов. — Ну взлетайте! Я кому сказал!

Пилоты не отвечали, лишь сосредоточенно щелкали тумблерами на щитках управления.

— Кому говорю, взлетайте!!! — проорал Петрович, перекрывая шум двигателей.

Тогда командир обернулся и мрачно сказал:

— А не пошли бы вы в жопу, товарищ майор?

Самолет, разгоняясь, понесся по взлетной полосе.

— Стреляют, гады, — сообщил второй пилот. — Как бы стекло кабины не пробили.

Командир словно не слышал. Он глядел на движущиеся навстречу открытые джипы, отсекавшие машине путь в небо.

Бортмеханик, скривив лицо, как от зубной боли, наблюдал за происходящим.

Джипы разворачивались.

— Скорость принятия решения, — доложил второй.

Бортмеханик увидел, что крохотные фигурки на задних сиденьях джипов расчехляют и направляют на кабину пулеметные стволы.

— Экипаж, взлетаем, — распорядился командир. Как по сигналу, раздались пулеметные очереди. Впереди что-то взорвалось, и в следующий момент машина, вздрогнув, оторвала переднее шасси от взлетной полосы.

Нос задрался и вошел в густой белый дым, заволокший просеку.

Затем под брюхом самолета мелькнули раскачивающиеся ветви деревьев, и земля, словно оттолкнувшись от тяжелой машины, пошла вниз, повернулась ребром и пропала.

— Слава Богу, — одними губами прошептал командир.

— Чтобы я еще раз… когда-нибудь… да ни за какие деньги!.. — проговорил бортмеханик.

В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателя.

— Кажется, пронесло, — сказал наконец усатый. Петрович смерил его неприязненным взглядом.

— Да? А куда девать вот это? — Он кивнул в сторону постанывающего блондина в окровавленной рубахе. — А это? — Он посмотрел на огромные ящики-контейнеры, загромождавшие большую часть салона. — Может, в море?…

И он нехорошо засмеялся своей злой шутке.

ГРУДЬ АРТЕМИДЫ

— Вот что я хотел прежде всего потрогать, так это ее сисечки. Сисечки у нее знатные, это точно. Белые, круглые, теплые от прикосновения, твердые. Ах, какие сисечки!.. — Граф мечтательно закатил глаза, и его пухлое лицо приняло по-детски наивное, мечтательное выражение. — Если бы у моей жены такие сиськи были, я бы ее до смерти любил!..

— Граф! — укоризненно покачала головой Наташа, отбрасывая тыльной стороной ладони ниспадавшую на глаза прядь волос. — Фи!

— Отчего же «фи», милая моя? Очень даже и не «фи». — Граф залихватски встряхнул седой шевелюрой и обнажил в улыбке ровный ряд мелких, желтоватых от табака зубов. — Будьте естественнее. Что естественно, как говорится, то не безобразно. Древние это понимали, я бы сказал, с пронзительной отчетливостью. Обратите внимание на их искусство: в нем все откровенно до последней черточки, а вот вы не краснеете. Почему? Потому что это прекрасно. Вы ведь не краснеете перед, извиняюсь, голым Аполлоном в музее, верно?

Отложив в сторону веничек с мягкой щетиной на конце, каким пользуются при археологических раскопках матерые профессионалы, он весело поглядел на собеседницу.

— Перед Аполлоном не краснею, — согласилась Наташа, лукаво сощурив глаза. — А вот перед тобой, прости, покраснела бы.

— Так это потому, что старый я хрен! — обрадовался Граф. — У тебя муж молодой, на что тебе мои сушеные мощи!..

— Невозможно с тобой разговаривать, — всплеснула руками Наташа, но про мощи опровергать не стала.

— Будь естественнее, — повторил Граф назидательно. — Мне порой кажется, что я и археологией увлекся как раз ради этой цели!..

— Ради того, чтобы я не краснела перед голыми? — озорно уточнила Наташа.

— Ради того, чтобы человечество вспомнило про свои корни и отбросило прочь наносное, — будто не уловив иронии, сказал Граф. — А иначе зачем мы без конца роемся в земле и выискиваем всякий хлам, битые черепки и прочее!..

— Как ни странно, — заявила Наташа, — сейчас я с тобой абсолютно согласна. Рыться в земле не хочется и черепки искать тоже. Может, пойти позагорать, а?

— Ах, молодость, — вздохнул Граф и с двойным усердием принялся сметать веничком вековую пыль с древней каменной кладки. — Это у вас впереди целая жизнь, это вам кажется, что все еще успеется. А я должен торопиться. Иди загорай, красавица! — Великодушно разрешил он.

Наташа отложила в сторону инструменты.

— Если вдруг наткнешься на что-нибудь, обязательно позови, — сказала она. — Я тоже хочу присутствовать при историческом моменте…

— Э нет, сначала я никого не позову. Сначала я вот этими руками возьму се за сисечки и приподыму, красавицу! — возвратился к прежнем теме Граф, однако Наташа не слушала.

Она пошла вдоль берега, раскинув в стороны руки и подставляя лицо теплому соленому ветру.

Морские волны пенились у ног и холодили ступни.

Погода сегодня выдалась дивная, нежаркая, мягкая, и работать было — одно удовольствие, а не работать — и вовсе замечательно.

«Вот пусть Граф и ищет свои драгоценные сисечки, если ему так хочется, а я в конце-то концов имею право и отдохнуть в отпуске». - решила для себя Наташа.

Три недели в компании друзей-археологов провела она на этом крохотном каменистом островке со старой баржей вместо причала, изрытом древними катакомбами и едва заметном с берегов Большой земли.

Заезжие туристы, которые едва ли не каждый день приставали к барже на прогулочных катерах, чтобы табуном пронестись по усеянному раскаленной галькой берегу и оставить после себя кучи всяческого сора, вяленые рыбьи хвосты и мятые банки из-под пива, досаждали экспедиции и мешали нормальной работе.

Порою Наташа с трудом сдерживалась, чтобы не рявкнуть на какого-нибудь настырного дядьку в шортах, который лез с расспросами и усаживался рядышком, изображая из себя аса археологических наук.

— Позвольте поинтересоваться, неужели вы ищете динозавра?

— Ага, — отвечала Наташа, не подымая глаз.

— Позвольте поинтересоваться, а разве здесь водились динозавры?

— Ага.

— Что, вот такие большие, с длинной шеей и уродливой башкой?…

— Ага, — говорила Наташа, смерив взглядом настырного туриста, — очень похоже.

Ей было совершенно непонятно, зачем сворачивают к острову прогулочные катера.

Достопримечательностей здесь было ноль целых шиш десятых; с Наташиной точки зрения, сам остров представлял собой одну сплошную достопримечательность.

Однако разве прогуливающимся по морю зевакам было хоть какое-нибудь дело до знаменитых катакомб, выложенных обветренными, с осповыми рытвинами древними камнями; разве кого-то из горланящих бездельников интересовало, что на заре цивилизации здесь был город, и жили люди, и была своя культура, и свой театр, украшенный восхитительными скульптурами гениальных мастеров. Разве кто-нибудь из них вздрогнул бы, если бы узнал, что где-то под ногами покоится шедевр Праксителя Аполлон, стоявший когда-то на постаменте перед входом в театр, а теперь скрытый под наслоениями почвы, — тот самый Аполлон, который и был покровителем Ольвии. Единственное, от чего вздрогнули бы эти бездельники, так это от цены.

В недрах каменистого островка зарыта скульптура стоимостью сотни миллионов долларов — есть от чего вздрогнуть.

Впрочем, участников археологической экспедиции, возглавляемой Графом, цена как раз интересовала меньше всего.

Наверное, думала Наташа, нынешним дельцам и бизнесменам этого не понять. Но их вели сюда азарт, жажда великого открытия; и именно поэтому каждое лето собирались они с рюкзаками и гитарами на Киевском вокзале в Москве и на поезде перемещались к морю, на юг, и целый месяц по-спартански жили на этом острове, будто кроты, раскапывая остров в надежде однажды наткнуться на шедевр Праксителя.

Увы, археологические венички смели тонны древней земли, однако прекрасный Аполлон все не показывался на свет.

…Перебравшись через гряду огромных валунов, Наташа оказалась в небольшой бухточке, давно облюбованной ею и надежно скрытой от чужих глаз.

Наташа всегда купалась в море обнаженной и считала, что купальник — уродливая условность цивилизации. Именно поэтому она никогда не бывала на пляжах и места для отдыха выбирала дальние и безлюдные.

Она сбросила футболку, расправила плечи и расслабленно потянулась.

Здесь она чувствовала себя семнадцатилетней девчонкой — приятное ощущение, черт возьми!

На работе, в коридорах здания суда, на ходу посматривая в зеркало, Наташа порой ловила себя на мысли, что видит отражение серьезной (и даже излишне серьезной), умудренной жизненным опытом женщины лет пятидесяти.

Нет-нет, не то чтобы женщина в зеркале выглядела старой, — просто слишком велик был груз забот и проблем, опустившихся на плечи, и это читалось в усталом и проницательном взгляде.

Поэтому на работе при ней редко кто заговаривал о возрасте, в присутствии Наташи говорить о возрасте казалось неприличным.

Однажды — она и сама удивилась собственной реакции — Наташу настолько задели эти вежливые недомолвки, что она в лицо секретарше Шурочке брякнула:

— Да, мне тридцать лет, ну и что?!

Шурочка пошла пурпурными пятнами, и на физиономии ее против воли отразилось искреннее изумление: тридцать?… Неужели же только тридцать?!

Однако когда заботы отступали и не надо было думать о мере наказания, составе преступления, о семейном бюджете и прочем, столь же обременительном, Наташа становилась похожей на девчонку-студентку, бесшабашную, озорную и юную.

Приятели-археологи тоже очень удивились, узнав о ее возрасте, но это удивление было с прямо противоположным, нежели у Шурочки, знаком: тридцать?!.. Неужели уже тридцать!.. А мы и не заметили…

Итак, сбросив одежду, Наташа с удовольствием, не торопясь, вошла в теплую воду.

Кому не знакомо это состояние покоя и гармонии, вряд ли поймет улыбку, которая порхала на губах молодой женщины.

Оттолкнувшись ногами от каменистого дна, Наташа медленно поплыла к правому берегу бухточки.

Там, на горячих от солнца каменных плитах, можно всласть позагорать, не опасаясь чужого беззастенчивого взгляда.

Она уже была в трех метрах от берега, когда вдруг услыхала слабый плеск весла.

Растерянно оглянувшись, Наташа увидела скользнувшую по воде из-за камней тень. Она даже не успела сообразить, что к чему, — инстинкт подсказал ей набрать в легкие побольше воздуха, и она нырнула поглубже, а затем несколькими сильными гребками одолела расстояние до прибрежных валунов.

Отсюда Наташа могла наблюдать за происходящим, оставаясь невидимой. Притаившись за мокрым мшистым камнем, она осторожно подалась вперед и увидела плывущую лодку.

В лодке сидели трое, негромко переговариваясь.

«На туристов не похожи», — подумала Наташа, прислушиваясь.

То, что в лодке спорили, не вызывало сомнений.

Один из троицы, покряжистей, с красным, одутловатым лицом (его нездоровый цвет был виден даже из укрытия), энергично размахивал руками и горячим шепотом что-то втолковывал приятелям.

Те кривились, изображая скепсис, и мрачно ухмылялись.

— …падлой буду! — разобрала Наташа.

— Не гони, как голый в баню, — тоненько взвизгнул оппонент кряжистого.

— Ка-азел! — рявкнул тот.

— Короче, — сказал третий, и по его интонации было понятно, что он и есть глава компании, — поворачивай и греби, на хер, к берегу.

Кряжистый еще пытался переубедить собеседников, но, как видно, безуспешно. В конце концов он шумно вздохнул и, взяв в огромные, сильные руки весла, принялся грести прочь от острова, к Большой земле.

Наташа торопливо переплыла бухточку, натянула на мокрое тело одежду и направилась к месту раскопок.

— Как раз вовремя! — весело крикнули ей, едва она появилась на взгорке. — А то осталась бы без обеда.

Археологи, расположившись тесным крутом, гремели ложками, черпая дымящуюся кашу из металлических котелков.

— Вот этими руками, — говорил Граф с набитым ртом, — вот этими руками за сисечки ее возьму, разлюбезную!..

И для убедительности показывал конопатому Мишане свои мозолистые ладони.

Мишаня радостно улыбался.

— Граф, есть новости, — негромко произнесла Наташа, усаживаясь рядом с Графом, — по-моему, настораживающие.

— А сисечки у нее знатные, крепкие сисечки, — продолжал Граф, которому вовсе не хотелось потерять такого замечательного слушателя, как Мишаня.

Мишаня славился в экспедиции тем, что был необыкновенно подкован в теории сексуальных отношений и девственно чист практически. Поэтому любое упоминание о сисечках и прочей атрибутике зажигало в кошачьих желтых глазах Мишани жадную искру.

— Брось ты глупости говорить! — в сердцах воскликнула Наташа. — Какие еще сисечки? Мы же Аполлона ищем. Нет туг никакой Артемиды.

— Ну и что? А я хочу Артемиду.

— Граф, они снова появились, — как маленькому, втолковывала Наташа.

— Кто? — удивился Граф. — Сисечки? Мишаня разинул рот.

— Да не сисечки, — отмахнулась Наташа. — Те трое!

— Какие еще трое?

— Помнишь, я говорила! Среди туристов… трое… один такой кряжистый, широкоплечий, с руками как лопаты, и двое тщедушных… все ходили, высматривали… дважды сюда приезжали…

— Ну и что?

Наташа грустно покачала головой. Граф, несмотря на свои пятьдесят с лишним, порой бывал наивен, как ребенок.

— Тебе не кажется, что это очень подозрительно? Они приезжали сюда с экскурсиями, и не один раз. А теперь приплыли на лодке.

— Наташенька, девочка моя, разве в этом есть какой-то криминал? По-моему, ты переусердствовала… Это в тебе говорит прокурор.

— Тут что-то нечисто, — продолжала упорствовать Наташа.

— Что ж. Давайте вызовем милицию с Большой земли и скажем, что были здесь трое, которые наведались на остров повторно. И что нам скажут?

Наташа раздраженно поджала губы.

— А скажут нам вот что! — продолжал развивать мысль Граф. — Товарищи дорогие, скажут нам, но ведь и вы наведываетесь сюда каждый год, и никому не приходит в голову обвинять вас в этом!.. Дорогая моя Наташенька, у нас нет исключительных прав на владение этим островом. Кто хочет, тот сюда и приезжает. Нравится это или нет — другой вопрос. Однако дело обстоит именно так.

— А ты не боишься, что нас могут обставить?

Граф обреченно вздохнул и развел руками:

— Что делать, такова жизнь. В конце концов, Аполлон — не наша собственность, а национальное достояние. Какая разница, кто найдет скульптуру! Главное, чтобы она досталась людям.

— Ты говорил про Артемиду, — напомнила Наташа язвительно.

— И про Артемиду то же самое.

— А как же насчет того, чтобы подержать ее за сисечки? — улыбнулась Наташа.

Мишаня, заскучавший было, вновь оживился и навострил уши.

— Это серьезная проблема, — сокрушенно вздохнул Граф. — Ну, значит, не судьба. По крайней мере, в этом году шансов у нас практически не осталось…

— Выходит, мы опять копали не там? — спросила Наташа.

Граф поскреб ложкой по дну котелка.

— По моим последним расчетам, — сказал он, — театр должен находиться именно на южной оконечности острова. Понимаете, с южной оконечности по вечерам дует теплый ветер, а это значит, представления было удобно проводить здесь…

— В прошлый раз, — напомнила Наташа, — ты утверждал, что центральный сектор больше подходит для этих целей, потому что легче оповестить всех жителей и путь из самых дальних точек к центру примерно равен.

— Да, но я как-то не учел, что даже из самой дальней точки острова можно дойти куда угодно за десять минут!..

— Отлично, — кивнула Наташа. — В таком случае, если южная оконечность с теплым ветром тоже отпадают, где же искать театр?

— Серьезный вопрос, — сказал Граф. — Пока что у меня нет на него ответа.

— Итак, еще один месяц потрачен впустую, — резюмировала Наташа.

— Никакой труд не бывает напрасным. По крайней мере, мы знаем, где НЕ НАДО копать.

— Это утешает.

— Я зарисовал систему катакомб, — сообщил Граф, желая поскорее перевести неприятный разговор в новое русло. — По-моему, рисунок напоминает восточный иероглиф. Возможно, именно расположение катакомб заключает в себе ответ, где мог находиться на острове театр.

— И где же?

— Пока не знаю. Но я узнаю, это точно!

— Понятно.

— Не расстраивайся, — сказал Граф. — Вы люди молодые, у вас еще все впереди. Вот увидите, в следующем году мы непременно отыщем театр. Если даже я надеюсь подержать Артемиду за сисечки, то что говорить о вас!..

— А Аполлона ты за что надеешься подержать? — спросил Федор.

У Мишани вновь вспыхнули ярким блеском глаза, а Наташа махнула рукой и побрела к костру за своим котелком.

…Четыре дня спустя утренний поезд с шумом подошел к перрону Киевского вокзала.

Вывалив из вагона рюкзаки, участники археологической экспедиции до следующего года простились друг с другом и разбрелись.

Граф был неумеренно весел и старался не глядеть в глаза Наташе.

Наташа не улыбалась. Отчего-то сегодня ей было особенно грустно.

На стоянке она сговорилась с водителем такси и полчаса спустя уже входила в подъезд родного дома.

Лифт, охая и скрипя, подымал ее на седьмой этаж. У двери она услышала отчаянный телефонный трезвон. Наскоро выхватив из кармана ключи, Наташа отперла замок и схватила телефонную трубку:

— Алло?

— Тата? Ты уже вернулась? Слава Богу!

— Здравствуй, мама…

— Какделавсевпорядкеаунасбеда! — скороговоркой, в одно предложение, выпалила мать.

— Что случилось?! — Наташа почувствовала, как гулко заколотило в висках.

— Такое несчастье… такое несчастье! — заквохтала мать на другом конце провода. — Уж я извелась, уж я на одном успокоительном!..

— Что случилось, мама?

— Ленечка!..

СЧАСТЬЕ

Додон поводит ушами, чувствуя, что вот сейчас, через несколько мгновений, он вновь гордо прогарцует через плац, злобно фыркнет на кобылку Манечку (она, как всегда, по своей природной рассеянности, засмотрится на что-нибудь и выбьется из общего строя), затем, почувствовав едва заметное натяжение уздечки, остановится (хотя можно было пройти еще сантиметров тридцать, так было бы красивее), дождется, пока весь четвероногий ряд рассыплется веером, и, выждав небольшую паузу — настоящую актерскую паузу, — в восторженной тишине пригнет правое колено, подаст шею вперед, чуть склонит голову набок и, услыхав бурные овации, перекатит во рту горьковатые на вкус удила, улыбнется усталой улыбкой старого бенефицианта, будто говоря про себя: «Ну что вы!.. Это же в порядке вещей!.. Я лишь исполняю свой долг!..»

Эти аплодисменты будут принадлежать только ему, а не седоку, хоть он и хороший мужик, добрый, справедливый. И все же не его это заслуга, что мы опять займем первое место. Нет, не его…

Майор милиции в отставке Григорий Михайлович Чернов поправлял галстук перед большим квадратным зеркалом в служебном туалете. Но в зеркале он видел не свою седоватую голову, не свое обветренное лицо с густыми кавалерийскими усами. Он видел Додона, белого мерина орловских кровей. Нет, никак он не мог отойти от той, прежней жизни.

— Эх, Додоша, Додоша… — тихо сказал майор вслух, увидев наконец непривычное отражение своей новой формы, простенькой до примитива, да еще и отвратительно синюшного цвета.

А ведь он чуть не запил. И если бы не моральная поддержка близких и друзей, кто знает, быть может, через какое-то время сидел бы Гриша в тесной компании дворовых алкашей и, потягивая из трехлитровой банки прокисшее пивко, забивал бы «козла». Но к счастью, этого не случилось. Теперь Чернов опять всем нужен, его все уважают, он вновь при работе. Пусть не любимой, но все-таки… И должность его звучит приятно, ласкает слух — «заместитель начальника службы безопасности международного аэропорта Шереметьево-2».

Он только осваивался на новом месте, вторую неделю разменял.

Вообще-то у Чернова был свой кабинет с большим столом и цветочным горшком на подоконнике, но Григорий не мог заставить себя целый день сидеть на одном месте. Закалка не та. Поэтому он несколько раз за дежурство обходил свои владения (хоть в этом и не было никакой необходимости), деловито интересовался у подчиненных, хорошо ли проходит служба, и, получая неизменно положительный ответ, самодовольно ухмылялся в пышные усы. Вот и весь фронт работ…

Чернов так до сих пор и не понимал, какова функция вверенной ему организации. Многие не понимали, но виду (в том числе и сам майор) не показывали.

Полномочий — ноль. Например, произвести задержание подозрительной личности нельзя — это прерогатива местного отделения милиции. Даже разбушевавшемуся пьяному молодцу, который колошматит какую-нибудь старушку (что, увы, не редкость), можно только пальчиком погрозить и опять же терпеливо дожидаться милиционеров. А поступишь иначе, стукнешь молодца дубинкой по хребту — себе дороже, доказывай потом, что не превысил полномочий. Глупость? Глупость. К контрабанде и контрабандистам Чернов тоже никакого отношения не имел — это проблемы таможни. Но зато если в аэропорту вдруг случается какое-нибудь ЧП — все гневные взоры незамедлительно устремляются на службу безопасности, а «сверху» раздаются возмущенные возгласы:

— Как же так!.. По вашей вине!.. По вашему недосмотру!.. Мы зачем вас на работу брали? Зачем мы вообще эту службу организовывали?…

И за этим следуют выговоры и нагоняи.

«Бред сивой кобылы», — равнодушно пожимая плечами, думал про себя Чернов. И тут же ему становилось неловко от этого сравнения. Ведь кобыла — это лошадь. А лошадь для Григория — понятие святое.

А еще Чернов любил неспешно прогуливаться по «нейтральной зоне», заходить в магазинчики беспошлинной торговли и присматривать какую-нибудь полезную вещицу, которую он обязательно купит в день получки. В принципе это запрещено — появляться в нейтральной зоне.

Но для того, чтобы пересечь границу родины, нужно было всего-то толкнуть никогда не запираемую дверцу; поэтому все плевали на запрет, даже уборщицы с носильщиками.

Этот день был в каком-то смысле знаменательным. Непосредственный (и единственный) начальник Чернова забюллетенил, так что теперь вся ответственность легла на плечи Григория Михайловича. Совершив очередной обход, он взглянул на часы и, обнаружив, что вот-вот начнется обеденный перерыв, поспешил в служебный буфет, чтобы оказаться первым на раздаче.

В дверях Чернов столкнулся нос к носу с майором Ярошенко, начальником отделения милиции. Тот, видно, уже перекусил.

— Как делишечки?

— Нормально, а у вас?

— Тоже ничего. Служим вот потихонечку.

Душевный разговор.

Григорий с первого дня предпочел этот буфет всем остальным, потому что его окна выходили на летное поле. Вид взлетающих и приземляющихся самолетов действовал на Чернова успокаивающе, что-то вроде валерианы. Сидишь себе, лопаешь суп и созерцаешь.

— Прывет, товарыш начальнык! — окликнул Григория черный как смоль негритос, смахивавший с соседнего стола хлебные крошки. Белый халат, накинутый на его голый торс, смотрелся как-то вызывающе.

Чернокожего парня звали Мбу, родом он был из Уганды. Полетел больше года назад из Кампалы в Москву, в самолете порвал на мелкие кусочки свой паспорт и спустил их в унитаз. Бедняга думал, что без паспорта ему легче будет попросить убежище в России. Но убежище ему не предоставили, а обратно в Уганду уже не пускали. Вот и торчит Мбу до сих пор в «нейтралке» и даже стал своеобразной достопримечательностью аэропорта. Во всяком случае, дольше него находиться в «небытии» еще никому не удавалось. И совсем бы ему было худо, если бы начальник аэропорта не разрешил подработать в буфете, устроил его на полставки.

Разумеется, разрешение это было негласным.

— Будь здоров, Мандейла, — отозвался Чернов. — Ну что? По родине скучаешь?

— Да ну ее кы черту! — скривился парень. — Там война.

— А ты пацифист?

— Что? — в русском языке для чернокожего Мбу было еще много белых пятен. — Просты, начальник, нэ понял.

— Ладно, это я так… — Чернову стало скучно, и он снова отвернулся к окну.

Прямо под ним, недалеко от грузового терминала, только что «припарковался» брюхатый «ИЛ-76». Даже сквозь звуконепроницаемые стекла была слышна мощь его реактивных турбин. Лежащая на блюдце чайная ложечка задребезжала.

Григорий Михайлович бездумно наблюдал за тем, как медленно распахнулись створки люка и опустился трап гигантского самолета, как из терминала выехала черная «Волга» и остановилась под правым крылом, как из «Волги» вышел шофер и открыл заднюю дверцу, как (тут взор Чернова сделался более осмысленным)… из чрева «илюши» показались смазанные силуэты трех людей в милицейской форме. Один из них тяжело опирался на плечи двух других и прихрамывал.

Чернов сгреб остатки гречневой каши в кучку, поднес тарелку к губам и вилкой отправил еду в рот.

Хромоногого уже усадили в черную «Волгу», и водитель о чем-то переговаривался с милиционерами, прикрывая ладонью ухо.

«Чем в самолете можно себе поранить ногу? — подумал Григорий. — Надо же умудриться, чудило!.. И куда это вообще милиционеры летали?…»

«Волга» уехала. Милиционеры побрели к зданию аэропорта. А через несколько минут началась разгрузка.

Чернов вытряхивал из стакана компотные сухофрукты, когда из самолета выкатил первый автокар, неся перед собой в железных лапах металлический контейнер.

Отобедав, Чернов взял у буфетчицы пакетик с мясными объедками (у них уже была на этот счет договоренность) и направился к таможенному терминалу. Там, в крошечном темном закутке между контейнерами, два дня назад ощенилась приблудная сука. Чернов узнал об этом случайно (кто-то из знакомых сказал), тут же отыскал большую картонную коробку из-под телевизора, устроил собачонке уютный домик и теперь регулярно ее подкармливал.

Сука, поначалу относившаяся к нему с подозрением (а вдруг украдет щенков?), сейчас радостно колбасилась вокруг Чернова и преданно заглядывала ему в глаза.

— Ешь, тварь божья… — Григорий положил пакетик на пол и отошел в сторонку. — Ешь-ешь, никто не отнимет. Взял бы я тебя… Но, боюсь, Катюха будет против…

В этот момент в дальнем конце терминала распахнулись громадные ворота, и на бирюзовом фоне полуденного неба вырисовался приземистый автокар. Тот самый. Вслед за ним в терминал въехал еще один с таким же контейнером, на котором была табличка «РОС.МОС.Ш-2».

Чернов огляделся. Вдоль стен выстроились массивные ряды контейнеров, прибывших сюда со всех концов земли и ждавших своей очереди на растаможивание. Но ни на одном из них не было «РОС.МОС.Ш-2». Были другие сокращенные названия стран, городов и аэропортов, откуда доставлялся груз, — «U.S.N.Y.JFK.», «U.K.LON.HIT.», «FRA.PAR.ORL.», «JAP.TOK.HEN»…

«Как же так? Отправили из Москвы и получили в Москве? Наверное, что-то случилось в полете, и самолет вернулся», — решил Чернов, вспомнив хромого милиционера.

Но твердой уверенности в правоте своего решения Григорий не имел. В общем-то это мелкое несопоставление его совсем не беспокоило, ему просто вдруг стало любопытно, как может стать любопытно любому человеку, будь то замначальника службы безопасности аэропорта или же библиотекарь в клубной читальне.

И, повинуясь своему любопытству, Чернов поинтересовался у водителя автокара:

— Откуда рейс?

— А что?

— Да так просто, — замялся майор, машинально поправляя козырек фуражки. — По долгу службы…

— Не знаю. Нам не сообщают. Да и зачем?

— Ну да, ну да… — покачал головой Чернов.

Он еще раз по-хозяйски прошелся по залу вылета. Вроде все спокойно, никаких нарушений, ребята на местах. Это радует. Затем Григорий спустился на первый этаж, изучил обстановку в зале прилета и, остановившись у левых ворот, приложил щеку к сплошной стеклянной стене, отделявшей встречающих от таможенных секций.

Катюша не сразу увидела его (сосредоточенно изучала рентгеновские снимки чемоданов, сумок и баулов, которые медленно двигались на экране монитора, и не замечала, как каждые пять секунд сдувает со лба непослушную прядь белокурых волос), а когда увидела, сразу заулыбалась, показала знаками, что сейчас выйдет. Чернов замахал рукой, мол, не надо, я без дела, просто одним глазком хотел взглянуть. Но Катюша уже попросила коллегу подменить ее на минутку, вылетела из-за стойки, и вот она уже рядом, обнимает Григория, прижимается к его груди.

Еще совсем недавно он не бывал дома по одиннадцать месяцев в году, но разлуку с семьей переносил на удивление легко. А теперь, когда они даже работают рядом, буквально в десяти метрах друг от друга, Чернов пользуется любой возможностью, чтобы свидеться с Катюшей и жалеет, что обеденный перерыв у нее в другое время.

Постарел?…

— Я сегодня раньше освобожусь, — сказала она. — В шестнадцать двадцать пять турецкий чартер прогоним, а потом двухчасовое окно.

Милая Катюша. Если бы не ее понимание, если бы не ее терпение… Она ни разу не упрекнула его, когда он находился в депрессии после отставки и откровенно бездельничал, целыми днями валяясь на диване, а она вкалывала за троих, да еще возилась с сыном, с этим дылдой-акселератом…

И сейчас Чернову показалось, что нет лучше должности, чем та, которую он получил (не без Катюшиной помощи) полторы недели назад. Ну нет! Не может быть!

…Тяжелый рабочий день как-то незаметно подошел к концу. Чернов передал ключи от кабинета дежурному и в который раз попросил, чтобы тот не приводил женщин, прекрасно сознавая, что похотливому молоденькому лейтенантику все его просьбы по фигу.

В половине пятого Григорий уже поджидал Катюшу у выхода, сидя за рулем старенького «жигуленка». Он опять глубоко задумался, а, возвратившись в реальность, неожиданно обнаружил прямо перед собой шофера черной «Волги», той самой, что увозила куда-то хромого милиционера. Или это не он? Во всяком случае, очень похож.

— Это я тебе говорю!.. Тебе чье мнение дороже? Мое или Жорика? — возмущенно орал парень в трубку сотового телефона.

При этом его взгляд был устремлен куда-то в глубь аэропорта. Должно быть, белобрысый кого-то ждал.

— Эй! — окликнул его Григорий.

— Это вы мне? — Парень отстранил трубку от уха и только после этого заметил, что он сидит на краешке капота черновского «жигуленка». — Ой, пардон…

— Да сиди, сиди! Я только спросить хотел, что случилось с тем милиционером.

— С каким милиционером?

— Ну ты его еще на своей «Волге» повез.

— Куда повез?

— Я уж не знаю. Тебя хотел спросить.

— А вы кто?

— Я из службы безопасности аэропорта, но это к делу не относится. Я просто из любопытства.

— Перезвоню, — белобрысый отправил телефон в карман пиджака и смерил Чернова изучающим взглядом. — Из любопытства?

— Ага, — улыбнулся Григорий.

— А любопытно знаете где? — Парень тоже улыбнулся, но не очень доброжелательно. — За углом. Как пойдете, сразу налево.

— Это вроде шутки?

— Точно-точно. Шучу, балагурю…

— А если серьезно?

— Если серьезно, то вы меня с кем-то перепутали, уважаемый. Обознатушки-перепрятушки.

— А мне кажется, что это был ты.

— Когда кажется…

— Знаю, креститься надо. А откуда рейс-то был?

— От верблюда.

— Это где ж такое? — Теперь Чернов уже твердо был уверен, что перед ним тот самый водитель «Волги». — Тоже за углом налево?

— Вы меня с кем-то путаете, — повторил белобрысый и, развернувшись на каблуках, быстро зашагал к автомобильной стоянке. Слишком быстро. Почти побежал.

Где-то ближе к Химкам опять какой-то лихач не справился с управлением, вылетел на встречную полосу, столкнулся лоб в лоб с грузовиком. Чудо, если выживет. Рядом с реанимационным микроавтобусом стоял автомобиль телепередачи «Дорожный патруль». Вечно этих журналистов на покойников тянет…

«Жигуленок» Чернова крепко увяз в пробке — милиция перегородила магистраль.

— Гриша, Гриша, ку-ку!.. — Катюша помахала перед его глазами рукой. — Куда ты полетел?

— Я это… — сфокусировал взгляд Чернов. — Просто…

— Опять?

— Да, но на другую тему… Понимаешь, я сегодня… А может, и ошибаюсь. Не знаю.

— Что? — Катюша ничего не поняла. Она перелистывала на коленях пачку каких-то официальных бумаг. Чернов подумал, что жена просто берет работу на дом, жить-то надо, вот и подрабатывает…

— Там, в аэропорту… Странные вещи… Я обедал, когда…

И он рассказал жене о хромом милиционере, о контейнерах, о белобрысом водителе черной «Волги», о его беспокойном поведении.

— А ты уверен, что это именно он? — Жена сложила листки и аккуратно засунула их в папку. Теперь она слушала мужа внимательно.

— Что я, сумасшедший? И телефон сотовый… Но самое странное — эти контейнеры. Получается, что самолет вылетел из Москвы и…

— …и с тем же грузом вернулся в Москву, ты это уже говорил. — Катюша задумчиво поскребла подбородок. — Обычное дело.

— Как это?

— Ох, Гриш, чего здесь только не бывает, что здесь только не прокручивается. Люди деньги делают.

— Но как? Как, ты объясни?

— А я знаю? Знала бы, мы бы тебе давно кожаное пальто купили.

— И тебе шубу, — улыбнулся Григорий.

— И мне шубу, — вздохнула Катюша.

Пробка рассосалась. Какое-то время ехали молча.

— А если расследование провести? — вдруг всполошился Чернов.

— А ты умеешь?

— Нет. Но почему бы не попробовать? Когда-то же надо начинать.

— Ты серьезно? — испуганно проговорила Катя.

— Вполне. Хоть делом займусь.

— И я тоже серьезно. — Катюша сильно сжала его колено. — Прошу тебя, держись от этой грязи подальше. Не лезь, куда не следует. На свою голову… И на мою…

— Что, кто-то уже обжигался? — настороженно спросил Чернов.

— Не знаю, Гриш, но слухи нехорошие ходят. Там же миллионы, миллиарды… Сунешься — им стоит только дунуть, как пушинка улетишь. Обещай мне.

— Все обдумать надо, Катюш…

— Обещай! — Она сжимала его колено все сильнее. Чернов даже поморщился.

— Ладно-ладно, честное пионерское… — Кажется, Катя осталась недовольна ответом. Чернову подумалось, что настал подходящий момент. — Слушай, возьмем собаку, а? Хорошая собака, породистая. Почти. Пропадет же…

— В принципе не возражаю, — как-то легко ответила Катюша. — Это ты про Глашку?

— Ага.

— А щенков куда?

— Пристроим. Делов-то.

— Хм… А почему нет?

И у Григория резко поднялось настроение.

Екатерина Чернова смотрела в окно. Она думала о чем-то веселом, должно быть, потому что лицо было просветленным.

Впрочем, у людей часто бывает — мысли добрые, а глаза злые, и наоборот.

Антоша опять не расслышал дверного звонка, лежал на диване и кайфовал под «Нирвану». Оболтус, ничего не хочет. Ни-че-го. Прямо как животное. Давеча классная руководительница пришла и уже без всяких там намеков заявила, что, дескать, не видать Антону аттестата, в лучшем случае справкой отделается. А ведь до выпускных экзаменов какие-то две недели… Что делать? Чернов-старший голову сломал. Но главное, долгие нравоучительные беседы никак не могли наставить сыночка на путь праведный.

Они уже выкроили из скромного семейного бюджета огромные деньжищи на подарки учителям. Без подарков не обойтись. Но школа — это начало. Дальше будет институт…

Пока Катюша разогревала ужин (все-таки советская женщина может вынести любые нагрузки — не русская, а именно советская), Григорий ополоснулся под душем, после чего причесался и напялил старенький махровый халат. Привычка. После ванной только в халате.

Он даже не успел порог спальни переступить, как почувствовал тревогу в сердце. Нет, не тревогу, а едва уловимое беспокойство. Его взгляд заметался по комнате. Что? Где? И вскоре Чернов обнаружил причину своего беспокойства: на серванте — небольшой просвет в тесном ряду позолоченных кубков…

И, в момент обессилев, Чернов повалился на кровать.

Это было страшно и обидно. Будто получил удар в спину. И от кого? От родного, близкого человека…

Исчезли два кубка. Оба за первое место (впрочем, иных и не было). «Карловы Вары-73» и «Копенгаген-86». Турниры не очень значимые, но все же… Григорий помнил каждую свою победу до мельчайшей детали, до состояния души. В Карловых Варах оторвались от второго места всего на четыре очка. Накрапывал мелкий дождик, парил в пасмурном небе желто-зеленый воздушный шар, и чуть подташнивало… А вот в Монреале преимущество было подавляющим, просто до неприличия. А на завтрак подали тосты, джем и ананасовый йогурт. И салфеточки в ресторане той гостиницы были розовые, с цветочками…

— Антон! — Выпучив глаза, Чернов чуть не выбил дверь в коридор. — Иди сюда, мерзавец! Иди сюда! Где ты, гад? Какой же ты гад!

«Избить до полусмерти! Разорвать на куски! Неужели так и не понял? Это же самое дорогое, что только может быть на белом свете! Все он понял! Все! И сделал назло, чтоб побольней, чтоб до инфаркта!»

Сын даже не покраснел, его не испугала и отцовская рука, занесенная над головой. Он медленно стянул с головы наушники и с каким-то убийственным равнодушием сказал:

— Да, продал. Деньги были нужны. Что, убить теперь меня собираешься?

И Чернов вдруг ослаб, словно выпустили из него весь воздух — рука его беспомощно опустилась, кулак разжался…

— Бать, ты чего? — опешил Антон. — Бать, а бать!

Григорий быстро сумел успокоиться. Он подавил спазмы, сжимавшие горло, и все еще задыхающимся голосом произнес:

— Ты меня убил, сынок… Убил…

— Батя…

— Живи, как знаешь. Ты теперь один, я тебе больше не помощник.

— А мама? — Кажется, впервые за последние годы парень почувствовал за собой вину. Вид отца настолько расстроил Антона, что он уже был готов расплакаться.

— Не бойся, я ей ничего не скажу…

— Чего ты мне не скажешь? — В комнату заглянула Катюша, и в следующее мгновение лицо ее изменилось, побледнело до синевы. — Гриш, тебе плохо?

— Нет-нет, — бодро ответил Чернов. — Как там ужин?

— Все готово… Можно тебя на минутку? — Она дождалась, пока Григорий вышел в коридор, закрыла дверь в комнату сына. — Ну? Быстро выкладывай. Опять чуть не подрались?

— Катюш, не бери в голову, житейские мелочи…

— Давай-давай… — Она притянула его за шею, и голова Чернова безвольно упала на ее плечо. — Не держи в себе… Пожалуйся…

— Знаешь… — Он заговорил не сразу. — Я как будто на другой планете… Я теряю себя, Катюшенька… Меня осталось на донышке, а скоро и этого не будет…

В прихожей некстати зазвонил телефон.

Катя отстранила от себя мужа, подняла трубку.

— А кто его спрашивает? Минуточку… Гриш, это тебя. Какой-то Бузыкин с прежней работы.

— Бузыкин? Хм, не помню такого… — Чернов поднес трубку к уху и услышал вкрадчивый тенор:

— Григорий Михайлович?

— Да.

— Сообщу сразу — я ввел в заблуждение вашу подругу.

— Это жена…

— Тем более. Так вот, никакой я не Бузыкин. Только не надо говорить об этом вслух! Молчите и слушайте. Это очень важно, Григорий Михайлович. Так сказать, между вами и мной.

— Что там? — обеспокоенно спросила Катюша.

Чернов махнул рукой, мол, иди на кухню, раскладывай по тарелкам.

— Григорий Михайлович, вы сегодня почтовый ящик открывали?

— Мы вообще газет не выписываем. Может, все-таки представитесь?

— Так откройте, очень советую. И чем быстрее, тем лучше.

В трубке зазвучали короткие гудки.

Что за чушь? Чернов начал перебирать в уме всех своих знакомых, способных на такую шутку. В том, что это была шутка, Григорий не сомневался. Значит, дальше должно последовать продолжение, смешная развязка. Чей же это голос? Впрочем, голос можно и изменить…

— Ты куда?

— Ведро выброшу. — Чернов сунулся под раковину. — Потом себя не заставлю.

— А что нужно этому Бузыкину?

— На день рождения пригласил…

— Батя, прости… — Голос Антона нагнал его в прихожей. — Я завтра же выкуплю обратно.

— Пошел ты… — И Чернов вышел на лестничную клетку.

Все еще держа в руке наполненное ведро, спустился в парадное. Ч-черт, ключ от почтового ящика забыл! Да и где он, этот ключ?

Просунул палец в дырочку и потянул на себя. Открылся! Внутри что-то блеснуло. Пакет какой-то. Бумажный. Прозрачным скотчем заклеенный.

Поставил ведро на пол. Аккуратненько оторвал тонкую полоску по краю. Встряхнул. Застряло. Наконец в ладонь вывалилась… Нет!.. Этого не может быть… Это обман. Это продолжение шутки.

Хлопнула подъездная дверь.

— Батюшки, с полным ведром! — радостно воскликнула соседка с седьмого этажа. — Ну, спасибо, Гришенька! Осчастливили! А я смотрю и думаю: «Что это за мужичишка в халатике таком симпатичненьком?»

— Да уж… Счастья выше крыши, — ответил Чернов, заводя руку за спину.

МСТИТЕЛЬНИЦА

Была ночь, и погруженный во мрак город спал, и волны с шумом ударялись о прибрежные камни, и страшно, утробно завыла беременная сука, почувствовавшая схватки, и этот вой заглушил предсмертный крик жертвы.

Тело обрушилось к ногам, и Лидия долго, жадно глядела на остывающий труп своего обидчика, похожий теперь на тряпичную куклу, нелепую, жалкую, ненужную.

Она ткнула его краем сандалии, не столько для того, чтобы убедиться, что смерть окончательно заполучила его, сколько для того, чтобы во всей полноте ощутить сладкий вкус состоявшейся мести.

— Помни о Скилуре, — сказала она.

В последний раз слетело с губ молодой женщины это имя.

Пусть мертвые хоронят своих мертвых.

Запахнувшись в плащ, Лидия отступила было в темноту, но небольшое бледное пятно на камнях привлекло ее внимание. Она отшатнулась, и пятно тотчас исчезло, но появилось вновь, когда Лидия приняла прежнее положение.

Молодая женщина склонилась к самой земле и увидала крохотную монетку. Это был один асс, мелкая денежная единица, которую на рынке можно было бы обменять разве что на амфору вина да буханку свежего хлеба.

Однако для Лидии эта монета имела теперь особенную ценность — ведь она выпала из руки поверженного врага, из его скрюченных пальцев.

Лидия сжала асс в ладони и мрачно улыбнулась. Боги послали ей эту монету, чтобы ночью и днем она могла смотреть на нее и любоваться, вспоминая, как вонзила острый кинжал в убийцу Скилура. Эта монета словно подтверждала, что месть произошла не в воспаленном воображении молодой женщины, а наяву и небеса были свидетелями справедливого возмездия.

Теперь надо было решить, как поступить с трупом.

Сначала Лидия думала, что оставит тело на влажных камнях, чтобы наутро восходящее солнце осветило уродливые, обострившиеся черты убитого и синие мертвые тени на его висках. Она представляла, как чайки и воронье с жадностью набросятся на падаль и станут выклевывать глаза, раздирать мясо на холодных, застывших щеках и губах, и эта картина вызывала в Лидии сладостное томление.

Однако теперь она поняла, что очень скоро рыбаки с моря заметят птичье скопление и заподозрят неладное. Тело найдут быстрее, чем чайки сумеют полностью изуродовать его, и тогда труп будет захоронен в каменистую почву и оплакан, словно принадлежит не негодяю и предателю, а почтенному гражданину, с достоинством свершившему свой земной путь.

Сама мысль об этом была для Лидии невыносима; собаке не место лежать на кладбище.

Лидия была вынуждена признаться, что поступила неосмотрительно, заколов негодяя именно здесь, а не на пустынном берегу, где его легко можно было столкнуть в море, и Посейдон с благодарностью принял бы эту жертву.

Итак, надо было придумать, как распорядиться трупом.

Может, стоило прикатить сюда тележку и погрузить в нее тело, но молодая женщина осознавала, что вряд ли сможет провезти тележку по каменистому склону.

Оставалось одно: взвалить труп на себя и тащить к берегу.

Лидия опустилась на огромный плоский валун и задумалась.

Странную и злую шутку сыграла с ней судьба. Она, слабая и хрупкая, теперь должна была волочить на спине тяжелое бездыханное тело убийцы своего любимого.

Она вздохнула и подняла глаза вверх.

Небо было безоблачным, и потому далекие звезды казались необычно крупными и сверкали, будто мокрые драгоценные камни.

Запрокинув голову, Лидия разглядывала щедрую звездную россыпь и думала о том, что боги, должно быть, наблюдают сейчас за нею. Быть может, они согласились бы помочь ей?…

В это мгновение из темноты донесся слабый шорох, и молодая женщина отчетливо услышала шаги. Она едва успела укрыться за камнем, как две темные фигуры возникли на каменистом гребне.

— Не самое удачное место, — нарушил тишину молодой мужской голос.

— Пусть так. Зато никому и в голову не придет искать здесь, — возразил второй, куда более хриплый, и, как видно, принадлежавший человеку годами старше.

— Я бы выбрал что-нибудь более надежное. Можно вырыть яму где-нибудь в дальнем тупике катакомб…

— Глупости! А если этот тупик засыплет землей? Как нам извлечь амфору в таком случае?…

— Зачем же кликать беду, пока она не пришла! Боги могут разгневаться на такие слова…

— Вот что я тебе скажу, мой молодой друг, и послушай меня внимательно. Не верь богам! Никогда не верь, потому что они лгут, как и люди. Дают, чтобы потом отобрать. Дразнят, чтобы не выполнить обещание. Эти деньги принадлежали человеку, который считал себя богачом, а теперь он будет рыдать, рвать на себе волосы и проклинать судьбу. Он считал, что надежно спрятал свое сокровище, а я с легкостью обнаружил его, потому что рассуждал, как и его бывший обладатель. Он, как и ты бы на его месте, зарыл сосуд с монетами в дальнем углу жилища, и это его погубило. А надо было поставить амфору у входа как ночной горшок, куда сливают нечистоты, и никому не пришло бы в голову заглядывать в нее.

Он перестарался, наш богатей, и поэтому все потерял. Смотри же, не окажись на месте этого бедняги!..

Лидия видела из своего укрытия, как первый человек вздохнул и бросил на землю гулко звякнувшие заступы.

Второй же, помедлив, осторожно опустил высокую амфору, должно быть, весьма тяжелую, судя по тому, с каким облегчением он выпрямился.

— Будем копать здесь, — сказал второй, топнув ногой у самого камня, за которым укрылась Лидия.

Молодая женщина едва подавила возглас досады. Появление этих двоих полностью нарушило ее планы. Она не могла уйти, покуда не поступит с трупом предателя так, как он того заслуживал. Ни за какие богатства мира, решила Лидия, она не оставила бы тело на этом месте. Ей была невыносима мысль о том, что негодяя захоронят с человеческими почестями, тогда как он достоин совсем иного обращения.

Однако и оставаться здесь теперь было опасно.

Холодеющий труп лежал в двух шагах от ямы, которую начали копать нежданные гости, и его в любую минуту могли обнаружить. Нечего и говорить, что даже беглый осмотр местности тотчас открыл бы, где спряталась Лидия.

Поблизости поблескивал в полутьме изящный сосуд, в котором, надо думать, и помещалось несметное богатство, ставшее причиной преступления. Молодая женщина могла бы дотянуться до него рукой.

Лидия видела, как отбрасываемая заступами земля погребает под собой тело ее обидчика, убийцы Скилура. Она при всем желании не смогла бы сейчас оттащить труп в сторону, не обнаружив своего присутствия.

Наверняка самым благоразумным было убраться восвояси, предоставив богам право решать, как развернуть события. Однако Лидия никак не могла заставить себя поступить подобным образом.

Возмездие должно быть полным и абсолютным. Даже если небеса обрушатся на землю, она до конца довершит начатое дело.

— А как ты намерен распорядиться своей долей? — произнес молодой голос.

— Пока не знаю, — отвечал хриплый. — Было бы богатство, а уж как потратить, это я решу.

— Да, — мечтательно согласился молодой, — когда есть деньги, ничего не страшно. Можно пировать и радоваться жизни, не думая о завтрашнем дне. Перво-наперво я наемся до отвала и пойду в лупанарий. Люди рассказывают, там есть одна «волчица» с рыжими, как бронза, волосами, красоты необыкновенной. Я своими ушами слышал, как два приезжих доказывали друг другу, что не было еще на свете искусней в делах любовных женщины, чем она. Некоторые воины специально приплывают на остров издалека, чтобы провести с нею хоть несколько часов…

— Все вы, молодые, такие глупые, — ухмыльнулся хриплый. — Не спеши, на твой век плотской любви хватит. В жизни есть много других радостей, ничуть не уступающих любовным.

— Нет, ты не прав, — возразил первый. — Надо любить, пока молод. Мой старший наставник, который несколько лет делился со мною премудростями любовной науки, говорил, что молодость — это плод, который, как все другие плоды, сначала зреет, наливается соками, а потом начинает незаметно чахнуть… И все, уж нет его, а с ним — и соков, и сил, и желаний… И тогда радости жизни навсегда будут закрыты для тебя.

— Желания остаются с тобой всегда. Когда-нибудь на своей шкуре ты поймешь это… Мудрецы утверждают, что хуже всего для человека — отсутствие желаний, но это неправда. Хуже всего, когда снедающие тебя желания уже никогда не исполнятся, но хуже худшего, если они уже исполнились, а счастья так и не принесли…

Лидия напряженно прислушивалась к разговору и думала, насколько же прав обладатель хриплого голоса. Она жаждала быть вместе со Скилуром, но это желание никогда уже не исполнится. Она мечтала повергнуть своего обидчика, убийцу любимого человека, — боги помогли и ей, но душа не чувствовала радости и облегчения.

Боль утраты осталась, и пришла пустота.

— Рой глубже, — наставлял напарника хриплый, — глубокая яма — надежная яма. Ни одной живой твари не придет в голову, что тут что-то спрятано. Поверь моему опыту…

— Ты не станешь возражать, если я сразу возьму несколько монет? — спросил молодой. — Мне не терпится увидеть эту рыжеволосую «волчицу». Утром же отправлюсь в лупанарий. Я уже воображаю, как сожму ее в объятиях и прильну губами к влажной щели… Интересно, бронзовый цвет волос у нее везде бронзовый?…

В ответ послышалось лишь хмыканье.

Еще долго раздавался в ночи стук заступов, и высокий холм земли вырос на том самом месте, где покоился труп заколотого предателя.

Лидия с тоской размышляла, что ей делать в этой ситуации. Поэтому она не сразу обратила внимание на новые слова хриплого.

— Ну что, — проговорил между тем он, — я думаю, теперь уже будет достаточно. Мы поработали на славу.

— Отлично, — откликнулся молодой, — в таком случае мы можем честно поделить добычу.

— Самое время. Скажи, а на какую часть богатства ты рассчитываешь?

— То есть как? Мы действовали вместе, значит, и делиться надо поровну, верно?…

— Это ты хорошо придумал, — ехидно произнес хриплый. — Я отыскал богатея. Я придумал, как выманить его из жилища, чтобы спокойно вырыть звонкие монеты. Наконец, я указал, где они спрятаны. И теперь ты предлагаешь разделить поровну то, что раздобыто благодаря мне, и только мне!..

— Но позволь!.. — удивился молодой. — Я с точностью выполнял твои указания. Ради дела я пошел на то, чтобы влюбить в себя этого плешивого старикашку и разделить с ним ложе. Я втерся к нему в доверие. Я обманул его, и благодаря этому мы без помех вошли в его дом и унесли деньги.

Разве этого не достаточно, чтобы моя доля равнялась твоей?!

— Не будем спорить, дружище. Подай мне заступ, нам надо закончить работу.

Лидия услышана, как звякнул подымаемый с камней заступ, а затем вдруг раздайся резкий свист, глухой удар, стон и звук упавшего тела.

— Вот она, твоя честная доля, — сказал хриплый, и прозвучат еще один удар. — Никогда не надо спорить с теми, кто умнее тебя, мой мальчик.

Затем все стихло.

Лидия с ужасом прислушивалась к тому, что происходило сейчас на дне ямы, однако оттуда не доносилось ни звука. Она уже хотела было выглянуть из своего укрытия, как внезапный шорох нарушил тишину.

Кто-то выбирался из ямы наружу.

Лидия увидела крупную фигуру с короткой массивной шеей и тяжело опущенными плечами. Взяв в руки заступ, человек принялся забрасывать яму землей.

Это заняло немного времени. Следы иных преступлений укрываются быстро.

Парализованная страхом молодая женщина с ужасом ожидала, как из груды свежевырытой земли возникнет тело заколотого ею предателя. Вот уже показалась рука со скрюченными пальцами, а следом — подогнутая нога в рваной сандалии.

Хриплый, целиком занятый своей работой, не сразу заметил это. Он дернулся, лишь когда лопата приподняла тяжелый и округлый, мохнатый по краям предмет.

Он наклонился, чтобы рассмотреть поближе, и тотчас с невольным криком отшатнулся.

Прямо на него смотрело человеческое лицо.

Хриплый отшвырнул прочь орудие убийства, бормоча под нос то ли ругательства, то ли молитву, и, схватив глухо звякнувшую амфору, пустился наутек.

Вскоре шаги его стихли вдали.

Лидия помедлила несколько мгновений, а затем торопливо выскользнула из-за камня и, разбросав оставшуюся землю, извлекла окоченевшее тело предателя.

Она не стала заглядывать в полузасыпанную яму, будто боялась, что из нее вдруг возникнет окровавленный призрак молодого вора, только что убитого напарником.

Она не знала, откуда взялись силы, но, взвалив на себя страшную ношу, на подгибающихся ногах пошла прочь.

Она скрипела зубами и чувствовала, как горячий пот течет между лопатками и заливает лицо и глаза.

Она двигалась по косогору, и сандалии скользили на округлых камнях, которыми был усыпан ведь склон. Несколько раз Лидия едва не потеряла равновесие и чуть не упала.

Она остановилась, лишь когда злосчастное место двойного убийства осталось далеко позади.

Она сбросила с себя тело и перевела дух.

Невдалеке шумело море. Его вкрадчивый и настойчивый шепот прибавлял сил и внушал надежду.

Пройти осталось совсем немного. Она скинет ненавистный труп предателя со скалы в пенящуюся пучину, и все будет кончено.

Боги простят ее и поймут. Это ложь — те слова, которые говорил о богах хриплый.

Боги могущественны и справедливы.

Каждому они воздают по заслугам.

Лидия знала, что предатель был убит, ибо боги захотели, чтобы акт возмездия совершился.

Но чем она заплатит за свой поступок, этого Лидия представить не могла и лишь молила, чтобы божественная кара не была суровой.

Она не боялась смерти, но смерть, она понимала, не самое страшное, что может ожидать ее.

Лидия наклонилась и вгляделась в лицо мертвеца, искаженное последней судорогой. Оно никогда не отличалось особенной красотой, а теперь стало столь же уродливым, как и душа актера. Губы посинели и приоткрыли мелкие желтоватые зубы. Полузакрытые глаза ввалились, и из-под век белели глазные яблоки. Густые черные тени пролегли на висках, на щеках, у крыльев носа. А может, это была лишь грязь.

Лидия посмотрела по сторонам — никого — и вновь взвалила на себя ненавистную тушу.

Где-то вдалеке брехала собака.

Молодая женщина двигалась прочь от поселения, к пустынному берегу.

Наконец она оказалась на высокой скале, у подножия которой кипело и пенилось море.

Отсюда, с высоты, даже в темноте были видны мрачные черные завихрения, возникавшие на морской поверхности, и сонмы брызг, которые взметались в небо, когда волна ударяла о неприступный гранит.

Лидия положила тело на самый край утеса и несколько мгновений медлила, стараясь продлить сладостный миг расплаты.

Скорчившийся, холодный труп лежал у ее, Лидии, ног — у ног женщины, ответившей смертью на смерть своего возлюбленного.

Насладившись зрелищем, Лидия осторожно, брезгливо толкнула тело, и этого толчка было достаточно, чтобы оно сорвалось со скалы и камнем полетело вниз.

Глухой плеск известил, что пучина приняла жертву.

Тщетно всматривалась молодая женщина в волны, стараясь различить хоть какое-то движение. На поверхности воды ничего не было, кроме грязно-белой пены.

Все было кончено.

Лидия сжала в ладони асс, выпавший из руки трупа, и лицо ее озарила мрачная улыбка.

Уже светало, и на горизонте появилась тонкая алая полоска, когда насытившаяся победой мстительница неслышно вошла в узкую улочку города…

СВЯТАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

До отделения легче было бы проехать две остановки на троллейбусе, но Наташа решила: береженого Бог бережет. Натянула на себя спортивный костюм (к городской одежде еще привыкнуть надо будет) и пошла пешком. Вернее, побежала легкой трусцой, стараясь правильно дышать носом. Как говорится, совмещала приятное с полезным.

«Хорошо, что братец живет неподалеку, — думала она, — и все свои черные делишки совершает рядом с домом. Ленивый. Вот если б в Бутове…»

А еще Наташа вдруг обнаружила цепочку странных совпадений. Раньше она как-то не обращала на это внимания, даже подшучивала над собой, но сейчас… сколько же можно?

Все дело в том, что, стоило ей отлучиться из Москвы (пусть на денек), в столице обязательно случалось что-то нехорошее. И не по мелочи, а глобально. В августе девяносто первого она полетела на раскопки, и следующим утром объявился ГКЧП. В начале октября девяносто третьего Наталью пригласили на ежегодный конгресс юристов в Страсбуре. О том, что происходило в это время у «Белого дома» и в Останкине, она узнала из сообщений французских газет. В промежутке между путчами взорвался бензовоз на Ленинском, мост обвалился на Сухаревке. И опять же в то время Клюевой в Москве не было, будто какая-то неведомая сила уводила ее подальше от возможной опасности… Два месяца назад (Наталья как раз поехала на дачу) рвануло в метро. Теперь вот троллейбусы…

«В этом что-то есть, — передернула плечами Наташа. — Хоть из Москвы ни ногой».

Сколько раз ей приходилось выручать Леньку? Наташа давно уже сбилась со счета. Но парень не понимал (не хотел понимать или в самом деле был таким дураком?), что когда-нибудь и старшая сестра не в силах будет ему помочь, что терпение людей небезгранично. Пользуясь своей безнаказанностью, Ленька продолжал безобразничать. Что на этот раз учудил этот сорванец?

Это поначалу «корочка» с государственным гербом производила должный эффект на начальника отделения милиции Василия Федоровича Глыбова, коренастого краснолицего мужичка, и его подчиненных. Глыбову даже было приятно делать одолжение такой необычной (в смысле — молодой и красивой) «прокурорше», а однажды он пригласил ее на загородный пикничок.

Наташа вежливо отказалась. Наверное, это была ее ошибка.

Со временем к Наташе привыкли и уже почти не воспринимали всерьез. Кроме всего прочего, между прокуратурой и управлением внутренних дел с давних времен существовал негласный антагонизм…

Словом, после каждого нового правонарушения Леонида и каждой новой встречи с его сестрой лицо Глыбова выражало все большую индифферентность.

— Здравствуй, Клюева, здравствуй!.. — властным взмахом руки Глыбов не дал Наталье произнести ни слова. — Молчи, все знаю, на этот раз ты меня не прошибешь, не разжалобишь. Нет-нет-нет!.. За братца твоего мы серьезно возьмемся. Если родители не воспитывают, так мы будем.

— Но Василь Федорыч!.. — Наташа попыталась было вставить реплику, но начальник отделения лишил ее такой возможности:

— Что «Василь Федорыч», что? — довольно грубо рявкнул Глыбов. — Что ты хочешь мне сказать, в чем ты хочешь меня обвинить? Опять мальчонку за решетку бросили? Опять над крохой издеваемся? А крохе, на минуточку, двадцать восемь лет!

— Двадцать семь, — автоматически поправила его Наташа.

— В сентябре будет двадцать восемь! Твой братец до такой степени въелся в мою жизнь, что мне даже приходится помнить его день рождения! Рад бы забыть, но в мозгу засело! Семнадцатое сентября, ведь так?

— Так…

— Мне ваша семейка уже вот где! — Глыбов краем ладони выбил быструю дробь на своем затылке. И, выпустив пар, смягчился: — Ты садись, садись, я не лично тебя имею в виду. Кстати, хорошо выглядишь, загорела. На югах была?

Наташа кивнула, лихорадочно обдумывая ответную защитную речь. Странно, но от такой «смены профессий» она даже получала некоторое удовольствие. Днем — прокурор, вечером — адвокат. Забавно.

— Ну и какие там нынче погоды стоят? — с искренней заинтересованностью спросил Глыбов.

— Солнечные погоды, солнечные.

— Вот видишь, а я третий год в Москве безвылазно. — В его взгляде появился упрек. — И знаешь почему?

— Знаю. Из-за моего брата.

— В правильном направлении мыслишь, Клюева, в правильном. — И заметив, что Наталья уже готова ввинтить в разговор какую-то дерзость, Глыбов вновь прервал ее взмахом руки: — Погоди, погоди!.. Знаю я твои штучки, на совесть будешь давить, на общественное сознание. Больная мать, обосранные дети, нужда заставила и плохое влияние улицы — это мы уже проходили. Эту тему закрываем, договорились?

— Договорились, — после паузы ответила Наташа. Вступать в дискуссию, судя по всему, было бессмысленно. Пусть выговорится.

— Буду с тобой откровенен, Клюева, как на духу… До этого момента я закрывал глаза. Согласись, закрывал на то, на что любой другой бы не закрыл. Переодеться в священника и собирать с доверчивых прохожих деньги на восстановление храма Христа Спасителя! Это же!.. Это же!.. — запыхтел Глыбов, но так и не нашел достойного определения поступку богохульника. — И на это закрыл! А теперь все. Хватит. Отыгрался хрен на скрипке.

«Что-то он сегодня раздухарился. Уж больно уверен в себе. Неужели Ленька всерьез вляпался, по-настоящему?»

— Вот, полюбуйся на это народное творчество. — Глыбов словно прочитал ее мысли и вытащил откуда-то из-под стола громоздкую конструкцию.

Конструкция состояла из двух картонных листов, скрепленных между собой кожаными лямками. Видимо, лямки перекидывались через плечи, и получался двусторонний плакат — текст можно было прочитать и на животе, и на спине. Впервые такой плакат Наташа увидела в самом раннем детстве, когда в программе «Время» показывали американских безработных.

— Заметь, сделано в типографии, — раздраженно произнес начальник отделения. — Качество-то какое, а? Оно и понятно, все-таки на иностранную клиентуру рассчитано.

И в тексте ни одной ошибки, хоть и по-английски.

— А вы-то откуда знаете? — Наташа удивленно вскинула на Глыбова глаза.

— Сержант у нас один новенький. Иняз в прошлом году окончил. Так вот, цитирую дословно… — Глыбов начал водить коротким пальцем по строкам латинских слов: — «Хотите жениться на русской девушке — спросите меня: как? За умеренную плату вы сможете выбрать спутницу жизни. Выбор неограничен. Оформление регистрационных документов за двадцать четыре часа. Форма оплаты — любая. Действует система льгот и скидок». Ну, каково?

— Впечатляет… — хмуро отозвалась Наташа. — Только не очень понятно насчет скидок… Одна жена — рубль, а две — полтинник?

— Если бы полтинник! Ты слушай, Клюева, слушай, теперь самое главное. Приготовилась? — И Глыбов, добавив пафоса, торжественно изрек: — «Девственность гарантируется!» А?

— Ну, в этом-то ничего удивительного нет, — пожала плечами Наташа. — При нынешней-то медицине.

— Иронизируешь? — нехорошо прищурился Глыбов. — Конечно, а что тебе еще остается делать? Преступление-то налицо!

— Где преступление? В чем здесь преступление?

— Ага! — азартно воскликнул Глыбов, будто подловил ее на какой-то грубейшей ошибке. — Леонид с этим плакатиком расхаживал у гостиницы и приставал к иностранцам.

— Ну и что?

— Разумеется, этого мало для привлечения к уголовной ответственности, но…

— Даже так? — перебила его Наташа. — К уголовной? Хм, интересно…

А у самой сердечко забилось.

— К уголовной, милая, к уголовной. — Глыбов склонился над столом и подался всем телом вперед, заговорил тихо и как-то мстительно-зловеще: — И статей наберется!.. Целый букет! Перечислить?

— Сделайте милость, — сказала Наташа.

— Пожалуйста. Начнем с самого малого — хулиганство. Двести шестая, кажется…

— Так уж и хулиганство?

— Хулиганство, Клюева. Другой вопрос: какое? Мелкое или злостное? Но это дифференцирование меня сейчас меньше всего волнует. Это еще цветочки…

«Словечко-то вспомнил какое, дальше некуда: „дифференцирование“. Ну-ну…»

— Дальше идет средняя тяжесть — мошенничество и незаконные валютные операции. За неполную неделю активной деятельности твой братец успел облапошить четырех человек, подданных Сирии, Ливана, Соединенных Штатов Америки и Бангладеш.

— В каком смысле — облапошить?

— В прямом, Клюева. От вышеперечисленных граждан поступили жалобы. В письменном виде. Вот они, все туточки у меня, в папочке, — Глыбов хлопнул ладонью по столешнице.

— Можно взглянуть?

— Не-а! — мерзко хихикнул начальник отделения. — Нельзя! Я тебе своими словами расскажу. В общем, все бы ничего, но, собрав с клиентов по тысяче американских долларов, Леонид Вадимов — знаешь такого? — действительно обеспечил каждого из них особями женского пола. Как позже выяснилось, все эти особи оказались заражены венерическими болезнями.

Наташа молчала, опустив голову и закусив нижнюю губу.

— А теперь о самом главном, — продолжал Глыбов. — Девчонки эти были несовершеннолетними. Максимум шестнадцать лет. Понимаешь, к чему я? Правильно, совершение развратных действий по отношению к несовершеннолетним.

— Так это иностранцев надо судить. Или тех, кто девчонок этих заразил.

— Разберемся, не умничай, — набычился Глыбов. — Трое из тех четырех девчонок уже дали письменные показания, в которых утверждается, что Леонид Вадимов принуждал их к половому сношению с гражданами иностранных государств…

— Вранье! — Из Наташиной груди вырвался почти крик.

— Суд разберется, — иезуитски улыбнулся Глыбов. — И разумеется, накажет виновных.

— Я могу забрать Леню домой?

— Ты в своем уме, Клюева? Я же дело открыл!

— Как — открыли? — Наташу будто паралич разбил.

— А вот так, взял и открыл. Забыла, как это делается?

— Но на каком основании? — взвыла Наташа. — Тоже мне, бандита нашли! Весь город утопает в крови, троллейбусы взрываются, а вы!.. Вы!..

— Опомнилась… «Вы! Вы!» Да я тысячу раз тебя предупреждал: когда-нибудь твой братец плохо кончит. Вот и дождалась… П…..Ц котенку… — И с наигранной сухостью Глыбов произнес: — Не имею права вас задерживать, гражданка Клюева. Вы свободны.

— Я могу хотя бы его увидеть?

— Нет. Категорически.

— Что ж… Зайдем с другой стороны… — Наташа медленно закинула ногу на ногу.

Факты, выплеснутые на нее Глыбовым, повергли ее в состояние шока. Но она заставила себя успокоиться, протрезветь. Ей была нужна холодная голова. Жаль, не было времени, чтобы переварить всю эту чушь.

Внутренне она уже приготовилась к долгому, мучительному разговору. Быть может, ей даже придется унижаться.

Но с другой стороны зайти не удалось. На все ее доводы и юридические придирки Глыбов отвечал лишь снисходительной улыбочкой и ничего не значащими фразочками типа «следствие установит» и «историю нельзя повернуть вспять». Всем своим видом он показывал, что эта бессмысленная беседа его утомляет; он каждые десять секунд смотрел на часы, мол, времени у него в обрез, дел по горло, с преступностью бороться надо.

И смех и грех. Насколько уверенно Наташа ощущала себя в зале суда, настолько беспомощной она казалась себе в кабинете Глыбова. Не помогли и слезы.

Слезы жалобные, постыдные. Тот оставался непреклонен и даже получал садистское удовольствие, сознавая свою значимость.

Клавдия Васильевна Дежкина подняла трубку сразу, будто нетерпеливо ждала этого звонка. Слава Богу, дома… Наташа быстренько обрисовала ей создавшуюся ситуацию.

— Глыбов? Я его знаю.

— Клавдия Васильевна, я вас…

— Ты откуда сейчас?

— Из отделения как раз.

— Выезжаю. — И в сторону, мужу: — Федька, беги заводи машину.

Они познакомились несколько лет назад, вместе работали в одной прокуратуре. Нельзя сказать, что следователь по особо важным делам Дежкина и прокурор Клюева стали подругами не разлей вода, но отношения их были теплыми и доверительными. Встречались они редко, по большей части их пути пересекались волей случая, а вот перезванивались чуть ли не каждую неделю и подолгу болтали о своем, о бабьем.

О чем «болтали» Дежкина и Глыбов, навсегда останется для Наташи тайной, но результат «болтовни» был налицо — через час Клавдия Васильевна вышла на крылечко отделения милиции. Вышла вместе с Ленькой.

Все это время Наташа прождала в машине.

— Гляди-ка, вызволила твоего поганца, — сказал сидевший за рулем Федор, и во взгляде его проскользнула гордость.

— Спасибо вам… — тихо проговорила Наташа.

— А мне-то за что?

— Ну как же… Оторвались от дел, мчались как угорелые…

— Да бросьте вы, — засмущался Дежкин. — Бросьте…

Ленька был подавлен, и глаза у него были на мокром месте. Это от нервов. Почувствовал, что пятки начало припекать. Обычно сестра высвобождала его в течение получаса, а тут пришлось весь день в камере проваландаться. Значит, что-то не так, тюрьмой запахло.

— Подписку о невыезде, — сообщила Дежкина Наташе. — Сиди-сиди, мы вас подбросим.

Ленька юркнул на заднее сиденье и виновато посмотрел на старшую сестру, но та быстро отвела взгляд. Не хотелось ей с ним говорить. А вот по морде треснуть хотелось. Уж дома-то она душу отведет…

— Глыбов действительно дело завел. Он подполковничью звездочку ждет, сама понимаешь… — сказала Дежкина, когда они выехали на магистраль. — Мужик-то он неплохой, но… Уломать не удалось.

— Да что вы, огромное спасибо, — поблагодарила ее Наташа. — Уж дальше я как-нибудь сама разберусь. А может, и не буду.

— Что, надоел тебе братец? — подал голос Федор.

— По нему давно сто первый километр плачет. Ничего, лет через пяток вернется другим человеком. — И Наташа добавила: — С дыркой в жопе…!

Федор загоготал по-мужицки, ему такой юмор нравился. Клавдия Васильевна чуть заметно улыбнулась.

Ленька шмыгнул носом. Конечно же сестра шутила. Грубо, но шутила.

— Я больше не буду… — пробормотал он еле слышно, однако его реплика осталась без комментариев.

— Куда дальше? — спросил Дежкин.

— В конце улицы. Видите светофор? Мы у него выйдем, во двор заезжать не надо.

— А меня на троллейбусы бросили, — объявила Дежкина.

— Да вы что! На те самые?

— Ага, нас шестеро в бригаде, каждый со своим мнением. Меньшиков рвет и мечет.

— Еще бы… Поздравляю!..

— Не с чем пока поздравлять. — Клавдия Васильевна устало полузакрыла глаза.

— Совсем туго?

— Совсем… Если через неделю не раскроем, то не раскроем никогда.

— А версии?

— Версий множество, но меня интуиция редко когда подводит… А она, милая, подсказывает — глухой «висяк»…

Федор со знанием дела кивнул, будто его тоже зачислили в бригаду следователей.

— Да че тут думать? — вдруг запальчиво воскликнул Ленька. — Ежу понятно, что это чеченский след!

— Молчи! — Наташу наконец прорвало. Она начала хлестать парня по лицу, по ушам, по шее… — Лучше молчи! Ни слова! Молчи!

Леня отпрянул, взглянул на нее как-то ненавидяще, после чего, резко отвернувшись к окну и потирая покрасневшуюся щеку, буркнул сквозь зубы:

— Дура…

Вот она, святая благодарность.

ЗАХВАТ

В зал вылета аэропорта вдруг начали один за другим вбегать парни.

Все как на подбор под два метра ростом, в бронежилетах поверх черных комбинезонов, в черных шерстяных масках, скрывающих лица, с короткоствольными десантными автоматами. Парни бесцеремонно проламывались сквозь толпу провожающих и отлетающих, опрокидывали тележки с багажом и при всем при этом заученно, без капли злобы в голосе, произносили:

— Спокойно, граждане, спокойно!

— В сторонку, в сторонку, вот так!

— Все нормально, ничего не случилось! Все нормально!

Ничего себе, «все нормально» — на спинах парней выведено флюоресцентным составом: «ОМОН». Значит, что-то серьезное стряслось. Очень серьезное.

Тут же нашелся шутник (или просто нервный), который заорал во все горло:

— Бомба!.. Бомба!..

И его все услышали и приняли его слова за чистую правду. Если взрывают троллейбусы, то почему бы не поднять на воздух целый аэропорт?

С позиции террориста это выгодней. Жертв больше.

Началась суматоха, зал вылета пришел в броуновское движение, стремительно перераставшее в панику. Люди бросились к стеклянным дверям, ведшими на спасительную улицу. Но людей много, а дверей мало. Конечно же кто-то упал, через него переступали и перепрыгивали… Вот-вот образуется свалка…

А черные комбинезоны невозмутимо продвигались в глубь аэропорта. Два дежурных милиционера на свою беду привыкших к безделью и безответственности, по инерции кинулись им навстречу, чтобы выяснить, а что, собственно… Но не успели.

Одного из них вырубили сразу ударом приклада в челюсть, другой (скорей от страха, нежели из героизма) попытался было сопротивляться, но его повалил на пол, пару раз хлопнули носком армейского ботинка по ребрам, плюс ко всему придушили его же собственной портупеей.

А дальше все было как на учениях. Тут главное — не дать шанса противнику даже дернуться.

Всех попадавшихся на пути милиционеров молча и хладнокровно валили с ног, били для острастки, надевали наручники и волокли на улицу, где укладывали в рядок на грязном асфальте.

Начальник отделения майор Ярошенко находился в своем кабинете и вел селекторную связь, когда услышал доносившиеся из-за плотной двери звуки возни, глухих ударов и истошные выкрики:

— Лежать, сука!

— На пол, быстро!

— Куда? Назад, назад!

— Не трогайте меня! — Ярошенко узнал голос ефрейтора Сорокиной. — Не трог… — И крик ее оборвался.

Майор инстинктивно потянулся к кобуре, но к его недоумению, она оказалась пуста. Ч-черт, в сейфе еще вчерашним вечером оставил!

Он метнулся к сейфу, но тут до него наконец дошло. Он все понял. И испугался. Он не ожидал, что так быстро.

— Александр Дмитриевич, куда вы пропали? — спросил селектор.

— Щас-щас-щас… — отозвался Ярошенко, тяжело бухаясь в свое кресло. — Минутку-минутку…

«Так, руки на стол. Чтобы не подумали, что у меня пистолет. Могут пристрелить».

Майор заставил себя сохранять внешнюю невозмутимость. Он смотрел прямо перед собой, на дверь, которая через мгновение с грохотом слетела с петель, хоть и была не заперта.

— Я сижу! — запальчиво воскликнул Ярошенко. — Я не оказываю сопротивления! Вы видите? Я не оказ…

Хлопец в черном комбинезоне схватил его за шкирку, чуть приподнял (задница майора вспорхнула над стулом) и припечатал носом к крышке стола.

— Расслабься, старик, — ухмыльнулся парень (правда, выражения его лица было не видно из-за маски) и кивком показал своим братьям по оружию: мол, дело сделано и в этот раз пронесло.

Тело Ярошенко обмякло, он затих и головы не поднимал довольно долго. Затих и селектор. Вероятно, невидимый абонент растерянно прислушивался и ловил каждый шорох.

— Потери? — В кабинет вальяжной походкой вошел офицер в таком же черном комбинезоне, как и у его подчиненных.

— Нет. Только оператору глаз подбили. Сами же, в запарке.

— Хорошо… — сказал офицер, подразумевая под этим то ли отсутствие потерь, то ли подбитый глаз оператора. Он подцепил ногой кресло на колесиках, задвинул его под себя и сел. — Позовите Порогина и начинайте шмон. Нет-нет! Пожалуй, без него не начинайте.

Очнувшись, Ярошенко обнаружил в своем кабинете настоящее столпотворение. Черные комбинезоны испарились, но их место заняла целая бригада в штатском. Вытряхивались ящики стола, пролистывались книги, фотографировались разлетевшиеся по полу бумаги. Люди работали быстро, но тихо, будто играли в молчанку.

В углу стоял оператор и запечатлевал все это действо на видеопленку.

Майор потрогал разбитый нос, распрямился в кресле и сфокусировал взгляд на двух мужчинах, сидевших прямо перед его столом и смотревших на Ярошенко с сочувствием и иронией.

— С выздоровленьицем, — произнес офицер, раскрывая «корочку». — Подполковник Старыгин, командир ОМОНа.

— Игорь Порогин, следователь прокуратуры, — представился второй.

— А я…

— Мы знаем, — сказали в один голос мужчины.

— Какое вы имели право?… — обиженно прогундосил Ярошенко. Воздух проходил через нос с трудом.

— Вот санкция на ваш арест и на обыск помещения, — следователь положил на стол бумагу. — Можете ознакомиться.

— Не понимаю…

— Все вы понимаете, Александр Дмитриевич, — вкрадчиво заговорил Порогин. — Мы давно следили за вами, собирали сведения, кое-какие документы.

— Вот именно, что «кое-какие»! А женщину зачем били? Не отпирайтесь, я слышал!

— Не будем пикироваться, — примирительно развел руками следователь. — Сейчас вопрос совсем о другом. Наши эксперты не могут открыть сейф. Нет, конечно же они его рано или поздно откроют, но…

— Код не скажу! — с каким-то отчаянным упрямством заявил Ярошенко.

— Как знаете… Значит, будем ждать…

— Александр Дмитриевич, вы меня слышите? — опять ожил селектор. — Что у вас там происходит?

Оперативники все как один вздрогнули от неожиданности, после чего укоризненно посмотрели друг на друга: мол, как же так, никто не заметил, что лампочка горит?

— Кто на проводе? — рявкнул Старыгин.

— А с кем я говорю?

— Я вас первый спросил.

— Странно, очень странно… Спасибо… — И абонент отключился.

— Коля, проследи звонок, — спохватился Порогин.

Один из оперативников кивнул и вылетел из кабинета.

— Что за детские игры? — поморщился Ярошенко. — Нечего прослеживать, это Тютин из Быкова.

— Тютин?

— Да, начальник тамошнего отделения.

— Рома, запиши, — распорядился Порогин. — Потом проверишь.

— Угу. — Оперативник раскрыл блокнот. — Ручка у кого-нибудь есть?

— У меня есть. — Ярошенко протянул ему ручку.

— Это вам зачтется, — иронично пообещал Игорь. — Как помощь следствию.

— Три семерки и пять восьмерок.

— Что?

— Код сейфа.

— Как? Еще раз. — Порогин подскочил к сейфу, оттеснил от него завозившегося оперативника и занес руку над цифровыми ячейками.

— Три семерки и пять восьмерок, — отрешенно произнес майор.

— Просто до гениальности, — заметил Старыгин. — Кто бы мог подумать?

— Веня, снимай, — приказал Игорь оператору. — А что у тебя с глазом?

— Так, бандитская пуля, — флегматично ответил оператор Веня Локшин, выискивая наиболее удачный, на его взгляд, ракурс.

Через несколько секунд стальная дверца бесшумно отворилась. Сейф был почти пуст, если не считать лежащих в нем пистолета Макарова и полиэтиленового свертка.

— Ваш? — Накинув на рукоять носовой платок, Порогин осторожно, словно лягушку, поднял пистолет над головой.

— Мой, табельный, — сказал Ярошенко.

Оружие перешло в юрисдикцию криминалиста.

— А здесь что? — Игорь вынул из сейфа сверток.

— Не знаю.

— Так уж и не знаете? — лукаво прищурился следователь. — Не знаете, что хранится в вашем сейфе?

— Не знаю, — упрямо повторил майор.

— А вам самому не кажется это странным?

— Нет.

— Веня, снимай. Понятые, поближе…

— Да снимаю, снимаю, куда я денусь?

Понятые придвинулись. Порогин вытряхнул на стол содержимое свертка. Тугая пачка, перетянутая резинкой. Купюры достоинством сто долларов каждая. Американских долларов, разумеется.

— Скромная заначка от жены? — хохотнул следователь.

Ярошенко подавленно молчал.

— Сколько здесь?

— Впервые вижу.

— Ах, ну-да… — Игорь обратился к оперативнику Роме. — Пересчитай и запротоколируй.

— Отпускаешь меня? — спросил Старыгин.

— А я не знаю, какого хрена ты тут сидишь… — пожал плечами Порогин.

— Так ты ж ничего не сказал!..

— А должен был?

— Ну, старик, так нельзя… — Подполковник поднялся и протянул следователю раскрытую ладонь. — Бывай, тормоз от трактора «Беларусь». Если что, так сразу.

Когда командир ОМОНа удалился, Порогин присел на краешек стола и пристально посмотрел Ярошенко в глаза. Тот взгляд не отвел, но все равно выглядел не очень мужественно.

— Александр Дмитриевич, мне необходимо с вами переговорить. Обо всем. Долго и подробно.

— Понимаю…

— Вам как будет удобнее — здесь, посреди этого бардака, или же в моем кабинете, сидя в креслице за чашечкой чая?

— За чашечкой чая… — пробубнил майор.

— Очень хорошо. — Игорь обвел своих подчиненных победоносным взглядом. — Сворачивайтесь, ребятки. А этого — в прокуратуру.

СНИМАЕТСЯ КИНО

Первый рабочий день после отпуска. И сразу — с места в карьер.

Дельце проще некуда. Так, разминочка, чтобы восстановить форму.

В результате лобового столкновения «вольво» с «Москвичом-2141», за рулем которого находился гражданин Козявин, рабочий завода «Сатурн», погибла пассажирка «вольво». Фотография трупа прилагается. Совсем молоденькая. Ни царапинки, ни синячка, а мертвая. Даже не верится. Кстати, водителем «вольво» был генерал-лейтенант Брагин, командующий одной из элитных танковых дивизий.

Наверное, этот Брагин большая шишка. Наверное, именно поэтому дело передали в городскую прокуратуру. Наверное, будут давить. Впрочем, какая разница? Человек убит…

В тот день над Москвой пролился дикий дождь, и отыскать на асфальте следы тормозных путей так и не удалось (как раз в том месте образовалась огромная лужа). Но приблизительная схема столкновения была составлена. Стрелочки, кружочки, пунктирчики… И подробная расшифровка. Инспекторы ГАИ установили, что вроде бы водитель «вольво» нарушил правила обгона. Вроде бы. И за это «вроде бы» обязательно зацепится адвокат. Кого там назначили Козявину? Кажется, Генриха Марковича Белоцерковца… Тертый жучище. Без искры божьей, но трудяга, каких свет не видывал.

Однако в Наташином рукаве лежал козырной туз — результаты медицинской экспертизы определили, что содержание алкоголя в крови Козявина превышало допустимую норму в пятнадцать раз. Иными словами, шофер «Москвича» был в дупель пьян. А это сродни нокдауну, уважаемый Генрих Маркович. Сами понимаете, обвинению больше ничего и не надо.

Правда, в своих показаниях Козявин клянется, что он и капли в рот не брал, что он вообще трезвенник. Хм, рабочий завода, и вдруг трезвенник?

Так, что мы еще знаем о подследственном? Ранее не привлекался. Жена — анестезиолог в Первой Градской. Двое малолетних детей, мальчик и девочка. Водительский стаж — двадцать лет. Нарушений совсем не много, в основном за превышение скорости. Права действительны с семьдесят шестого года.

Надо с Ленькой что-то делать, вытаскивать его из этой истории. На всякий случай адвоката следует понять. К примеру, того же Белоцерковца. Девчонок надо найти, поговорить с ними с глазу на глаз, что-то тут не вяжется с их письменными показаниями. А к Леньки и слова не вытянешь, молчит и смотрит так будто это именно она виновата во всех его бедах. Не понимает, что над ним нависло… Не понимает… Завтра же надо поговорить с Генрихом Марковичем.

Чуть не забыла Витьке звякнуть, пусть за хлебом сбегает, пока булочная не закрылась.

— Кого вам? — в трубке раздался незнакомый голос.

— Простите. — Наташа перезвонила, но с тем ж результатом.

— Кого вам, елы-палы!

— Виктора, пожалуйста, — растерянно ответила Наташа.

— Витя! — закричали куда-то в сторону. И снова в трубку: — Вышел куда-то.

— Куда вышел? — опешила Наташа.

— Говорю же: куда-то. Значит, не в* курсах.

— Это 358-15-37?

— А хрен его знает.

Вероятно, все-таки ошиблась, что-то с телефонной линией. Мало ли Викторов по Москве. В третий раз трубку уже не снимали.

Первое, что ей пришло в голову, — ограбление! Дверь нараспашку, из квартиры на лестничную клетку падает яркий луч. И воры еще там! Она явствено слышала чьи-то голоса.

«Нет, грабители не стали бы так выдаваться, — успокаивала себя Наташа, по стеночке вползая в залитую голубоватым светом прихожую. — Это глупо».

Дальше — больше. Квартира буквально кишела людьми, людьми совершенно незнакомыми. По полу тянулись толстые резиновые шнуры, коридор был заставлен какой-то мебелью… Боже, да это ее сервант!..

Незнакомцы чувствовали себя так раскрепощенно, они с такой откровенной наглостью не желали обращать внимание на вошедшую хозяйку, что Наташа даже как-то по-детски растерялась.

— Мамаша, посторонись. — На нее надвигался усатый парень в расхристанной джинсовой рубахе. Он с трудом удерживал в руках громыхающий металлический ящик. — Не видишь, тяжесть какая? Зашибу, блин.

«Это я — мамаша?» — удивленно подумала Клюева и безропотно шагнула в сторону, пропуская парня на кухню. Пусть проходит, еще и в самом деле зашибет.

Самая давка была в спальне. Наташа хотела было протиснуться, но дальше порога ее не пустили. Пришлось подпрыгивать и заглядывать через спины. Это уже какой-то сюрреализм. Хочешь поверить в происходящее, а не получается…

— Татка! — На ее плечо легла чья-то рука.

Она резко обернулась. Господи, Витька…

— Хорошо, что ты!.. — радостно запричитал благоверный, когда его окликнули из спальни:

— Принес?

— Принес-принес! — И Виктор, доставая из-за пазухи бутылку «Жириновки», метнулся было на этот зов, но Наташа придержала его за локоть:

— Что происходит, Вить?

— Как, а я не предупредил? — Он хлопнул себя по лбу. — Вот башка-то дырявая!.. Вылетело, представляешь? Так это, кино снимаем!

— Что-что-что?

— Кино, Татка, кино! Гольдберг из Израиля на десять дней прикатил, надо уложиться.

— Какой еще Гольдберг?…

— И про него не рассказывал? Хм, надо же… Ну режиссер Гольдберг, корифей параллельного кино. Вон он, с трубкой, за камерой стоит!

— А это? — Наташа указала на бутылку.

— Исходящий реквизит, в кадре нужно пригубить. Давай, Татка, я тебя познакомлю!..

— Горит! — донеслось вдруг из спальни. — Горит! Выключай!

— Что горит? Где горит? — всполошилась Наташа.

— Да фильтр у них горит, обычное дело. И Виктор скрылся в освещенной мощными юпитерами комнате, так ни с кем Наташу и не познакомив.

От сердца немного отлегло.

Наташа скромненько наблюдала за происходящим на «съемочной площадке» из коридора и чувствовала себя как-то неловко, смущенно, скованно. Ей казалось, что она всем мешает.

Это в своей-то собственной квартире! Ей бы гаркнуть во все горло (что она в общем-то прекрасно умеет делать): «А ну, немедленно выметайтесь отсюда все!» Так ведь нет, даже в голову не пришло. Да и как можно? Кино ведь люди снимают, творят, искусством занимаются. Важнейшим из всех. И Гольдберг, судя по восхищенным Витькиным глазам, не иначе как настоящая величина. Может, Наташа еще с гордостью внукам будет рассказывать, что стояла с ним рядом…

«Надо бы автограф попросить», — подумала она.

— Я готов, — сказал оператор, посмотрев в глазок кинокамеры.

И все затихли. Тишина была какая-то возвышенно-торжественная.

На разобранной кровати (Наташиной кровати) лежала полураздетая девица и с виноватым видом смотрела на старичка в дорогой замшевой куртке и с трубкой в зубах (должно быть, Гольдберг), который эксцентрично потрясал в воздухе тонкими руками и горячечно шептал:

— Представь, что ты хочешь меня… Представь, что я именно тот, о ком ты мечтала всю жизнь! — Старичок щелкнул пальцами, подыскивая подходящее определение. — А-а, вот! Принц на белом коне! Улавливаешь?

— Ага, деловито кивнула девица, но ее тоскливый взгляд вряд ли можно было принять за большое желание. — Попробую.

— Попробуй, детка, — взмолился режиссер. — Пленки на один дубль. Не подведи. Мотор!

— Есть! отозвались из-за шкафа.

— Камера!

— Пошла… — гулко произнес оператор с интонацией матроса, ползущего навстречу вражескому танку с гранатой в руке.

— Начали!.. — Нервно покусывая кулак, Гольдберг присел на корточки. — Так-так-так… Очень хорошо… Посмотри на меня… Вспомни, ты меня хочешь…

А девица томно перекатывалась по кровати, меняя при этом позы (и так повернется, и эдак), маняще заглядывала в объектив камеры и облизывала язычком ярко накрашенные губы. Вот она потянулась рукой к бутылке, неторопливо свинтила пробку, окунула горлышко в граненый стакан…

Только сейчас Наташа с ужасом узнала на ней свое белье! Розовые шелковые трусики и французский лифчик с застежкой «Жозефина», купленные в Страсбуре… Сама не надевала, берегла неизвестно для какого случая. Это что ж такое, в конце-то концов?!

— Снято! — хлопнул в ладоши Гольдберг. — Всем спасибо, съемка окончена. Молодец, Дуняша, туда-туда, поймала зерно… — Его пронизанный плохо скрываемым разочарованием взгляд вдруг остановился на Наташе. — Детка, завари-ка мне чайку покрепче.

И она, будто загипнотизированная, побежала на кухню, переступила через наваленные на пол мешки, открыла висячий шкафчик, отыскала заварку, бросила на плиту чайник… Стоп! А Инна где?

— У Багиных, — как о чем-то само собой разумеющемся, сообщил Виктор. — С Валюшкой играется.

— Играет, — автоматически поправила Наташа, но он ее уже не слышал, поскакал к позвавшему его Гольдбергу.

Наташа зашла к соседке. Инна и толстощекий карапуз Валюшка сидели в огромном резиновом манеже и лыбились друг на друга.

— Можно, и я у вас посижу? — попросила Наташа. — У нас кино снимается… Недолго, заканчиваю уже.

— Кино? — всплеснула руками мать карапуза.

— Да, параллельное, — Наташа устало полуприкрыла глаза. — Режиссер Гольдберг. Знаете такого?

Орава киношников вымелась как-то быстро и слаженно, оставив после себя букет непривычных запахов и кучу мусора. Правда, мебель ребята все же удосужились поставить на место.

Инночка устала в гостях и сразу попросилась в кроватку. Наташа не успела спеть первый куплет колыбельной, как дочурка крепко уснула.

— Голодный, как чертяка! — Проводив Гольдберга до автомобиля, Виктор вернулся еще более возбужденным. — Давай-давай, — потирал он ладони, — мечи на стол.

Наташа открыла холодильник. Он был пуст.

— Тю-ю-ю… — удивленно протянул Виктор. — Когда это они успели?

Ели вареную картошку с хлебом. Хорошо хоть гости не слопали детское питание.

— Ты хотя бы предупреждай в следующий раз, ладно? — Наташа укоризненно посмотрела на мужа.

— Закручивается, Татка! — практически не жуя проглатывал картофелины Виктор. — Закручивается.

— Что закручивается?

— Жизнь закручивается, Татка! Хорошая жизнь. Я ж выставку открываю!

У Наташи невольно открылся рот. А Виктор, заметив, какое впечатление его слова произвели на жену кайфовал от значимости момента.

— Да-да, выставку, — небрежно повторил он. — Через неделечку. И не где-нибудь, а в Малом Манеже. Вот так, Татка, вот так… Ну, разумеется, пресса, телевидение, информационная поддержка, все как полагается.

— Погоди-погоди, Вить… — постепенно начала приходить в себя Наташа. — Я знаю все выражения твоего лица…

— Ну?

— Кажется, ты не шутишь…

— Какие шутки, мать? — Виктор уронил на пол кусочек картошки и затолкал его ногой под стол. Тонкая натура. — Какие шутки? Все уже на мази! Завтра договор подписываю!

— С кем договор? — Наташа конечно же была счастлива, она буквально задыхалась от восторга, но внешне это почему-то никак не выражалось. Напротив, Виктор даже подумал, что она рассержена.

— С Гринштейном! Отличный мужик! А деловой!

— То Гольдберг, то Гринштейн… Ты нормально можешь объяснить?

— А че объяснять-то? Гринштейн — мой спонсор. У него знаешь как дело поставлено? Фирма «Гаудеамус», слыхала? Миллионами ворочает! И мы с его помощью бабулеточек огребем — не будем знать, на что потратить!

— А ему-то от этого какая польза?

— Как — какая?! — удивленно воскликнул Виктор, мол, чего же тут непонятного.

— Какая? Я тебя спрашиваю.

— А мне есть до этого дело? Он сам на меня вышел, сказал, что я… что я… Даже неудобно как-то…

— Что ты гений? — шутливо предположила Наташа.

— Нет, — Виктор зарделся. — Непризнанный гений…

Шутка оказалась недалека от истины. А может, и вправду Витькины концепты, как он сам их называет, достойны всемирного признания?…

— Значит, тебе предоставляют такую сумасшедшую услугу и ничего не требуют взамен?

— Ни-че-го! — развел руками Виктор. — А что можно потребовать от бедного художника? Ну разве только… — Он что-то вспомнил. — Кажется, иногда выставка будет закрываться на какие-то час-полтора…

Гринштейн хочет проводить в Манеже закрытые совещания. Там зал большой, удобно.

— Совещания в галерее?

— Не знаю, Тат, не знаю, — затараторил Клюев. — Может, я что-то путаю, чего-то недопонял. Но главное-то не в этом! Татка, мы же теперь заживем как нормальные люди! Давай с тобой подсчитаем… Я выставлю сорок семь картин, так? Предположим, на каждую вторую найдется покупатель… Нет, почему на каждую вторую? На четыре из пяти!

— Лучше уж на девять из десяти, — в тон ему возразила Наташа.

— Нет, мать, загибаешь, так не бывает. Будем довольствоваться малым. — Виктор закатил глаза, что-то подсчитывая в уме, но подсчеты явно не клеились. — Это сколько ж будет?

— Тридцать шесть и еще две картины…

— Так, если по пять тысяч «зеленых»…

— Почему по пять?

— По пять, по пять, не наглей. — Виктор опять закатил глаза. — Тридцать восемь на пять… Тридцать восемь на пять…

Ожесточенную работу его головного мозга нарушил дверной звонок. Пришла Наташина мама, Антонина Федоровна.

— Кто будет распаковывать гостинцы? — Она поставила на пол две тяжеленные сумки.

— Ма, не надо… Опять ты?…

— Знаю-знаю, вы голодаете и пухнете! — Антонина Федоровна расцеловала Виктора, а уж потом только обняла Наташу.

Когда это появилось у мамы? Совсем недавно. Она чуть ли не ежедневно начала навещать дочку с зятем, и не с пустыми руками — приносила продукты, да в таком количестве, будто Клюевы действительно пухли с голоду.

А ведь раньше не было ничего такого. Антонина Федоровна совсем не походила на курицу-наседку мысли которой заняты лишь своими птенцами. Она никогда не ставила интересы семьи выше общественных. И вдруг…

«Неужели испугалась одинокой старости? — с болью в сердце однажды догадалась Наташа. — Неужели боится, что никто ей воды не поднесет? Такой пассивный инстинкт самосохранения… А по сути дела, баш на баш. Я вам сейчас помогаю, а вы мне потом… Мамочка, как ты могла подумать?…»

Но, как бы то ни было, в тот вечер Антонина Федоровна попала в яблочко, ее съедобные приношения пришлись как нельзя кстати.

Разумеется, Виктор тотчас же сообщил теще радостную весть. Реакция ее была достаточно неожиданной — ей стало дурно, и только смоченная нашатырным спиртом ватка привела ее в чувство.

— Говорила я тебе, Ната, — раскинувшись в кресле, слабым голосом произнесла Антонина Федоровна, — из Вити выйдет толк, он станет человеком. А ты не верила, смеялась над ним…

— Она не смеялась, — вступился за жену Виктор, хоть высказывание тещи и потешило его самолюбие.

— Да это я образно выражаясь. — Антонина Федоровна расстегнула верхние пуговки кофты. — Ох, будто по башке чем-то тяжелым… Подготовили бы, что ли!.. Нельзя же так сразу!..

— А ты Леньку одного дома оставила? — спохватилась Наташа. — Сбежит!

— Не сбежит. Я давеча замки сменила, чтоб изнутри нельзя было открыть.

— А если он через окно?

— С восьмого-то этажа?

— Да ему хоть со сто восьмого!

— Да, доча, ты права… — помрачнела мать. — Надо будет решетки на окна поставить…

— Ага, чтоб к тюрьме привыкал, — не очень удачно пошутил Виктор.

— Типун тебе на язык! — в один голос цыкнули на него Наташа и Антонина Федоровна.

Виктор уже дрых, когда Наташа решила заняться стиркой. Последний раз она общалась со стиральной машиной еще до отпуска, так что грязного белья накопилось уйма!..

«И что Витька за тряпка бессловесная такая? — думала она, замачивая „оскверненные“ трусики и лифчик. — Ведь знает, что в отношении одежды я брезглива… Душу воротит!.. Знает — и лезет в шкаф, и вынимает мое белье, и дает его какой-то девке… А кто поручится, что у нее нет чесотки?… Тьфу, аж мороз по коже…»

Наташа очень надеялась на поворот судьбы. Ведь часто так бывает: живет себе талантливый человек и чахнет от собственной невостребованности. И вдруг — покатило, жизнь сдвинулась с мертвой точки! Глядишь, а у него уже плечи распрямились, походка сделалась уверенной, а взгляд стал целеустремленным и волевым… Может, выставка в Малом Манеже как раз и будет этим поворотом?

— Витькина выставка… — прошептала вслух Наташа, как бы пробуя на вкус это словосочетание, И вдруг почувствовала прилив нежности.

Она прокралась на цыпочках в спальню, склонилась над сладко сопящим Виктором, поцеловала его в заросшую щетиной щеку. Он встрепенулся, приподнялся на локте, дико захлопал глазами.

— Ты чего?

— Ничего, — пожала плечами Наташа. — Просто я тебя люблю…

— А-а-а, сразу бы так и ска… — Виктор не договорил, упал носом в подушку.

И в этот момент в прихожей заверещал телефон. Наташа взглянула на часы — начало первого.

— Сразу прошу прощения за поздний звонок, — в трубке звучал незнакомый мужской голос. — Вас из Министерства обороны беспокоят. Меня звать Натаном Михайловичем, я по поводу дела Козявина.

— Простите, как ваша фамилия?

— А? Фамилия? Воронов моя фамилия, ага. — Мужчина говорил вкрадчиво и одновременно властно. — Скажите, Наталья Михайловна, что там с Козявиным? Надеюсь, вы уверены в том, что этот подонок должен получить по заслугам?

— А какое вы отношение…

— Да-да, я так и думал, что вы именно это спросите, — перебил ее мужчина. — Меня, знаете ли, коллектив уполномочил, а если конкретнее, лично генерал-полковник Федосеев…

«Ну вот. Началось. Какое сегодня Витька точное слово подобрал? Вспомнила: „закручивается“».

— Антон Михайлович…

— Натан, — поправил мужчина.

— Натан Михайлович, у вас есть мой рабочий телефон?

— Да, есть, но мне бы хотелось…

— Позвоните мне завтра на работу с десяти до шестнадцати, — сухо произнесла Наташа. — А дома я думаю только о личной жизни. Спокойной ночи. — И она нажала на рычаг.

Но через секунду телефон затрезвонил вновь.

У Наташи внутри закипело.

— Натан Михайлович, я же вам русским языком!..

— Натуленька, это я.

Знакомая хрипотца… «Господи, да это же Граф! Стыдно-то как…»

— Дорогой мой, прости меня, я…

— Натуленька, меня только что осенило!.. — Граф пропустил ее оправдания мимо ушей. — Мы таки были с вами дураки, целый месяц долбили эти чертовы каменюки, тогда как театр был совсем в другом месте! Он смотрел на нас и смеялся!

— И ты…

— Да, Натуленька, да! — давясь, вероятно, табачным дымом, воскликнул Граф. — Я теперь знаю это место!

СМЕРТЬ ДОДОНА

Джип промчался мимо, окатив ветровое стекло веером тяжелых брызг и едва не снеся с двери черновского «жигуленка» зеркало заднего обзора.

Переведя дух, майор негромко выругался.

С этими иномарками одно мучение — можно подумать, что их водители совсем не знают Правила уличного движения.

Впрочем, чаще всего так оно и бывает: к дорогой машине покупается «корочка» — водительские права. Деньги все могут.

Чернов укоризненно вздохнул.

Видимость на дорогах сегодня была хуже некуда, с раннего утра на город обрушился ливень.

Майор вел машину, напряженно вглядываясь вперед, в мерцающие размытые огни автомобилей.

Навстречу по Ленинградке шел сплошной поток машин, и без конца гудели резкие сигналы.

Движение в сторону Шереметьева было менее насыщенным, и почти не встречались пробки.

Пробки майор терпеть не мог (да и кто их любит, скажите на милость!).

Дорога была бы спокойной, если бы со встречной полосы не вылетала откуда ни возьмись очередная «хонда» или «мерседес» и не мчалась, плюя на все нормы и правила, прямо в лоб черновскому «жигуленку».

Это была игра на выдержку, и он сто раз давал себе слово держаться до конца, но в последний момент он уводил машину вправо, подальше от несущегося навстречу самоубийцы.

Жена всегда посмеивалась над ним, однако не так давно за спиной раздался жуткий визг тормозов и грохот: «хонда», из-за которой Чернову пришлось совершить крутой вираж, чтобы избежать столкновения, врезалась в «форд».

Водитель «форда» тоже был не промах и не собирался никому уступать дорогу.

Увезли обоих, предварительно накрыв простыней.

После этого случая жена больше не изъявляла желания прокатиться с ветерком, не обращая внимания на сумасшедшие иномарки.

Да, бешеные деньги могут стать и причиной гибели.

Хорошо, что Кати нет с ним, кажется, она не заметила, как Чернов принес в дом дорогой сверток. Вообще, у нее с утра разболелась голова. Она на работу не поехала.

Чернов нахмурился.

В тумбочке у кровати, завернутые в газету, лежали аккуратные долларовые пачки.

Может, для кого-то двадцать тысяч «зеленью» — тьфу, мелочевка; но не для Чернова.

В чудеса он не верил.

Такие суммы не падают в почтовый ящик из раскрывшихся благодатных небес.

Кто звонил ему вчера?…

Голос показался незнакомым. Лже-Бузыкин.

«Тоже мне, Дед Мороз нашелся!» — мрачно усмехнулся майор.

По армейской привычке он пытался педантично просчитать варианты: кто и с какой радости одарил его целым состоянием?

Однако на ум так ничего и не пришло. Выдающихся деяний Чернов за собой не числил. Деньги взялись из ниоткуда — вот и весь ответ!

Вскоре черновский «жигуленок» въехал на охраняемую автостоянку аэропорта.

Укрывшись дождевиком, майор нелепыми прыжками проскакал по лужам к служебному входу.

— Слыхал, Михалыч! — окликнул его усатый вахтер. — Тут такие дела приключаются, не дай Бог!..

— А что?

— Всех замели!

Чернов остановился как вкопанный.

— Кого?

— Всех! Все наше отделение милиции. Всех служивых, подчистую! — Вахтер воинственно блеснул глазками и закрутил кончики усов.

— То есть как?!

— Да так. Говорят, хищение в особо крупных размерах, во как! А ты говоришь: моя милиция меня бережет!..

И хотя Чернов ничего подобного никогда не говорил, возражать не стал.

— Страшное дело, — продолжал рассказывать вахтер. — ОМОНу понаехало — видимо-невидимо, и все в масках, страшнючие! С автоматами. Во такие. — Вахтер расправил плечи и изобразил на лице свирепую гримасу. — Я таких бугаев только в кино видел. Как крикнут: «Всем на пол, ни с места!»

— Где, прямо тут?

— Ну не тут, а там, в ихней караулке милицейской.

— А вы откуда знаете?

— Так ведь люди говорят! — обиделся на недоверчивый тон вахтер и отвернулся.

Озабоченный Чернов миновал проходную. Ничего себе история! Вот тебе и спокойная служба на боевом посту. В милицейской кавалерии такого бы никогда в жизни не произошло!

А с виду такие славные ребята, эти аэропортовские милиционеры. Улыбчивые и добродушные.

Майор вспомнил, как они вчера в охотку помогали разгружать самолет. Разве каждый вызовется просто так, за здорово живешь, заниматься эдакой муторной работой!..

Кстати, а почему, собственно говоря, люди в мундирах решили помочь бригаде грузчиков?… С какой стати?…

Чернов нахмурился, но ответить на этот вопрос не успел.

— Гриша!.. — услыхал он сзади знакомый голос.

Он обернулся, и лицо его осветилось радостной улыбкой.

— Анатолий Сергеевич!.. Вот так встреча! Какими судьбами?

— Да вот, все летаю. Дела заели, — отвечал Никифоров, приближаясь и протягивая руку для пожатия. — Ну-с, как работается на новом месте? Не сердишься на меня, что составил протекцию? — Он лукаво усмехнулся.

— Бог с тобой, Анатолий Сергеевич! Я ж уже благодарил вроде…

— Это я шучу, — успокоил Никифоров, — шучу. Мне начальство о тебе хорошо отзывалось. Знаешь, — доверительно прибавил он, — когда начальство в подпитии да на дружеской вечеринке, оно обычно говорит то, что думает. Народная примета! Ну а ты — по кавалерии своей скучаешь?

— По лошадям, — поправил Чернов.

— Да, это как болезнь. Я б на твоем месте тоже тосковал.

— Да что там, кто с лошадьми возился, тот уже никогда… И так будет с каждым. Пенсия — страшная штука.

— Ну да ничего, пройдет!.. Слушай, а что тут у вас за новости?

Никифоров с интересом заглянул в лицо майору.

Тот пожал плечами.

— Сам только что услыхал, ничего понять не могу. Вроде все шереметьевское отделение милиции забрали…

— Кто?

— Известно кто, — сделал выразительное лицо Чернов.

— Кошмар!

— Вроде за злоупотребление…

— Да, здесь у вас место хлебное, — расплылся в улыбке Никифоров.

— Во-во, и Катюша так говорит, — вздохнул майор. — А я так думаю: если воровать — оно везде хлебное.

— А кстати, она здесь?

— Нет, приболела сегодня что-то…

— Ну, привет передай, пусть выздоравливает… А насчет воровства — это ты не прав. Вот, к примеру, что бы ты смог утащить у себя на конюшне? Пуд овса, что ли? — Никифоров засмеялся. — Зато здесь у тебя — ух!..

— Не знаю, — мрачно произнес Чернов, явно не желая продолжать эту тему.

— Да что с тобой сегодня, Гриша? — удивился собеседник. — Ты прямо сам не свой. Случилось что-нибудь? Они тебе что, сватья-кумовья, эти милиционеры, если ты за них так переживаешь?

— Я не за них… Просто странные вещи творятся, — начал Чернов, но недоговорил.

— Ну?

— Даже не знаю, как сказать…

— Платят мало?

— Могли бы и прибавить, конечно. Но я не про это. Муторно на душе, вот что… — Майор снял фуражку и отер вспотевший лоб ладонью. — Помнишь, я рассказывал, как Додона пристрелил?…

— Как не помнить — помню. И Додона помню. Отличный был мерин, орловский, кажется, жаль его.

— Да что там! — горестно вздохнул Чернов. — По ночам звук выстрела снится. Страшно, когда понимаешь, что это ты убил, не кто-нибудь, а именно ты…

Они замолчали.

Дождь уже заканчивался, и первый самолет с гулом взмыл в небо, разбежавшись по взлетной полосе.

— Я чего вспомнил, — вдруг сказал Чернов, — мне теперь так тяжело, как никогда не было. Даже после смерти Додона. Какие-то мысли дурные… Хочется плюнуть на все и бежать куда глаза глядят.

— Ерунда, — беспечно отмахнулся Никифоров. — Это у тебя возрастное. Когда старик Лев Николаевич дожил до преклонных лет, он тоже решил, что жизнь ушла ни на что, собрал манатки и бежал из Ясной Поляны. Но у него уже старческий маразм был, а вот тебе рановато. Сын растет, жена любит — что еще мужику надо?! Заведи себе подружку, и все дела!

— Ты что! — отмахнулся Чернов.

— Шучу, — состроил смиренное лицо Никифоров. — Ладно, мне пора, рад был повидаться. Семейству привет, Катерину поцелуи за меня покрепче, может, лекарства какие?

— Ты же ветеринар! — усмехнулся Чернов!

— Главный ветеринар, заметь, — подмигнул Никифоров. — Да, сыну чуб надери, чтобы старших уважал. Держи хвост пистолетом. — Он хлопнул майора по плечу и, уже удаляясь, развернулся и с прежней озорной улыбкой прибавил: — А насчет подружки все-таки подумай, очень помогает в экстремальных ситуациях!

И он скрылся из виду до того, как Чернов успел ему ответить.

Анатолий Сергеевич Никифоров был давним другом семьи Черновых, вернее сказать, не другом, а приятелем, заводилой в компаниях.

Чернов познакомился с ним на службе: Никифоров работал в горобъединении ветеринарии, присматривал за милицейскими лошадьми — и, возможно, знакомство так и осталось бы служебным, если бы случайно с Никифоровым не столкнулась Катерина. Они быстро нашли общий язык, и с тех пор Анатолий Сергеевич часто бывал в их доме.

Не подумайте, это были именно приятельские отношения, и ничего больше. Хотя Катя и Никифоров иногда подолгу о чем-то шептались в секрете от Чернова.

Потом оказалось: как раз Гришино будущее решали. Никифоров-то и помог устроиться Чернову заместителем начальника службы безопасности аэропорта, когда майор ушел на пенсию.

— Слыхали, Григорий Михайлович, что стряслось! — взвизгнула у самого уха Марьяна из диспетчерской, красивая белотелая блондинка, которая уже не однажды строила Чернову глазки. Она любила подкрасться незаметно и встать так, чтобы в разрез рубахи обязательно были видны две веснушчатые и увесистые, как спелые дыни, ее груди.

Майор недовольно поморщился, вот только этой встречи сейчас не хватало.

— Слыхал.

— Ужас что! — сокрушалась Марьяна. — А мне Славка-милиционер двести тысяч должен, теперь фиг когда отдаст. Может, возместите одинокой девушке утраченные двести тысяч?… — Она одарила Чернова кокетливой улыбкой и пошла прочь, плавно покачивая широкими бедрами.

Майор озадаченно поглядел ей вслед, думая вовсе не о Марьяниных прелестях.

Двести тысяч… двести тысяч…

Двадцать тысяч долларов…

ЗОЛОТОЙ БРАСЛЕТ

Она проснулась в полдень и сладко потянулась на ложе. Голова была чистая и ясная, и Лидия испытывала замечательное чувство покоя. Будто она захлопнула за собой дверь подземелья и вышла на ласковый солнечный свет.

С улицы доносился веселый детский визг, и молодая женщина без труда разобрала в общем хоре голоса своих детей. Улыбка сама собой появилась на ее лице. Еще раз потянувшись, она легко соскочила на пол и, сбросив с себя тунику, окатила тело водой из медного ковша.

Потом она натерлась ароматными маслами и, усевшись у надраенной медной пластины, заменявшей зеркало, принялась рассматривать собственное отражение.

Пожалуй, она осталась довольна.

Из тусклой глубины на нее глядело молодое еще лицо с чуть раскосыми глазами и пухлыми жадными губами. Растрепавшиеся со сна густые волосы красиво обрамляли тонкий овал лица.

Лидия извлекла из тайника ожерелье из морских раковин и примерила. Она не любила носить украшения и только в одиночестве позволяла себе поиграть ими.

Лишь однажды молодая женщина сделала исключение для подарка Скилура — драгоценного браслета с замысловатым рисунком, который с первого дня всегда был на ее запястье.

Лидия автоматически потянулась к нему пальцами — и обомлела.

Браслета не было!

Как кошка, она вскочила со своего места и опрометью пронеслась по жилищу, опрокидывая все вокруг, и разворошила спальное ложе.

Подарок Скилура будто провалился сквозь землю.

Лидия в отчаянии наморщила лоб, стараясь припомнить, где и при каких обстоятельствах она могла обронить бесценную для нее вещицу. Еще вчера вечером браслет был надет на ее руку. Она нервно прикасалась к нему, когда разговаривала с актером, и представляла, как размахнется и вонзит кинжал в его тщедушное и вместе с тем грузное тело.

Драгоценный браслет словно прибавлял ей сил и помогал отбросить последние сомнения.

Однако она вовсе не была убеждена, что браслет оставался на запястье, когда с актером было покончено.

Оставалось две возможности: либо Лидия обронила подарок Скилура в пучину, когда со скалы пыталась увидеть, как море поглотит тело предателя, либо (от этой мысли молодую женщину прошиб пот)… либо браслет остался лежать возле полузасыпанной ямы, ставшей могилой для молодого воришки.

Если так, необходимо было со всех ног бежать на каменистую гряду, где все и случилось, чтобы опередить тех, кто неизбежно появится на месте преступления.

Лидия накинула на тело легкую тунику и осторожно выскользнула из жилища. Увлеченные игрой дети не заметили ее ухода.

Запыхавшись от быстрой ходьбы, она миновала городскую черту и по каменистой тропинке направилась к цели.

На счастье, дорога была пустынна. Вокруг — ни души, лишь у горизонта, в голубом морском мареве, были видны покачивающиеся рыбачьи шлюпки.

Она уже благодарила богов за то, что без помех добралась до места, как вдруг ее ушей достиг звук колокольчика. Лидия метнулась в сторону и исчезла в камнях.

Звук повторился, а затем зазвучали приглушенные голоса. Молодая женщина осторожно подкралась поближе и выглянула из своего укрытия.

Подле ямы стояли трое: старик-пастух, которого Лидия не раз встречала на травянистом пастбище, когда он скликал по вечерам стадо овец, торговец рыбой, громко расхваливавший на рынке свой залежалый товар, и еще один мужчина, — его молодая женщина видела впервые.

Глупая овца, тыча мордой в камни, пыталась освободиться от веревки, один конец которой был надет ей на шею, а другой сжимал старик пастух.

Тяжелый колокольчик позвякивал на свисавшем с шеи конце веревки.

— Это он, я точно знаю, — твердил торговец рыбой, торопливо покачивая головой, — я часто видел его на рынке, когда он пытался стянуть у кого-нибудь круг сыра или амфору с молодым вином.

Я сам не разгонял его, но, в сущности, он был безобидным малым. Уж не знаю, кому он мог так досадить…

— Совсем мальчик, — сказал пастух, — я знаком с его отцом. Сын выбрал не ту дорожку, и отец порвал с ним всякие отношения. По-моему, они даже не виделись в последние годы…

— С какими людьми он якшался? — спросил неизвестный.

— Его наставник не так давно умер, — сообщил пастух, — а про других его знакомых я не слыхал.

— У него была любовница?

— Вряд ли. Наставник был ревнив; я не думаю, чтобы несчастный мог с легкостью заводить интрижки на стороне. Он ведь целиком зависел от благодетеля и в случае чего оказался бы на улице — без денег, без средств к существованию. Я слыхал, как однажды он бахвалился, что побывал в лупанарии и насладился тремя гетерами сразу, а наставник жестоко избил его, потому что все эти речи были ложью, и только ложью. У мальчика не было лишнего асса, чтобы купить себе чашу вина, не то что ласки гетер…

— И все-таки в убийстве замешана женщина, — мрачно произнес неизвестный. — Это очевидно.

Лидия с ужасом увидела, как он поднес к глазам и стал внимательно рассматривать небольшой, поблескивающий на солнце предмет.

Это был ее браслет, подарок Скилура.

— Я передам эту штуку его отцу, — помедлив, сказал неизвестный. — Вряд ли у нас найдется много женщин, которые носили бы такие дорогие вещи. По браслету вполне можно отыскать убийцу. В конце концов, если отец захочет отомстить за смерть сына, это его право. Нам же остается лишь перенести тело на кладбище и предать земле согласно обычаю… Овца запрокинула голову и протяжно заблеяла.

Лидия почувствовала, как озноб пробрал ее с головы до кончиков пальцев.

Она была в западне.

ХЛЫСТ

— …Но я действительно ничего больше не знаю, гражданин начальник! — восклицал Ярошенко, отирая со лба крупные капли пота тыльной стороной ладони. — Понимаю, что в это трудно поверить, но войдите в мое положение!..

— Ваше положение — ваших рук дело, — довольно холодно отрезал Порогин, — и входить в него я не собираюсь.

— Гражданин начальник, вы должны мне верить! — настаивал Ярошенко.

Было видно, как трудно дается ему это обращение «гражданин начальник», которое сам привык выслушивать из уст задержанных.

Битый час шел допрос Ярошенко, и все без толку. Точнее было бы сказать: допрос стоял на одном месте.

— Итак, вы продолжаете утверждать, что не знакомы с руководителем группировки, в которую входили? — произнес Порогин.

— Именно так, незнаком, — поспешно закивал Ярошенко.

— Александр Дмитриевич, вы же взрослый человек, я просто удивляюсь. Представьте, что это вы меня — не я вас, а вы меня — допрашиваете, и я вам в качестве показаний рассказываю: никого не знал, ничего не видел, денег не получал, преступления не совершал. А у вас на руках документы, и в них такие суммы — Рокфеллеру мало не покажется…

Ярошенко тоскливо вздохнул и вновь вытер пот со лба.

Игорь внимательно поглядел на него, выдерживая паузу, и продолжал:

— Следствием установлено, что за рассматриваемый отрезок времени вами и вашей семьей был сделан ряд дорогостоящих покупок. Дача на Дмитровском шоссе…

— Это не я, это тесть купил! — пылко возразил Ярошенко.

— На пенсию?

— У него были сбережения!

— Следствием установлено, что все сбережения Катайцева Андрея Антоновича были обесценены в результате экономической реформы девяносто второго года: семь тысяч триста двадцать восемь рублей шестьдесят четыре, копейки. Вот соответствующий документ из сберегательной кассы, а вот, — Порогин сделал поспешный жест, чтобы не дать Ярошенко произнести заведомую ложь, — вот объяснительная записка, подписанная Катайцевым А. А., проживающим по адресу… Словом, узнаёте руку тестя?…

Ярошенко мрачно поглядел на разлинованный листок с кривыми строчками.

— Не хотите читать, не надо, — пожал плечами Игорь. — Смысл записки сводится к тому, что никаких сбережений, помимо вклада на книжке, у Катайцева не было. Дача была куплена вами, на ваши деньги и для вашего же пользования и лишь фиктивно записана на тестя. Желаете опровергнуть?

— Гражданин начальник, — вновь занудил арестованный милиционер, — я на дачу двадцать лет копил…

— А на машину «вольво» новейшей модели?

Ярошенко вздохнул.

— А как насчет евроремонта и покупки соседних с вашей квартир на лестничной клетке? — продолжал допытываться Порогин. — Рыночную стоимость сделки даже наши видавшие виды эксперты затрудняются оценить с точностью плюс-минус двадцать тысяч долларов. Около ста пятидесяти штук, никак не меньше, верно?

Ярошенко громко засопел.

— И вы хотите убедить меня, что совершенно безвозмездно помогали неизвестному махинатору, проворачивавшему с вашей помощью миллионные сделки?…

— Я его действительно не знаю, вот те крест, слово коммуниста! — выпалил арестованный и залился горячечным румянцем.

Порогин улыбнулся.

— Грустно, — наконец сказал он, — очень грустно, что мне приходится говорить офицеру милиции о последствиях подобной неразговорчивости.

Александр Дмитриевич, ну подумайте хорошенько, ради чего вы скрываете человека, который так вас подставил!.. Он ведь подставил вас, это точно. Бросил на произвол судьбы. Взвалил на вас с десяток статей Уголовного кодекса, а сам ушел в водоросли, как угорь, — ищи его, свищи!.. В ваших интересах предоставить следствию наиболее полную информацию об этом человеке. Иначе, вы же понимаете, вам придется отвечать за его преступления, — а у вас и своих предостаточно…

Ярошенко слушал, угрюмо наклонив голову.

Капли пота катились по его одутловатому, бледному лицу и падали на колени, оставляя на брюках темные круглые следы.

— Но я действительно мало что знаю, гражданин начальник, — пробормотал он.

— Ага. Теперь уже «мало что». «Мало что» — это уже кое-что, — скаламбурил Порогин. — Не так давно вы утверждали, что вообще ничего не знаете. Итак?…

Ярошенко покосился на лежащие перед следователем мелко исписанные листы бумаги.

— А вы внесете мои показания в протокол? — опасливо поинтересовался он.

— Разумеется.

— И запишете, что это было чистосердечное признание?

— Если это действительно будет признание…

— Тогда пишите. — Ярошенко зачем-то поднял и поднес к самым глазам свои тяжелые широкие ладони, будто внимательно изучал нанесенный на них природой рисунок линий жизни. — Мы переправляли на Юго-Восток лекарства, презервативы, внутриматочные спирали… словом, всякую мелочь, которая здесь стоит недорого, а там — вдесятеро больше. От меня требовалось только одно: закрыть глаза на внеплановый рейс и отправить в качестве сопровождающих нескольких моих людей, для надежности.

— Погодите, как — ваших людей? Они что, в свободное время летали?

— В рабочее, — еле слышно произнес майор. — Утром приходили на дежурство, улетали, а вечером…

— Ясно. Дальше — про самолет.

— Как правило, самолет приземлялся где-нибудь в тропиках, на секретном аэродроме, его быстро разгружали и отправляли восвояси…

— Пустым?

Ярошенко помялся и нехотя сообщил:

— Не всегда. Иногда везли груз.

— Какой? — напирал Порогин.

— Ну… например, драгоценные камни… Я толком не знаю. Не интересовался.

— От кого вы получали инструкции?

— Не знаю.

Игорь с раздражением отшвырнул прочь карандаш.

— Но я и вправду не знаю, гражданин начальник, поверьте! — взмолился несчастный начальник отделения милиции аэропорта. — Мне звонили по телефону и называли время вылета, номер борта и прочее. Оставалось лишь точно следовать распоряжениям.

— Кто звонил: мужчина… женщина?

— Мужчина, по-моему. Хотя… — Ярошенко помедлил. — Вы же знаете, гражданин начальник, сейчас такие женщины пошли, пьют-курят, голос погрубее, чем у мужика, бывает. Может, и женщина. Но скорее, мужчина.

— Он не представлялся?

— Я узнавал его сразу. Между собой мы его прозвали Хлыстом.

— Почему?

— Ну голос у него такой. Резкий. Никогда не здоровался. Сразу выкладывал, что к чему, и бросал трубку.

— Каким образом с вами расплачивались?

Ярошенко хотел было вновь занудить насчет собственного бессребреничества, но наткнулся на суровый взгляд Порогина и, обреченно вздохнув, проговорил:

— Деньги лежали в камере хранения. Хлыст звонил мне и называл номер ячейки и шифр. Я шел и вынимал пакет.

— Вы никогда не пробовали вычислить, кто оставляет деньги? — недоверчиво прищурился Игорь.

— А зачем? — удивился Ярошенко. — Сами понимаете: много будешь знать, скоро состаришься.

— Оригинальная мысль. — Порогин что-то быстро записал в протокол, затем, подумав, поинтересовался: — А что касается сопровождающих документов?…

— Их тоже оставляли в камере хранения. Документы были оформлены по всем правилам, комар носу не подточит. Если честно, поэтому я и позволил себе ввязаться в эту историю, — жалобным голосом добавил подследственный. — Если документы в порядке, думаю, какой убыток государству? — Никакого! А мне к зарплате прибавка. Зарплаты у нас сейчас мизерные, ребенку конфет не купишь, я уж об остальном не говорю. Все вокруг богатеют, а честному труженику нельзя, что ли?

— Честному — можно, — усмехнулся Порогин, — да только вы тут при чем?…

Ярошенко насупился.

— Я в милиции двадцать пять лет с гаком… Вы еще пешком под стол ходили, когда я…

— Про боевые заслуги расскажете на суде, — безапелляционно перебил следователь. — Прочтите и распишитесь здесь и здесь. На сегодня все.

Арестованный тяжело поднялся со стула, укоризненно поглядел на Игоря, расписался под протоколом допроса, не читая, и направился к двери, за которой уже возник молодцеватый конвоир.

— До свиданьица, — буркнул Ярошенко на прощанье.

Эта фраза, впрочем, была адресована не Порогину, а женщине средних лет, сидевшей в дальнем углу комнаты с газетой в руках.

Женщина поспешно оторвалась от газеты и с хлопотливой улыбочкой закивала: мол, до свидания, всего хорошего!

— Что скажете, Клавдия Васильевна? — спросил Игорь, когда дверь за арестованным закрылась.

Дежкина — а это была именно она, — не торопясь, обстоятельно сложила газетный лист, запихнула его в хозяйственную сумку, из которой торчали папки с бумагами, хвост петрушки и еще всякая всячина, и пересела поближе к столу следователя.

— Что скажу? Скажу, что ты возмужал, Игорек. Как говорится, не мальчик, но муж. Знаешь, это приятно, когда наблюдаешь за собственным учеником, а он такой молодец, настоящий профессионал. Как говорил мой старый учитель, Дальский, глядя на хорошего ученика, давишь в себе сентиментальную слезу. Ну это так, к слову, — улыбнулась она раскрасневшемуся от удовольствия Порогину. — Что же касается дела… По-моему, много странного…

— Мягко говоря! — подхватил Игорь, которому не терпелось продемонстрировать наставнице, какое сложное следствие ему поручено. — Контрабанда в особо крупных размерах, злоупотребление служебным положением и все такое, но не только! Эта шайка-лейка действовала уже несколько лет. Организация — на самом высшем уровне. Правильно Ярошенко сказал: комар носа не подточит. Представьте себе, минимум раз в неделю из Шереметьева вылетал доверху груженный лекарствами самолет и направлялся куда-нибудь во Вьетнам. Там те же самые лекарства. стоят раз в десять — пятнадцать дороже, представляете себе! Клондайк, Эльдорадо!.. А назад они везли не только драгоценные камушки, это Ярошенко поскромничал. Камушки, Клавдия Васильевна, это цветочки. Главное, они везли наркотик-сырец и сплавляли его здесь за бешеные деньги. Во как!

— Лихо, — покачала головой Клавдия. — И что, никаких зацепок?

— Представьте себе. Документы в полном порядке. Все шито-крыто. Но в ФСБ давно заинтересовались, откуда появился новый канал наркотиков. Полгода назад в отделение милиции Шереметьевского аэропорта внедрили двоих агентов. И что вы думаете?…

— Что? — спросила Дежкина, хотя уже заранее знала заготовленный Игорем ответ.

— Оба вскоре пропали! — торжествующе выпалил Порогин. — Как в воду канули! Ни слуху ни духу.

— Двойное убийство?

— Вероятно. И при этом — никаких улик. Никаких следов. Разумеется, никаких тел.

— То есть трупы не найдены?

— Именно?

— Ничего себе, — пробормотала Клавдия, — прямо Бермудский треугольник какой-то… И что же? — спросила она Игоря. — Ты считаешь, что этот твой Ярошенко и есть главарь банды?

Тот пожал плечами.

— Вряд ли, — не очень уверенно сказал он. — Слабоват для таких дел. Пешка.

— Стало быть, — произнесла Дежкина, уловив ноты сомнения в голосе ученика, — ты не склонен верить в историю про телефонного организатора?

— Верь не верь, а факты говорят сами за себя. Я допросил всех арестованных милиционеров, и все они твердят о неком Хлысте, который управлял предприятием. Кое-кто, вот как Ярошенко, разговаривал с ним по телефону. Но в глаза — никто не видел.

— Слишком абсурдно для того, чтобы быть неправдой. Обычно ложь обставляется куда более искусно.

— Вот и я так думаю, — обрадованно подхватил Порогин.

— Что ты собираешься предпринять?

Он сник.

— Не знаю. По крайней мере, пока. Ни единой зацепки. Милиционеры, с ними все ясно, они у меня под колпаком… а вот Хлыст…

— Хочешь совет? — словно невзначай обронила Дежкина. — Не суетись. Продолжай допросы и не выпускай арестованных из-под контроля. Замкни все на себя. На карту поставлено слишком многое, чтобы этот Хлыст, кто бы он ни был, долго оставался в тени. Мне кажется, он попытается наладить с тобой контакт. У него есть деньги и прибыльное предприятие, которое поставлено под угрозу. Он должен попробовать купить тебя, чтобы вернуть все на круги своя.

— Вы думаете? — неуверенно пробормотал Порогин.

— Жди. И не суетись. Он скоро объявится — с деньгами и выгодными предложениями. Он не привык отступать, судя по всему.

— Скоро появится? — недоверчиво переспросил Игорь. — Вы думаете?…

— И даже скорее, чем ты предполагаешь, — решительно проговорила Клавдия.

НЕУДАЧНИК

Собиралась впопыхах. А поначалу совсем хотела отказаться. Ну куда ей лететь? В какой еще Копенгаген? На какой еще конгресс юристов? У нее забот выше крыши. С этим Козявиным вдруг все повернулось не так просто, как казалось сначала. Теперь — Виктор. Муж и всегда-то был без царя в голове, но тут, накануне своей выставки, вообще стал нестерпимым. Нет, не потому что целыми днями пропадал в своей мастерской, не потому что и ночевать иногда не являлся — Наташа понимала: человек работает. Но вдруг какая-то полезла из Виктора спесь — не приведи Господь. На ее работу он стал смотреть даже не свысока, а с такой брезгливостью, словно Наташа ездила по улицам с огромным сачком и вылавливала бездомных собак, а потом сама спускала с них шкуру. Впрочем, с Виктором хоть кое-как разобралась. Инночку решила оставить маме. Всего-то на пару дней. Но тут, скорее случайно, заглянула в программу конгресса и ахнула — «Проблемы смертной казнив системе правосудия конца двадцатого века». Но и это еще не все. В качестве докладчиков выступали виднейшие юристы Европы и Америки, а среди них — «кандидат юридических наук Клюева…».

Наташа за голову схватилась. Да что это такое?! Почему ее не предупредили? Да что она там станет говорить? Да это же позор на всю Европу и Америку.

Меньшов и слушать ничего не стал:

— Ничего-ничего, не боги горшки… Да это за честь!.. Мы им покажем!..

Словом, езжай, милая, отдувайся за всех российских юристов.

А тема действительно была непростой. Европейские страны соглашались принять Россию в свое сообщество только на том условии, что у нас будет отменена смертная казнь.

Наташа обо всем этом прекрасно знала. Знала, зачем ее посылают. Она сама всегда говорила: нет, еще рано, еще страна не может себе этого позволить. Теперь вот надо отстаивать свою точку зрения на мировой арене.

Словом, собралась кое-как, побросала в чемодан свои старые аспирантские работы, кое-что из журнальных публикаций. Чмокнула в щеку своего уже почти забронзовевшего супруга и отправилась в Шереметьево на самолет. Все это в какой-то смутной тревоге, озабоченно и даже как-то обреченно. Нечего ей там делать, в этом Копенгагене. Нечего ей сказать сытым европейцам. Да, она считает — не как юрист, как человек, — что, пока по России бродят ублюдки, которым убивать даже в удовольствие, смертная казнь для них — последняя возможность покаяться.

Таможню прошла быстро, а вот когда уже садилась в автобус, который должен был отвезти в самолет, вдруг бросился ей в глаза странный человек: по виду бравый гусар, даже с густыми усами, но в такой смешной форме синюшного цвета, такой вообще здесь неуместный, такой потерянный, что подумала: интересно, как сюда попал этот кавалерист?

А в Копенгагене, как только спустилась с трапа, все заботы отлетели вмиг и стало как-то покойно и даже скучновато. Все чисто, все гладко, все размеренно, все улыбаются, никто не торопится, а потерянных лиц не видать.

Конгресс начинался на следующий день.

Наташино выступление было назначено на послезавтра. Она все-таки надеялась отменить доклад. Хотя понимала, что вряд ли удастся.

Но, в первую очередь, — по городу. С некоторых пор Наташа видела цель жизни только в том, чтобы тяжким, нервным трудом накопленные деньги, если от них оставалась хоть кроха, отложить на путешествие. Конечно, особенно на прокурорскую зарплату не попутешествуешь… Но после защиты кандидатской ее работами стали интересоваться на Западе, начали приглашать с докладами, печатать… И она увидела мир.

В Копенгагене толпы туристов носились от одной достопримечательности к другой, лопотали по-английски, по-японски, по-французски, была группка с русскими лицами. Наташа их почему-то сторонилась. А примкнула к немцам — ухоженным, седым старичкам, которые могли по пятнадцать минут простаивать возле какой-нибудь мемориальной доски или клумбы.

Наташа начала слушать гида, но понимала через пень колоду, все-таки немецкий она знала нетвердо.

— И это совершенно не соответствует действительности, — вдруг услыхала она над самым ухом английскую речь.

Наташа мило улыбнулась недовольному джентльмену и продолжала вслушиваться в рассказ гида.

— Иисусе, что он несет?! — снова возмутили джентльмен.

Наташа несколько отодвинулась от скептика — не дай Бог подумают, что она с ним.

Но джентльмен вдруг вышел на середину и обратился прямо к гиду:

— Простите, сэр, вы говорите по-английски?

— Да, немного, — улыбнулся гид. — А чем я могу вам помочь?

— Не сделаете ли вы такую любезность, не перестанете ли нести полную чушь? — очень вежливо ответил джентльмен.

— Простите?… — все еще продолжал улыбаться гид. Немцы с интересом смотрели на джентльмена. Развлечение обещало быть интересным.

— Кто вам сказал, что Копенгагенский университет основан в 1429 году?

— Сэр, это известно каждому датчанину, — с достоинством парировал гид.

— Значит, все датчане такие… — джентльмен подобрал слово помягче, — необразованные?

— Простите, сэр, — уже начал выходить из себя гид.

— И не надейтесь, — отмахнулся джентльмен. — Сведения ваши устарели лет двадцать назад. Хроники того времени признаны учеными всего мира искусной подделкой. И ради чего, собственно, майне герр унд фрау? — повернулся джентльмен к немцам. — Ради каких-то несчастных трех лет. Чего уже им так хотелось привязать дату именно к двадцать девятому году — не знаю. Но университет в самом деле был основан в тридцать втором году.

— Нет, в двадцать девятом, — уже вышел из себя гид. — Пожалуйста, можете прочитать в проспекте! — И он ткнул под нос джентльмену яркую книжечку.

— Ха-ха-ха! — сказал джентльмен. — У моего прадедушки было написано, что он родился в первом году. В паспорте, заметьте. В официальном документе! А вы мне тычете рекламный буклетик. А кстати, дайте-ка его сюда.

Джентльмен раскрыл проспект и стал читать его, чуть ли не каждую фразу прерывая хохотом. Казалось, он читает не сухой текст, а сборник анекдотов.

Гид постарался побыстрее увести немцев. А Наташа осталась.

— Простите, а на чьих работах основаны ваши утверждения? — спросила она.

— На моих собственных, — грубо ответил джентльмен.

— Так вы историк?

— Именно.

— И как вас зовут, если не секрет?

— Леринг. Джеймс Леринг.

— Наталья Клюева. К сожалению, не читала ваших работ. Где вы печатались?

— Ой, оставьте, — пренебрежительно махнул рукой Леринг. — Если хотите познакомиться, так и скажите.

— Еще чего! — по-русски сказала Наташа. А по-английски добавила: — Вы из Америки?

— С чего вы взяли? Я — англичанин!

— Манер — маловато.

— Как маловато?

— Да, собственно, вообще нет. Прощайте.

И она двинулась вслед за немцами, которые быстро удалялись, то и дело оглядываясь на джентльмена.

— Постойте! — остановил Леринг Наташу. — Извините. Я просто был не в себе. Терпеть не могу, когда перевирают историю.

— Я тоже, — осадила его Наташа. — Боюсь, что только в этом мы согласны.

— Да я вправду занимался историей Датского королевства! — разгорячился джентльмен.

— Странно, что вы не преподаете в этом университете, а читаете лекции на улице.

— А вы думаете, какому-то народу очень хочется знать о себе правду?

Наташа подумала, что англичанин прав. Особенно русский народ что-то не очень тянется к правде о себе. И так легко все забывает.

Только сейчас она внимательно к нему присмотрелась. Да, действительно, неудачник. Длинные волосы, маленькие очочки на носу, широченный пиджак и мятые брюки. К таким людям она всегда относилась особенно нежно.

— Не хотите выпить чашку кофе? — спросила она.

— Хочу, конечно.

— Пойдемте, я угощаю.

— Спасибо, — ничуть не смутился англичанин.

В кафе он как-то вдруг сник, больше уже не говорил об истории, кажется, просто наедался.

— А вы что… как это… «новая русская»?

— Нет, я тут по делам.

— Какие тут могут быть дела? Скука, провинция Европы. Вы в Москве живете?

— Да.

— Вот там, я слышал, интересно. Хотел бы побывать.

— Приезжайте, — дежурно ответила Наташа.

— Вы приглашаете? — вдруг встрепенулся джентльмен.

«Ну вот, ляпнула на свою голову, — подумала Наташа, — теперь придется приглашать».

— Да, приезжайте, мы с мужем будем очень рады.

Англичанина упоминание о муже ничуть не смутило, наоборот, он тут же заявил:

— А что, если я приеду с женой?

«Этого еще не хватало, — подумала Наташа. — Почему без детей, без бабушек и дедушек?»

Джентльмен оказался дотошным и тут же взял у Наташи адрес и обещание прислать ему вызов. В качестве своего адреса назвал абонентский ящик в Лондоне.

Потом они гуляли по улицам тихого, почти патриархального Копенгагена, а англичанин очень живо описывал свои исторические открытия по поводу той или иной достопримечательности.

Только когда уже начало смеркаться, Наташа вспомнила, что хотела зайти в оргкомитет конгресса и отменить свое выступление.

— Простите, у меня срочное дело, если вы меня проводите, я быстро, — почему-то сказала она, хотя поначалу решила, что вот есть хороший повод распрощаться с джентльменом.

— А куда вам?

— Во Дворец конгрессов.

— Ах, это современное убожество?! — скривился англичанин. Наташа уже решила, что он сейчас откажется сам. — Ну что ж, поехали.

До дворца добрались в момент. Но в оргкомитете никого уже не было. Только секретарша сказала:

— Профессор Колтановакер будет завтра.

Впереди был целый вечер.

Наташа оценивающе посмотрела на своего непрошеного кавалера и предложила:

— Пойдемте в оперу.

Она никогда не думала, что человек может так весело, так заразительно и так долго смеяться.

— В оперу?… — сквозь смех спрашивал Леринг. — В датскую?… Слушать датские голоса?… Ой, не могу!.. Вы меня уморить решили, миссис Натали.

Наташа тоже невольно стала улыбаться. Действительно, откуда в этой сухой стране могут быть настоящие оперные голоса. Не Италия же.

— Вы знаете, а мне нравится, — тем не менее настояла она.

— Странный вкус, — поморщился Леринг, но в оперу таки пошел.

Давали «Пер Гюнта». И пели здорово. Голоса были, да какие! Нет, в них не было итальянской сочности, но была такая мудрая глубина, такая скорбь, что Наташа ничуть не пожалела времени. Леринг, кажется, тоже смирился, во всяком случае, очень быстро перестал отпускать колкости и заслушался музыкой.

После спектакля Наташа позволила ему проводить себя до отеля и протянула руку для прощания.

— А разве мы не поднимемся к вам? — с полным недоумением спросил Леринг.

— А разве мы поднимемся ко мне? — в тон ответила Наташа.

Из номера позвонила в Москву. Почему-то дома никто не брал трубку. Позвонила Виктору в мастерскую — тишина.

Только мама ответила.

— Ната, как ты там? — Затараторила она. — У нас все в полном порядке. Инночка спит, поела и спит как суслик…

Откуда мать знала, как спит суслик?

Наташа быстренько рассказала о первых впечатлениях — о Леринге, естественно, ни слова, — целую, обнимаю.

Легла спать, и последней мыслью было: где там сейчас этот неудачник? А кто: муж или Леринг, так и не додумала.

ЛИЦО БЕНДЖАМИНА ФРАНКЛИНА

У Чернова был выходной.

Как-то так получалось, что у них с Катюшей выходные не совпадали. Скользящие графики скользили по-разному.

Катюша совсем недавно выучилась водить, с грехом пополам получила права, и каждый раз, когда она ехала на работу одна, Григорий волновался. Впрочем он был в какой-то степени фаталистом. От судьбы не уйдешь.

И ему самому не уйти от судьбы. Надо давать взятки учителям. Интеллигентные взятки — сервизы, шоколадные наборы… Как это мучительно, постыдно, неловко… Чернов всячески оттягивал этот день, но сейчас ждать уже было нельзя. До экзаменов осталось десять дней.

Антона теперь водили в школу за ручку, иначе у парня постоянно возникала патологическая тяга свернуть в подворотню не доходя до школьного двора.

Чернова удивило, что учителя принимали его дары с каким-то невозмутимым спокойствием (никаких суетливых движений, оглядываний по сторонам). Значит, привыкли. А вот Григорий чувствовал себя отвратительно, он отводил взгляд и невольно краснел. Одно его оправдывало в собственных глазах: сына вроде бы допускали к экзаменам и чуть ли не гарантировали железную тройку.

Вернувшись домой, Чернов первым делом метнулся в туалет, поднял крышку сливного бачка, вынул полиэтиленовый сверток. Ему было приятно держать ЭТО в руках. Физически приятно. Легонько подрагивало сердце и холодело внизу живота.

Двадцать тысяч американских долларов — увесистая пачка стольников, скрепленных резинкой для волос. Двести изображений усталого лица Бенджамина Франклина. Сумма, которую Григорий вряд ли заработал за всю свою предыдущую жизнь. Фантастическая сумма. Это новая машина, или новая мебель, или дачный участок, или… Фантазировать можно до бесконечности.

Но за что? За какие заслуги перед отечеством? Что-то не сходится… Это уже даже не смешно. Впрочем, саму возможность, что это была чья-то шутка, Чернов уже отмел начисто. Таким юмором мог обладать только пациент психиатрической лечебницы, а таких знакомых у Григория не было.

За что?

Может, конверт предназначался вовсе не ему? Опять не сходится. Почтовый ящик его, да и телефонный звонок…

Может, перепутали его с кем-то? Но хорошо это или плохо? Смотря с кем перепутали…

Григорий ни словом не обмолвился с родными о странной находке. Почему-то вдруг почувствовал страх. Страх непонятный, запретный, почти мистический. Объяснить-то он все равно ничего толком сможет.

Да и Катерина в последние дни стала какой-то нервной, он иногда ее просто не узнавал. Один раз даже поссорились крепко. Что-то там у нее на работе стряслось, что ли…

А если закопать? Выехать за город и закопать в лесу? Не забыть бы только место пометить. Нет, не то… Так нельзя. Это не его деньги. Их надо вернуть владельцу. Но кто этот владелец?

Третий день ждал Чернов телефонного звонка, но загадочный абонент не объявлялся. Ситуация становилась все более и более абсурдной и… опасной. В последнее время Григорий уяснил для себя, что в наше неспокойное время иметь большие деньги — это очень опасно. Каждый день по телевизору сообщают — убили того банкира, начинили свинцом другого… Но он же не банкир! Он всего лишь конный милиционер в отставке!

А вдруг это каким-то образом связано с облавой? Ведь совпадение, по сути дела, невероятное. Сначала подкинули доллары, а на следующее утро устроили шмон в аэропорту.

Хлопнула входная дверь. Чернов вздрогнул. Нервишки стали никуда. Поспешно сунул пакет в тумбочку.

Катерина сначала прошла на кухню, потом заглянула в комнату.

— Ну ты что? — спросила, как спрашивают больного.

— Да так… — неопределенно ответил Чернов. «Сказать или не сказать?…»

Катерина села рядом, положила голову на плечо мужа.

— Я на тебя последние дни гыркала… Ты прости… У нас такие неприятности…

Чернов погладил жену по голове.

— Я знаю…

— Каждую закорючку в бумагах проверяют… И это же все на нервы, все на нервы… Таскают в прокуратуру по одному и спрашивают, спрашивают…

— Кто таскает? — как бы ненароком спросил Чернов.

— Да следователь, кто ж еще… Молодой такой, мальчишка совсем… Нет, он-то ничего… Внимательный…

— Следователь? — снова осторожно спросил Чернов.

Катерина мягко улыбнулась..

— Ну да… Если вы, говорит, вспомните что-нибудь, позвоните… А что тут вспомнишь? Каждый день тысячи…

— Это он дело милиции ведет? — все больше волнуясь, спросил Чернов.

— Так я про то и твержу… — Она достала из сумочки небольшую карточку и положила на' стол. — Культурно все так — визитку дал…

Чернов еле удержался, чтобы сразу не схватить этот небольшой прямоугольничек бумаги. Перевел разговор на что-то другое, даже посмеялся вместе с Катей, но как только она вышла, взял визитку и прочитал: «Игорь Владимирович Порогин. Следователь прокуратуры…»

Телефон, адрес…

Он сидел перед телефоном, не выпуская нежданного богатства из рук. Сидел и затуманенным взором смотрел на самого себя, молодого, статного, прямо-таки красавца. Усищи как у Буденного, прямая спина, парадный мундир с позолоченными аксельбантами, грудь в медалях. Жаль, снимок любительский, не цветной. Когда же это было? Ах да, в шестьдесят девятом. Будапешт, конная спартакиада. И конечно же первое место в общекомандном зачете. Тогда он сидел на Сеньке, беспородном, но удивительно талантливом мерине. А Додоша еще не родился…

Карловы Вары вернулись на свое законное место. А вот Монреаль сгинул бесследно вместе с покупателем-коллекционером, как Антон ни старался его разыскать…

Чернов стал набирать номер. Несколько длинных гудков — и трубку подняли. Ну вот… Прощайте, мои «зелененькие»…

— Игорь Владимирович? Здравствуйте, вас беспокоит…

А что говорить-то?

— Алло?

— Да-да, Игорь Владимирович… Моя фамилия Чернов. Мне необходимо с вами… Да-да, майор Чернов из службы безопасности аэропорта. Кое-какие сведения… Нет, желательно не по телефону. Ах, сегодня не можете… Понимаю…

Следователь Порогин назначил Григорию встречу на следующий день, в десять ноль-ноль, в прокуратуре.

Чернов не выдержал уже вечером, обо всем рассказал Катюше. Она долго переводила ошарашенный взгляд с мужа на деньги и обратно. Она не верила. Хотела поверить, но не получалось, не укладывалось в голове.

Так он и знал.

— Это правда, Катюш… — неизвестно откуда взявшимся виноватым голосом произнес Григорий. — Сам не могу понять… Случаются же на свете чудеса…

— И что теперь? — От волнения у Кати повлажнели глаза.

— Не знаю… Завтра пойду сдавать…

— Я с тобой!

— Зачем со мной, Катюш?… Я ж не маленький. Да и работа.

— Работа никуда не денется! Я с тобой!

— Тихо ты… — Разминая в руке сигарету, Чернов опасливо обернулся на дверь в коридор. — Тоша услышит, а ему бы не следовало…

Да, с Катюшей было бы как-то спокойнее. Все-таки моральная поддержка.

— Хорошо… На улице, в машине, подождешь…

О ЖИЗНИ И СМЕРТИ

Конгресс шумел, как пчелиный улей. Степенные юристы носились от столика к столику, отмечались, получали карточки гостей и участников. Было полно журналистов, телевидение, какие-то странные личности с плакатами, требующими отменить запрет на наркотики. Наташа с трудом нашла профессора Колтановакера, который оказался женщиной примерно Наташиного возраста и очень милой.

— Что вы?! — замахала она руками. — Никак невозможно отменить ваш доклад. Только его все и ждут. Нет-нет, мы даже перенесли его на сегодня. Собственно, с него и хотим начать дискуссию. Вы уж простите.

Это был удар ниже пояса. Наташа попыталась найти укромный уголок, чтобы набросать хотя бы тезисы. Ох и вгрызутся они в нее! Тут же собрались сплошные абстрактные гуманисты, живущие в тихих и законопослушных странах.

Они и представить себе не могут, скажем, банду Юма, которая убила нескольких человек, убила жестоко и бездушно. И даже без особой надобности, просто так — ради потехи. Это был первый Наташин процесс, когда она потребовала для людей смерти. Да, она мучилась тогда, просто терзалась, ходила к священникам. Но теперь она даже не сомневалась: этим выродкам не место среди людей. А потом были еще процессы, страшные, кровавые подробности, трупы, кровь, издевательства… Да, она требовала высшей меры. Да, она считает, что для России миг всеобщего прощения еще не настал.

В коридорах стало пусто. Конгресс торжественно открывался, а Наташа быстро писала в блокноте о том, что смертная казнь — последняя грань, которая может остановить убийц. Что это единственная возможность очистить страну от подонков, воплотить в жизнь евангельскую заповедь о том, что каждому воздастся.

— Госпожа Клюефф! — вылетел в коридор распорядитель. — Вы где? Вас ждут. Через пять минут ваш доклад.

— Перед смертью не надышишься, — обреченно сказала Наташа по-русски. Встала и вошла в переполненный зал.

Распорядитель проводил ее в первый ряд, помчался в президиум, что-то горячо зашептал Колтановакер.

— Господа, — встала профессор, — чтобы наш конгресс имел твердую и реальную почву, чтобы мы не копались в мелочах и судебных закорючках, я предлагаю сразу перейти к главной нашей теме — проблеме смертной казни. Я приглашаю сюда госпожу Клюеву из России. Она практикующий юрист — прокурор. Кроме того, имеет научное звание — кандидат. Честно говоря, не знаю, как его перевести. Что-то вроде — почти доктор, почти профессор. В России к научным званиям относятся очень бережно. Прошу вас, госпожа Клюева.

Наташа встала и вышла к трибуне. Зал впился в нее ожидающими взглядами. Нет, Наташа не робела… Куда тяжелее выступать в процессах, там взгляды посерьезнее.

— Стало хорошим тоном, — сказала она, — начинать доклады с доброй шутки или анекдота. Мол, все это слова, слова, слова. Жизнь, дескать, серьезнее наших докладов. Но я что-то не настроена шутить. Потому что серьезнее жизни — смерть. А именно о ней я и собираюсь говорить.

Наташа знала, что такое патетическое начало создаст напряжение в зале. Но именно этого и добивалась. Ей хотелось взорвать эту профессорскую сытость, это европейски-американское всезнайство. Ей хотелось, чтобы эти люди наконец поняли: Россия еще не прожила в демократии и пяти лет. У нее не было мучительного пути к человеческому достоинству, она пока что пытается элементарно нажраться колбасы, накупить шмоток, обставить свое убогое жилище, хоть как-то выучить детей. Россия вышла на большую дорогу. А на большой дороге — кто с молитвой, кто с делом, а кто и с кистенем. И законы на большой дороге суровые. Разве американцы не вешали по своим маленьким городкам в начале даже нашего века не убийц, нет, конокрадов, разве англичане не рубили головы, не говоря уж о французах.

Нет, они все забыли, эти абстрактные гуманисты.

Наташа привела страшную статистику особо опасных преступлений по России только за последний год, описала общую криминогенную обстановку, рассказала несколько эпизодов из собственной практики. Зал слушал в напряженном молчании. Собравшиеся понимали, к чему она клонит, поэтому ее аргументы как бы пролетали мимо их ушей.

— Нет, я не намерена шутить сегодня, — сказала Наташа, закрывая блокнот. — Нам сегодня очень тяжело. Но и плакать я не стану. Россия вырвется. Не сразу, не завтра, но вырвется. Я очень надеюсь на вашу помощь, господа. Благодарю.

И она стала спускаться со сцены.

Зал, готовый взорваться негодованием, растерянно молчал.

— Простите, госпожа Клюева, — вскочила профессор Колтановакер, — но из вашего выступления мы так и не поняли: вы «за» смертную казнь или «против»?

— Я?… — остановилась Наташа. — Я — «против».

Это вылетело неожиданно даже для самой Наташи. Это была первая мысль. Это была совсем не та мысль, которую она готовилась донести конгрессу. Но она вдруг поняла, что не оговорилась. Что именно этого она хочет для России.

Раздались робкие аплодисменты, которые, как когда-то говорилось в официальных докладах, переросли в овацию.

— Но позвольте, нам представляли вас как ярого поборника смертной казни. Вы что, изменили свою точку зрения? Как это может быть? — не отставала Колтановакер.

— Достоевский когда-то выразился в том смысле, что человек, на протяжении жизни ни разу не изменивший своих убеждений, безнравственен, — мягко улыбнулась Наташа.

Она спустилась в зал. Кто-то жал ей руки, кто-то спрашивал, где можно приобрести ее книги, кто-то интересовался журнальными публикациями. Какая-то расфуфыренная дама представилась корреспондентом Си-Эн-Эн и стала договариваться об интервью.

Но Наташа даму не слушала, потому что после объявления Колтановакер: «Слово имеет почетный гость конгресса профессор Эжен Леру», — к трибуне выбежал… Леринг.

Сказать, что Наташа удивилась, будет явным преуменьшением. Она была в шоке.

Господи, Эжен Леру! Тот самый! Еще в университете она зачитывалась его книгами по римскому праву, а потом, в аспирантуре, штудировала его теорию косвенных доказательств. И этот серьезный человек вчера весь день дурил ей голову! Мамочки, она ведь даже кормила его!

Наташа поняла, что сейчас на нее начнут оборачиваться, таким красным стало ее лицо.

Впрочем, зал действительно обернулся к ней, но потому, что Леру тыкал в нее пальцем с трибуны.

— И мы хотим, чтобы Россия отказалась от смертной казни? — вопрошал он присутствующих. — Да мы умолять их должны оставить эту меру наказания. Вы хотите, чтобы улицы цивилизованной Европы наводнили… как это… «новые русские»? Вы думаете, их можно будет остановить? Вы думаете, на их лицах написано будет «убийца»? Вы посмотрите на госпожу Натали. Вот перед вами русская. У нее что, хвост есть? Что вы вообще себе думаете, сытые профессора? Давно вы сидели на процессе? Давно рассматривали фотографии расчлененных трупов? Ах, как это легко быть гуманистами, если каждая соседка на вашей улице считает своим гражданским долгом заявить в полицию, что вы неправильно припарковали свой велосипед, если мы в школе проводим уроки законности, где дети выходят на улицы и ищут правонарушения. Кто больше нашел — получает отличную отметку…

И дальше в том же духе Леру нес черт знает что о необходимости возродить смертную казнь повсеместно.

Скандал был грандиозный.

Колтановакер бледнела и краснела, так что на Наташу уже никто внимания не обращал.

Пока она сама не обратила на себя внимание.

— Господин Леру, наверное, очень прямолинейно воспринял мой призыв к юристам всего мира о помощи, — сказала она, поднимая руку. — Честно говоря, я имела в виду нечто другое. В России и так полно последователей ветхозаветной заповеди «око за око». А если это шутка, то мне, господин Леру, просто противно. Я не сторонник черного юмора.

В зале стихло. Эксцентричного Леру уважали и даже боялись. С ним могли спорить, но вот так, как мальчишку, одергивать — упаси Бог.

Леру некоторое время хлопал глазами.

— Вы хотите сказать…

— Противно, профессор, — перебила Наташа.

Он поймал ее возле отеля.

— Я — старый дурак, — сразу перешел он к делу. — Я пришел извиниться. Вы можете не приговаривать меня к смерти?

Наташа улыбнулась.

— Заигрался, честное слово. Просто увидел вас на площади и… Ну, словом, вы мне понравились. Знаете, в таких случаях начинаешь делать глупости. Просто очень хочется обаять.

— Сейчас у вас получается лучше, — сказала Наташа.

— Я уезжаю сегодня. Вот вам мой парижский адрес. Если что, звоните или приезжайте.

— С мужем? С детьми? — иронично уточнила Наташа.

— Даже с бабушками и прабабушками! — расхохотался Леру.

Когда через три дня вернулась в Москву, спустилась с трапа, почему-то невольно поискала в стайках работников аэропорта того потерянного кавалериста — усача не было…

ВЗЯТКА

Ему навстречу поднялся совсем еще парень, и тридцати нет. Надо же, а уже самостоятельно ведет дело. Наверное, способный. Или пробивной.

— Чернов? — Порогин закрыл папку с какими-то бумагами, отодвинул ее в сторону. — Присаживайтесь. Что там у вас?

Григорий опустился на краешек стула, сразу достал из кармана кителя сверток. Ему вдруг показалось, что он отрывает следователя от важных дел, что по всяким пустякам тратит его драгоценное время. Тут уж невольно заерзаешь…

«Отдать доллары, и все».

— Вот… — Чернов положил сверток на стол.

Порогин мельком взглянул на сверток, затем устало откинулся на спинку кресла, неторопливо растянул петлю душившего его галстука.

— Это деньги… — гулко сказал Григорий, не услышав, как в стене, за предвыборным плакатом, что-то щелкнуло.

«Все-таки Клавдия Васильевна — гений! — с восхищением подумал Порогин. — Хватит ли на букетик роз?»

— Деньги? — громко переспросил он.

— Да, деньги… Двадцать тысяч долларов… «Хватит на целую оранжерею».

— Мне?

— Вам…

«Чтобы так нагло! Чтобы так ничего не бояться!»

— Мне лично? — На лице следователя появилась ироничная улыбка.

— Ну я не знаю… — пожал плечами Чернов. — Это уж как полагается…

Порогин сложил руки на груди и набычился. Григорий почувствовал себя еще неуверенней и неуютней.

Следователь молчал. Пауза затягивалась.

— Я нашел эти деньги… — вынужден был заговорить Чернов. — Верней, мне их… Странно получилось… Был звонок, незнакомый голос попросил меня заглянуть в почтовый ящик…

«Неужели заподозрил? — забеспокоился Порогин. — Надо бы с ним помягче, пообходительней».

— И вы заглянули?

— Да…

— И обнаружили в ящике этот сверток?

— Обнаружил…

— Так вам эти двадцать тысяч долларов подкинули? — «догадался» следователь.

— Ну… Я поначалу подумал, что это чья-то шутка…

— Ничего себе шуточки.

— Да нет, я про звонок.

— А голос вы не узнали? — утвердительно спросил Порогин.

— Не узнал… Да и не прислушивался особо, не подозревал ведь, что этим все кончится… А потом… Думал, что он перезвонит, как-то разъяснит все…

— Но не перезвонил.

— Нет…

— И долго вы ждали?

— Три дня…

— Три дня, — повторил Игорь, проводя пятерней по взмокшим от жары волосам. — И что же вы делали эти три дня? Ну кроме того, что ждали повторного звонка.

— Ничего не делал, — как-то растерялся Чернов. — А что я должен был делать?

— Присвоить хотелось? — заговорщицки подмигнул ему Порогин.

— И в мыслях не было! — воскликнул Григорий, но, напоровшись на проницательный взгляд следователя, добавил: — Только в первый момент…

«Точно, заподозрил… Как гладко стелет…»

— А почему вы решили передать деньги именно мне?

— Я подумал… Быть может, это как-то связано с Ярошенко… Верней, с тем, что его арестовали… Хотя, если честно, я никакой связи не нахожу…

«Вот это уже ближе».

— Вы были знакомы с Ярошенко?

— Виделись пару раз… Привет — привет… Я ведь только вторую неделю в охране работаю.

— Но все-таки сразу заподозрили именно это?

— Ну да… — с плохо скрываемым раздражением махнул рукой Чернов. — Хотя Ярошенко-то здесь при чем? С какой стати он будет подбрасывать мне деньги?

— Уже подбросил, — поправил следователь.

— Ах, ну да… Но не он… Не знаю…

— А где вы раньше работали? — перескочил на другую тему Порогин.

— В конной милиции.

— М-м-м?

— А в чем его обвиняют, если не секрет? — полюбопытствовал Григорий.

— Секрет, — вскользь обронил Игорь и опять перескочил: — Значит, вы должны знать, как называются железные удила! Я вчера кроссворд разгадывал вторая буква «р», а четвертая…

— Трензель, — не задумываясь, выдал Чернов.

— Ну надо же! Верно, трензель! Вторая — «р». Подходит!..

— А вы сомневались? — польщенно улыбнулся Григорий.

— Любите, значит, лошадей?

— А кто ж их не любит?

— Я, например. Нет-нет, не в том смысле, что ненавижу. Просто как-то не пришлось соприкоснуться, понимаете?

— И много потеряли! — оживился Чернов. — Стоит только один раз попробовать, и не оторветесь, уверяю вас! Стоит только покормить с руки…

— А почему в отставку ушли? Если не секрет.

— Официально — пенсия. — Григорий не уловил иронии. — А если честно… Погорячился… А теперь уж поздно.

— Прошлого не вернешь? Ну да, ну да… — Порогин рассматривал сверток, но в руки почему-то не брал. — Что-то вы какой-то напряженный, а?

— Я не напряженный…

— Расслабьтесь, батенька, нас ведь никто не слышит. — Следователь вдруг понизил голос и, облокотившись на стол, подался всем телом вперед. — Мы ведь одни… Вы можете быть со мной предельно откровенны.

— Я и так… — невольно отпрянул Чернов. — Куда уж откровенней…

Наступило долгое молчание. Не мигая, они смотрели друг другу в глаза.

— Пре-дель-но, — наконец шепотом повторил Порогин.

— Мне больше нечего сказать… — тоже прошептал Григорий.

«Боится, не хочет рисковать. Впрочем, понять его можно».

— Хорошо-о-о… — протянул Игорь. — Что же мне делать с вашими деньгами?

— Они теперь не мои…

— Так кто, вы говорите, дал вам мой телефон?

— Я ничего не говорил, — снова насупился Чернов.

— Ну да… Обождите минуточку, что-нибудь придумаем.

Порогин вышел в коридор, открыл дверь соседнего кабинета.

— Видим, видим, все видим, — Беркович оторвался от экрана монитора, на котором черно-белое лицо Григория скучающе осматривалось по сторонам. — Давай, Игорек, закругляйся.

Трое накачанных парней с готовностью поднялись со своих мест.

— Мне нужно минут пять здесь побыть, — сказал Игорь, прислонившись к стеночке. — Для натуральности.

— Побудь, — шутливо «разрешил» Беркович. — Может, кофейку?

— Не сейчас. Вы момент не пропустите.

— Не волнуйтесь, это уже наши проблемы, — хмуро пробубнил один из парней, звякнув наручниками.

— Все выяснил, разрешение получил, сейчас мы быстренько оформим, — скороговоркой затараторил Порогин, вернувшись в свой кабинет. Он «запыхался». — Вы пока пересчитайте.

— Так ведь сколько раз…

— А вы еще разок. — Следователь положил перед собой бланк. — Все должно быть официально.

Чернов развернул сверток и, послюнявив палец, начал медленно, чтоб не сбиться, пересчитывать доллары.

«На свете нет еще пока команды лучше „Спартака“» — вывел Игорь на бланке первую строчку. За первой последовала вторая, так им же мелким витиеватым почерком: «Кто болеет за „Динамо“, у того больная мама». Такой вот официальный документ.

— Тютелька в тютельку.

— Давайте теперь я.

Григорий протянул следователю пачку. Тот, ловко захватив своей широкой ладонью не только деньги, но и запястье Чернова, чуть приподнял руку и на какое-то мгновение зафиксировал ее в таком положении… И этого мгновения хватило.

— Сидеть на месте!

Оперативники гурьбой влетели в кабинет и, не дав Чернову опомниться, оглушили его ударом в затылок…

В тот же день Порогин допросил Чернова. Допросил по-настоящему, даже можно сказать, с пристрастием. Но Григорий, потирая ушибленный затылок, упрямо гнул свою линию: кто-то позвонил, деньги подкинули в почтовый ящик, в аэропорту работает вторую неделю, о существовании Хлыста не имеет никакого понятия.

— Сейчас вас отвезут в Лефортово, — холодно сообщил ему Игорь на прощание. — У вас будет целая ночь, чтобы хорошенько подумать. Завтра опять встретимся. Вероятно, кто-то вам сказал, что вы умеете хорошо врать. Это неправда. Врете вы бездарно.

Порогин был на миллион процентов убежден в том, что Чернов кормил его заранее приготовленной легендой. А может, это была импровизация от безвыходности. Не самая лучшая импровизация. Потому что представить себе, что человеку просто так, от нечего делать, подарили двадцать тысяч американских долларов — не-воз-мож-но! Легче изобрести вечный двигатель или отыскать затонувшую Атлантиду.

Дежкина посмотрела видеозапись с самого начала, с того момента, как Чернов вынул из кармана сверток и положил его на стол.

— Не хочу, не хочу, выключи, — взмолилась она, когда накачанные ребята скопом навалились на майора. — Терпеть не могу… жестоко и бессмысленно…

— Он мог что-нибудь выкинуть, — вступился за оперативников Игорь.

— Включи чайник, — попросила Клавдия Васильевна и, словно оправдываясь, добавила: — Пирожков нет, замоталась, не успела…

— А мы чифиря замочим! — предложил Игорь. — Пачку на двоих!

— Да-а-а, запугал его Хлыст, — не слушая его, пробормотала Дежкина. — Ох, как запугал… Он ничего не скажет.

— Я его дожму, — упрямо произнес Порогин.

— Боюсь, не дожмешь.

— Дожму! Мне бы времени побольше…

— Чернов себе не враг, — задумчиво покачала головой Клавдия. — Он сейчас в таком положении, что одно лишнее слово — и под нож. Ему не простят.

— Но на что они рассчитывали?

— Как — на что, Игорек? У тебя какая зарплата?

— Уж поменьше, чем у вас…

— Вот именно.

— Неужели они были уверены в том, что я возьму?

— Запомни, Игорек, хороший следователь продается один раз. Но продается так, чтобы потом не было мучительно больно. Согласись, двадцать тысяч — не самый слабый вариант.

— Вас послушать, так получается, что я плохой следователь.

— Нет, Игорек… Просто твой момент еще не наступил.

— А вы когда-нибудь… — Порогин уставился на Дежкину. — Да?…

— Я — неисправимая дура, — вздохнула Клавдия. — А может, и мой момент не наступил.

Ее лицо вдруг посерьезнело, взгляд остекленел. Да-да, ее посетила какая-то гениальная мысль. Игорь это сразу уловил и напрягся.

— Что?

— Чернов же всю жизнь проработал в конном отряде. Кстати, ты проверял?

— Да, здесь как раз все сходится…

— Ну конечно же! — Дежкина хлопнула себя ладонью по лбу. — Все-таки как иногда человек умудряется себя запутать! Нет чтоб идти по прямой. Куда там! Все норовит загогулинами, в обход, по джунглям, где потрудней! А искомое бежит вдогонку, не успевает и жалобно пищит: «Стой, я же здесь! Подбери меня! Тебе же только руку протянуть!»

Порогин слушал Клавдию зачарованно, ему так не хотелось прерывать ее дивный монолог, но все же он честно признался:

— Что-то не врубаюсь…

— Лошади, Игорек, лошади! — Оттолкнувшись ногами от пола, Клавдия по-девчоночьи провернулась в кресле. — Милые умные мордочки, копыта очень стройные и добрая душа! Ты до сих пор не понял, кто на самом деле этот Чернов?

— Кто?

— Конь в пальто! — невольно скаламбурила Клавдия. — Хорошо, даю подсказку. Представь, ты сидишь на лошади, а она заупрямилась, ни в какую! Что тебе может помочь?

Наконец до Игоря дошло. Его губы растянулись в глуповатой улыбке и прошептали:

— Господи… Это же сам Хлыст…

МЕСТЬ БОГОВ

К вечеру в городе только и было разговоров, что об убийстве молодого воришки.

Торговки на рынке пересказывали друг дружке подробности преступления. Одна выдумка громоздилась на другую, и теперь уже было невозможно уяснить, что же произошло на самом деле.

— Я сама слыхала, — говорила толстая торговка рыбой, обхватив мокрую плетеную корзину, до краев полную шевелящимися крабами и огромными раковинами моллюсков, — ему отрезали голову и вспороли живот.

Его нашла старая овца, учуявшая запах крови. Она ела его выпавшие кишки.

— Какой ужас! — схватился за пухлые щеки торговец оливковым маслом, и его румяное лицо затряслось от страха. — Не хотел бы я оказаться на месте бедняги. Однажды он попытался умыкнуть у меня амфору с прекрасным маслом, а я дал ему от ворот поворот и еще навешал тумаков. Теперь я думаю: пусть бы он забрал себе это масло, ему так мало оставалось радоваться жизни.

— А все из-за распутства, — вставила беззубая старуха, сморщенное лицо которой было похоже на ссохшуюся земляную грушу. — Не надо было якшаться со всяким отребьем. На днях я видела его с этим… у него еще через всю щеку шрам был.

— Да-да, — поддержала рыбачка, — я тоже помню этого человека. У него злющие глаза. Я слыхала, он приплыл к нам на остров издалека.

— Как приплыл, так и уплыл, — сообщил торговец маслом. — Я своими глазами видел, как нынче утром он уселся на судно, отплывавшее в Коринф. Он увозил с собой одну-единственную старую кожаную суму, правда, очень тяжелую, как мне показалось.

— Он был очень подозрительный, — заявила старуха, — а глазки так и бегали.

— Что бы ни случилось, он уплыл, а бедный мальчик мертв. Говорят, это дело рук какой-то богатой женщины.

— Богачки, они такие!..

Лидия прошла мимо, сделав вид, что разговор ее вовсе не касается. Однако она специально явилась на рынок, прихватив с собой пустой сосуд для молока, чтобы послушать пересуды и узнать последние новости об убитом.

Новости, увы, оказались неутешительными еще в большей мере, чем на то рассчитывала молодая женщина. Все только и говорили, что о таинственной любовнице убитого, совершившей над ним жестокую расправу.

Версии по поводу мотивов преступления выдвигались самые разные, но большинство сплетников склонялось к выводу, что все произошло из-за неверности молодого воришки.

Судачили, что недавно он снюхался с богатым стариком, проживавшим где-то на окраине города.

Рассказывали также, что старик теперь не может найти амфору с золотыми монетами, которую зарыл в дальнем углу своего жилища.

— Он голову потерял от злости, — заявил коренастый мужчина в короткой тоге, открывавшей кривые и толстые волосатые ноги, — и теперь грозится, что из-под земли достанет обидчицу, которая, по всей видимости, провернула это дельце вместе с убитым воришкой. Из-за денег она его и кокнула, уж это наверняка!

Лидия торопливо наполнила сосуд свежим молоком и, расплатившись, почти бегом направилась восвояси.

Она объявилась не вовремя и сразу поняла это. Из закутка, где находилось супружеское ложе, доносились сдавленные стоны. Первый голос принадлежал мужу, что до второго, так это наверняка хромой юноша, который в последние дни частенько захаживал к ним на огонек и обменивался с мужем красноречивыми взглядами.

Лидия смотрела на это сквозь пальцы, потому как давно не интересовалась мужниными увлечениями. В конце концов, решила она, пусть лучше он заведет себе юношу, чем будет приставать с домогательствами к ней самой.

После страстных объятий Скилура любое прикосновение мужа вызывало в ней острые приступы отвращения.

Стоны продолжались, и Лидия осторожно заглянула в дальний угол жилища. Как она и предполагала, на ложе ворочались, жарко переплетясь, два тела. Хрупкие члены хромого юноши казались почти прозрачными рядом с массивной фигурой мужа Лидии.

Молодая женщина не стала нарушать любовного уединения парочки. Усевшись у входа, она опустила голову на колени и задумалась.

Ситуация, похоже, обретала все более и более дурной оборот. Надо надеяться, браслет Скилура не будет опознан, однако кто бы мог теперь поручиться за это?…

Лидия, пожалуй, готова была нести наказание за смерть ненавистного предателя, но при этом она вовсе не намерена брать на себя вину за убийство воришки.

Она вновь сжала в ладони монету, оброненную умирающим актером.

Могли ли боги отвернуться от нее в тяжелую минуту? Сама мысль об этом внушала священный трепет.

Как же поступить в подобной ситуации?… Бежать с острова? Но куда?…

У скифов, чьи территории граничили с Ойкуменой, Лидия вряд ли могла рассчитывать найти прибежище. Для них она — чужая, беглянка из племени врага, и даже имя Скилура, на которое она могла сослаться, вряд ли переменило бы отношение к ней.

Афины тоже мало подходили для того, чтобы спрятаться от погони.

Оставалось одно: ждать, целиком и полностью полагаясь на волю богов.

Вздохнув, Лидия поднялась и отправилась искать на окрестных улочках своих детей. Она нашла обоих, копошившихся в пыли неподалеку.

Мальчик отламывал от сухой ветки палочки одинаковой длины, а девочка укладывала их на земле в замысловатый узор.

Они откликнулись на зов матери с явной неохотой, и Лидия вновь поймала себя на мысли, что испытывает по отношению к собственным чадам нечто вроде с трудом скрываемой брезгливости. Они оба были слишком похожи на мужа — вялые, неповоротливые, с пухлыми округлыми лицами и близко посаженными глазами, с кривыми, выступающими вперед зубами.

Лидия пыталась представить, как красив был бы ребенок, рожденный ею от Скилура, — плоть от плоти его, кровь от крови, и сердце начинало щемить от безысходности.

Она была бы рада бросить и дом, и мужа, и этих двоих маленьких существ, таких Странно чужих для нее, но теперь это не имело никакого смысла.

Скилур мертв.

Схватив детей за грязные руки, Лидия потащила их домой.

Сын захныкал, но молодая женщина зашипела на него с такой злостью, что он тотчас смолк и больше не проронил ни слова, покорно двигаясь за матерью.

На пороге жилища они столкнулись с косолапым плешивым стариком, с подозрением оглядевшим Лидию с ног до головы. Старик отпрыгнул в сторону и поспешно заковылял прочь по узкой улочке.

— Кто это такой? — возмущенно встретил вопросом муж. — С какой стати он заявился сюда?

— Я вижу его впервые, — отвечала Лидия.

— Не лги мне. Он расспрашивал меня так, будто вы старые знакомые.

— Мне нечего от тебя скрывать.

Лидия как бы невзначай обошла внутренность жилища и убедилась, что хромой юноша благополучно испарился.

— Он говорил, что хорошо знает тебя, — продолжал допытываться муж, — он даже вспомнил, что ты носишь на руке драгоценный браслет из желтого металла.

— Я потеряла его, — поспешно сообщила Лидия.

— Где?

— Если бы я знала, то вернулась бы на это место и подобрала.

— Он пытался узнать, была ли ты знакома с молодым воришкой, которого убили вчера за городом…

— И что ты ответил?

— Я сказал, что ни о чем таком мне не известно. Он требовал, чтобы ты вернула то, что взяла. О чем это он говорил?

Лидия пожала плечами.

— Кстати, — прибавил муж, — я просыпался минувшей ночью, и тебя не было…

— Стояла духота, и я выходила на улицу подышать.

— Странно. Я просыпался не однажды.

— Не говори ерунды. Ты спишь как убитый.

— Я просыпался! — настаивал муж с капризной интонацией. — Где ты ходила всю ночь?

— Перестань. Я устала.

— Он сказал, чтобы ты вернула, что взяла, иначе будет хуже.

— Дай мне отдохнуть.

Муж рассерженно схватил молочный сосуд и принялся огромными глотками пить принесенное с рынка молоко.

Воспользовавшись этим, Лидия ушла в глубь жилища и растянулась на ложе, сделав вид, что задремала.

…Она пробудилась среди ночи от внезапного шороха. Лидия приподнялась и прислушалась. Кто-то в темноте осторожно бродил по жилищу.

Это был не муж — шаги мужа она не спутала бы ни с чьими другими. Это был чужой.

Лидия хотела было позвать на помощь, криком разбудить мужа и соседей, когда услыхала тихий шепот:

— Мы даем тебе три дня. Ты должен заставить ее говорить. Это в твоих же интересах. Заставь ее признаться, иначе пожалеешь!

— Да-да, — прозвучал в ответ торопливый испуганный голос, — я все понимаю, не беспокойтесь. Считайте, что деньги уже возвращены вам…

Конечно, Лидия не могла не узнать интонаций мужа.

— Не вздумай провести меня вокруг пальца. Разумеется, если не хочешь заплатить за это головой.

— Я вытряхну из нее все, что надо! Мерзавка, гадина, она втянула меня в такую историю!.. Когда все закончится, я вышвырну ее из этого дома. Пускай идет куда глаза глядят.

— Когда все закончится, она уже никуда не сможет пойти, — мрачно возразил собеседник.

— Это уже ваше дело, — сказал муж. — Только, прошу вас, позаботьтесь, чтобы никто в этом городе не вздумал потом обвинить во всем меня.

До боли кусая губы, Лидия прислушивалась разговору.

Но все стихло. Лишь из темноты прозвучал слабый шелест удаляющихся по улочке шагов.

Затем молодая женщина почувствовала, что кто-то неслышно приближается к ее ложу.

Она тотчас опустилась на подушки и притворилась спящей. Темная фигура наклонилась над нею, и Лидия почувствовала несвежее, частое дыхание мужа. Она не шевелилась, ожидая, что же случится дальше.

Сердце гулко стучало в груди, и молодой женщине казалось, что даже стены жилища сотрясаются до самого основания от этих тяжелых ударов. Однако на самом деле стояла полнейшая, ничем не нарушаемая тишина.

Несколько мгновений муж глядел на казавшуюся спящей Лидию, а затем вздохнул и поплелся к своему ложу.

Наутро, едва забрезжила заря, молодая женщина, так и не сомкнув более глаз, тихонько поднялась со своего ложа и выскользнула вон из жилища. За спиной ее раздавался сиплый мужнин храп и тоненькое посапывание детей во сне.

Она шла по пустынным еще улочкам, не разбирая дороги и мечтая лишь об одном: поскорее оказаться за пределами городской черты, на пустынном скалистом берегу, чтобы в тишине и одиночестве хорошенько обдумать ситуацию.

Заспанные торговки время от времени попадались ей на пути. Они волокли на рынок тяжеленные корзины со всяческой снедью, и долго еще тянулся за ними хвост разнообразных пряных запахов.

Вооруженный стражник, выходивший из ворот лупанария и еще переполненный чувственными впечатлениями, проводил Лидию похотливым взглядом.

Голенький карапуз помочился у стены дома и, беззубо улыбнувшись молодой женщине, отправился досматривать прерванный сон.

Наконец позади остались последние городские строения, и Лидия оказалась на каменистой равнине, окаймленной с обеих сторон высокими грядами.

Вдалеке шумело море.

Молодая женщина непроизвольно ускорила шаг, услыхав эту величавую песнь стихии. Она задыхалась от стремительной ходьбы, но все-таки не останавливалась, будто боялась, что сердце не вынесет даже малейшего промедления.

В руке она сжимала свой маленький талисман, свидетель состоявшейся мести, — монетку достоинством один асе.

Прибрежные камни были холодны как лед.

Обессиленная, Лидия опустилась на огромный, поросший буро-зеленым мхом покатый валун, и глаза ее наполнились слезами.

Волны то и дело жадно обступали камень со всех сторон, а потом откатывались прочь, шурша галькой, и оставляли на пути отступления грязную пузырящуюся пену. Окрашенная лучами восходящего солнца, она казалась кроваво-красной.

Должно быть, хищные рыбы давно уже обглодали скелет сброшенного со скалы предателя, подумала Лидия.

Боги позволили ей совершить возмездие, но теперь жестоко наказывают за это.

Она утратила драгоценный браслет, подарок возлюбленного, и вместо него сжимает в ладони крохотный асс.

Символ любви она заменила на символ мести.

Ее муж, ничтожество из ничтожеств, предал ее. Ее дети перестали видеть в ней мать.

Она дорого расплачивается за свою несостоявшуюся любовь. Что ждет ее впереди?… Свобода или смерть? Или — и то и другое вместе.

СТУКАЧ

Хайнц Кунце добродушно улыбнулся, когда Чернов с лицом темнее тучи вошел в камеру.

Гулко захлопнулась тюремная дверь.

— Ну? — спросил немец, блеснув линзами очков. — Какие дела?

Вместо ответа Чернов оглянулся и прислушался. Шаги надзирателя удалялись.

— Все в порядке? — поинтересовался Кунце. — Что сказал следователь?

— А вот что, — рявкнул Чернов и, размахнувшись, тяжелым кулаком врезал немцу по челюсти. Тот от неожиданности не успел увернуться и, нелепо взмахнув руками, отлетел к противоположной стене.

— Хочешь знать, какие дела? — грозно произнес Чернов и, навалившись на щуплого сокамерника всей своей тяжестью, стал наносить ему мощные удары.

Немец болтал головой, будто тряпичная кукла, и жалобно всхрюкивал при каждой новой затрещине.

— Немчура поганая, — приговаривал Чернов, — доносчик, стукач, фашист хренов!..

Кунце понадобилось несколько мгновений, прежде чем он пришел в себя от внезапного нападения и, мелко засучив ногами, заверещал во всю глотку.

— Убью гада! — пообещал Чернов, подняв Хайнца за грудки и метнув его в дверь камеры.

Плашмя ударившись о металл, немец сполз на пол. Изо рта у него хлынула ярко-красная жижа.

В следующее мгновение дверь отворилась, и двое дюжих контролеров ввалились в полутемное помещение, сразу заняв собой едва ли не все пространство камеры. Один из них подхватил немца в полуобморочном состоянии, а второй навалился на Чернова и принялся мутузить его резиновой палкой.

— Найн! — закричал Кунце, отплевываясь. — Не трогайте его! Это ошибка! Он не виноват! Я сам ударился!..

— Чего? — не поверил охранник.

— Все о'кей, — закивал Хайнц. — Я ударился. Это бывает. Он хотел мне помочь. Все о'кей.

— Смотри мне, — грозно пророкотал контролер, но Чернова все-таки отпустил.

— А что будет на ужин? — резво поинтересовался Кунце, незаметно отирая с подбородка кровь рукавом. — Опять каша?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — буркнул контролер, второй сплюнул, и оба они удалились, захлопнув дверь.

Тяжело дыша, Чернов уставился на сокамерника.

Тот приложил палец к губам, прислушиваясь, пока шаги удалялись по коридору.

— Гад, — проговорил Чернов, — какой же ты гад все-таки. Я же тебе как человеку… по дружбе…

— Что случилось, Гриша?

— Настучал на меня, да?

— О чем ты говоришь? — удивился немец, протирая уцелевшие в схватке очки замшей. — Я не понимаю!..

— Не понимаешь!.. Настучал на меня, а теперь не понимает!

Хайнц растерянно глядел на сокамерника.

— Ладно придуриваться, — махнул на него рукой Чернов. — Это ведь ты рассказал следователю про самолет, который я видел…

— Какой самолет? — не понял Кунце.

— Ну я же вчера тебе говорил… Самолет, из которого сержанта раненого выносили…

— А… Ну и что?

— Как это — что? Я только тебе это и рассказывал, а откуда следователь знает?

Кунце улыбнулся соболезнующей улыбкой.

— Гриша, — прошептал он, — неужели ты не понимаешь… здесь же все много радио!..

— В каком смысле?

— В таком! — Кунце сделал жест, обводя рукой стены и потолок. — Как это у русских говорится: и стена имеет ухо.

Чернов даже съежился.

— Ты думаешь? — растерянно переспросил он.

— Я знаю, — со значением отвечал Хайнц.

— Тьфу ты… Я как-то не подумал об этом…

— У тебя неприятности? — осторожно поинтересовался Кунце.

Чернов кивнул:

— По-моему, да. И еще какие…

— А в чем тебя обвиняют?

— Во взятках, что ли… Сам понять не могу. А, — махнул он рукой, — я-то ладно, а вот что с женой будет и с сыном?… Ее же уволить с работы могут, раз муж под подозрением, верно? Она же на таможне, понимаешь?

Он с надеждой поглядел на Кунце, ожидая, что тот начнет опровергать, но Хайнц лишь сокрушенно вздохнул.

— У меня сын школу заканчивает, — грустно сообщил Чернов, — а у нас как считается: если отец в тюрьме, значит, и сын такой же… Никто его на учебу не примет… даже грузчиком не возьмут работать…

— Это не только у вас, это везде так, — сказал Кунце.

— Что же делать?

— Тебе решать, — пожал плечами Хайнц. — Русская полицай хитрая, она все равно заставит сознаться…

— Ты думаешь?

— Я знаю. Всех заставляет и тебя заставит. А если сам сознаешься, может, лучше будет. Быстрее отпустят.

— Так сознаваться ведь не в чем! — с отчаяньем выкрикнул Чернов, понимая, что лефортовское приключение, которое поначалу казалось чем-то несерьезным и легким, начинает принимать, нешуточный оборот. — Я же не виноват ни в чем!

— А ты сказал это следователю?

— Сказал.

— А он что?

Чернов тяжело вздохнул и опустил голову.

— Не поверил, — понимающе произнес Кунце, — они все такие: им говоришь, а они не верят, и еще злятся. Работа у них такая. А жена, значит, у тебя на таможне работает?…

Чернов кивнул.

— Плохо.

— Почему?

— Уволят, — тоном знатока сообщил Хайнц. — Точно уволят.

— Она может в суд подать… за незаконное увольнение…

— И что?… Опять примут на работу? — изумился немец.

Чернов промолчал.

— Везде — одно и то же, — сказал Кунце.

— А у тебя жена есть? — спросил Чернов.

— Нет. Не женился. Не успел.

— Ну, ты молодой еще. Успеешь.

— Есть девушка. Ульрика.

— Красивая?

— Очень.

— У меня тоже жена красивая, — сказал Чернов. — Очень красивая, даже теперь. А когда познакомились!.. Ух, какая была, шла по улице, все оглядывались. С вот такой косой.

— Коса — это хорошо, — кивнул Хайнц.

— Мы ведь с ней так и познакомились, на улице, представляешь… Она на меня мороженое уронила, — засмеялся Чернов, и на лице его появилось мечтательное выражение. — Я шел, представляешь, в новом костюме с иголочки, на свидание шел, а она меня… мороженым… И так растерялась, испугалась… извиняться стала. Я говорю: «Ничего, ничего, девушка!» А она покраснела, сразу видно, неудобно ей передо мной. Пойдемте, говорит, я тут рядом живу, замоем пятно. Я и пошел…

— Вы занялись любовью? — понимающе кивнул Кунце.

— Ты что! — испуганно воскликнул Чернов и даже голову в плечи втянул, будто боялся, что кто-то может услыхать это чудовищное предположение. — Мы с ней поцеловались первый раз за три дня перед свадьбой!.. У нас это не принято, как у вас… ну это…

— Заниматься любовью? — удивился немец. — Почему?

— Почему-почему, по кочану! Не принято до свадьбы, и все тут. Распутство это.

— Значит, ты первый раз занимался любовью после свадьбы? — в свою очередь поразился Хайнц. — И У тебя не было девушки?

— Почему, была! Но у нас с ней все происходило… как это… платонически!

— Платонически — это мастурбация?

— Дурак ты немецкий, — улыбнулся Чернов невольно. Теперь ему было неловко, да что там — очень стыдно. Чего, спрашивается, на парня налетел?

— Странные вы, русские, — пожал плечами Кунце. — А ты жене когда-нибудь изменял?

— Никогда!

— И ты никогда не спал с другой женщиной?

— А зачем, если у меня жена есть. Собеседники поглядели друг на друга, не понимая и думая каждый о своем.

— Значит, ты ее любил? — спросил Кунце.

— Почему — любил? Я и теперь ее люблю. Правда, у нас теперь изменились отношения… все по-другому стало. Знаешь, когда люди почти двадцать лет вместе, чувства притупляются, что ли… Но я ее люблю по-прежнему. Не знаю, что бы я делал, если бы она умерла… У нее роды были тяжелые. Врачи сказали: все, готовьтесь к худшему… Помню, сидел я ночью в приемном покое больницы и вдруг подумал: если она умрет, я тоже умру. Потому что незачем мне одному жить на этом свете без нее и без ребенка. Очень я хотел ребенка…

— Сына?

— Почему? — удивился Чернов. — Дочку! Все сыновей ждут, а я ждал дочку. Уже и имя ей придумал: Оленька, в память о бабушке, матери моей… А потом пришел врач и сказал: «У вас сын родился». А я говорю: «А жена?… Что с женой?» А он мне: «Мужайтесь». У меня ноги так и подкосились. Потом оказалось, он хотел сказать, что у нее больше никогда детей не будет. Что Антошка — первый и единственный теперь. Но мне уже это было не важно. Главное — Катюша осталась со мной, и у меня был сын!.. Ух, тебе этого не понять, что значит радость, когда у тебя родился ребенок!.. Женись, Хайнц, и заводи детей. Без жены и без детей — разве это жизнь?… Я ведь даже сюда шел, а меня жена провожала. Не один шел, понимаешь, а с близким человеком. Знаешь, как это помогает в трудную минуту!.. — Он осекся и опустил глаза, стараясь не выказать перед сокамерником внезапного волнения.

— Хороший ты человек, Гриша, — сказал Кунце после недолгого молчания. — Жалко мне тебя. Надо выбирать, что лучше. Мой тебе совет: спасай семью. Тебе тяжело сейчас, но жизнь не закончилась. Ты должен прежде всего о семье думать, а потом уже о себе. Если у тебя такая жена и сын, терпи ради них!..

— Ты думаешь?

— Я знаю!..

Чернов сцепил в замок руки и отвернулся. По лицу его катились слезы.

ПО ТУ СТОРОНУ БАРЬЕРА

— Уважаемые пассажиры! Просьба пристегнуть ремни и приготовиться к посадке, — объявила стюардесса приятным голосом и одарила всех дежурной ласковой улыбкой.

— О Господи!.. — простонал Граф и принялся суетливо возиться с застежкой ремня безопасности.

— Не волнуйся, Эдуард Владимирович, все будет хорошо, — успокоила Наташа. — Самолеты — самый надежный вид транспорта. Исключая собственные ноги, разумеется.

Граф поглядел на нее затравленным взором.

— Ты, Наташенька, не обращай на меня внимания. Это уже старческое. Всю жизнь на самолетах летаю, а поди ж ты — страшно!.. Как подумаю, что под нами десять километров пустоты, дыхание перехватывает. Я вот слыхал, артист Крючков тоже авиации боялся…

— Это тот, который «первым делом самолеты, ну а девушки — потом»? — уточнила Наташа.

— Он самый.

— Вот видишь, с каким человеком ты в одном ряду оказался!.. Терпи, Эдуард Владимирович, скоро окажемся на твердой земле…

— Дай-то Бог! проскулил Граф и вцепился руками в подлокотники так, что от напряжения побелели ногти.

Самолет тряхнуло, и машина тяжело накренилась на левый борт.

Сквозь иллюминатор Наташа увидела, как из облаков навстречу вдруг вынырнула плоская, выгнутая навстречу земля, казавшаяся игрушечной с ее тонкими серыми ниточками автострад, крохотными домиками и голубыми зеркалами озер. На зеленых лугах паслись коровы, размером не больше таракана. Вдалеке блестело, сливаясь с вылинявшими небесами, море. Через считанные мгновения самолет должен был совершить посадку.

Полтора часа назад шасси авиалайнера оттолкнулись от бетонированной взлетной полосы московского аэропорта Внуково. А накануне они с Графом стояли на московской земле, обсуждая неожиданно возникшие проблемы.

Пропал подсобный рабочий Веня, который уже два года кряду помогал их археологической экспедиции на островных раскопках.

— Может, он просто сбежал от жены к подружке, а жене приврал, что вернулся с нами на остров? — предположила Наташа, едва услыхала странную весть.

— Слишком сложно, — парировал Граф. — Ты помнишь этого Веню, Наташенька? Его фантазии максимум хватило бы на то, чтобы припрятать с праздничного стола бутылку водки.

— Выходит, на острове действительно…

— Похоже на то.

— Я так и думала, — неожиданно произнесла Наташа. — Помнишь, я говорила о подозрительной троице, которая несколько раз приезжала на остров вместе с туристами, а потом я их видела в лодке у южной оконечности?…

— А при чем здесь?… Ты полагаешь, их рук дело?

Наташа пожала плечами:

— А у тебя есть другие версии?…

— Никаких абсолютно.

— Вряд ли Веня по собственной инициативе ударился в поиски…

Граф насторожился:

— Он узнал, что именно мы ищем на острове?!

— Милый Граф, — с улыбкой проговорила Наташа, — провести с нами два года и не понять, для чего мы с таким упорством роем голую каменистую землю, — это было бы слишком даже для такого пропойцы, как этот твой Веня.

— Почему это — мой Веня? — надулся Граф.

— А разве нет? Разве не ты его привел?

— Мне порекомендовали. Сказали, надежный человек.

— Ну-ну, — усмехнулась Наташа.

— Что же теперь делать? — заломил руки Граф. — А если он действительно найдет Артемиду?!

— Ты уже заговариваешься, Граф. Аполлона!

— Ну Аполлона, Аполлона!

— В любом случае вряд ли тебе придется потрогать скульптуру за сисечки, как ты мечтал.

Эдуард Владимирович встряхнул седой шевелюрой:

— Ну нет, этот номер у него не пройдет! Сейчас же садимся в поезд и едем в Одессу.

— Я не могу, — сказала Наташа. — У меня работа, семья… И к тому же никто меня не отпустит — отпуск-то кончился!

— Ты должна! — настаивал Граф. — Ради науки!

— Увы!..

— Ладно, — сказал он с интонацией упрямого ребенка, — тогда я поеду сам.

— Глупости. Что ты сможешь в одиночку?… Этот Веня справится с тобой в два счета!..

— Ну и пусть. Тогда вам всем станет стыдно, Наташенька, но будет уже поздно. И вы поймете, как были не правы!..

Наташа вздохнула и покачала головой:

— Что мне с тобой делать!.. Ладно, я попробую договориться на работе… на пару деньков взять отгулы. Но — никаких поездов. Летим самолетом. Так быстрее.

— Нет, — сказал Граф, поджав губы, — я боюсь.

— Не валяй дурака!

— Нет.

— В таком случае, — произнесла Наташа, подымаясь, — ищи себе другую компанию, а я в эти игры не играю.

— Договорились! — вскричал Граф. — Самолет так самолет.

С большим трудом она уломала начальство дать ей краткосрочный отпуск за свой счет «в связи с обстоятельствами». Начальство недовольно поморщилось но заявление все-таки подписало.

Наташа в последний раз оглядела свой кабинет, проверила, надежно ли заперты шкафы и ящики да, и уже хотела было уйти, однако возвратилась и после минутного размышления отворила сейф и достала небольшой, поблескивающий табельный пистолет.

На лице ее было написано сомнение, когда она задумчиво проверяла, заряжена ли обойма.

Потом, решившись, Наташа опустила пистолет в дамскую сумочку и захлопнула дверь.

…Шасси самолета ударились о бетон взлетно-посадочной полосы, потом еще раз и еще, и тяжелая машина, задрожав, покатилась по твердой поверхности.

Отчаянно взвыли моторы, лайнер тормозил.

— Неужели?… — проговорил Граф, открывая левый глаз и недоверчиво глядя по сторонам. — Мы живы?

— Спрашиваешь, — сказала Наташа. — Собирайся, нам пора бежать.

— Не могу пошевелиться, — пожаловался Граф.

— Еще бы, — усмехнулась молодая женщина, — на твоем месте я бы расстегнула ремни, а потом уж пыталась встать.

Граф покраснел и принялся щелкать застежками.

У выхода из аэровокзала стояла длинная вереница машин.

Наташа быстро сторговалась с частником, необыкновенно обрадовавшимся возможности подработать, и вскоре они уже въезжали в окраинные городские кварталы.

— Здесь налево, — сказал Граф зычным голосом, и водитель послушно крутанул баранку. — В этом городе, — сообщил Граф Наташе с гордым видом, — я ориентируюсь как дома.

Он уже совершенно пришел в себя после воздушного путешествия и вновь чувствовал себя хозяином положения.

Наташа кивнула.

— Во-он у той арки остановитесь, пожалуйста, — потребовал Граф, указывая рукой вперед. — Мы приехали, Наташенька!.. Надеюсь, нас ждет приятный сюрприз…

Они расплатились с таксистом и, миновав арку, оказались в узком и гулком, будто колодец, каменном дворе. Посредине, прямо из асфальта, росло чахлое дерево, а над головами трепыхались веревки с мокрым бельем, искрещивая колодезное пространство двора до самого верха.

Из распахнутых окон доносились визгливые голоса домохозяек, переругивавшихся меж собой из-за грязной плиты.

Граф заглянул в записную книжку и авторитетным голосом произнес:

— Третий подъезд, квартира пятьдесят пять. Ну что, Наташенька, — сказал он, подымаясь по широкой лестнице, — ты должна быть мне благодарна за столь стремительное путешествие. Из пыльной Москвы — в благодатный край. Какое небо!.. Какой воздух!.. — Он шумно и с удовольствием втянул носом запахи пережаренной рыбы и прогорклого масла. — Где еще учуешь такие ароматы!..

Наташа не стала спорить.

Граф остановился у обшарпанной двери. Сбоку, на месте сорванного электрического звонка, торчали два оголенных провода. Снизу была прикноплена записка. На ней крупными буквами надпись:

«ЗВОНИТЕ! ЗВОНОК РАБОТАЕТ. НАДО СОЕДИНИТЬ ПРОВОДКИ».

Ниже было приписано мелко:

«Только осторожнее, ударяет электричеством!»

— Ну кто еще мог бы до такого додуматься! — всплеснув руками, умилился Граф. — Поистине наш народ — самый сообразительный.

Он взялся за проводки и тотчас отпрыгнул.

— Действительно, — радостно сообщил он Наташе о результате опыта, — бьет током.

— Может, лучше постучать? — предложила она.

— Написано: «звоните», значит, надо звонить, — уперся Граф. — Попробуем еще раз.

Наученный горьким опытом, он отнесся к процессу соединения оголенных концов проводов куда более серьезно, и на сей раз в квартире глухо прозвенел звонок.

— Работает! — вновь обрадовался Граф. — Все в порядке.

Прошло несколько минут, однако за звонком никакой реакции не последовало.

Граф вновь соединил проводки, брызнули искры, зазвенел звонок, и вновь установилась тишина.

— Грустно, — сказал он, — мы так спешили, и в итоге никого нет дома. Придется ждать.

— Ты же обещал предупредить о нашем приезде! — укоризненно произнесла Наташа.

— Я предупредил! — воскликнул Граф. — Я с ней лично разговаривал. Она обещала ждать… Она еще сказала, что ей с нами нужно серьезно поговорить, потому что ей не нравится, когда в дом среди ночи приходят какие-то люди и забирают мужа… Что-то такое, короче…

— Странно, — Наташа вопросительно поглядела на Графа. — Какие еще люди?

— Она обещала рассказать. Ну где там она?!

— Может, уснула?

— Такой звонок и мертвого разбудит. Впрочем, ежели желаешь, можно попробовать постучать… — И Граф ударил по двери костяшками пальцев.

Произошло неожиданное — от слабого толчка дверь подалась и со скрипом стала отворяться.

— Ну вот! — воскликнул Граф. — Я же говорил, она должна нас ждать!.. Тамара Сергеевна! — крикнул он, заглядывая в темную прихожую. — Это Эдуард Владимирович из Москвы!.. Мы с вами вчера по телефону говорили. Вы дома?

Никто не отвечал.

Удивленно переглянувшись, гости вошли в квартиру.

Откуда-то из глубины помещения доносился слабый говорок. Граф встрепенулся было, однако Наташа покачала головой и произнесла:

— Радио.

В комнате было убрано, на накрытом столе стоял чайный сервиз, а в огромном блюде — сухари и печенье.

— Интересные дела, — пробормотал Граф, — может, она к соседке вышла… или в магазин, а?

— Все может быть, — без энтузиазма отозвалась Наташа.

— Я ее предупредил, и она обещала ждать, — упрямо повторил он, — значит, ждала.

Он вздрогнул, услыхав прыжок за спиной, и обернулся.

Огромный рыжий кот, щурясь, глядел ему в лицо, прохаживаясь по столу между чашек.

— Брысь, — распорядился Граф, — только тебя тут не хватало!..

Но кот и ухом не повел, и тогда Граф замахал на него руками. Ленивое животное, презрительно подняв хвост, перемахнуло со стола на шкаф, лапами толкнув зеркальную дверцу.

Дверь заскрипела… А дальше… Граф и сам не успел сообразить, что к чему: из раскрывшегося шкафа прямо к его ногам с шумом выпало что-то тяжелое, похожее на мешок с картошкой.

— Что случилось? — спросила Наташа, на шум выбегая из кухни.

— Батюшки, — сказал Граф, отступая.

Прямо в лицо Графа глядели мертвые глаза Тамары Сергеевны, жены подсобного рабочего Вени.

«Как воробьи на жердочке», — тоскливо думала Наташа, глядя на собственное отражение в зеркальной дверце шкафа.

Она сидела рядом с Графом на диване, плотно прижав колени и сложив на них ладони.

Вокруг кипела работа. Негромко переговаривались милиционеры. Труп уже унесли, и о том, что произошло, напоминал лишь меловой абрис человеческой фигуры на полу.

— Клюева Наталья Михайловна, — глухо докладывал мужской голос в соседней комнате, — документы в порядке, все сходится. Прокурор из Москвы…

— А ты с местом работы созванивался?

— Так точно. По всем описаниям — она и есть.

Наташа вздохнула и поглядела на Графа. Вляпались в историю, называется.

Четвертый час сидели они на диване в квартире Вени, трижды их допрашивал следователь из местной прокуратуры.

Наташе было не по себе. Она не привыкла к тому, что ее допрашивают, но, оказавшись по ту сторону барьера, впервые ощутила, что нервничать и волноваться на допросе может и невиновный человек, хотя всю жизнь думала обратное.

Под колючим взглядом следователя: она против воли съеживалась и начинала запинаться, объясняя причину своего появления на месте преступления.

— Археологи-любители, говорите, — вкрадчиво повторял следователь, невысокий лысый человек в очках с выпуклыми линзами, — интересно, интересно…

Наташа краснела и начинала злиться, потому что понимала, что он не верит ни единому ее слову.

«А если бы я не была работником прокуратуры, — задавала она себе вопрос, — а если бы я была просто прохожей, выходит, меня бы упрятали за решетку на неизвестно какой срок, „до выяснения“?…»

От этой мысли мурашки бежали по спине.

— Наталья Михайловна, — произнес следователь, появляясь на пороге комнаты с ее паспортом и удостоверением личности в руках, — и вы, Эдуард Владимирович, пока можете быть свободны. Возможно, нам еще понадобится поговорить с вами и выяснить кое-какие детали…

— Разумеется, — пробормотала Наташа, подымаясь и расправляя затекшие члены.

Она только теперь почувствовала, как устало тело без движения.

— Где мы сможем вас найти?

— У вас ведь имеются все мои координаты: домашний адрес, место работы…

— На какое время вы собираетесь остаться в нашем городе? Где решили остановиться?

— Возможно, мы улетим вечерним рейсом, — вставил Граф, — мы приезжали специально, чтобы встретиться с Тамарой Сергеевной…

— Да-да, — рассеянно кивнул следователь, — конечно…

— Мы можем идти? — спросила Наташа.

Следователь внимательно поглядел ей в глаза сквозь очки и лишь через несколько мгновений с расстановкой проговорил:

— Да, можете.

— Спасибо. — Подхватив вещи, Наташа направилась к выходу из квартиры. Граф семенил за ней.

— Надеюсь, вы все-таки сможете припомнить и сообщить следствию какие-нибудь важные детали, — крикнул ей вдогонку следователь, но Наташа даже не обернулась.

Она пронеслась по лестнице, едва не сбив с ног нескольких зевак, дежуривших у дверей квартиры. Наташа остановилась лишь на улице, чтобы отдышаться. Мрачно она поглядела в лицо напарнику.

— Ну и дела, — сказал Граф, — ну и дела.

— Называется, влипли.

— Как ты думаешь, Наташенька, что это все может означать?… Я слышал, милиционеры говорили, из квартиры вынесли все драгоценности.

Наташа пожала плечами:

— Откуда у жены выпивохи могут быть драгоценности?… Боюсь, ты был прав. Кто-то всерьез заинтересовался нашими раскопками на острове…

— Но, Наташенька, следователь сразу отверг эту версию!..

— Потому что дурак, — отрезала Наташа, — но это уже его проблемы. Мы должны составить план дальнейших действий. Как нам поступить?

— Может, — заискивающе предложил Граф, — назад мы вернемся поездом?… Тут и вокзал недалеко.

Казалось, Наташа даже не услышала его слов.

— Нет, мы поедем на остров, — произнесла она. — Должно быть, главные события теперь разворачиваются именно там.

— Как — на остров? — растерялся Граф. Сейчас?!

— Немедленно!

— Но это может быть опасно!..

Наташа смерила собеседника холодным взглядом:

— Граф, черт возьми, я не узнаю тебя. Не ты ли впутал меня в эту историю? Не ты ли уговаривал взять отпуск и мчаться на поиски Вени? Не ты ли, в конце концов, убеждал, что вычислил-таки настоящее местоположение театра и скульптуры Праксителя?…

Граф тяжело вздохнул.

— Ты хочешь сказать, — язвительно продолжала Наташа, — что я совершила это путешествие лишь для того, чтобы вытащить труп из шкафа и дать показания Одесской прокуратуре?! Плохо же ты меня знаешь!.. Если ты отказываешься ехать со мной, что ж, я отправляюсь на остров одна!..

— Вот и связывайся после этого с женщиной! — в сердцах воскликнул Граф и поднял с земли дорожные сумки. — Ни за что больше и ни при каких обстоятельствах!.. Ну что, режь меня!.. Отдаюсь на съедение львам. — Он не обращал внимания, что случайные прохожие шарахались от него в стороны, перепуганно тараща глаза. — Остров так остров. Поехали.

ОЧНАЯ СТАВКА

Чернова и Ярошенко привезли в прокуратуру с разницей в четверть часа и развели по разным кабинетам. Чтоб не было возможности договориться.

Порогин должен был появиться с минуты на минуту, он уже заканчивал допрос сержанта Леонтьева.

Еще прошлым вечером у Игоря были сомнениям нужно ли проводить очную ставку? Часто случается, что более сильный в психологическом плане человек подавляет слабого, заставляя его если не отказаться от показаний, то хотя бы изменить их.

Вторая опасность — возможность невидимого сговора, глазами, условными жестами, кодовыми словами, как угодно. Ведь не исключено, что Чернов и Ярошенко на самом деле знают друг друга гораздо ближе, чем кажется, и во имя каких-то там своих целей всячески скрывают эту близость.

— Я бы не советовала тебе… — сказала Дежкина, когда Игорь поделился с ней своими тревогами. — Рановато… Но давить на тебя не буду, не маленький. Думай сам.

И Порогин решил рискнуть. По его мнению, это был единственный способ вывести Хлыста на чистую воду. С Ярошенко все было предельно ясно, тогда как против Чернова имелись только косвенные и отнюдь не железные доказательства. Хорошо хоть, удалось пробить продление его задержания до тридцати суток.

Игорь всерьез рассчитывал на счастливый случай, на то, что в какой-то момент у Чернова-Хлыста не выдержат нервы и он сорвется.

— Знакомы ли вы с этим человеком?

— Да, — кивнул Ярошенко. — Это Чернов.

Протоколист застучал по клавишам пишущей машинки. Адвокаты подследственных, сохраняя молчание, напряженно вслушивались.

— А вы? — Порогин обратился к Григорию.

— Знаком.

— Это было чисто случайное знакомство или же вас связывало нечто большее? Например, давняя дружба, деловые контакты… Вопрос к обоим.

— Чисто случайное, — Чернов рассматривал свои ладони, сложенные лодочкой на коленях. — Наши кабинеты рядом, буквально дверь в дверь… Никакой дружбы не было…

— Я не знаю, — в отличие от своего оппонента майор Ярошенко держался с большей уверенностью и голос его звучал громче. — Теперь уже не знаю…

— Не совсем понятно, Александр Дмитриевич. Поясните ваши слова.

— Ну-у-у я же вам уже все рассказал…

— Расскажите еще раз, нам некуда торопиться.

— Я имел в виду, что… Вы уж простите, Григорий Михайлович, — Ярошенко виновато посмотрел на Чернова. — Но в связи с последними событиями и самыми свежими новостями… В общем, я бы не поклялся на Библии, что вы не Хлыст.

Поймав на себе подавленный взгляд Чернова, его адвокат многозначительно прокашлялся.

«Так-так, Ярошенко будет посильней, — обдумывая следующий вопрос, заметил самому себе Порогин. — Даже речь, свою разбавляет фразочками из западных кинофильмов. Впрочем, ему и терять-то нечего. А вот Чернов может оказаться неплохим актером. Невозмутимый тип…»

— А в чем бы вы поклялись на Библии?

— В чем надо, в том уже поклялся, — фальшивенько улыбнулся Ярошенко. — Мне больше нечего добавить к прежним показаниям. Или вы хотите, чтобы я ткнул ему пальцем в грудь и сказал: «Да, это Хлыст»? Так не скажу, клеветы не дождетесь.

— Значит, вы никогда не видели Хлыста в глаза, я правильно вас понял?

— Правильно.

— И как же вы с ним общались?

— Я бы рад был не общаться, но…

— Отвечайте на вопрос.

— Связь была односторонняя, по телефону. Он звонил мне.

— Как часто?

— По-разному, это зависело от его планов. Для меня его звонок всегда был сюрпризом.

— Это был голос одного и того же человека?

— Да.

— Хлыст звонил вам домой?

— Да, только домой.

— Вы хотели узнать, кто скрывается под этой кличкой?

— Да.

— И что вы для этого предпринимали?

— Пытался установить его личность по своим каналам.

— Что это за каналы?

— Я связывался с картотеками, загрузил агентурную сеть. О Хлысте конкретной информации не поступало. Только слухи… Слухи противоречивые… Кто-то говорил, что никакого Хлыста нет и в помине, кто-то, наоборот, при одном его упоминании начинал дрожать.

— Вы пытались засечь его телефонный номер?

— Пытался. Безуспешно. Видимо, у него было какое-то специальное устройство… А еще он перезванивал мне по нескольку раз, но не вел разговор дольше тридцати секунд.

— Хлыст имел какое-то отношение к вашей, скажем так, незаконной деятельности?

— Незаконную деятельность еще надо доказать! — подал голосок адвокат Ярошенко, сухопарый старикашка в роговых очках с мощными диоптриями.

— Вам мало письменного признания? — строго взглянул на него Игорь.

— Это признание выбито из моего клиента под давлением следствия! Под вашим, господин Порогин, давлением!

— Чушь.

— А я докажу! Вы наплевали на презумпцию невиновности!

— Помолчите, а?

— Формулировка вашего вопроса в корне неверна! — адвокат сложил руки на груди и набычился.

— Хорошо, по просьбам трудящихся формулировочку изменим, — выкрутился Игорь. — Александр Дмитриевич, Хлыст имел какое-нибудь отношение к вашей… Нет, не так… Вы как-нибудь были связаны с Хлыстом в том смысле, что… Тьфу ты!.. Хлыст и вы когда-либо соприкасались на поприще…

— Я все понял, — Ярошенко великодушно прервал мучения следователя. — Да, Хлыст имел прямое отношение к моей, скажем так, незаконной деятельности…

Адвокат что-то тихонечко заворчал, зацокал языком, недовольно закачал седенькой головой.

— Вы были партнерами?

— Какой там! Я был в его подчинении. Он приказывал мне.

— Вас устраивало такое положение?

— Смеетесь? Конечно же нет…

— Когда вы поняли, что с Хлыстом лучше не конфликтовать?

— В меня стреляли… Промахнулись специально одна пуля просвистела над головой, а другая попала под ноги. Это было первое и последнее предупреждение.

— На допросе вы показали, что Хлыст хвастался убийством двух агентов ФСБ, внедренных в коллектив работников милиции вверенного вам отделения…

— Нет, «хвастался» — не то слово. Он говорил об этом спокойно, только лишь констатировал факт. И добавлял при этом: «Так будет с каждым…»

— С каждым, кто ослушается его?

— Да. Был момент, когда я уже хотел бросить все, отойти от дел, сбежать, скрыться… Хлыст каким-то образом прознал об этом и мягко так намекнул, что бежать мне некуда.

— Вы хорошо помните его голос? Могли бы его узнать?

— Вероятней всего, да.

— А вы что обо всем этом думаете, Чернов?

— Ничего не думаю… — пожал плечами Григорий. — Я слушаю… Внимательно слушаю…

— Слушайте-слушайте, не пропустите самого интересного, — и Порогин вновь переключился на Ярошенко. — Александр Дмитриевич, с какой периодичностью вы передавали Хлысту деньги?

— Каждые три дня.

— Вы делали это лично?

— Нет. Это была забота сержантов Камышина и Леонтьева. Они отвечали за бухгалтерию.

— Сумма всегда была одинакова?

— Варьировалась в зависимости от товарооборота.

— Когда произошла первая передача?

— Точно не помню… — призадумался Ярошенко. — Около двух лет назад. Кажется, в начале августа девяносто четвертого.

— А последняя?

— Шесть дней назад, за день до моего ареста.

— Сумма?

— Двадцать тысяч американских долларов.

— Какими купюрами?

— Стольниками.

— Где именно сержанты Калинин и Леонтьев оставляли деньги?

— В почтовом ящике.

— Назовите адрес.

— Краснодарская улица, дом девять, квартира шестьдесят, — без запиночки выпалил Ярошенко.

— Это место вам указал Хлыст?

— Да.

— Бывали ли случаи, когда деньги передавались другим путем?

— Нет.

— Значит, на протяжении двух лет, с промежутками в три дня, деньги клались в почтовый ящик шестидесятой квартиры по адресу Краснодарская улица, дом девять?

— Совершенно верно.

— Это неправда… — тихо сказал Чернов.

— Правда, уважаемый, правда, — утешительно произнес Ярошенко. — Чего уж теперь отнекиваться?

Григорий смолчал. Он чувствовал, как его затягивает в вязкую болотную муть, еще чуть-чуть — и он начнет захлебываться, задыхаться. Зачем доказывать, убеждать, клясться в своей непричастности к этому делу, когда его никто не слышит, не хочет слышать!

На какое-то время в кабинете повисла тишина. Порогин подошел к помощнику и прочитал последний лист протокола. Все следили за ним с чутким вниманием, будто он совершал архиважный поступок.

— Последние две строчки вычеркни, — сказал Игорь протоколисту, после чего вернулся на свое место и задал очередной вопрос Ярошенко: — У ваших подельников был ключ от почтового ящика?

— Его можно открыть хоть спичкой, там замок совсем простенький.

— Вы помечали деньги изотопами?

— Чем? — не понял майор, и впервые по его лицу пробежала тень испуга.

— Радиоактивными изотопами, — пояснил Порогин.

— Слово-то знакомое, но вот что оно означает?…

— Помечали или нет?

— Нет вроде…

— Вроде?

— Да не помечал я ничего! — возмущенно воскликнул Ярошенко. — Не надо мне шить какие-то изотопы! Откуда мне взять эти изотопы? С какой стати я буду…

— Успокойтесь, Александр Дмитриевич, — Игорь постучал карандашиком по крышке стола. — Вам надо было только сказать: «Не помечал».

— А я что сказал?

— Вы так и сказали, но очень уж эмоционально. — Следователь лучезарно улыбнулся. — Если каждый из нас начнет нервничать и давать волю эмоциям…

— Понимаю-понимаю, — закивал Ярошенко.

Но и вы меня…

— И я вас понимаю, — Игорь повернул голову в сторону Чернова, — и Григория Михайловича понимаю. Не понимаю только одного. Как могло получиться, что вы узнали о существовании друг друга только две недели назад, когда познакомились в аэропорту?

— Объясняю, — начал было Ярошенко, но тут его прервал молчавший до последнего момента адвокат Чернова Бобков, совсем еще молодой мужчина за два метра ростом.

— Минуточку, господа! — Он привстал со стула и чуть не задел макушкой висевшую под потолком люстру. — Минуточку! Позвольте поделиться с вами своим недоумением. Господин Порогин, вот вы все спрашиваете и спрашиваете гражданина Ярошенко, ходите все вокруг да около, и дело клонится к тому, что все, в том числе и вы сами, когда-нибудь придете к единодушному выводу: мой подзащитный как раз и есть пресловутый мифический Хлыст! Надо же, как все у вас просто, однако! Как все просто! А хотите, чтобы было еще проще?

— Желательно, чтобы все было покороче, — сказал Порогин.

— Хорошо, в двух словах. Можно обратиться к гражданину Ярошенко?

— Ради Бога, — разрешил Игорь.

— Пожалуйста, — не возражал и адвокат Александра Дмитриевича.

— Гражданин Ярошенко, вот вы только что рассказывали нам о своих многочисленных попытках разоблачить Хлыста. Уж что вы только ни предпринимали, как ни изгалялись, а почему-то не догадались справиться — кто же живет на Краснодарской улице, в доме девять, в квартире шестьдесят? Ведь это же элементарно, Ватсон!.. — Адвокат прокашлялся и продолжил: — Быть может, я совершаю непростительную ошибку, быть может, мне следовало бы приберечь эту речь для суда… Впрочем, я не верю, что суд над моим клиентом когда-нибудь состоится. Это будет нонсенс!

— А что вы от меня-то хотите? — хмуро спросил Ярошенко. — Я все рассказываю, как было на самом деле. В чем-то вы правы… Но мне и в голову не могло прийти, что Хлыст может жить в том же доме…

— Так кто он, по-вашему? — саркастически усмехнулся адвокат Чернова. — Злой гений или дурилка картонная? И кто ВЫ после всего этого?

— Тише-тише, попрошу без оскорблений! — принял позу адвокат Ярошенко.

— В чем вы услышали оскорбление, в чем? — сжал кулачищи двухметровый гигант.

— Тише, господа! — рявкнул Порогин. — Идите за дверь, там выясняйте свои отношения! Григорий Михайлович, вы получали от гражданина Ярошенко денежные суммы в течение двух лет, начиная с августа девяносто второго года?

— Нет… — еле слышно ответил Чернов. — Я вообще не помню, когда в последний раз открывал почтовый ящик…

— Напомнить вам? Шесть дней назад.

— Это понятно… — уже почти шепотом промолвил Григорий. — Но до этого… Мы ведь газет не выписывали. — Почему?

— Что за вопрос? — опять встрял адвокат Чернова.

— Мне просто любопытно, почему человек не выписывает периодические печатные издания, — с плохо скрываемой издевочкой в голосе отчеканил Игорь. — Все выписывают, а он — нет.

— Кто это — все? Я могу привести статистические данные: — Адвокат раскрыл папку. — Вот, ознакомьтесь…:

— И здесь успели? — ухмыльнулся следователь. — Ладно вам, не цепляйтесь по пустякам, у вас еще будет шанс отличиться.

— Молчите, Григорий, — предупредил Чернова адвокат. — Ничего не отвечайте, это провокация. Хорошо завуалированная, но провокация.

— Да что вы, ей-богу? — Порогину ничего не оставалось делать, как развести руками. — Где здесь провокация? Тоже нашли, к чему придраться… Мне правда нужна, во всех ее нюансах! А вы, господин Бобков, всячески стараетесь… Ну хорошо, черт с ними, с этими газетами, без них как-нибудь обойдемся…

Адвокат Чернова, обнадеживающе подмигнув своему клиенту, с чувством исполненного долга уселся на стул. Он остался собой доволен.

Игорь молчал довольно долго, сосредоточенно покусывая кулак. Протоколист хрустнул пальцами, вложил в каретку новый лист, затем спохватился, что забыл проложить копирку… Он был единственным, кому эта пауза была не в тягость.

«Кончать надо с лирикой, — решил Порогин. — Это бесполезное топтание на месте».

По-кошачьи выгнув спину и оперевшись ладонями о краешек стола, он резко склонился к Чернову.

. — Вы Хлыст? Отвечайте! Быстро! — Слова вылетали из его рта, как тяжелые камни из пращи. — Вы Хлыст? Быстро!

— Я не… — ошарашенно заморгал Чернов. — Вы не…

— Не мямлить! Внятно отвечать, внятно! Ты Хлыст? Быстро! Ты Хлыст?

— Но позвольте!.. — воскликнул Бобков.

— Заткнитесь! — чуть ли не замахнулся на него следователь и снова пошел в наступление, с еще большим нажимом и яростью: — Ты звонил майору Ярошенко? Смотри ему в глаза! Ты? Ты ему угрожал? Ты вымогал у него деньги взамен на покровительство? В глаза!

Чернов упрямо молчал, медленно раскачиваясь на табурете. Он было поднял глаза на майора, но тут же. стремительно отвел, покраснел, его бросило в жар, на лбу выступили капельки пота.

— Ты покушался на его жизнь? Ты брал от него деньги9 В глаза! Ты убил двух агентов ФСБ? Отвечать! Быстро!

Ответить быстро попросту было невозможно, Порогин не делал пауз, он все нагнетал и нагнетал обстановку, и даже на фразу адвоката: «Это, знаете ли, уже ни в какие ворота…» — внимания никто не обратил.

Даже привыкший, казалось бы, ко всяким неожиданностям протоколист замер и, приоткрыв рот, зачарованно смотрел на следователя.

— Как ты их убил? Где трупы? Куда ты их дел? Почему ты молчишь, Хлыст? Почему ты молчишь? Ты боишься выдать себя? Ты боишься, что майор узнает твой голос? Ты трус, Хлыст! Ты трус! Жалкий, ничтожный трус! Отвечай, куда ты спрятал трупы? Отвечай, мы все хотим услышать твой голос! Ты угрожал майору? Как ты ему угрожал? Ну повтори, повтори! Быстро! Бегом!

— Я никому не угрожал… — подрагивающим голосом произнес Чернов. — Все, что вы сказали, — это… это…

— Эй, кто-нибудь! — Порогин вскочил с места, метнулся к двери, выглянул в коридор. — Вы где должны стоять? Какого черта вы залезли на подоконник?

Через секунду в кабинет влетели двое широкоплечих парней.

— Проводите гражданина Ярошенко в соседний кабинет, — таким же возбужденным тоном приказал им Игорь. — Ступайте, Александр Дмитриевич! И ждите звонка!

— Звонка? — удивленно вскинул брови Ярошенко.

— Да-да, звонка! — Порогин дождался, пока майор выйдет из кабинета, после чего схватил со столика протоколиста телефонный аппарат, набрал номер и протянул трубку Чернову. — Говори! Говори же, ну! «Так будет с каждым!»

Григорий приложил трубку к уху и, затравленно наблюдая за следователем, жалко улыбнулся.

— Что ты лыбишься? — коршуном навис над ним Порогин. — Говори! «Так будет с каждым!» Говори, Хлыст! Говори! Громко и отчетливо! Или нет! Говори так, как ты всегда говорил! Ну же!..

И в следующий момент случилось то, чего Игорь не мог представить себе даже в самых смелых фантазиях. Чернов раскололся. Да как! Классически! Неповторимо!

— Я ничего не буду-у-у говори-и-и-ить! — обхватив взъерошенную голову руками, взвыл Григорий. — Я не хочу-у-у-у!!! Оставьте меня!.. Делайте что угодно, но оставьте!.. Я устал! Я уста-а-ал!

Часть II

ИДЕАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

МАРОДЕРЫ

Рыбачий поселок стоял на откосе. Если глядеть на него со стороны моря, казалось, будто домики едва удерживаются на косогоре и вот-вот свалятся с высокого берега в пучину.

Знакомый пряный дух вяленой рыбы и подсыхающих водорослей ударил в ноздри, когда Наташа и Граф вошли в узкую улочку. Они прямиком направились к старому, крытому жестью ангару, где рыбаки оставляли на ночь свои посудины.

Старик Семеныч — древний, с седыми волосами и глазами, будто выгоревшими на солнце, со своей обычной клочковатой щетиной на обвислых щеках, сидел на краю лодочных мостков и задумчиво сплевывал в воду.

Он обернулся на шаги, и лицо его осветилось беззубой улыбкой.

— Кого я вижу! Попесор!.. Прокурорша!.. Якими судьбами?

Граф поморщился. Семеныч никак не мог выговорить слово «профессор», и почтительная интонация еще более усугубляла нелепость присвоенного стариком Графу прозвища.

— Добрый день, Семеныч. Рад вас видеть живым-здоровым.

— Та живой еще. Скриплю. Никак опять в секспедицию приехали?

Наташа подумала, что для Графа такая интерпретация слова «экспедиция» вполне закономерна.

— Ага, можно сказать и так, — уклончиво отвечал Граф. — Не подскажете, кто бы нас мог на остров подбросить?

Семеныч поглядел на собеседника прищуренным взглядом и сплюнул в воду, прежде чем ответить.

— Нихто, — сообщил наконец он.

— Это еще почему? — удивился Граф.

— Та так. Не хочуть рыбари на остров ихать. Не хочуть, и усе.

Граф залился краской и собирался было вступить в спор, но Наташа осторожно тронула его за рукав.

— Не надо, — одними губами прошептала она. По суровому виду старика она поняла, что препираться бесполезно.

— А если я большие деньги заплачу? — все-таки попытался настаивать Граф, но Семеныч только мрачно покачал головой и отвернулся.

— А если я лодку куплю?

— Покупайте, — разрешил старик, — от только не у меня.

Он поднялся и, ссутулясь, побрел в ангар.

Граф озадаченно глядел ему вслед.

— Интересные дела, — сказала Наташа. — Мне кажется, тут тоже происходит что-то интересное. Иначе с чего бы старику упираться?…

— Мы должны попасть на остров, — произнес Граф с тем же упрямством, с каким несколько часов назад настаивал на необходимости скорейшего возвращения в Москву. — Я чувствую, что от этого зависит все!

Что именно, он уточнять не стал.

— Должны — значит, попадем, — ответила Наташа.

Между тем на море опускалась ночь. В окнах рыбачьих домишек вспыхнули огни. Вдалеке лаяли собаки.

— Ты видел? — негромко произнесла молодая женщина, напряженно вглядываясь в узкую темную полоску на горизонте, туда, где соединялось море и небо.

— А? — оживился Граф.

— На острове кто-то есть. Там мелькнул огонь.

— Не может быть, — заявил собеседник.

— Убедись сам, — пожала плечами Наташа.

Однако Граф, сколько ни вглядывался, ничего не смог различить.

— Я видела огонь своими глазами, — настаивала Наташа.

Они переглянулись.

— Есть идея, — сказал Граф. — Иди за мной, только тихо.

Они бесшумно спустились по крутому песчаному берегу к пенящемуся прибою.

Несколько утлых лодок, прикрученных цепями к мосткам, бились о деревянные, покрытые солью сваи. Одно из суденышек даже было снабжено мотором и бензобаком.

— Лодки есть, — произнес Граф, по-мальчишески озорно блеснув глазами, — где бы достать весла?

— Я видела несколько в углу, у забора, — растерянно сообщила Наташа, естественно, понимая, к чему клонит компаньон.

— Сможешь сама дотащить?… Только чтобы никто не видел.

— Вероятно, смогу…

— А я пока займусь лодкой.

— Эдуард Владимирович, — негромко, но официально проговорила. Наташа, — уж не собрались ли вы…

— Собрался, — отрезал Граф, задиристо выставив вперед грудь. — Или ты хочешь добираться до острова вплавь?

— Мы могли бы дождаться утра…

— И что? Ты же своими ушами слышала: старик сказал, что никто не поможет нам доплыть к острову. Тут дело нечисто. Значит, мы должны разобраться, что к чему. Наша судьба в наших руках. И не надо со мной спорить! — замахал он руками на собеседницу, увидав, что она открыла рот для возражений. — Если все будет в порядке, к завтрашнему дню возвратим им эту лодку в целости и сохранности. Еще и арендную плату выплатим, — лукаво блеснул глазами он.

Помедлив несколько мгновений, Наташа отправилась за веслами. В конце концов, чему быть, того не миновать. Семь бед — один ответ.

Она слышала, как жалобно звякнула цепь и упала на мокрый песок с глухим стуком.

— Готово, — произнес Граф.

Они осторожно поместили весла в уключины и оттолкнувшись от мостков, направили лодку прочь от берега.

Когда расстояние было достаточным, Граф попытался завести мотор. На все его старания в ответ раздавалось лишь жалобное, захлебывающееся фырчание.

В конце концов, рассерженно сплюнув, Граф взялся за весла.

Он греб, а Наташа, сидя на носу, с волнением вглядывалась в ночную мглу.

Лодка мягко покачивалась на волнах. Весла врезались в морскую гладь, рождая в воде сияющие искрящиеся завихрения.

Вскоре берег растворился во тьме, и огни рыбачьих хижин стали похожи на россыпь звезд, слившись с небесными созвездиями. Лишь изредка разрезал ночную мглу острый и длинный луч пограничного фонаря, скользивший по берегу и по колышущейся морской поверхности, и у Наташи замирало сердце. Стоит лучу нащупать их утлую посудину, и больших неприятностей не миновать. Они приехали сюда на свой страх и риск, никак не отметились в погранзаставе (остров-то в пограничной зоне), если задержат — дня три продержат для острастки. А тут еще это убийство… М-да…

С пограничниками шутки плохи.

По счастью, луч все время проскальзывал мимо, дважды или трижды едва не задев их своим краем.

— Главное, не сбиться с курса, — твердил Граф себе под нос, как заклинание. — Наташенька, ты не упустила из виду нашу цель?

— Нет, — отвечала Наташа как можно более убедительно.

Граф кивал и продолжал грести.

Острова не было, он точно растаял на горизонте, вместе с закатом. Сверху была черная пустота, и снизу была черная пустота, и черная пустота была вокруг.

Наташа и сама удивилась, когда днище лодки вдруг ударилось о что-то твердое, и Граф выдохнул:

— Наконец-то!

Она увидела как-то вдруг, сразу выступившие из черноты прибрежные камни и отвесные скалы.

Это был остров.

Граф завел лодку в небольшую тихую бухту и надежно привязал цепи к тяжелому валуну.

— Милости прошу, — обернулся он к Наташе, сделав галантный жест.

Вдвоем они с трудом взобрались по каменистой гряде вверх. Снизу доносился негромкий плеск воды — и ничего больше.

Тишина.

Наташа уже хотела было разочарованно сказать, что надеялась застать на острове нечто большее, как внезапный порыв ветра донес до их слуха новый звук.

Граф рефлекторно пригнул голову. Наташа с тревогой вопросительно поглядела на компаньона.

Ошибки быть не могло — это был звук мотора работающего экскаватора.

— Что это значит? — прошептала она.

— Сейчас поглядим, — без особого энтузиазма отозвался Граф.

Пригибаясь и прячась за камнями, они пошли на шум. Остановились в нескольких шагах, но все равно почти ничего не видели.

В ложбине, укрытой от глаз высокими скалами и каменными грядами, вовсю кипела работа. И все в кромешной темноте. Темная мужская фигура в штормовке, с какими-то инопланетными выпуклыми глазами размахивала руками.

Наташа завороженно наблюдала за происходящим.

— Что это? — выдохнул Граф обалдело.

— Копают, — констатировала Наташа.

— В полной темноте? — испуганно прошептал Граф.

— А это у них приборы ночного видения, — догадалась Наташа про инопланетные глаза.

— Варвары, мародеры, — сдавленно пробормотал Граф, распластавшись за каменным укрытием, — что они делают! Они же разрушат весь культурный слой… они же все уничтожат!..

— Молчи, — прошипела Наташа. — Это все эмоции. А вот что мы можем предпринять? Их тут человек семь, не меньше. Вдвоем с ними никак не справиться.

— Надо возвращаться в поселок, — придушенно объявил Граф, — и всех звать на помощь.

Наташа с сомнением покачала головой.

Тем временем экскаватор снова опустил ковш и стал жадно вгрызаться в землю.

Ветер доносил обрывки коротких команд, которые мужчина в штормовке отдавал экскаваторщику.

Появившиеся из-за камня две другие фигуры, остановившись поодаль, наблюдали за работой. У них тоже были инфракрасные очки.

Один из них полез в карман, достал сигареты и зажигалку, но прикурить не успел — второй со всего размаху влепил ему оплеуху.

— Идиот!

— А знаешь, Граф, — проговорила Наташа после недолгого молчания, — кажется, я знаю, что нужно делать…

И, призывно взмахнув компаньону рукой, стала отступать в темноту.

Вскоре они возвратились в знакомую бухточку, где на волнах покачивалась лодка.

— Можешь снять бак с бензином? — спросила Наташа у Графа.

— Зачем?

— Надо.

Пожав плечами, Граф взвалил на себя поклажу и покорно побрел следом за молодой женщиной.

Она направилась к противоположной каменной гряде, с которой отлично был виден острый луч пограничного прожектора, шарившего по морской глади.

— Спички есть? — спросила Наташа.

— Найдутся.

— Надо насобирать хоть немного сухой травы. Дольше будет гореть, — распорядилась она.

— Ты собралась разжечь костер? — ахнул Граф. — Наташенька, да ты в своем уме?! Они нас увидят!

— Увидят-увидят, — оборвала его излияния молодая женщина. — Помоги мне, или я все сделаю сама.

Вздохнув, Граф начал подбирать с каменистой земли пучки высохшей травы — единственного растения, произраставшего на голом островке.

Он споткнулся о какое-то препятствие, не замеченное в темноте, и негромко выругался. Несколько камней с шумом покатились у него из-под ног и упали в прибой.

— Осторожнее! — воскликнула Наташа. — Они могут услышать!..

— Здесь фиговина какая-то, — пробурчал Граф, — черт-те что. Загадили остров, паразиты!..

Он наклонился, чтобы рассмотреть находку получше, и замычал от ужаса.

Граф увидел разбитый череп, и выклеванные глазницы, и раскрытый в беззвучном, остановившемся крике рот, и неловко заломленную руку, и уже не надо было объяснять, кому принадлежало лежащее в камнях тело. Это был подсобный рабочий Веня, вернее, то, что от него осталось.

Рядом валялась лопата, орудие убийства.

— На… надо бежать, — дрожащим голосом пробормотал Граф.

Наташа мрачно поглядела на труп.

— Вот и все, — сказала она, — все ясно. На все вопросы есть ответы. Разжигай огонь, Граф.

— Ты что?!! — взвился Граф, переходя на сдавленный истерический фальцет. — Какой огонь? Хочешь, чтобы и нас с тобой тут… вот так… лопатой!..

— А как же Артемида? — зло спросила Наташа.

— Да нет здесь никакой Артемиды! — заныл Граф. — Я не уверен, что тут и Аполлон есть! А вот убийцы тут есть…

— Вот об этом и речь. Здесь, на острове, действуют преступники…

— Она с ума сошла! — полубезумно хохотнул Граф.

— Спички! — напомнила Наташа. — Ты обещал спички.

Граф с раздражением похлопал себя по карманам и извлек спичечный коробок.

— Ведь знал же, — пробурчал он себе под нос, никогда не надо связываться с женщинами. Одни беды от вас и напасти!..

Он протянул Наташе спички, но уходить не стал, Наташа плеснула бензин на собранную сухую траву и, чиркнув, поднесла спичку.

— Не делай этого, — сердито сказал Граф, — пожалеешь!..

Раздался гулкий хлопок, и столб пламени взвился в небо. Без сомнения, он был хорошо заметен с берега — ослепительное пятно на фоне сплошной черноты. Теперь, главное, чтобы он не погас еще хотя бы минуту-две.

— Бежим, Граф!..

— О Господи!.. Куда?! — воскликнул Граф, прежде чем Наташа успела ухватить его за рукав и увлечь прочь от огня в темноту.

Они мчались, перепрыгивая с камня на камень, и слышали за спиной крики.

— Я старый человек! — причитал Граф. — У меня радикулит и геморрой!.. Зачем мне все это?…

— Быстрее! — подгоняла Наташа. — Про геморрой потом!..

Обернувшись, она увидала на фоне иссиня-черного неба несколько силуэтов.

— По-моему, они нас засекли! — сообщила Наташа.

— Еще бы! — простонал Граф.

Они перебрались через крутую гряду и оказались в узком проходе, который археологи в шутку прозвали «Каньон святого Петрищенко». Сюда, напившись до чертиков, всегда приходил блевать непременный участник всех археологических экспедиций Санька Петрищенко, подальше от чужих глаз.

Промчавшись по каньону, беглецы оказались на открытом месте.

— К лодке! — воскликнул Граф. — Я хочу в лодку! Но Наташа уже подталкивала его к катакомбам. Искать в темноте, спасаясь от погони, утлую лодочку, было бы теперь полным безрассудством.

— Стой! — кричали из темноты. — Стоять, суки, кому сказано!..

Граф обернулся и, оступившись, упал.

— Нога! — объявил он, и в голосе, казалось, вместе с испугом прозвучало злорадство. — Я же предупреждал, что не могу бегать!..

— Обопрись на меня! — скомандовала Наташа.

— Я подвернул ногу!

— Быстрее! — Наташа уже волокла своего капризничающего компаньона ко входу в подземное убежище.

В катакомбах, женщина была убеждена, они окажутся в безопасности. Ни один сумасшедший не рискнет последовать за ними в лабиринт, по крайней мере пока не наступит рассвет. Для того, кто не знаком с расположением древних нор, попытка преследования наугад обернулась бы верной смертью.

В темноте и спешке Наташа не сразу выбрала верную дорогу к катакомбам. Она потеряла лишь несколько секунд, но секунды эти были решающими.

Из темноты вынырнули несколько крепких фигур и направились к беглецам, отрезая дорогу.

— Мы пропали, — конючил Граф, — это все ты виновата!..

Наташа понимала, что теперь-то они действительно оказались в западне. Она опустила руку в карман и, развернув платок, нащупала холодную вороненую сталь.

— Не подходите, — крикнула она внезапно охрипшим голосом, — я буду стрелять!..

Кажется, преследователи не вполне поверили; во всяком случае, хотя темп их шагов замедлился, Наташа различала, что кольцо продолжает сжиматься.

И тогда она резким движением извлекла из кармана табельный пистолет и, высоко подняв руку над головой, нажала на курок.

Полыхнул выстрел, мгновенной вспышкой осветив все вокруг.

Наташа увидела и освещенную зловещим пламенем каменистую нишу, в которой сейчас находились беглецы, и темнеющий невдалеке провал — вход в катакомбы, который был отрезан несколькими кряжистыми фигурами.

Преследователей оказалось больше, чем Наташа рассчитывала, и, конечно, вдвоем справиться с этой шайкой было невозможно.

— Я буду стрелять! — повторила молодая женщина, направив оружие в темноту, откуда доносились осторожные приближающиеся шаги.

В ответ, просвистев мимо уха, пролетел увесистый булыжник. Наташа едва успела отклониться.

— Они забьют нас камнями, — шепнул Граф.

— Может, и забьют, — согласилась Наташа, — но не раньше, чем я израсходую на них все патроны…

— А сколько осталось патронов?

— Пять.

Граф, как видно, хотел прокомментировать этот факт, однако ограничился одним лишь скорбным покачиванием головы.

Внезапно из темноты, в трех шагах от оказавшихся в западне путешественников, вынырнула плечистая фигура.

Граф успел вскрикнуть, а фигура занесла над головой огромную совковую лопату.

Выставив вперед руку, Наташа всадила в здоровяка три пули подряд. Лишь после этого, покачнувшись, тот упал на землю, прямо к их ногам.

Лопата звонко ударилась о камни.

— Ой, батюшки, — простонал Граф, с ужасом глядя на бездыханное тело, — ой, батюшки!..

— Ну, Эдуард Владимирович, давайте прощаться, — бесцветно проговорила Наташа, озираясь по сторонам, — теперь-то нам точно крышка…

— Бросай оружие, сука! — рявкнул из темноты хриплый голос.

Наташа развернулась и выстрелила в ту сторону, откуда он донесся.

Она услыхала крик и шум падения на камни тяжёлого предмета.

— Кажется, попала! — шепнул Граф с неожиданным азартом.

— Осталась последняя пуля, — сказала Наташа.

Вдруг — это было похоже на звук взрыва, настолько казалось неожиданным, — воющая сирена разорвала ночную тишину.

Граф растерянно втянул голову в плечи:

— Ч-что это?… Что это такое?

Наташа вслушивалась в волнами накатывавшее завывание, приближавшееся с каждой секундой, будто не до конца веря в происходящее.

Наконец она встряхнула головой и произнесла:

— Это наше спасение, Граф. Ты слышишь: мы спасены!..

ИДЕАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

Это была настоящая истерика. Он кричал. Он плакал навзрыд. Он катался по полу. Его долго приводили в чувство, его успокаивали. Его адвокат что-то от кого-то требовал, грозил кому-то на кого-то подать жалобу.

Следователь смотрел на него с брезгливостью и, благодушно посмеиваясь, говорил, что теперь-то ему все ясно как божий день. А что ясно? Об этом Григорий не задумывался. Не читая, он ставил подписи на каждом листе протокола. Ему нестерпимо хотелось спать — вполне естественно после нервного срыва…

Что было потом, Чернов помнил смутно. В его душе блуждало лишь чувство пустоты и безразличия. Эмоции — на нуле, будто поднимал тяжелую штангу, вес не взял, но потерял при этом последние силы, как физические, так и моральные.

Ввалившись в камеру, сразу бухнулся на нары. Наплевать на запрет, лишь бы сомкнуть глаза и забыться. Хоть на минутку.

— Встать! Встать, сука, я сказал! — загромыхало над самым ухом.

На выручку пришел Хайнц. Он о чем-то пошептался с вертухаем и протянул ему денежку. Сговорились. Вертухай испарился, а немец забрался с ногами на свои нары, сел по-турецки и, выключив у «тетриса» звук, начал заполнять крошечный экран разномерными фигурками.

Он прекрасно понимал своего сокамерника, он сам прошел через это. А еще он понимал, что Чернов, этот здоровый детина, красавец, потихонечку начинает ломаться. Впрочем, на его памяти ломались и не такие.

Григорий проснулся после отбоя. Ощущая болезненное подрагивание в ногах, он распрямился, встряхнул головой. Вроде полегчало.

Хайнц сосредоточенно нажимал на кнопочки. Сизо-голубой свет лампы отражался в его очках.

— Глотай, — не отрывая взгляда от экранчика, сказал немец.

Чернов увидел на тумбочке свой ужин — медную миску с баландой и кружку с бледным чаем — и только после этого в одну секунду почувствовал дикий голод.

— Сколько? — спросил он, подсаживаясь к «столу».

— Уже почти сто тысяч…

— Я не про то… Сколько ты дал этой сволочи?

— Он хороший, оч-чень хороший. — Тонкие губи Хайнца растянулись в едва заметной улыбке. — Странные вы люди, русские, неблагодарные. Вам делают гут, а вы после этого — «сволочь». Запомни.

Гриша, в этом мире продается все, и на каждое говно есть свой покупатель. Закон маркета. Ах! Капут… — Видно, фигурка упала не туда, куда нужно, и перегородила собой путь другим фигуркам, и через минуту Хайнц разочарованно протянул: — Гейм оуве-ер…

— Прости.

— Ты не очень виновный. Это я… этот… — Кунце долго не мог вспомнить подходящее слово. — Мудак. Правильно? Мудак?

— Мудак-мудак… — подтвердил Чернов, налегал на баланду.

— Надо было влево, а я не успел. А-а-а! — Хайнц отбросил «тетрис» и уставился на изголодавшей сокамерника.

Почесывая пятку, он терпеливо ждал, пока Григорий насытится. Любопытство так и раздирало немца. Впрочем, Чернову тоже хотелось выговориться, пожаловаться на судьбу.

— Кажется, я влип…

Кунце еще не знал этого слова, но угадал его смысл по выражению Гришиного лица. Угадал безошибочно.

— Тебя били? Били, да?

— Если бы…

И Чернов как мог, сбиваясь и путаясь в последовательности, вкратце пересказал немцу события прошедшего дня. Умолчал только о финальной истерике. Неудобно.

— Убийство? — зацокал языком Хайнц. — Это уже не есть гут.

— Два трупа! Два! Агенты какие-то… Да я их в глаза не видел! Я же работаю всего ничего, а их кокнули черт знает когда, гораздо раньше, чем я появился. Ничего ж не сходится!.. А потом, еще неизвестно, может, они живы… Следователь все допытывался у меня, куда я трупы засунул. Значит, не нашли.

— Почему не говорил это там? — недоуменно спросил немец. — Почему молчал?

— Да что толку? Он все равно не верит. Ни одному моему слову не верит. Чуть ли не смеется в лицо, мол, давай-давай, вешай мне лапшу на уши…

Кунце понял и про лапшу, задумчиво закивал, обхватив подбородок ладонью.

— А что адвокат?

— А что адвокат? — махнул рукой Чернов. — Начинающий еще, мальчишка совсем, ему бы в баскетбол играть… На хорошего-то у меня денег нет. — И грустно улыбнулся. — Были бы, если б я их не сдал, на свою голову. Знаешь, мне иногда и самому уже начинает казаться, будто я бандит какой. Все на тебя смотрят как на бандита, вот и… привыкаешь, одним словом. Странно, да?

— Психология, — пожал острыми плечами немец.

— А я ведь не верил, что невиновного могут засадить! — Григорий подсел к Хайнцу и не заметил, как начал дергать его за полу рубашки. — Где-нибудь на Западе — понятное дело, но чтобы у нас! Читал в газетах и не верил! Смотрел кино и не верил! Слышал рассказы и не верил! А теперь сам, на своей шкуре, убедился… Вот и мне теперь не верят… Замкнутый круг…

— Тебя реабилитируют посмертно, — иронично хмыкнул Кунце.

— Ну и шуточки у тебя! — в сердцах сплюнул Чернов. — Прям как у фашиста!

— Наин, мой дедушка не любил грубые шутки.

— А при чем здесь… — Тут до Григория дошло, и глаза его удивленно округлились. — Он у тебя фашистом был?

— Фашизм — идеология, — назидательно произнес Хайнц. — Плохая идеология. А мой гроссфатер защищал свою родину. Он был патриот.

— А в каких войсках, на каком фронте?

— На Востоке. Гроссфатер работал в СС.

— Работал? Да там же… Там же одни…

— Найн, Гриша, ты не прав, — Кунце мягким! взмахом руки прервал Чернова. — Я знать, вы, русские, думаете об СС не очень хорошо…

— Мягко сказано, блин. — Григорий невольно отшатнулся от Хайнца. — Они же звери! Убийцы! Оки же людей тысячами…

— Есть плохой человек, а есть хороший. Плохой убивает без войны. Хороший не может убить на войне.

— Слышали-слышали!.. Разумеется, твоему дедульке неохота было признаваться, когда вы войну проиграли. Вот и корчит теперь из себя праведника, а сам…

— Он уже в земле. Семнадцать лет прошло, — понурил голову Кунце. — Он не корчил. Он говорил мне, что убивал. Много убивал. Он работал на фронте, на передовой.

— Надо же! — возмущенно хлопнул себя по коленям Григорий. — Он еще и хвастался! Ребенку хвастался, тварь такая!

— Найн! Он не хотеть вспоминал! — Хайнц разволновался и оттого начал безбожно пугаться. — Это было невыносимо для гроссфатер! Невыносимой него выхода не было! Не было!.. Он говорить, что это трудно — шиссен… м-м-м… стрелять. Это очень трудно. Он приходить с война белый!

— Седой?

— Я-я, седой! А ему было двадцать пять лет! Совсем седой! Он верил в Бога! Это война! Нет правого, нет виноватого! — Немец с обиды закусил губу. — Вот ты, Гриша, ты! Ты арбайтен полицай, так?

— В милиции. Когда-то. Ну?

— Милицай-полицай, какая, на хрен, разница?

Чернов опустил глаза. Ему больше не хотелось говорить на эту тему, сердце его заныло тоскливо и… будто перевернулось.

— Ты стрелять по человеку? Стрелять? — спросил Хайнц, и после небольшой паузы, во время которой он пристально смотрел на Григория, его вопрос трансформировался в утверждение: — Ты стрелял по человеку…

Чернов молчал.

— У меня тоже был момент. — Кунце запустил руку под нары, нащупал свой ботинок, вынул из него «нюхачок» и, отделив крохотный кусочек, аккуратно вложил его в ноздрю. — Так, знаешь, самооборона. У нас в Германии ты имеешь право на пистолет. Конечно, с разрешения власти. Апчхи! — «Нюхачок» подействовал. У Хайнца даже слезы брызнули из глаз. — Попробуй, Гриша.

— Нет-нет, не буду… — замотал головой Чернов, но «нюхачок» взял и уже через минуту чихал вместе с немцем.

— Но я… — удовлетворенно выдохнул Кунце и отправил ботинок на прежнее место. — У меня был пистолет. И я ходить с ним по улице. Ходить год, ходить два. А один день я встретил двух молодых мужчин. Они имели нож. Они хотели от меня деньги. И я достать пистолет, направить на них. А они так испугаться, что не могли бежать. Вот так стоять и смотреть. Я им говорю: «Пошли на хрен!» А они стоять. А потом, когда они поняли, что я не буду стрелять… они опять стали приближаться… Я кричать: «Не надо! Не подходить!» И не могу, Гриша, стрелять. Не могу! Раньше думал, что могу, а тогда…

— Ну и чем все это закончилось?

— Они взяли мои деньги, они взяли мой пистолет… — рассеянно улыбнулся Хайнц. — Они долго били меня… Сильно, Гриша, били… Три ребра крах! Двух зубов нет… И знаешь, я был счастлив! Да-да, я плакал от счастья!

— Так ты мазохист? — присвистнул Григорий. — Не знал, старичок, не знал…

— Я был счастлив, что не убил! — воскликнул Кунце. — Я спас жизни двух человек!

— Да тебе ордена Красного Знамени за это мало.

— Молодой был… — Немец пропустил юмор Григория мимо ушей. — А потом я жалел, что не убил. Сильно жалел. Они унизили. Они растоптали мою гордость.

— Так уж и растоптали…

— Я с того дня изменился, Гриша. Да-да, изменился. Я теперь боюсь. Всего боюсь. Я стал трус…

— Брось, старичок. Трус наркотики перевозить через кордон не станет.

— А я и попался, потому что трус. Они увидели страх в моих глазах! Если бы была машина времени… Если бы пойти в тот день и выстрелить… Я так часто фантазир… фант…

— Фантазировал, — подсказал Чернов.

— Я фантазировал, что убить этих двух мужчин, — горячечно зашептал Кунце. — Я даже фантазировал, что буду делать с трупами… Я их закапывать в землю… Я их сжигать… Я их бросать в канализация… Я их… Ты поправляй меня, если я неправильно по-русски.

— Растворить в кислоте можно, — в тон ему внес предложение Чернов.

— Откуда кислота? У меня не было в тот день кислоты! Это была пустая улица, но самый центр города! У меня было мало цайт!

— А-а-а, так ты в самделишных обстоятельствах фантазировал?

— Самделишн… — не понял немец.

— Ну в настоящих, как бы было на самом деле?

— Да, конечно! Чего я только не выдумывать, но полиция меня ловить. Я оставлять следы. Рано или поздно трупы находили…

— Идеальных убийств не бывает.

— А что бы ты сделал на моем месте?

— Я? Наверное, тоже стрелять бы не стал. А вообще, не знаю…

— А если бы выстрелить?

— Вызвал бы «скорую» помощь, в милицию бы позвонил…

— Нет, не так! — азартно потер ладони Хайнц. — Ты не хочешь полицай! Ты хочешь скрыть следы!

— Да на кой мне это надо, следы-то скрывать? — незаметно для самого себя Григорий вдруг принял правила игры. — Они же с ножом на меня полезли, а не я на них!.. Это же ограбление, и я имею право на самооборону. Разумеется, в допустимых пределах.

— А кто может определять этот предел?

— Кто-кто… Следствие…

— Ты смешной, Гриша, — елейно улыбнулся Кунце. — Тебя, невиновного, держат в тюрьме, а ты продолжаешь верить следствию! Ах, какой ты смешной!.. Нет, Гриша, от трупов надо избавиться. И как можно быстрей!..

— Думаешь? — ухмыльнулся в усы Чернов. — А где я убил этих двоих? Я же города твоего не знаю…

— Любое место, где вокруг много людей! Ну хотя бы… Хотя бы… — И после минутного раздумья Хайнц радостно выпалил: — Хотя бы в аэропорту!

— Нет, там нельзя, — запротестовал Григорий. — Там народу слишком уж много.

— Нет, не в зале! Где-нибудь в комнате.

— В кабинете, что ли?

— Кабинет хорошо, очень хорошо. Что дальше?

— Дальше? — теперь уже призадумался Чернов. — Вот черт… Задачку ты задал… Сразу и не придумаешь… Ну, я бы перво-наперво отослал всех своих ребят куда подальше, задание бы им какое-нибудь подкинул.

— Так… — одобрительно закивал немец. — А потом?

— Потом бы перетащил трупы во внутренний коридор…

— Нельзя, сумасшедший! Тебя увидят!

— Точно, увидят, — не стал спорить Григорий. — Тогда бы я взял багажную тележку, упаковал бы трупы в бумагу…

— Так, гут, гут, — блаженно полузакрыл глаза Кунце.

— …положил бы трупы на тележку и покатил в… в… — Чернов уже по-настоящему увлекся. Неплохую зарядку для мозгов придумал этот фриц. — …В таможенный терминал!

— Зачем в терминал? — удивился Хайнц.

— А я вскрою какой-нибудь контейнер и запихну в него трупы!

— Ужасно! — шутливо схватился за голову Кунце. — Шайсе! Херня! Жаркое лето, высокая температура!

— Ах да, скоро гнить начнут, — признал свою ошибку Григорий. — Ты прав, не годится… А в морозильную камеру? Как тебе, а? Здорово придумано?

— А есть морозильная камера?

— Должна быть! — убежденно сказал Чернов. — Предположим, пришел контейнер со скоропортящимися продуктами. Где их хранить? Точно, я проникну в морозильную камеру, вскрою контейнер и…

— Браво… — вяло зааплодировал Хайнц. — На другой день контейнер забирает получатель…

— Фигушки тебе! Есть контейнеры, которые по году никто не забирает, а то и по два! Надо только разузнать хорошенько.

Кунце сложил руки на груди и посмотрел на Григория взглядом, полным уважения.

— Ну вот, а говорил, что идеальных убийств не бывает…

КОНЕЦ АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО СЕЗОНА

— Даже не знаю, что бы я без тебя делал, Наташенька, — сказал Граф, встряхнув седой головой, — пропал бы, наверное.

— Да уж точно, пропал бы, — с усмешкой подтвердила Наташа, открывая бутылку минералки. — Нарзанчику? Очень полезно для нервной системы.

Граф словно не услыхал вопроса.

— Я вот думаю, — мечтательно проговорил он, глядя вдаль, — а что, если я все-таки прав? А что, если древний театр действительно находится на пересечении островных коммуникаций?… Представляешь, мы начинаем копать и натыкаемся на великое творение Праксителя!.. Что может быть лучше!

Наташа кивнула: действительно, лучше не бывает. Впрочем, лицо ее не выражало особенного оптимизма.

«Гениальные» версии Графа о местоположении древнего театра опровергались столь же часто, как и появлялись на свет, и она, как и все другие археологи, успела привыкнуть к этому.

Впрочем, данная версия, пожалуй, выглядела достаточно убедительно.

Если исходить из того, что театр являлся не только местом представлений, но, так сказать, средоточием всей культурной и общественной жизни древнегреческого поселения, то он действительно должен был находиться «на перекрестье всех дорог». Следовательно, гипотеза Графа вполне могла оказаться верной. Однако Наташа не торопилась с окончательными выводами.

Вскрытие покажет, как говорят патологоанатомы и просто скептики всех мастей и рангов.

Остров приближался.

Молодой мускулистый рыбак, загорелый и красивый, с добела выгоревшими на солнце волосами, не глядя на Наташу, направлял моторку к северной оконечности острова, где билась о камни старая баржа, служившая причалом.

Нельзя сказать, чтобы молодой женщине льстило Демонстративное невнимание рыбака, однако по некоторым признакам — мимолетным взглядам, которые рождали на лице парня румянец, деланно низкому голосу, когда он коротко перебрасывался с пассажиркой парой малозначащих фраз, — Наташа поняла, что рыбак, скорее, пытается всеми силами выказать свое равнодушие, тогда как на деле она ему явно понравилась.

Она с удивлением подумала, что вновь, как в юности, ощущает желание привлекать к себе мужские взгляды, хочет нравиться и кокетничать.

«Это я после Копенгагена какая-то не своя, — подумала Наташа, — это все Леру, чтоб ему пусто было», — и постаралась отогнать прочь мысли о мускулистом красавце.

В конце концов, у нее было слишком много забот, чтобы заводить теперь пляжные романы.

Путешественники вновь направлялись к месту поисков.

За минувшие двое суток им пришлось изрядно понервничать, что верно, то верно.

Если говорить честно, Наташа уже простилась с жизнью, когда шайка мародеров окружила их в каменистой ложбине на острове. Лишь появление пограничников, примчавшихся сюда на огонь костра, спасло маленькую археологическую экспедицию.

Потом было нудное выяснение обстоятельств, проверка документов и прочее, столь же скучное, сколь и необходимое, чтобы вновь оказаться на свободе.

Наташа и Граф поочередно давали показания в маленькой комнатке с зарешеченными окнами.

Молоденький лейтенант, вытирая платочком пот со лба, тщательно записывал каждое слово и прост не торопиться.

Бандитов (их оказалось девять человек) заперли по отдельности. Точнее, заперли семерых, ибо двое были отправлены в Одессу, в тюремную больницу, с тяжелыми огнестрельными ранениями.

Один из раненых, тот, в которого Наташа всадила подряд три пули, оказался известной в уголовном мире личностью, на его счету числилось несколько убийств.

— Я думаю, ваш чернорабочий и его жена — тоже его рук дело, — сложив брови домиком, как само собой разумеющееся, проговорил лейтенант. — Ему «вышка» светит, никак не меньше. Он, между прочим, считается у нас крупным специалистом по музейным ценностям. Лет десять назад ограбил Пермский, что ли, музей, вынес средь бела дня четыре подлинника Айвазовского. Птица высокого полета.

Надо еще выяснить, откуда они добыли экскаватор и как доставили на остров. Не иначе и там какая-нибудь темная история всплывет…

— Ну что ж, господа археологи, — сказал он на прощанье, — спасибо за помощь, и будьте осторожнее. Я, конечно, понимаю, что наука требует жертв, но ведь не таких же!.. — И он со значением поглядел на Наташу.

Граф выразительно хмыкнул, но ничего не сказал.

Немного спустя, заплатив старику Семенычу за испорченную моторку (Семеныч недовольно ворчал, но в конце концов все-таки простил проникновенно каявшихся перед ним путешественников) и наняв другую, понадежнее, Граф и Наташа уже подплывали к острову.

Молодой рыбак причалил у баржи и помог выгрузить немудреное снаряжение и запас продуктов.

— Значит, договорились, — напутствовала его Наташа, — каждое утро наведывайтесь к нам, мы будем ждать.

Рыбак поднял на нее глаза, покраснел, а затем, увидав дружеское выражение на лице собеседницы, счастливо улыбнулся белозубой улыбкой и завел мотор.

Он долго смотрел на Наташу, удаляясь к «большому берегу». Потом и он, и лодка превратились в небольшую белую точку в иссиня-черном морском пространстве.

— Ух, — сказал Граф, потирая ладони, — мне прямо-таки не терпится поглядеть, чего они там откопали!.. Представь, Наташенька, эти уголовники орудовали именно в том месте, на которое я указал! Кто их надоумил, интересно знать? Ведь я сам шел к этой разгадке несколько лет.

— Долгий путь — не значит верный путь, — философски заметила Наташа. — Впрочем, может, и теперь ты ошибаешься… И они ошиблись.

— Ты думаешь? — задиристо поинтересовался Граф. — А вот мне шестое чувство подсказывает, что мы на правильном пути. Сама слышала, что сказал пограничник: у этих бандитов в руководстве вовсе не дурак выступал, а мастер своего дела.

Может, мы с ним построили схожую логическую цепь доказательств. Я только опасаюсь, не успели ли они все порушить своим экскаватором, черт бы их побрал!..

Тяжелая машина, задрав ковш, одиноко высилась на краю ямы.

Граф легко, будто двадцатилетний, перепрыгивал с камня на камень, пытаясь определить, насколько велик урон, нанесенный археологическими бандитами.

— Да разве ж можно! — приговаривал он. — руки бы им поотрывать!.. Мы тут… с кисточками, с совочками, не дыша, а они — экскаватор приволокли!.. Руки бы им поотрывать… и кое-что еще.

Впрочем, по выражению его лица было видно, что Граф весьма доволен своими наблюдениями.

— Между прочим, — обратился он к Наташе, — ты заметила, что на северном мыске и еще в одном месте, восточнее, появились котлованы? Надо думать, сначала они искали именно там!

Наташа кивнула.

— А Вениамин — тоже хорош гусь! Продать все наши секреты каким-то уголовникам!.. Чего-чего, а этого я от него никак не ожидал!.. Ни стыда, ни совести!..

— О мертвых, Граф, — напомнила Наташа, — либо хорошо, либо ничего.

Граф помрачнел, будто только теперь вспомнил обстоятельства последних двух суток. Несколько минут он рыскал по площадке молча, а затем, отряхнув руки, объявил:

— Ну-с, Наташенька, что тебе сказать: основной слой они не успели нарушить. Мы появились вовремя. Еще немного, и от древнего города остались бы одни воспоминания. Я прямо как чувствовал, когда заставил тебя лететь на самолете!..

Наташа возражать не стала, в конце концов, какая теперь разница, кто кого запихивал в самолет.

— Что ты на меня смотришь? — запетушился Граф, истолковав ее молчание по-своему. — Не будем терять времени! Уж коли мы здесь, то должны обязательно проверить мою гипотезу, и немедленно. По расчетам, театр должен находиться чуть левее, чем пали эти мародеры.

Примерно в радиусе десяти метров. Возможно, здесь. — Он встал у огромного валуна, растрескавшегося от вековых соленых ветров. — Или здесь, — перешел он на новое место и для верности притопнул ногой. — Представь себе, дорогая моя, что прямо под нами, на глубине каких-нибудь двух метров, как в коконе, лежит белоснежная скульптура вот с такими вот крепкими сисечками… Лежит и ждет, когда мы ее откопаем и извлечем из земли на свет божий!.. Вот это будет находка! Археологическая сенсация, ничем не уступающая по значимости открытию гробницы Тутанхамона!..

— Граф, у Аполлона нет женских первичных половых признаков, — устало улыбнулась Наташа.

— Мы найдем Артемиду! — горячился Граф.

Но Наташа, давно привыкшая к подобным излияниям, уже не слушала. Вооружившись археологической лопаткой, она разгребала верхний слой камней и почвы. Через четыре дня придется возвращаться в Москву, к рабочим проблемам, и надо использовать оставшееся время с толком.

Граф вздохнул и тоже принялся за дело.

Лишь к вечеру, намаявшись под палящим солнцем, но так ничего и не обнаружив, они объявили передышку — до утра.

Граф натаскал со всего острова сухой травы, а Наташа тем временем развела костер в нише у входа в катакомбы. Археологи давно облюбовали это место для приготовления еды и вечерних посиделок: огонь был скрыт со всех сторон, и его можно было поддерживать хоть всю ночь напролет, не опасаясь появления разгневанных пограничников.

Надежно установленный на камнях, со всех сторон облизываемый языками пламени, кипел и булькал котелок.

Наташа смотрела на огонь, и лицо ее было грустно.

— Что-то ты сама не своя, Наташенька, — заявил Граф со своей обычной бесцеремонностью, заглядывая ей в глаза. — Ходишь как в воду опущенная. Дома проблемы?

Наташа неопределенно пожала плечами. В эту минуту ей менее всего хотелось откровенничать на семейные темы.

— Такая молодая, такая красивая, — развивал мысль Граф. — Я понимаю, конечно, что семейные узы недаром так прозвали, — узы они и есть узы, — но нельзя же так преступно относиться к собственным желаниям!..

— Что ты имеешь в виду?

— О! — лукаво прищурился Граф. — Я старый хрыч, и меня не проведешь. Я-то видел, как на тебя поглядывал этот парень, который привез нас на остров. И как ты поглядывала на него.

Наташа почувствовала, что краснеет, и пожала плечами.

— Глупости, — сказала она как можно равнодушнее.

— Никакие и не глупости. Симпатичный парень и очень тебе подходит. Конечно, если бы не Виктор, — поспешил прибавить он. — Когда ты отворачивалась, он прямо-таки поедал тебя взглядом. Не удивлюсь, если он вдруг объявится здесь…

— Разумеется, объявится. Мы ведь договорились, что он каждый день будет привозить нам пресную воду и провизию.

— Э нет. Неужели ты всерьез думаешь, что он позарился на те копейки, которые мы ему за это пообещали? Ерунда! Он будет сюда приезжать только для того, чтобы еще и еще раз взглянуть на тебя, Наташенька! Уж поверь моему опыту!..

Впервые в жизни, наверное, Наташа не знала, что ответить.

Разумеется, бесцеремонность Графа вряд ли можно назвать простительной, однако сейчас молодая женщина не думала об Эдуарде Владимировиче.

Она вспоминала белозубую улыбку мускулистого рыбака, и в ее воображении эта улыбка накладывалась на другую, очень знакомую, немного застенчивую и открытую одновременно.

Можно только вообразить, какую истерику закатил бы ей ревнивый Витя, если бы узнал, что Наташа думала о своем далеком французском знакомом, адвокате Леру.

Хотя и думала с некоторой злостью, досадой. Но относилась досада скорее к самой Наташе. Почему она не могла забыть французского хулигана?

…Граф с удивлением наблюдал за сменой выражений на Наташином лице и даже не пытался теперь заговаривать с нею.

— А дело-то серьезное, вот тебе и рыбачок, — пробормотал он себе под нос, как всегда ошибаясь при верном направлении мысли.

Так прошел день, а за ним второй. Работа продвигалась, и с каждым шагом и Граф, и Наташа все более убеждались в том, что и на этот раз их труды оказались напрасными.

Лопатки вонзались в каменистый грунт, щеточки очищали от песка каждую новую находку, однако все это были лишь черепки, ненужный мусор, не представлявший никакого интереса.

— Он должен быть здесь, — упрямо твердил Граф, как заклинание, повторяя эту фразу по сто раз на дню, — я точно знаю, я сердцем чувствую: театр тут, под нами.

Однако голос его становился все неувереннее.

Так незаметно подкрался вечер последнего дня. Наутро рыбачья лодка должна была дожидаться их у причала. Археологи перекопали изрядный участок — и безрезультатно. Граф даже умудрился совершить подкоп под экскаватор, — но увы!.. Внеплановая экспедиция кончалась так же бесславно, как и все предыдущие.

Граф работал, не подымая головы.

Наташа понимала, что ему просто стыдно смотреть ей в лицо. Однако это обстоятельство таило несомненное преимущество: обыкновенно донельзя словоохотливый, Граф молчал, сердито стиснув губы.

«Вот уж действительно, — подумала Наташа, — молчание — золото».

Она не шутила вслух и не пыталась искусственно взбодрить компаньона, однако у самой настроение было приподнятое. В конце концов, в увлечении археологией, как в любом другом, пусть даже самом серьезном, увлечении, важен не результат, важен процесс.

— Пopa ужинать, — объявила Наташа, поглядев в гаснущее небо. — Граф, заканчивай труды!..

— Я еще немного поработаю, — объявил Граф. — Я не устал и не хочу есть.

— Разве я спросила: устал ли ты? — удивилась она, хитро улыбнувшись. — Я просто сказала: на сегодня работа закончена. Антракт. До будущего лета.

Граф сделал вид, что не услышал, точнее сказать, даже вида не делал, а просто продолжал упрямо ковырять лопаткой землю.

— Эдуард Владимирович, — произнесла Наташа, тронув его за плечо, — напрасно ты расстраиваешься. Ну не получилось. В первый раз, что ли? Сам же говорил: пускай мы не нашли в этом месте то, чего искали, зато теперь знаем, где искать бессмысленно! По-моему, очень мудрое замечание.

Граф вскинул голову и в упор поглядел на молодую женщину. Губы его обиженно подрагивали.

— Эх, Наташенька, — проговорил он, будто ребенок, обманутый в лучших своих ожиданиях, — легко тебе так рассуждать. Ты еще в самом соку, у тебя, как говорится, все спереди. А я?!.. Мне уже… далеко за тридцать, как пишут в брачных объявлениях, я не могу и не дотянуть до следующего лета!..

— Ну вот, — фыркнула Наташа, — приехали! Что это еще за похоронные настроения?…

— В жизни ничего нельзя рассчитать заранее, — философски заметил Граф.

— Вот и правильно, — подхватила она, — вот и не рассчитывай. Делай, что должно, и будь что будет!..

Она выхватила из рук Графа археологическую лопатку и что есть силы вонзила в почву, как бы ставя точку в нынешнем предприятии.

Лопатка звякнула, глубоко входя в землю, а затем внезапно провалилась в образовавшуюся нору. Прошло несколько мгновений, прежде чем послышался глухой удар ее о дно.

Наташа и Граф оторопело переглянулись.

— Это еще что такое? — пробормотал Граф.

— Может, катакомбы?…

Он отрицательно покачал головой:

— Никаких катакомб здесь быть не должно. Они левее. У меня на плане точно указано! — И Граф принялся суетливо тыкать пальцем в извлеченные из кармана чертежи. Впрочем, было заметно, что делает он это чисто механически, словно опасаясь спугнуть нежданную удачу.

— Выходит, это… — начала Наташа, но сбилась и не договорила.

Граф замахал на нее руками: тише!.. молчи!.. молчи!..

Оба археолога ощутили общее, объединяющее чувство, нечто вроде острого испуга вперемешку с восторгом: восторга от того, что искомое, должно быть, близко, на расстоянии вытянутой руки, и испуга потому, что близкая желанная находка может оказаться миражем, обманом, и внезапное счастье обернется глубоким разочарованием.

Упав на колени, Граф руками лихорадочно принялся расширять вход в подземелье. Он опустил голову, протиснул ее внутрь и оттуда глухо сообщил:

— Это не катакомбы, точно. Здесь какое-то просторное помещение. Я не вижу стен. И пола не вижу. Надо попытаться дотянуться до него руко-о-ой!.. — завопил он, проваливаясь вниз.

Наташа едва успела ухватить его за ноги. Огромным усилием она вытащила напарника на поверхность, грязного, всего в земле, и увидала его сияющее ошалелой и глупой улыбкой лицо.

— Наташенька, — сообщил он, готовый лопнуть от гордости, — мы присутствуем при историческом моменте. Посмотри на часы!

— Полдевятого, — автоматически сказала Наташа.

— Сегодня, в полдевятого вечера наша археологическая экспедиция совершила выдающееся, мирового значения культурно-историческое открытие и обнаружила-таки древний островной театр, замечательное архитектурное сооружение, возможно, лучшее в своем роде, в возведении которого принимал участие… — Граф не успел произнести свой пламенный спич целиком, ибо земля под ногами дрогнула и с неимоверной быстротой начала осыпаться и проваливаться внутрь норы.

Граф всплеснул руками и поехал в отверстие.

Все произошло так быстро, что на сей раз Наташа ничем не смогла ему помочь. Он исчез в черном провале, и через мгновение раздался его придушенный вопль.

— Что? — перепуганно вскричала Наташа.

— Я его вижу! — донесся в ответ торжественный голос. — Я вижу театр!..

Наташа с улыбкой покачала головой.

— Он прекрасно сохранился! Это будет настоящая сенсация!.. Что… ЧТО ЭТО ТАКОЕ?!..

Молодая женщина не успела ответить.

Земля под ногами внезапно вновь вздрогнула и задвигалась.

Подняв глаза, Наташа увидела, как экскаватор, взмахнув ковшом, заваливается набок, в образовывающуюся воронку.

— Осторожнее! — завопила она.

Как видно, землеройная машина проломила своею тяжестью веками державшиеся перекрытия, и теперь они оседали, грозя похоронить под собою и сам театр, и обнаружившего его старого археолога.

Граф заметался в своей ловушке, пытаясь прикрыть голову от падающих сверху камней и комьев земли.

— Осторожнее! — вновь прокричала Наташа, указывая рукой на кренящуюся громаду экскаватора.

Граф едва успел отпрыгнуть в сторону, как мимо него, скрежеща, проехала на боку тяжелая машина. Еще мгновение — и она раздавила бы беззащитного человека, растерла бы по древним камням, будто букашку.

Однако он не смог увернуться от волочащегося следом ковша. Зубья зацепили одежду археолога и поволокли вниз по склону. Граф упирался руками и ногами, но все его усилия на этот раз были тщетны.

К счастью, кабина экскаватора уперлась в каменное основание сцены, и движение остановилось.

Полубездыханный, очумевший от ужаса, Граф распластался под подмявшим его экскаваторным ковшом.

— Гра-а-аф!!! — закричала Наташа. — Ты жив?!!

Она спрыгнула на дно провала и, перебираясь с камня на камень, торопилась на помощь.

— Жив, кажется, — промямлил Граф, когда молодая женщина приподняла его голову и уложила себе на колени. — Что… что это было?!..

— Гнев богов, — сказала Наташа без тени иронии. — Ты сможешь идти?

Граф попытался пошевелиться.

— Кажется, мне ногу придавило.

Действительно, стопа оказалась словно в капкане, образованном зубьями ковша и древней кладкой.

Наташа осторожно пощупала ногу Графа и ощутила на пальцах вязкую теплую жидкость. Кровь.

— Оставь меня здесь, — распорядился Граф с видом мученика, — езжай на Большую землю за подмогой!..

— Легко сказать: езжай, — усмехнулась Наташа. — А на чем ехать прикажешь?…

Она с тревогой обернулась.

За спиной послышался тихий звук.

Быть может, в другое время она не обратила бы на него ровным счетом никакого внимания, но теперь он о многом говорил.

Наташа закусила губу.

— Ну вот, — произнес Граф с каким-то странным капризным злорадством, — я же говорю!.. Оставь меня здесь!..

Звук повторился, усиливаясь. По каменистому дну провала покатились мелкие комья земли. Это означало, что проседание почвы не закончилось.

— Иди, Наташенька. Если меня завалит, то ты, по крайней мере, сможешь указать мою могилу. Иди!..

Не обращая внимания на слова Графа, Наташа лихорадочно пыталась вызволить его ногу из капкана.

— Брось меня! — с пафосом продолжал археолог. — Пусть я найду последнее прибежище в том самом месте, которое столько лет разыскивал для блага науки!..

— Хватит трепаться! — рявкнула Наташа, и Граф от неожиданности замолчал.

Он еще никогда не видел свою напарницу столь разгневанной.

Между тем земля продолжала осыпаться. Оглядываясь, Наташа видела, что времени у нее осталось в обрез, — нависавший над головой мощный земляной пласт мог обрушиться вниз в любую минуту.

Однако каменно-железные тиски, сжимавшие ногу Графа, не ослабевали.

— Брось меня, — твердил Граф, — оставь меня здесь!..

— Ты еще скажи — добей меня! — полуистерично хохотнула Наташа.

Она понимала, что, даже если пытаться раскрошить камень, на это уйдет не час и не два. Тем более нереально было сдвинуть голыми руками с места ковш. Внезапно новая идея пришла ей в голову.

Не так давно, разбирая дело об убийстве удачливого коммерсанта, тело которого зарыли в песочном карьере, она обратила внимание, что преступники воспользовались стоявшим поблизости экскаватором, не имея ключей зажигания. Оказалось, ковш имеет механический привод и может приводиться в движение независимо от того, работает мотор машины или нет.

Что, если…

Наташа стремительно вскочила на ноги.

— Куда?! — перепуганно завопил Граф. — Наташенька, неужели ты решила покинуть меня?! Я же шутил. Не бросай…

В три прыжка молодая женщина оказалась на опрокинутой кабине землеройной машины и, откинув дверцу, заглянула внутрь.

Несколько рычагов… Какой же из них управляет движением ковша?…

— О Боже!.. Не оставляй меня здесь! — верещал Граф. — Я не хочу умирать!.. Это несправедливо!

Глухой удар сотряс почву. Пласт сырой земли обрушился на дно провала рядом с неподвижным археологом, чудом не задев его.

— О-о-о!!! — взвизгнул Граф. — Помогите!..

Наташа решительно потянула на себя первый рычаг. Никакого результата.

— Наташенька! — слышала она умоляющий голос Графа. — Ты же помнишь, я никогда не оставлял вас в беде! Ты должна спасти меня!.. Ты не можешь меня бросить вот так просто!..

Второй рычаг оказался сломан. Он подломился, будто рука тряпичной куклы.

Зато третий никак не хотел поддаваться. Напрягшись изо всех сил, Наташа тянула его на себя.

— О-о-о!!! — вновь завопил Граф, и следом раздался глухой шум падения.

Это обрушился вниз новый пласт земли. На сей раз он таки зацепил несчастного археолога, и теперь Граф отряхивался от завалившей его осыпи.

Наташа сделала последнее усилие, и рычаг наконец сдвинулся с места. Экскаватор вздрогнул всем корпусом и заскрежетал.

— А-аа!!! — заорал Граф. — Помогите! Меня совсем придавило!..

Тогда молодая женщина повела рычаг в обратном направлении. Сквозь присыпанное песком стекло кабины она увидела, как стрела крана шевельнулась и стала поджиматься ближе к корпусу, точно лапа гигантского насекомого.

Граф ошалело наблюдал, как разжимаются тиски капкана. Нога была свободна. В следующее мгновение шестое чувство заставило его поднять глаза.

Гигантский пласт почвы — весом несколько тонн, никак не меньше — медленно сдвигался с места, нависая над головой несчастного археолога.

Граф попытался вскочить, но безуспешно. Наташа уже мчалась ему на подмогу. Она ухватила компаньона под мышки и принялась оттаскивать прочь.

— Скорее! — горячечно твердил тот. — Скорее, миленькая!..

Черная тень отделившегося от земляного склона пласта скрыла от них солнце.

Последним усилием Наташа рывком потянула на себя тряпичное тело Графа, и оба они кубарем покатились вниз, к основанию амфитеатра.

В следующее мгновение гигантская земляная глыба с ревом обрушилась на то самое место, где они только что находились.

Отряхиваясь, Наташа поднялась на ноги, все еще не веря в спасение. Взгляд ее скользнул по глинистому срезу почвы, и она застыла, не веря глазам.

Из черноты, освобожденная обрушившейся земляной глыбой, светилась белая, подавшаяся вперед фигура.

— Наташенька, — прошептал Граф, вперив в нее взгляд, и слезы покатились по его щекам. — Наташенька, ты видишь это чудо?… Это он… ОН! Это Аполлон великого Праксителя.

— Нет, — сказала Наташа внезапно охрипшим голосом. — Это Артемида. Граф, у нее есть сисечки!!!

СОБИРАТЕЛЬ КАМНЕЙ

Уже часа два Лидия смотрела на море, и мысли ее были так же черны и необъятны, как бушующая вода.

Ход грустных размышлений молодой женщины был нарушен странным стуком, донесшимся из-за находящейся рядом, по правую руку, серой скалы.

Лидия напряглась, готовая в любую минуту бежать прочь. Однако она никак не ожидала, что некто незваный объявится так быстро, причем вовсе не оттуда, откуда, по ее расчетам, должен был появиться. Он возник из едва заметного углубления в скале и потому оказался за спиной молодой женщины.

Лидия различила слабый шорох и резко обернулась, столкнувшись с ним взглядом.

Это был крепкий и уже немолодой мужчина с пронзительными серыми глазами и мускулистыми руками. Его выгоревшая на солнце борода свободно развевалась на ветру.

Он смотрел на Лидию внимательно и заинтересованно, чуть наклонив крупную голову с огромным, заметно выпуклым лбом.

— Вы… вы меня напугали! — воскликнула молодая женщина, пытаясь скрыть замешательство. — Откуда вы взялись?

— Прошел сквозь скалу, чтобы увидеть вас, — едва улыбнувшись, проговорил он.

— Вы колдун?

— Хуже. Я — собиратель камней.

Лидия недоверчиво оглядела незнакомца с головы до ног.

— И что же вы здесь делаете… в такую рань?

— Как раз это и делаю. Ранним утром камни обретают свой естественный цвет. Поглядите, разве они не прекрасны?

В подтверждение он продемонстрировал переброшенную через плечо кожаную суму, доверху набитую тяжелыми влажными осколками породы.

«Сумасшедший, — испуганно подумала Лидия. — Этого мне еще не хватало».

— А что здесь делаете вы? — в свою очередь поинтересовался бородач.

Лидия неопределенно взмахнула рукой, но ничего не ответила.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился незнакомец, — повторите свой жест еще раз!..

— Оставьте меня.

— Пожалуйста! — настаивал он. — Я прошу!..

Молодой женщине не оставалось ничего другого, как исполнить просьбу странного собирателя камней. Он зачарованно наблюдал за плавным движением ее руки.

— Необыкновенно, — пробормотал он в усы, — это как раз то, что надо!..

Лидия отвернулась, едва сдерживая растущее раздражение.

— Вы живете в городе? — спросил незнакомец. — Почему я ни разу не видел вас?

— А почему вы должны были меня видеть? — ощетинилась молодая женщина. — Или ищете не только камни, но и невесту?

— Невесту? — воздел брови он. — Что ж, можно сказать и так. Сколько вам лет?

— Оставьте меня! — повторила Лидия с угрозой в голосе.

— Ни за что, — отрицательно покачал головой бородач, — я ведь искал вас повсюду!.. Именно вас, — настойчиво проговорил он, делая шаг вперед, — эти плечи, эти руки, этот изгиб бедер и высокую тонкую шею…

— Вы в своем уме?!

— Не бойтесь, не сердитесь и выслушайте меня. Меня зовут Пракситель, — сказал бородач и внимательно посмотрел в глаза женщины, чтобы увидеть, какое впечатление его имя произведет на нее.

Лидия пожала плечами. Этого имени она не слышала. Кажется, ее равнодушие не понравилось бородачу.

— Не столь давно я был приглашен богатыми горожанами, чтобы поставить в вашем театре скульптуру, которая должна украсить вход и навсегда облагородить это избранное богами место. Мраморная глыба стоит теперь в моей мастерской. Она должна превратиться в прекрасного юного Аполлона, покровителя искусств. Она давно уже ждет своего часа.

— Очень интересно, — перебила Лидия, — но при чем здесь я?

— А при том, что теперь я знаю точно, где-то в глубине мраморной глыбы таится не Аполлон, а фигура Артемиды.

— И сейчас вы скажете, что виной всему я? — иронично усмехнулась Лидия.

— Да, я так и скажу. Потому что вы — не модель, вы и есть сама Артемида, и я хочу запечатлеть в мраморе ваши восхитительные черты. Доверьтесь мне, и боги отблагодарят вас за это!..

Разумеется, ирония Лидии была показной. Конечно, она знала, что некий известный скульптор некоторое время назад прибыл на остров, чтобы изваять для театра мраморную статую.

Даже ее скупой муж и тот был вынужден, как и все, внести свою денежную лепту в это богоугодное дело.

И вот теперь Пракситель стоял перед Лидией и глядел на нее своими пронзительными глазами.

Она не знала, что и ответить на это странное и совершенно неожиданное предложение.

Как видно, скульптор принял ее замешательство за отказ.

— Вы не должны отказываться, — произнес он настойчиво, — я хорошо заплачу вам. Вы сможете жить у меня в мастерской, и при этом ни в чем не будете нуждаться…

Это было как нельзя кстати.

Лидия едва сдержала радостный возглас. Удача вновь улыбнулась ей.

— Мне и вправду негде сейчас ночевать, — медленно проговорила молодая женщина. — Возможно, я действительно могла бы вам помочь… но — в обмен на услугу.

— Сделаю все, что в моих силах!..

— Вы должны пообещать мне, что ни одна живая душа не узнает обо мне. Видите ли… мой муж преследует меня, и я хотела бы на время исчезнуть из его поля зрения. Я собиралась покинуть остров, и ваше предложение застало меня врасплох, но… — Она замешкалась, не зная, как окончить начатую фразу, дабы скульптор ничего не заподозрил.

Кажется, ему не было никакого дела до ее тайн.

— Это прекрасная идея! — воскликнул Пракситель. — В моей мастерской вы найдете надежное убежище. От вас требуется лишь терпение. Я работаю весь солнечный день, и вам придется часами позировать. Впрочем, если вы утомитесь, то сможете отдохнуть и восстановить силы. У вас всегда будет хорошая еда, молодое вино и мягкое ложе.

— В таком случае, — произнесла Лидия, — мы должны поспешить. Солнце уже взошло, и город пробуждается. Еще немного, и я не смогу незаметно добраться до вашего дома…

— Мы пойдем берегом, — заключил скульптор, перебрасывая суму через плечо. — Это кратчайшая Дорога, и на ней нам вряд ли встретятся нежелательные соглядатаи…

КРЕПКОЕ ДЕЛО

За окном начали громко ругаться дворники, и это означало, что опять повалил снег.

Наташа оторвала от бумаг уставшие глаза и, подперев лицо ладонями, стала наблюдать за снегопадом. Кружевные пушистые хлопья мягко опускались между угольно-черными скелетами деревьев, устилали крыши парковых беседок, падали на только что расчищенные дорожки.

Трое детишек, до самых глаз обмотанных шарфами, бросили свои санки и принялись ловить снежинки ладонями, тогда как пожилая женщина, бранясь, пыталась заставить их натянуть рукавицы.

Идиллическая картинка менее всего вязалась с мрачными подробностями уголовного дела, которое изучала сейчас Клюева.

Сотрудники отделения милиции Шереметьевского аэропорта в течение нескольких лет занимались контрабандой и поставкой в страну крупных партий наркотиков.

Руководил шайкой некий майор Чернов.

Когда служба безопасности заинтересовалась происходящим в Шереметьеве и в качестве сотрудников в отделение милиции были внедрены двое фээсбэшников, главарь банды самолично убил обоих, а трупы надежно схоронил в морозильной камере.

Картина преступления воссоздавалась в материалах дела столь обстоятельно и исчерпывающе, что прокурору не надо было даже прилагать усилий, чтобы составить обвинительную речь.

Наташа сняла телефонную трубку и набрала знакомый номер.

— Да? — раздалось на другом конце провода. — Следователь Дежкина слушает!

— Клавдия Васильевна? — улыбнулась Наташа. — Здравствуйте, Клюева беспокоит.

— Добрый день, Наташенька! Рада слышать. У вас там тоже светопреставление?

— В каком смысле?

— Ну и снегопад! Сто лет такого не было.

— Вы так спрашиваете, будто я в другом городе нахожусь, — сказала Наташа. — Конечно, и здесь такое же.

— Надо в выходные вытащить семью в лес, на лыжах покататься. Может, вместе съездим?

Клюева покачала головой:

— Хорошо бы, да не получится. У меня процесс.

— Да? Чем на сей раз занимаешься?

— Шереметьевское дело.

— А! Слыхала, слыхала…

— Кто такой этот Порогин? — спросила Наташа, заглядывая на титульный лист и прочитывая фамилию следователя, готовившего материалы дела, — что-то я с ним не знакома.

— А что? — забеспокоилась Дежкина. — Что-то напутал?

— Наоборот. Впервые встречаюсь со столь грамотной работой. Крепкое дело. И хотела бы отыскать швы, да не удается!..

Клавдия Васильевна довольно рассмеялась:

— Игорек — мой ученик. Способный парень. Рада, что он делает успехи. Насколько мне известно, распутать этот узел было совсем не просто.

— Я вот только одну деталь никак не могу для себя уяснить, — задумчиво проговорила Наташа. — Откуда этот майор, главарь банды, добывал необходимые документы?… Шутка ли: переправлять за границу десятки тонн груза самолетом, да так, чтобы ни таможня, ни проверяющие — никто не насторожился. Из материалов дела явствует, что документация была оформлена так, что и комар носа не подточит. А идея с подменой гуманитарных грузов контрабандой и вовсе из разряда выдающихся. Это не только придумать, это ведь еще и осуществить надо!.. Каким образом рядовой майор умудрялся безо всякой помощи проворачивать подобные операции?…

— Ах, Наташенька!.. — вздохнула на другом конце провода Клавдия. — Я думаю, ты совершаешь нашу общую ошибку. Я тоже такие допускала в свое время. Мы сейчас все напутаны преступностью и уже не в состоянии реально оценить ее удельный вес в обществе.

Как говорится, у страха глаза велики. В прошлом году я расследовала дело о квартирных собственниках… Если помнишь, пропадали люди, а их жилища шли с молотка, и никто не мог понять, сколько народу замешано в этой истории…

— Да, разумеется, помню, — согласно кивнула Наташа, — там было что-то чудовищное, из ряда вон… Чуть ли не двадцать трупов, верно?…

— Четырнадцать, — поправила Дежкина. — Видишь, и ты оговорилась и, заметь, не убавила число погибших, а увеличила. Таков психологический эффект, я уж и не знаю, как его объяснить. Может, мы всегда невольно стремимся поразить себя масштабами зла, как думаешь?… Так вот, — продолжала она, возвращаясь к прежней теме, — все были убеждены, что в Москве орудует хорошо организованная преступная группировка, вычисляет одиноких стариков, подсылает визитеров, которые втираются в доверие, кто-то стариков убивает, кто-то через подставных лиц переоформляет документы на квартиры, кто-то эти квартиры продает… ну и так далее. Я и сама была уверена, что одному человеку с этим ни за что не справиться. И что ты думаешь, — мы все ошиблись!..

— Насколько я помню, — наморщила лоб Клюева, — преступником был какой-то студент, да?…

— Совершенно верно. Обыкновенный парень двадцати трех лет, филолог-второкурсник, с виду ничем не примечательный, даже симпатичный, можно сказать, с обворожительной улыбкой. Как такому не поверить? Вот старики и верили… на свою беду. Он один убивал их, расчленял тела, вывозил и закапывал в чемоданах в лесу. И с той же обворожительной улыбкой продавал их квартиры, чтобы тут же спустить эти деньги в казино. Он даже ничего не купил себе, представляешь! Хотел купить новые джинсы, но все время руки не доходили, все проигрывал, подчистую.

Наташа внимательно слушала, ощущая, как поневоле по коже бегут мурашки. Она проработала в прокуратуре не один год, но до сих пор никак не могла привыкнуть к историям преступлений, с которыми знакомилась едва ли не ежедневно.

— Да, но при чем тут шереметьевская банда?… — наконец проговорила она.

— При том, что троих человек более чем достаточно для того, чтобы проворачивать дела с контрабандой. Чем меньше народу, тем надежнее. Не надо мыслить шаблонами, — предупредила Клавдия после недолгого молчания, — организованная преступность, которой нас пугают в газетах, — это вовсе не чудо-юдо, огнедышащий монстр, а конкретные люди, которые рядом с нами ходят по улицам, вместе с нами ездят в трамваях и метро, обедают в кафе, пьют газировку из автоматов. У них нет на лбу никакого клейма, и челюсть вовсе не обязательно уродливая и тяжелая, как в американских фильмах про гангстеров. У них может быть обаятельная улыбка и открытый взгляд. Тем они и страшны. Не знаю, согласишься ли ты со мной, если бы мы изначально видели в преступнике конкретное лицо, быть может, и бороться с ним было бы легче. Потому что тяжело мериться силами с фантастическим чудовищем, но возможно — с реальным человеком.

— Кто же спорит! — вздохнула Наташа.

Однако в глубине души она не могла не признаться, что доводы Дежкиной, верные сами по себе, вряд ли убеждали ее в данном конкретном случае.

Вопрос оставался открытым: откуда главарь банды Чернов доставал документацию, чтобы покрывать свои махинации?

Наташа взяла карандаш и в специальной тетради, которую заводила на каждый новый процесс, написала: «Документы — поинтересоваться у следователя!!!»

— Кстати, — спросила она, — а как движется ваше расследование взрывов на транспорте?

— Трудно, — призналась Клавдия. — Зацепок — ноль целых и еще меньше десятых. Знаешь, во всем мире полиция раскрывает наемных убийц главным образом благодаря агентурной сети. А так как у нас нет системы защиты свидетелей, то и на рожон никому лезть неохота и давать свидетельские показания, хотя, быть может, кто-то и обладает важной информацией. Сижу целыми днями, перелистываю протоколы допросов пассажиров троллейбуса и случайных прохожих: откуда дым повалил и какого он был цвета.

Разве что одну вещь удалось достоверно установить в часовом механизме, заложенном в бомбу, была китайская пружина…

— И о чем это говорит? — поинтересовалась Клюева.

— Пока ни о чем. Просто — китайская пружина. Может, это след, а может, чистая случайность, не имеющая никакого отношения к делу. Вот и думай теперь!.. — Дежкина тяжело вздохнула.

— Ну что ж, — сказала Наташа, — надеюсь, в конце концов вы все-таки распутаете эту историю. Как всегда. Рада была вас слышать, Клавдия Васильевна, и передавайте от меня привет вашему Порогину. Приятно, что у нас работают такие профессионалы!..

Распрощавшись, она положила трубку и задумалась.

ВАКУУМ

Это была новая дорога, незнакомая, таинственная.

Окошко в «воронке» отсутствовало, и Чернов напряженно прислушивался, стараясь по слабым звукам с улицы, пробивавшимся сквозь вопль громкой сирены сопровождающего автомобиля, представить себе «путешествие» воочию. Хоть какое-то развлечение, хоть какое-то разнообразие впечатлений…

В зимней Москве уже стемнело, с черного неба сыпался слякотный снежок. Наверное, они ехали по скользкой мостовой (грузовик иногда мягко поводило в сторону), наверное, где-то совсем рядом шли себе спокойно люди, свободные люди, которые ничегошеньки не знали о тюремной жизни (как странно…), и завлекающе светились магазинные витрины. Наверное, водитель специально выбрал не самый близкий путь, делал большой крюк по узеньким, малозапруженным транспортом улочкам. Наверное, они сейчас где-то в районе Разгуляя, а может, уже вывернули на Почтовую, уже почти, еще чуть-чуть.

Сирена смолкла. Вот и металлический лязг — ворота медленно откатываются в сторону. Приехали.

Сейчас десять секунд по прямой, затем поворот направо, еще семь секунд — и стоп, станция конечная. И вдруг… Нет, этого не может быть… Откуда этому звуку взяться в тюрьме? Нет-нет, это галлюцинации. Но в следующую секунду звук повторился. Нежный «фырк»… Так может разговаривать только кобылка. Жеребцы говорят по-иному, с другими интонациями, с другим придыханием, более требовательно, что-то вроде «И-и-ихм!». А тут — «фырк». Конечно же это женщина… И быть может, будущая мать, уж очень надрывный и жалобный у нее этот «фырк»,…

«Воронок» остановился, охранник отомкнул замок клетки.

— На выход.

Сойдя на промокший асфальт, Чернов первым делом огляделся по сторонам. Но тюремный двор был пуст. Значит, показалось, пригрезилось…

…Как же такое могло с ним случиться? Будто какой-то злой барабашка строил свои подленькие козни, одну за другой, одну за другой, без отдыха, без передышки. Будто этот неосязаемый призрак хотел выместить на Чернове всю свою обиду на человечество. Но почему он выбрал именно его? За что? За какие такие прегрешения?

Завтра начнется суд, а Григорий все не мог поверить в это. Как же такое могло с ним случиться?…

Еще в далеком июне ему предъявили обвинение. Чернов, мало что понимая, ознакомился с этой литературой с энтузиазмом благодарного читателя, поставил свою подпись, а потом… про него словно забыли, долгие месяцы не вызывали на допросы, о следователе Порогине не было ни слуху ни духу, общение с близкими запретили… Пару раз к нему наведывался адвокат, но ничего связного и конкретного из его уст Григорий не услышал.

Он знал, что следствие продвигается, следствие тянется, но где-то в стороне, далеко-далеко, что персона Григория это следствие вдруг перестала интересовать, и оно занималось чем-то более важным и существенным…

Единственным утешителем для Чернова в тот сложнейший период был Хайнц Кунце. А вскоре срок заключения немца истек и он освободился, передав Григорию в наследство свой «тетрис» с подсаженными батарейками.

— Ты должен быть крепким, — сказал Кунце на прощание, стиснув в своей аристократической ладони ладонь Чернова.

Затем были долгие дни полного одиночества, почему-то к нему в камеру никого не подсаживали. По какой-то загадочной причине сменились и вертухаи, на смену старым, сговорчивым и снисходительным пришли принципиальные молодцы с повадками ресторанных вышибал.

Григорий оказался в вакууме. Он чах и хирел. Он подыхал от отчаяния и безысходности. Он сутками напролет мерил шагами свою камеру, отжимался от пола до изнеможения, зачитывал до дыр старые газеты… У него вновь открылась давным-давно зарубцевавшаяся язва… Он смотрел в крохотный кусочек зеркала, который держал перед собой во время бритья, и не мог отделаться от чувства, что он — парикмахер, бреющий незнакомого клиента. Клиента болезненно осунувшегося, с тусклым и безучастным взглядом серых, глубоко ввалившихся глаз, с огромными залысинами в еще совсем недавно пышной шевелюре…

Наконец, где-то в конце лета к нему прорвалась весточка с воли, письмецо от жены на трех тетрадных страничках мелким убористым почерком принес адвокат. Чернов пожирал глазами слова, фразы, строчки, абзацы и боялся, что вот-вот не выдержит, сорвется, сломается, потеряет рассудок…

Катюша писала, что все у них с сыном нормально, все чудно, все великолепно, только вот… только вот в институт поступить так и не удалось, Антон завалился на первом же экзамене… А еще кто-то побывал в их квартире, ничего не взял, но зато оставил в комнате дохлую собаку с отрубленной головой, ту самую, которую он подкармливал в Шереметьево…

«Жигуленок» Катюша водила уже уверенно, правил не нарушала, с инспекторами ГАИ не конфликтовала.

До недавнего времени, пока одной прекрасной ночью «жигуленок» сам собой не взорвался, разлетевшись на мелкие кусочки по всему двору. Счастье, что никто не пострадал…

Прямо как у Утесова: «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хо-ро-шо»…

«Теперь и за семью взялись… — с ужасом уяснил для себя Григорий. — Запугивают, затравливают по капельке, как в китайских пытках… Чтоб не рыпались… Чтобы не жаловались и не пытались восстановить справедливость… Какая сволочь за всем этим стоит?»

Чернов восстанавливал в памяти каждый отрезок своей жизни, начиная со школы и заканчивая службой в аэропорту. Быть может, он когда-то кому-то перешел дорогу? Встал поперек горла? Предал? Нет, ничего такого не было… Точно, не было… У него не было врагов, ни явных, ни скрытых, никто не мог желать ему ТАКОГО зла. Значит, этот вариант отпадает раз и навсегда.

Но кому еще выгодно обвинить его в несодеянном? Сколько Чернов ни отталкивал от себя эту мысль, она, сделав крут, возвращалась и липла. Следователь Порогин… Он должен раскрыть преступление, на него давят со всех сторон, ставят в жесткие временные рамки. И наступает момент, когда у него не остается иного выхода, кроме как… Подумать страшно. Ради чего? Ради галочки, ради сохранения репутации…

Григорию часто приходилось встречаться с такого сорта людьми, и он всегда шарахался от них, как от чего-то смрадного. Теперь особо не шарахнешься. Некуда, вокруг решетки и бетонные стены…

…Два дня назад Чернов обзавелся-таки сокамерником.

— Артур Канин, прошу любить и жаловать, — представился молодой парень с красивым древнегреческим профилем, перешагнув порог и уперев проницательный взгляд в Григория. — Но любовь любви Рознь, сами понимаете. Хочу сразу предупредить, что к сексуальному меньшинству я не имею никакого отношения и что всяческие попытки сближения путем ведения полового члена в анальное отверстие буду отвергать окончательно и бесповоротно, пользуясь при этом приемами восточных единоборств.

— Насчет этого можете не беспокоиться, широко улыбаясь (в первый раз за последние несколько месяцев), заверил его Чернов.

Канин оказался общительним малым. Он тут же поведал Григорию о своих злоключениях, но говорил об этом без злобы, даже посмеивался, мол, вот как угораздило!

Оказалось, что Артур по натуре своей был человеком искусства. Он с раннего детства посещал кружки художественной самодеятельности, избрав к пятому классу свою жизненную дорогу. Закончив школу, Канин легко поступил на режиссерский факультет театрального института, учился хорошо, а его дипломный спектакль «Декамерон» по одноименному произведению Боккаччо гремел на всю Москву. Кстати сказать, в недолгой творческой карьере талантливого постановщика именно тема эротики и телесных отношений между мужчиной и женщиной довлела над всеми остальными темами. Несколько лет Артур проработал в провинции, где безуспешно пытался осуществить свою сокровенную мечту — показать публике оригинальную версию спектакля «Тысяча и одна ночь». Оригинальность заключалась в том, что все актеры должны были лицедействовать в обнаженном виде. Поначалу худруки драматических коллективов принимали эту новаторскую идею на ура, но со временем, когда работа над спектаклем подходила к концу и актеры уже не стеснялись своей публичной наготы (а некоторые даже умудрялись вызвать у себя эрекцию), давался безапелляционный от ворот поворот. Видимо, под нажимом пуритански настроенной общественности.

Наконец Канину осточертела эта творческая зависимость от «бездарных ханжей», и он, безуспешно промытарившись по всяким Кемерово, Бийскам и Усть-Илимскам, вернулся в Москву, где на волне всеохватывающей сексуальной революции создал свой собственный театр — «Клубничка». Вот уж где он дал разгуляться своим невостребованным фантазиям!

«Тысяча и одна ночь» была поставлена за каких-то несколько дней, и маленький зальчик на семьдесят мест переполнялся втрое, а то и вчетверо. Люди сидели в проходах, на коленях друг у друга, стояли по стенам… Правда, некоторые из них, не дождавшись финальной сцены, падали в глубокий обморок. Нет, не от духоты. От увиденного.

Канин в корне пересмотрел свои взгляды на эротику. Теперь она казалась ему слишком невинной и неудовлетворяющей требованиям современного рынка. Для успеха не хватало чего-то остренького.

Первый сигнал в милицию поступил на следующий день после премьеры. Анонимный зритель-доброхот сообщил, что в театре «Клубничка» творится нечто запредельное, что якобы на сцене совершаются половые акты с элементами садомазохизма, а Шехерезада делает шаху самый натуральный минет. Над анонимкой посмеялись, но через сутки пришла еще одна, затем еще и еще… После проведенной проверки Канин оказался за решеткой.

Тогда ему повезло, он отделался лишь легким испугом, хоть над ним и висел внушительный срок. Выйдя на свободу, Артур поставил на театре крест. Слишком опасно и бесперспективно.

Следующим шагом в его карьере становится кинематограф. Видеокассеты с его фильмами, среди которых самой большой популярностью у мужской части населения пользуется «Дикий фаллос», расходятся миллионными тиражами. Канин нашел свое место под солнцем, он был на пике славы.

К несчастью, милиция и тут сработала неплохо — за Каниным опять захлопнулась дверь камеры, свидетелем чего и стал Григорий Чернов. Вот такая история.

СУД

Виктор нынче был в дурном настроении.

Он сидел на кухне, курил и даже не подумал подняться навстречу жене.

— Как дела? — поинтересовалась Наташа, сбрасывая пушистую шубку. — Чем порадуешь?

— Звонила Антонина Федоровна, — буркнул муж, — спрашивала, где это ты шляешься так поздно?

Наташа даже застыла, не донеся руку с шубкой до вешалки.

— Что значит — шляюсь? — вполоборота повернувшись к Виктору, спросила она. — Я была на работе. У меня на днях начинается новый процесс…

— Ага, — ехидно кивнул тот, — и поэтому не надо заниматься домом, готовить еду, кормить мужа, да?…

— Муж у меня — взрослый мальчик, — усмехнулась Наташа и уселась за стол, на ходу взъерошив ладонью его шевелюру, — он ведь и сам может открыть холодильник и приготовить себе поесть.

Виктор в упор посмотрел на жену и без тени иронии произнес:

— Интересно, зачем же я тогда на тебе женился, если и так все приходится делать самому?…

— Что ты хочешь этим сказать? Ты брал меня в жены, чтобы я была прачкой, кухаркой, домработницей и так далее?…

— Пока что ты даже на «и так далее» не тянешь! — зло отрезал Виктор.

Наташа потемнела лицом, а в глазах полыхнул яростный огонь.

— У тебя сегодня неважное настроение, — негромко проговорила она, пытаясь взять себя в руки, — пойди отдохни, если так. Я не настроена спорить.

Муж вскочил и быстрыми шагами принялся мерить крохотное пространство кухни, едва уворачиваясь, чтобы не задеть ненароком угол стола и не сбросить с плиты сковороду.

— Хватит! — завопил он неожиданно визгливым голосом. — Мне надоела эта ерундень!.. Жена ты мне или кто?! Тебя сутками нет дома, я вижу тебя исключительно по праздникам и выходным, да и то не всегда. Отпуск ты проводишь отдельно от меня и моими делами интересуешься раз в пятилетку, и то лишь для того, чтобы все разрушить, как это было с Гринштейном!..

— Успокойся, — сказала Наташа.

— А я не успокоюсь, не успокоюсь! — наклонившись к ней и от усердия свернув шею, проверещал Виктор. — На меня тебе наплевать, подумай о ребенке! Ведь безотцовщиной растет!..

— Это ты правильно заметил: безотцовщиной…

— Не надо ловить меня на слове!

— Господи! — всплеснула руками Наташа. — Ну и мужики пошли, хуже баб. Только и годны на то, чтобы нянчиться с ними, а взять на себя хоть какую-то долю общей ноши, хоть малюсенькую ответственность- это им не по силам. Если не хочешь заниматься в доме мужской работой, выполняй хотя бы женскую. Стирай свои носки.

Виктор изобразил на лице презрительно-высокомерную гримасу и объявил:

— Я не желаю разговаривать на подобные темы. Это банально и грязно и жутко дешево. Когда женщине нечего сказать, она начинает упрекать мужа в том, что он не стирает носки. Какая пошлость!

И, высоко подняв голову, он удалился прочь.

Наташа несколько мгновений просидела без движения, а затем, тяжело вздохнув, поднялась и поставила на огонь чайник.

Господи, до чего же они все похожи: капризный мальчик-муж, инфантильный Граф, легкомысленные приятели-археологи, вечно укрывающиеся от проблем за женскими спинами… Измельчала мужская порода, что и говорить.

Интересно, как общался бы с нею Эжен?… Неужели тоже стал бы требовать, чтобы, придя с работы, она вместо отдыха носилась вокруг него кругами, а он возлежал на подушках и обиженно надувал губки?…

Она попыталась представить себе эту картину, однако подушки и ленивая поза плохо вязались с образом задиристого француза.

Она вспомнила, как там, возле отеля, принося свои извинения, он склонился, заглядывая ей в глаза, и голос его против воли стал нежным, вкрадчивым, а у нее непривычно закружилась голова.

Наташа с трудом стряхнула с себя наваждение, когда услыхала из комнаты недовольный голос мужа:

— Ну что, прикажешь мне подыматься с дивана или, может быть, сама подойдешь?…

Звонил телефон.

— Алло? — вопросительно произнесла Наташа в трубку.

— Наконец-то!..

— Здравствуй, мама.

— Я разыскиваю тебя весь день.

— Для этого всего-то следовало набрать мой служебный номер телефона.

— Ты опять оставила ребенка на пятидневке?

— Я целый день занята, а Виктор не может сидеть с ней…

— И правильно делает. Не мужское это дело.

— Возможно.

— Ты что, торопишься стать разведенкой?

— Не поняла.

— С таким характером, как у тебя, нельзя выходить замуж. Ни один мужик вытерпеть не сможет. Он тебя бросит, помяни мои слова, и правильно сделает.

— Ценное замечание.

— Не юродствуй! Все вы так: сначала смеетесь, а потом плачете, да уж поздно. На твоем месте я бы ему ноги мыла и воду пила!..

— Вот и пей, если хочешь. А я предпочитаю более полезные напитки.

— Что-о? — не поняла мать.

— Позвать Витю?

— Зачем? Я тебе звоню!

— А меня еще нет дома, — объявила Наташа. — И в ближайшее время не будет.

И она с довольным видом опустила трубку на рычаги, сразу почувствовав себя значительно лучше.

— …А я вам вот что скажу, — говорила миниатюрная женщина с остреньким лицом и мелкими прокуренными зубками, — любая ситуация сама по себе таит и загадку, и разгадку. Это, так сказать, универсальный феномен бытия. В своей практике я постоянно придерживаюсь этого правила, и оно еще никогда меня не подводило…

Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги в туфлях на высоком каблуке, и пускала вверх тонкую струю сигаретного дыма.

Молодой блондин с усами и в галстучке, притулившись рядышком и заглядывая женщине в глаза, кивал с подобострастным видом.

— Да вон она, в конце коридора, видите? — показал на женщину клерк с папочкой, и Наташа, поблагодарив, приблизилась.

Женщина едва удостоила ее коротким взглядом и вновь повернулась к блондину.

— Простите, судья Самулейкина Нина Ивановна — это вы? — поинтересовалась Клюева после приветствия.

— Предположим, — не поздоровавшись, отвечала та. — Вы по какому вопросу? Сегодня — неприемный день.

— Я — Клюева. Буду представлять на суде по делу о контрабанде в Шереметьеве государственное обвинение.

— О? — оживилась Самулейкина, соскакивая с подоконника и протягивая Наташе узкую, сухонькую руку. — Приятно познакомиться. Очень любезно, что вы заглянули к нам на огонек. Идите, Аркаша, — бросила она томный взгляд на блондина, и тот мгновенно ретировался, едва скрывая облегчение. — Мы закончим этот разговор в другой раз, — крикнула Самулейкина вдогонку, но блондина уже и след простыл. — Итак, вы прокурор, — сказала она, внимательно и чуточку ревниво поглядев на Клюеву. — Какие нынче пошли прокуроры… молодые да привлекательные!

Наташа сделала вид, что не поняла комплимент, и даже не улыбнулась.

— Я ознакомилась с делом, — произнесла она, — и, честно признаться, даже удивлена, насколько умело следователь распутал все узлы. По-моему, тут все ясно с первого взгляда: кто прав, кто виноват, какие статьи, какова будет мера наказания…

— Совершенно с вами согласна! — вставила Самулейкина.

— Вот-вот, — кивнула Наташа, — это-то меня и тревожит. Обычно самые ясные дела таят в себе подводные рифы. Но я, как ни пыталась, не смогла пока обнаружить ни одного…

— Вы усложняете! — дружелюбно рассмеялась Самулейкина. — Если есть состав преступления и обвиняемые, значит, все в порядке. Следствие проводил молодой специалист, весьма интересный юноша, должна отметить. По-моему, обвинительное заключение составлено очень грамотно, и там не осталось ни еда. ной лазейки для того, чтобы преступники ушли от ответа. Это я вам говорю как судья со стажем.

— Разумеется, я доверяю вашему опыту, — поспешила заверить Клюева, — и целиком согласна насчет грамотно проведенного следствия, однако… Интуиция подсказывает мне, что в ходе судебных слушаний нас ожидают сюрпризы. Я рассчитывала договориться с вами о том, как мы будем на ни реагировать…

— Я люблю сюрпризы, — беспечно откликнулась судья. — Давайте не будем создавать себе проблемы и доверимся ситуации. Надо выслушать обвиняемых, а потом уж решать, кто прав, кто виноват. Кстати, — оживилась она, — я слышала, на скамье подсудимых окажутся весьма привлекательные ребята. Они ведь еще достаточно молодые, верно?…

Наташа пожала плечами.

— Я не в курсе. Приятно было познакомиться.

— До встречи, милочка! Будет время, заглядывайте на чаек, — небрежно взмахнула рукой Самулейкина и удалилась по коридору.

Прокурор озадаченно глядела ей вслед.

Возвратившись к себе, Наташа (даже не успев скинуть шубку) извлекла из сейфа пухлое дело о контрабанде и набрала на диске телефона номер.

— Алло? Добрый день. Прокурор Клюева беспокоит. Будьте любезны, пригласите следователя ря… — она сверилась с записью на папке, — Игоря Порогина.

Она дожидалась ответа, нетерпеливо постукивая карандашом о крышку стола.

Наконец в трубке раздался далекий голос:

— Порогин слушает!

— Здравствуйте. — В первое мгновение, услыхав этот молодой, почти мальчишеский голос, Наташа даже растерялась. Она рассчитывала, что Порогин все-таки окажется человеком почтенных лет (судя по обстоятельности в работе), и теперь не знала, с чего начать разговор. Поэтому она пошла ва-банк и начала с главного: — Я буду выступать обвинителем на процессе шайки контрабандистов из Шереметьевского аэропорта. Должна сказать, что с удовольствием ознакомилась с материалами дела и удивлена скрупулезности, которую вы проявили в сборе и анализе фактов…

— Спасибо. Клавдия Васильевна Дежкина передавала мне ваши добрые слова…

— Только что я встречалась с судьей, которая будет вести дело, — продолжала Наташа. — Честно сказать, я озадачена. Я хотела бы знать, о чем вы с ней договорились?…

— В каком смысле?

— Ну… — замялась Наташа, — вы же понимаете…

Она намекала на установившуюся практику «закулисных договоров» между следователями и судьями.

Разумеется, подобное было против правил, однако давно стало неписаным законом. Следователи заранее, до начала процессов, оговаривали с судьями не только обвинительное заключение, но также сговаривались о слабых местах, которые надо пробежать галопом, о ненадежных свидетелях, которых вызывать на суд не стоит, и, наоборот, к кому из подсудимых стоит проявить снисхождение за сотрудничество со следствием и на чем суд остановится в результате.

Как правило, переговоры эти заканчивались к обоюдному удовольствию, и решение, принятое за чашкой плохо сваренного кофе, затем закреплялось на официальных бумагах приговора суда.

— Я не встречался с судьей, — наконец проговорил Порогин.

— Вот как?

— А вы считаете, имеет смысл?

— Ну, по-моему, картина преступления ясна, однако… Разве вы не станете ходатайствовать за обвиняемых? — робко поинтересовалась Наташа.

На другом конце провода помолчали, прежде ответить.

— И не подумаю. Может, если бы речь шла о ком-нибудь другом… Но в данном случае — нет, нет и нет! Это не люди, это звери. Особенно их главарь Чернов. Вот уж экземпляр. Хитрый, изворотливый, абсолютно бессовестный и крайне жестокий. Вы видели, что он сотворил с трупами убитых им милиционеров!.. Я, знаете ли, пытался поговорить с ним по душам… Ну, понять его, что ли, зачем он так, почему. Представьте, никакого раскаяния. Впервые сталкиваюсь с подобным!.. Вор, убийца, негодяй — и ни малейшего сожаления о том, что совершил. А как он рассказывал о том, как прятал трупы, — будто о чем-то будничном, каждодневном… Мол, подумаешь, велика важность, запихнул в морозильник, как пельмени или рыбу. Ни единый мускул на лице не дрогнул!.. — Наташа услыхала в трубке частое, взволнованное дыхание. Затем Порогин продолжал: — Его надо судить по всей строгости закона, без скидок л поблажек. Чтоб другим неповадно было — нигде и никогда!.. Вы — обвинитель, вам и карты в руки.

Распрощавшись со следователем, Клюева вновь раскрыла материалы дела и нашла личную карточку Чернова.

С фотографии на нее глядело мрачное лицо с небритыми щеками и яростными глазами.

«От одного такого взгляда — мороз по коже», — подумала Наташа, против воли поежившись.

Что-то смутно напомнило ей это лицо, но что — Наташа не могла вспомнить.

Пожалуй, Порогин был прав. Существуют ситуации, когда не надо думать о возможном смягчении наказания. Тяжесть приговора все-таки должна быть соразмерна тяжести преступления.

Возможно, в данной истории допустимо говорить о снисхождении к исполнителям, сержантам милиции, которые не были полностью посвящены во все обстоятельства.

Однако организатор должен ответить за все сполна. Уже хотя бы потому, что именно ему пришла в голову идея этого чудовищного преступления, хотя бы потому, что он ни на секунду не задумался, когда на карту были поставлены человеческие жизни. Неужели его собственная жизнь дороже жизней погибших людей?…

Наташа еще раз поглядела на фотографию коротко стриженного человека с яростными глазами и захлопнула папку.

Где же она видела этого усача?…

Задние ворота раскрылись, и во двор суда въехала черная машина-фургон с зарешеченными окнами.

Наташа из окна наблюдала за нею.

Из водительской кабины выпрыгнул военный, поправил фуражку, надраил пригоршней снега и без того сверкающие хромовые сапоги и не спеша направился к дверце фургона.

— Вон они, вон они! — услыхала Наташа жаркий шепот за спиной и обернулась.

У соседнего окна сгрудилось несколько человек, с жадностью провожавших взглядами четверку подсудимых.

Защелкали затворы фотоаппаратов.

Н-да, процесс обещал стать громким событием.

Наташа с тоской осознала это, когда еще у подъезда суда наткнулась на пронырливую стайку телевизионных репортеров, распаковывавших на пронизывающем ветру свою громоздкую технику.

А в вестибюле уже сиял ослепительный свет, и манерная девушка с высокой белокурой прической и чудовищно-карминными губами, держа в руках микрофон, глядела в объектив телекамеры и громко, чеканно выговаривала:

— Сегодня наконец настал момент, когда мы всем миром должны объявить войну коррумпированным государственным служащим, наделившим себя от нашего имени безграничной властью. Весьма показательно, что нынешний процесс расследует преступные деяния банды вчерашних служителей закона. Надев милицейскую форму, они беззастенчиво грабили государство, то есть нас с вами.

Но на их совести не только подлоги и грабеж, на их совести — зверские убийства двух сотрудников службы безопасности, которые пытались изобличить преступников. Сегодня ведется спор: насколько тяжелым может быть наказание в гуманном обществе, и часто подымаются голоса за отмену смертной казни. Однако не будем забывать, что степень гуманности общества определяется не только его отношением к нарушителям, но и к законопослушным гражданам. Разве можно назвать гуманностью, когда помилованный убийца, выйдя на свободу, вновь лишает жизни ни в чем не повинных людей?! Будем надеяться, что нелюдям, которые оказались на скамье подсудимых, воздастся по заслугам. В этом и заключается высшая гуманность. Сейчас раскроются двери зала суда, и мы сможем заглянуть в их лица…

Поморщившись, Наташа прошла мимо.

— Простите, это вы прокурор? — подскочил к ней юркий молодой человек с озабоченным лицом, сжимавший в руках блокнот и карандаш.

— Простите, а в чем дело? — в тон ему отвечала Клюева.

— Газета «Московский комсомолец», отдел уголовной хроники. Два вопроса для нашего издания…

— …и ни одного ответа, — подхватила Наташа. Молодой человек оскалился в улыбке и, кажется, вовсе не счел себя обиженным.

— Я хотел бы знать мнение обвинительной стороны, — затараторил он, заглядывая в свои записи. — Адвокат подсудимого сказал, что надеется выиграть процесс…

— «Надежды юношей питают».

— Насколько мне известно, картина преступлений восстановлена в мельчайших подробностях, и попытки защиты поставить под сомнение вину подсудимых вряд ли приведут к положительному результату.

— Я не поняла, в чем вопрос.

Молодой человек задумался, а затем вдруг резко поменял тему:

— Не могли бы вы обозначить мотивы, которыми руководствовались обвиняемые при совершении своих деяний?…

— Насчет мотивов — это не ко мне, — отрезала Наташа. — Хотя я могу высказать личное мнение. Все начинается в тот момент, когда человек ставит деньги выше всех радостей жизни. Не поймите превратно: деньги — это хорошо, особенно когда они есть, но нельзя же думать только о них!..

— Минуточку, — пробормотал корреспондент, лихорадочно внося записи в блокнотик, — вы мне подсказали замечательную идею для заголовка: «Деньги — это очень хорошо, особенно когда они есть». Обязательно использую!..

— И не забудьте прислать гонорар, — без тени улыбки произнесла Наташа и пошла прочь по коридору, оставив собеседника стоять с открытым ртом.

Зал судебных заседаний был полон.

Клюева с удивлением оглядывала собравшуюся публику, пытаясь определить: неужто все эти люди — просто зеваки, охочие до уголовных сенсаций?

Публика негромко переговаривалась между собой, сохраняя на лицах чинное выражение, и ожидала главного.

Открылась небольшая, крашенная грубой коричневой краской дверца, и первым появился конвоир с каменным лицом.

За ним следовали обвиняемые.

Наташа впервые увидала их вживую, а не на плохого качества тюремных фотоснимках. Она с жадностью вглядывалась в их сумрачные лица.

Ярошенко, бывший начальник отделения милиции. Долдон, определила для себя Клюева, в лучшем случае — более или менее сносный исполнитель чужой воли.

Калинин. Мальчишка, позарившийся на большие деньги и решивший: раз начальник ворует, значит, и мне все простится.

Леонтьев. Себе на уме. Вероятно, если бы не эта история, был бы кандидатом на должность начальника в случае ухода Ярошенко на другую службу.

Чернов появился последним. Сначала Наташа увидела глаза, блеснувшие за плечами Леонтьева, и против воли поежилась. Что-то страшное было в этом озлобленном взгляде, почти звериное. Глаза горели на осунувшемся лице, как два угля.

Ничего себе, пронеслось в голове прокурора, да ведь он даже не находит нужным скрывать, как ненавидит всех и вся, и готов растерзать каждого…

С подобным поведением обвиняемого в зале суда она сталкивалась впервые.

Чернов оглядел зал и опустил голову.

«Но где же я его видела?» — снова промелькнула мысль.

— Прошу встать, суд идет.

Наташа невольно усмехнулась, увидев разочарование на лицах собравшихся, когда вместо представителя Фемиды в зал вкатилась вертлявая Самулейкина.

— Прошу сесть.

Самулейкина вскарабкалась на высокое кресло, и Наташа увидела, что ее ноги не достают до пола.

Начались привычные процессуальные формальности, и сразу стало скучно.

Наташа видела, как адвокат Ярошенко лениво чертит в блокноте фигурку балерины в пышной пачке и с венком на крошечной головке.

Затем, внезапно оживившись, он вскочил и потребовал привлечь в качестве свидетельства без приобщения к делу магнитофонную запись, из которой явствует, что Чернов сам, без помощи подзащитного, готовил и осуществлял убийство милиционеров.

Адвокат потряс в воздухе кассетой и передал секретарю.

По залу пронесся шепоток, который, впрочем, вскоре стих, потому что ход заседания возвратился на привычные рельсы.

Самулейкина болтала в воздухе ногами и старалась сохранить на лице строгое выражение. Взгляд ее то и дело возвращался к чеканному профилю красавца конвоира, стоявшего у барьера с подсудимыми, и скользил по его выпяченной груди.

Публика, расслабившись, начала тихонько переговариваться, и Самулейкиной в конце концов пришлось зычным голосом призывать собравшихся к порядку.

Наташа наблюдала за Черновым.

Он сидел, низко опустив голову, и густые брови смыкались на переносице.

Наташа видела плотно сжатые губы и гуляющие по натянутым серым щекам огромные желваки. Его ссутулившиеся могучие плечи время от времени судорожно подрагивали.

Итак, этот человек был мозговым центром предприятия, его движущей силой. Он задумал и сумел привести в действие дьявольский маховик, с помощью которого перекачивал себе в карман миллионы долларов.

Из материалов дела так и не было понятно, куда же он девал их.

Жил скромно, питался в недорогой столовой, курил дешевые сигареты.

Жена вот уже который год ходила в старенькой дубленке из искусственной кожи.

Сын никак не мог выпросить в подарок новые кроссовки и школьный рюкзак.

«Жигуленок», на котором Чернов ездил на работу, разваливался на ходу.

Зачем человеку требовалось это преступное богатство, если он даже ни разу не сумел им воспользоваться?…

Чернов тяжело вздохнул и, не подымая головы, помассировал ладонью затекшую шею.

Жест убийцы, сразу решила про себя Наташа. В этом жесте была основательность, неторопливость и какая-то непритворная уверенность в собственной правоте.

Этой рукой он убивал двоих милиционеров, с этой руки смывал кровь после того, как надежно спрятал тела в аэропортовской морозильной камере.

Интересно знать, каким образом он наладил связь с «компаньонами по бизнесу» из-за бугра?

Согласно документам, Чернов много раз выезжал за границу, когда служил в конной милиции. Вот там и наладил…

Кстати, эта его страсть к лошадям!..

Воистину ничто человеческое не чуждо даже чудовищам.

Тем временем в зале суда зачитывалось обвинительное заключение. Наташа не прислушивалась к нему, ибо знала в мельчайших деталях.

Минуя таможню, без выплаты пошлин из страны вывозились на Юго-Восток товары первой необходимости и медикаменты, которые обменивались на необработанные драгоценные камни и наркотик-сырец. Затем все это реализовывалось на черном рынке.

Размер прибыли оценивался в несколько миллионов долларов — и это по самым скромным подсчетам.

По этому делу проходили все четверо подсудимых. Но на Чернове еще висело двойное убийство с отягчающими обстоятельствами.

Наташа ни секунды не колебалась: Чернов должен быть приговорен к высшей мере наказания. Этого требует закон, этого требует справедливость.

Она припомнила телефонный разговор, состоявшийся накануне с Клавдией Дежкиной.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — призналась Дежкина в порыве откровенности. — Когда в деле нет никаких вопросов и все кажется яснее ясного. По-моему, если все улики указывают на одного и того же человека и нет ни единого опровергающего факта, надо искать какой-то подвох.

— Вы имеете в виду историю с шереметьевскими контрабандистами? — спросила Наташа.

— Понимаешь, Наташенька, — уклончиво произнесла Клавдия, — я ведь не один раз говорила с Игорем Порогиным на эту тему… И мне думалось, что картина преступления очевидна, а появление этого самого Чернова со взяткой рассеяло последние сомнения. Однако…

— Да? — нетерпеливо поинтересовалась Клюева.

— Меня тревожит, что слишком все гладко получилось, одно к одному.

— Простите, Клавдия Васильевна, но не вы ли убеждали меня, что организованная преступность — это конкретные люди и не надо усложнять. Помнится, целый спич произнесли по этому поводу.

— Произнесла, — согласилась Дежкина, — не отказываюсь. Но ведь я говорила ВООБЩЕ, а дело о контрабанде рассматривается В ЧАСТНОСТИ. Поначалу я была уверена, что организатором шайки является именно Чернов, а теперь… Может быть, Игорь перестарался? Больно много улик…

— Так ведь это хорошо.

— С одной стороны — хорошо, а с другой — настораживает.

— Чернов во всем сознался.

— Ну и что? — произнесла Клавдия бесцветным тоном, а затем внезапно перевела разговор на другие темы и вскоре быстренько распрощалась.

Если бы Клавдия Васильевна могла сейчас взглянуть на подсудимого Чернова, мрачно выслушивавшего юридические дефиниции касательно его дела, то и у нее отпали бы всякие сомнения.

Теперь он поднял голову, и губы его кривила мрачная усмешка.

Когда перечислялись совершенные им преступления, он непроизвольно кивал, словно бы подтверждая справедливость сказанного.

Затем глаза его скользнули по разглядывавшей конвоира Самулейкиной… и Наташа рефлекторно поспешила опустить глаза. Дело в том, что Чернов теперь глядел в упор на нее.

Встречаться взглядом с подсудимым у Наташи не было ровным счетом никакого желания.

Когда же она вновь позволила себе взглянуть в сторону скамьи подсудимых, Чернов уже смотрел в зал.

Ей показалось, он выискивает какое-то конкретное лицо.

Клюева проследила за его взглядом и обнаружила среди публики высокого, коротко стриженного молодого мужчину в черном костюме и галстуке.

Мужчина внимательно смотрел на Чернова.

«На сына не похож, — решила про себя Наташа, — может, какой-нибудь родственник?»

Внезапно мужчина сделал движение головой и посмотрел на прокурора в упор.

Наташа даже не успела спрятать глаза. Так они смотрели друг на друга, и вдруг мужчина, улыбнувшись, приветственно кивнул Клюевой.

Это было чересчур.

Нахмурившись, Наташа принялась рыться в бумагах. Ни разу в течение нескольких долгих часов она не взглянула на публику и позволила себе оглядеться лишь в тот момент, когда секретарь объявила, что заседание откладывается до завтра.

Мужчины в костюме и галстуке не было.

…Публика, галдя, вываливалась из дверей зала суда и торопилась, звеня номерками, в гардероб.

Глядя со стороны, можно было подумать, будто завершился театральный спектакль и зрители, обсуждая увиденное, торопятся по домам.

Все-таки есть какая-то непристойность в том, что зеваки проникают на слушание уголовного дела, относясь к нему как к развлечению, способу пощекотать нервы; и ужас, написанный на лицах, когда в зал вносятся окровавленные вещдоки, носит восторженный характер. Трагедия превращается в зрелище.

Так рассуждала Наташа, спускаясь вниз по лестнице, когда лицом к лицу столкнулась с преградившим ей дорогу незнакомцем. Она даже вздрогнула от неожиданности.

Это был высокий молодой человек в черном костюме, тот самый, который дружески кивнул ей в зале суда. В правой руке он сжимал пухлый портфель, а через левую было перекинуто аккуратно сложенное пальто.

— Здравствуйте, Наталья Михайловна! — приветливо улыбаясь, произнес он. — Рад наконец-то познакомиться с вами.

Наташа скользнула взглядом по его лицу:

— Извините, не имею чести…

— Порогин, — поспешил представиться мужчина, — для вас — просто Игорь. Однажды мы общались с вами по телефону.

Я проводил следствие по этому делу…

— Ах, да! — спохватилась Клюева. — Конечно. Вот мы и встретились. Клавдия Васильевна Дежкина много рассказывала мне о вас.

— Она замечательная, — улыбнувшись, произнес Порогин. — Мне все-таки очень повезло, что с первых дней рядом был такой учитель по профессии!.. Вы в метро? Позвольте, я провожу вас.

Наташа пожала плечами, но возражать не стала.

— От Клавдии Васильевны я знаю, — сказал Игорь, когда они вышли из дверей здания и направились по заметенному снегом тротуару, — что у вас возникли кое-какие сомнения по поводу виновности Чернова. Это верно?

— Для меня остался непроясненным один вопрос. Каким образом он умудрялся в одиночку руководить всеми этими махинациями? Да-да, — кивнула она, увидав, что следователь хочет возразить, — я согласна, что нынче преступники — матерые профессионалы, и каждый из них может дать сто очков форы кому угодно. Однако понимаете… Профессионализм ведь нарабатывается годами. Я знавала клерка, который перебирал в банке бумажки, а потом ограбил казну на несколько миллиардов рублей, и сделал это так ловко, что комар носа не подточит. Но этот клерк десятилетиями набирался опыта, перечитал массу книг на интересующую тему — словом, готовился основательно и всерьез. Теперь объясните мне, как человек, который всю жизнь ездил на лошадях и ничем другим не занимался, умудрился проявить столь всеобъемлющую осведомленность в таможенных делах? Как он смог создать цепочку, в которую замешаны и милиция, и авиация, и наркодельцы?… Откуда он добывал необходимые документы для громоздких махинаций?… Можете вы мне ответить на эти вопросы или нет?

Игорь слушал, сосредоточенно покусывая губу.

— Я надеялся, — наконец проговорил он не без досады в голосе, — что материалы дела сполна изобличают преступников…

— Дело составлено великолепно, — в который раз повторила Клюева. — Но данное обстоятельство никак не дает мне покоя…

— Скажите мне, только честно, — неожиданно выпалил Игорь, — после того, как вы поглядели на этого Чернова, неужели вы сомневаетесь в его виновности?!..

— Нет, — твердо произнесла Наташа. — Однако… Однако я все-таки хотела бы получить ответ на мой вопрос. Каким образом майор-кавалерист сумел своими силами создать сложнейшую структуру и при этом обойти все бюрократические препоны?…

Порогин помрачнел и поджал губы.

Они простились у входа в метро, явно недовольные друг другом.

Спускаясь на эскалаторе, Клюева с досадой думала о том, что ученик Дежкиной на деле вовсе не столь покладист и приятен в общении, как говорила Клавдия Васильевна.

Теперь сомнения с новой силой стали тревожить ее. Она мысленно пролистывала страницы дела, пытаясь найти хоть какой-нибудь изъян.

Странная ситуация — сегодня больше, чем когда-либо, Наташа была убеждена в стопроцентной виновности Чернова.

Она уже предвкушала, как обрушится на него с обвинительной речью, и сомнет его, и заставит опустить упрямые глаза, и добьется публичного раскаяния.

Ей был до боли отвратителен этот озлобленный тип с тяжелыми руками и сомкнувшимися на переносице бровями, его медвежья повадка, его манера вот так, чуть наклонив, держать голову и глядеть исподлобья.

С другой стороны, Клюева хотела понять, почему — при столь мошной системе доказательств вины — она вновь и вновь ловила себя на мысли, что червь сомнения все сильнее подтачивает ее убежденность в виновности Чернова.

Она решила во что бы то ни стало посоветоваться с Дежкиной. Клавдия Васильевна — человек опытный, она подскажет.

Не успела Наташа отворить входную дверь своей квартиры, как раздался телефонный трезвон, и, схватив трубку, она услыхала захлебывающийся голос матери:

— Наконец-то!.. Где ты была?… У нас опять несчастье!.. Ленечка!..

ЗАМКНУВШИЙСЯ КРУГ

— По тебе вижу, ты не очень доволен первым днем судебного заседания? — с легким оттенком иронии произнес Артур Канин, когда майора ввели в камеру. — Ну? Рассказывай, тать, а я буду на ус мотать.

— Словами не объяснишь… — пробурчал Чернов, залезая на нары. — Это прочувствовать надо, на своей шкуре испытать…

— Испытаю-испытаю, — заверил его Канин. — И, кстати сказать, в очень скором времени.

— Эхма… С чего бы начать?

— С атмосферы.

— Атмосферка та еще… — передернул плечами Григорий. — Прямо колотит всего, будто я пацан какой… Ты бы прокурора видел…

— Крутой мужик?

— Да баба она, баба! Молодая, красивая, а с таким взглядом! Аж мурашки по коже…

— А чего тут удивляться? — развел руками Артур. — Ты для нее кто? Преступник. И не простой воришка там или растлитель малолетних, а убивец!

— Да никакой я не убивец! Ты же знаешь! Я же тебе все как на духу!..

— Я-то знаю, что ты не зерно, а вот курица вряд ли… — мрачно сказал Канин. — Надо тебе кардинально менять тактику, Гриша. Переходи в наступление, не жди, пока адвокат твой чудо совершит. Не совершит, он давно уже со всеми договорился. Мой тебе совет, расскажи про то, как твоей семье угрожали, как следователь выбивал из тебя показания, но только не молчи! Молчание — золото, но не в твоей ситуации.

— Еще один совет? — хмыкнул Чернов. — Спасибо, конечно…

— А что, тебе уже что-то подкидывали?

— Ага, только полную противоположность… Чтобы я молчал, а иначе мою семью грохнут… Чтобы я признавался во всем, а иначе мою семью грохнут… Чтобы я взял на себя два трупа, а иначе мою семью…

— Грохнут… — закончил фразу Артур. — Это кто ж такой умник и благодетель?

— Да был тут один до тебя… Хайнцем звали…

— Погоди-погоди… — нахмурил брови Канин. — Случаем, не Хайнц Кунце?

— Случаем, он самый.

— Худенький такой, тощенький, в очочках?

— Верно.

— Да ты в своем уме?

— А что?

— Да он же стукач наипервейший! — задыхающимся голосом воскликнул Канин. — Профессиональный стукач! Кого он только не закладывал! У него еще фенечка такая была: чтобы выдать плохое вранье за правду, он вдруг напрочь забывал русский язык, начинал бекать и мекать…

— Знаю-знаю, проходили.

— Да как же ты с ним…

— Так это я уже потом все выяснил, после его освобождения…

…Через неделю после того, как Хайнц Кунце благополучно «освободился», Чернова совершенно неожиданно выдернули на свидание.

«У вас есть десять минут. Ничего друг другу не передавать, говорить громко и отчетливо».

Григорий даже мысленно не успел подготовиться к этому свиданию, не знал, что сказать, как себя вести, как смотреть Катюше в глаза.

— Папка…

В первый момент Чернову показалось, что сын не узнал его.

— Антоша? А что с мамой?

Выяснилось, что Порогин по каким-то своим соображениям разрешил свидание только Антону. Его логику понять можно: взрослая женщина — не наивный ребенок, от нее того и жди нежелательных для следствия действий и поступков. А мальчуган безобиден, он еще многого не понимает…

Искоса поглядывая на застывшего в дверях контролера, Антон запальчиво выкладывал отцу все последние новости, будто боялся, что не уложится в короткие десять минут. И про взрыв «жигуленка», и про дохлую собаку, и про странные телефонные звонки по ночам (низкий мужской голос таинственно извещал, что «ваш гроб уже готов, шьются белые тапочки»), и про мучения матери, которая вертится как белка в. колесе, но все без толку — ни одна из ее жалоб не нашла ответа, и про обыск (Порогин, сука, все-таки не сдержал обещание), когда оперативники перерыли всю квартиру, и про допросы.

— Верней, не допросы… — неуверенно поправил себя Антон. — Следователь просто разговаривал с нами, как бы по душам… Сначала с мамой, а потом со мной… Батя, а ты правда убил тех двоих?

— Сынок, ну что ты такое городишь? — едва сдерживал слезы Чернов. — Как ты мог даже подумать такое?…

— А следователь говорит, что они все равно это докажут, — перебил его сын. — Что тебе лучше самому признаться, сделать заявление!..

— Антошечка!..

— Ты слушай, батя, слушай!.. Это же две большие разницы!.. Одно дело, если ты признаешься сам, а совсем другое, если…

— Я никого не убивал, — сквозь зубы прорычал Чернов.

Ему даже в голову не приходило, что возможно такое: убеждать собственного сына, родную кровиночку, в том, что он не убийца, не душегуб! Неужели и Антошка ему уже не верит?

— Батя, следователь говорит, что они знают приблизительно, где ты спрятал трупы, но пока еще не нашли, — тараторил мальчишка. — Они найдут, батя, очень скоро найдут. А следователь говорит, что…

«Следователь говорит… Ах, как все обставил деликатно, подлец… Нет чтоб Порогину самому обо всем этом рассказать, так он как бы невзначай перекладывает свою „работу“ па плечи ребенка. Ну, хитрая бестия, психолог хренов… Ему бы в СС работать, вместе с дедушкой Хайнца…»

— …следователь говорит, что он не хочет подводить тебя под монастырь, что он ждет, пока ты сам… — Но Антошиным щекам уже катились крупные слезы, но он не мог остановиться. — Если ты сделаешь заявление и покажешь трупы, суд это учтет, скостит срок… — И взрыв: — Батя, тебе же «вышка» светит, ты хоть это понимаешь? Ты хоть о нас с мамкой подумать можешь?

Контролер прочистил горло, поправил ремень и отвернулся. Видно, эта душещипательная сцена его начала тяготить.

— Постой, сынок. — Григория вдруг словно молнией прошибло. — Следователь сказал, что он знает приблизительное место?

— Ну да!..

— А где это место?

«Только не это! Только не это!»

— Где-то в аэропорту. Они уже прочесали все и добрались до таможенного терминала, вскрывали контейнеры… Они уверены, что…

Вот все и встало на свои места, круг замкнулся. Милый, добрый сосед, невезучий наркокурьеришко… Как он сумел влезть в душу и тонко вывести Чернова на этот разговор… Григорий даже не заметил подвоха… «Два мужчины. Они имели нож. Я был счастлив, что не убил. А потом жалел. Фантазировал, как их убью и спрячу трупы». Кажется, все было именно так…

У Чернова была еще надежда, что это всего лишь совпадение, но надежда слабая, умирающая, дышащая на ладан.

— Батя, признайся… — размазывая слезы, жалобно умолял Антон. — Батя, и мама просит. Она не выдержит, если тебя… — Он не в силах был выговорить это страшное слово — «расстреляют», запнулся.

— И мама?

— Она плакала, бать… Она все время плачет…

Нет, надеяться не на что. Все уже подстроено.

Григорий принял решение почти мгновенно. Своя собственная судьба его уже почти не волновала, ему было наплевать на решение судьи (пять, десять, пятнадцать лет или «вышка» — большого значения не имеет, он все равно не сможет жить «на зоне»), но семья… Его семье угрожала смертельная опасность… Все эти звонки, угрозы, взрывы… Ясно, что это дело рук Порогина. И он вряд ли остановится… Он пойдет до самого конца…

— Эй, отведите меня к нему! — Чернов забарабанил в дверь, едва его привели в камеру со свидания. — Отведите немедленно! Я хочу сделать важное заявление!..

…За работой следственной группы Григорий наблюдал безучастно, с равнодушием приговоренного к вечной ссылке на Марс. Два мужских трупа были обнаружены там, где их и «должны» были обнаружить, — в одной из морозильных камер, в крошечном зазоре между задней стенкой и «забытым» контейнером с продуктами. Оперативники долго не могли отколупать насквозь промерзшие тела бывших агентов ФСБ от пола, а одному из них нечаянно откололи ступню…

— Да, дружок, — сокрушенно покачал головой Артур. — Вляпался ты по самые уши.

— Знаешь, я бы и не так вляпался, — вдруг горячо зашептал Чернов. — Только бы они Катю мою оставили в покое. А они ее, видать, довели…

— Как — довели? — не понял Канин.

— Не было Катюши моей на суде, понимаешь… Наверное, слегла…

МАВЗОЛЕЙ ЛЕНИНА

«Икарус» был набит до отказа. Публика подобралась что надо, сплошь иностранцы, отстегнувшие за прогулочку по достопримечательностям Москвы по сто «зеленых» с носа. Еще бы, такой экскурсии им не могло предложить ни одно агентство. Сказка, а не экскурсия!

Первый ряд кресел занимала группа японских телевизионщиков. Вероятно, они уже мысленно потирали ладони в предвкушении гигантского гонорара за материал-бомбу, который они вот-вот отснимут и передадут в Токио. Остальные места распределились между доверчивыми туристами из Англии, Германии, США и других благополучных стран.

— Справа от вас здания Малого и Большого театров, — вещал в микрофон Леня. — Творения великих мастеров зодчества шестнадцатого века…

— Восемнадцатого, дурак… — прошипела сквозь зубы Верочка, новая пассия Лени, которая, судорожно припоминая полученные в школе знания, старалась синхронно переводить его слова на английский.

— Примечательно, что в годы нашествия Наполеона Большой театр сгорел дотла, — невозмутимо продолжал Леня, непутевый братец Наташи Клюевой. — И лишь стараниями величайшего мастера зодчества Растрелли…

— Какой еще Растрелли? — опять зашипела Верочка.

— А какая им, на хрен, разница? — И Леня вновь поднес микрофон к губам: — …Лишь стараниями Растрелли памятник архитектуры был восстановлен в прежнем виде. А теперь посмотрите налево. Это гостиница «Москва». Любопытна история строительства этой гостиницы. Когда Сталину предоставили на выбор два проекта, он поставил подпись таким образом, что…

С трудом улавливая смысл переводимого (вернее, совсем не улавливая), иностранцы без интереса рассматривали огромное серое здание и терпеливо дожидались самого главного, ради чего они, собственно, и сели в этот автобус.

«Икарус» довольно долго кружил по центру города, затем покрутился около Поклонной горы, проехал мимо Триумфальной арки и наконец направился к конечной точке маршрута, к засекреченному объекту, доступ в который был открыт несколько дней назад и только для V.I.Р. (очень важных персон). Напряжение в салоне нарастало, туристы ерзали в креслах и перезаряжали свои фотоаппараты-мыльницы.

— Нет-нет-нет! — протестующе взмахнул рукой Леня. — Всяческая съемка категорически запрещена! Все свои причиндалы вам придется оставить в автобусе!

Японские телевизионщики напряглись, пытаясь уяснить, что означает это загадочное слово «причиндалы», а уяснив, впали в отчаяние. Прощайте, миллионы иен!

— Кажется, зацепило… — Леня лукаво подмигнул своей подружке. — Скажи им, что из каждого правила есть исключение.

Тем временем «Икарус» въехал в какой-то узенький переулочек и затормозил перед домом, под самой крышей которого сиротливо болталась выцветшая от времени и потерявшая всякую актуальность табличка: «ДК им. Ильича при троллейбусном парке № 7». Пустующие черные глазницы его окон красноречиво говорили о предстоящем сломе.

Пока непривычные к русской зиме туристы зябко топтались на тротуаре, Леня вел оживленные переговоры с режиссером-японцем о предоставлении ему эксклюзивного права на видеосъемку. Японец оказался прижимистым малым и никак не желал выкладывать требуемую сумму.

— Не хотите, как хотите, — пошел на стратегическую хитрость Леня. — Разговор окончен.

— Халасо-халасо! — тут же капитулировал японец и, покопавшись во внутреннем кармане пуховика, расстался с внушительного вида пачечкой долларов.

— Колян, сгоняй к ним, быстро, предупреди, — пересчитывая деньги, шепнул водителю Леня. — Все по местам, готовность номер один.

Водителя как ветром сдуло, а пара экскурсоводов с нескрываемой медлительностью повела группу через подворотню во двор.

— Сколько? — поинтересовалась Верочка.

— Три с полтиной, — с гордостью ответил Леня.

— Баксов?

— Их самых.

— А не много?

— Нормалек… Дармовых сенсаций не бывает.

— Шубу мне купишь?

— Отстань…

— Ну вот, сразу отстань… Жмотина несчастная.

— Ты другого времени не нашла? — Леня едва сдерживал себя, чтобы не замахнуться.

— Я просто волнуюсь… — закусила нижнюю губу Верочка.

Они вошли в парадное выселенного дома и остановились у лестницы. Доносившаяся откуда-то сверху траурная музыка, мерцающий свет стеариновых свечей и возложенные на ступени искусственные цветы навевали ощущение мистической таинственности. Лица экскурсантов сделались мрачными и сосредоточенными.

— Не разбегайтесь, встаньте здесь, — тихим, вкрадчивым голосом заговорил Леня. — Вот так. Мадам, пропустите ребеночка вперед, ему плохо видно.

Иностранцы безропотно повиновались, образовав правильный полукруг. Лишь японский оператор сохранил свободу передвижения и, выискивая лучший — ракурс, блуждал из одного конца парадного в другой.

— Прежде чем мы поднимемся в усыпальницу, позволю себе небольшое отступление, — стараясь не попадать в объектив камеры, Леня как бы невзначай крутился из стороны в сторону. — В октябре тысяча девятьсот сорок первого года, когда фашистские войска стояли под Москвой, ставка главнокомандующего приняла решение эвакуировать забальзамированное тело Владимира Ильича Ленина из столицы в Свердловск. Кто не знает, есть такой городок в Сибири. Но во время переезда по железной дороге случилось несчастье. — Леня скорбно опустил голову. — Стеклянный гроб вождя разгерметизировался, и миллиарды вредных микробов за каких-то несколько минут перечеркнули многолетние труды ученых. Тело Владимира Ильича начало неумолимо разлагаться… Для того чтобы восстановить Ленина в прежнем, так сказать, пер' возданном виде, требовалось очень длительное время, и именно по этой причине после войны в мавзолее была выставлена восковая копия Владимира Ильича. Иными словами — хорошо выполненная подделка, которую прислали из музея мадам Тюссо.

А разве был другой выход? Не оставлять же великую страну без святыни, правда? Народ бы не понял, не простил. Мы сейчас с вами находимся в суперсекретной лаборатории, где люди в белых халатах колдовали когда-то над израненным телом Владимира Ильича. В конце концов они добились своего — Ленин стал как новенький. Но для того, чтобы возвратить его на прежнее место, нужно было полностью модернизировать мавзолей, оснастить его современной, высококачественной аппаратурой, перестроить внутренние помещения… Начались работы. Разумеется, велись они секретно. Правительство выделило для нужд строителей колоссальные субсидии, но, как назло, в этот самый момент умер Сталин, а на его место пришел Берия. Сами понимаете, новая метла метет по-новому…

— Кто такая «метла»? — спросила загорелая старушка с крошечным пекинесом на руках.

Верочка подробно объяснила ей значение русской пословицы и посмотрела с мольбой на Клюева:

— Можно попроще?

— Можно, я уже закругляюсь. — Леня увидел водителя «Икаруса», который, перевешиваясь через перила на втором этаже, делал условные знаки: мол, все готово, можно запускать. — Итак, на чем мы остановились? Ах да. Сталин умер, и о Ленине сразу как-то подзабыли. Работы по перестройке мавзолея свернулись, а натуральный Владимир Ильич до сих пор покоится здесь, под неусыпным присмотром специалистов.

— Во сколько Ленин обходится государству? — опять подала голос дама с собачкой. — Наверное, это недешево — поддерживать труп в приличном состоянии вот уже…

— Семьдесят два года, — подсказал ей Леня. — Точные данные о стоимости бальзамирования засекречены, но из достоверных источников нам стало известно, что… — он понизил голос до шепота, — …что каждый день из государственного бюджета поступает пятьсот тысяч американских долларов…

Экскурсанты выразили свои эмоции восхищенным гулом, а кто-то из них с помощью калькулятора пытался подсчитать всю сумму, истраченную на «обработку» Ленина со дня его смерти.

— А теперь, — Леня сделал рукой приглашающий жест, — прошу вас, господа.

На площадке между лестничными пролетами стояла большая коробка с музейными тапочками. Туристы покорно облачились в расхристанные бахилы, закрепили их на ногах веревочками и, будто на коньках, заскользили по длинному коридору, стены которого были покрыты черной материей. Громкость траурной музыки усилилась. Где-то совсем рядом промелькнула крыса, волоча за собой полуметровый хвост, но, к счастью, ее никто не заметил.

Два широкоплечих молодца в строгих плащах и черных очках стояли возле двери, один из них был в наушниках — держал с кем-то постоянную связь. При виде экскурсантов парни набычились, их руки непроизвольно потянулись за пазуху…

— У нас договоренность. — Леня протянул им какую-то ксиву.

Охранники внимательно изучили документ, после чего, окинув недобрыми взглядами собравшихся, расступились.

Прозвучал короткий сигнал, и дверь сама собой распахнулась. Из зала повеяло холодом и сыростью.

— Здесь поддерживается примерно такая же температура, как и на улице, — нервно передернув плечами, пояснил Леня. — Минус три градуса по Цельсию. Специальные кондиционеры, цифровая аппаратура, высокие технологии…

Туристы понимающе закивали и зацокали языками.

Зал был огромен, по размеру он был схож разве что с гимнастическим, но больше трех шагов вглубь сделать было нельзя — путь преграждала черная бархатная лента.

— Дальше идет зона дезинфекции. — Леня остановил оператора, который хотел было перемахнуть через ленту. — На вас много микробов, они разрушат микрофауну. Снимайте отсюда, вам ведь все прекрасно видно!..

Гроб с телом Ленина был установлен на высоком дубовом столе посреди зала и окружен с трех сторон полупрозрачным балдахином. Закрепленные на потолке прожекторы проливали на вождя мирового пролетариата трогательный голубоватый свет.

— Заметьте, на нем настоящая одежда, — сказала Верочка. — И костюм, и ботинки, и даже галстук в свое время принадлежали Ленину. Их взяли из музея.

Леня одобрительно посмотрел на подругу, тогда как все остальные уперлись восторженными немигающими взглядами в содержимое гроба.

Лицо покойного Владимира Ильича выражало смирение и покой. Кому-то даже могло показаться, что Ленин улыбался доброй, отеческой улыбкой…

— При жизни он очень любил детей, верил в их счастливое будущее… — тихо комментировал Леня. — Великий русский писатель Горький говорил о нем: «Какая глыба, какой матерый человечище…»

— Я не знаю, как будет «глыба» и «матерый», — ткнула его локтем в бок Верочка.

— Замени на «камень» и «опытный», — предложил Леня.

— Но тогда же теряется весь смысл!..

— Это твои проблемы… — И вдруг губы парня задрожали: — Собака…

— Сам ты собака!.. — обидчиво скуксилась Верочка.

— Собака… Ему же нельзя… Он же… Мадам, — Леня обратился к старушке с пекинесом, — вы не могли бы?… Я совсем забыл предупредить. Нельзя с собаками, нельзя…

Клюев говорил по-русски, и бабушка абсолютно не врубалась, а оскорбленная Верочка очень вовремя решила встать в позу. Фыркнув, она отошла в сторонку и демонстративно скрестила руки на пышной груди.

— Нельзя с собаками!.. — понимая, что от подруги помощи не дождаться, Леня попытался подтолкнуть старушку к двери, но это явно не понравилось пекинесу. Он вдруг зарычал, оскалил зубки и вообще всем своим видом показывал, что не даст хозяйку в обиду, чего бы ему это ни стоило.

— Ноу, Мики, ноу!.. — укоризненно посмотрела старушка на песика, но того будто прорвало.

Лязгая челюстями, он норовил цапнуть Леню за палец, а не добившись желанной цели, вырвался из старушечьих рук и принялся остервенело терзать штанину своего заклятого врага.

— Не надо, маленький, дяде больно… — С трудом сохраняя спокойствие, Леня дрыгнул ногой, однако сбросить разъяренную собаку смог лишь с большим трудом.

Пекинес вылетел за ограждение, очумело завращал плоской головой и неожиданно переключил все свое внимание на усыпальницу. Мгновенно сменив гнев на милость, он осторожно приблизился к дубовому столу, заинтересованно обнюхал каждую его ножку, после чего как-то виновато оглянулся на хозяйку и…

— Ноу, Мики! — заверещала бабулька. — Кам ту ми, май дарлинг! Кам ту ми!

Вероятно, Мики натерпелся в автобусе, и теперь по полу растекалась желтоватая лужица.

— Это черт знает что такое! — Леня перепрыгнул через бархатную ленту и побежал к гробу. — А ну, пошел вон? Вон, кабысдох! Вон!!!

И в этот момент случилось невероятное: Ленин чихнул.

Чихнул громко, смачно, от всей души. Затем Владимир Ильич начал хватать ртом воздух, пытаясь сдержать новый чих, но безуспешно…

Туристов хватил паралич. Бедные иностранцы завороженно наблюдали за поистине фантастической картиной — мертвец приподнялся на одном локте, часто заморгал вспухшими веками и, утирая кончиком галстука свой нос, выдал целую очередь чихов, с вариациями, стонами, вздохами и стенаниями. На лысине вождя выступили капельки пота, его знаменитая бородка клинышком вдруг сместилась на щеку и поползла, поползла вниз…

Леня остановился и, поймав на себе затравленный взгляд Верочки, беспомощно развел руками…

ПРИВЫЧКА — ВТОРАЯ НАТУРА

Чернов объявил голодовку. Не объявил даже, а просто отказался от еды, не притрагивался к тюремной баланде вот уже вторые сутки. На самом деле протеста никакого не было — просто кусок в горло не лез, тошнота подкатывала.

Канину приходилось лопать за двоих, чтобы не привлекать внимания тюремной администрации. Иначе Григорию могла грозить опасность быть накормленным через задний проход.

— Это от нервов, — успокаивал сокамерника Артур, давясь мутной жижей, почему-то называвшейся супом. — Не переживай, стресс пройдет, аппетит появится.

Канин хоть и пытался всячески утешить Чернова, рассказывая ему забавные истории из собственной и не очень собственной жизни, сам находился в довольно аховом положении. Его уже ознакомили с официальным обвинением, и дело должно было вот-вот перекочевать в суд. Артуру инкриминировали пропаганду физического насилия и распространение порнографии, с чем обвиняемый был категорически не согласен. Но его мнением никто особо не интересовался, и Канину светило капитально — до двух лет лишения свободы. Это в лучшем случае.

— Эх, надо было мне смотать из этой поганой страны, — приступая ко «второму», говорил Канин. — В Штаты, в Канаду, в Нидерланды, да куда угодно, лишь бы подальше от этого ханжества, ублюдства, непонимания… Но не смог, Гриша, не смог! Были же варианты, уже квартиру хотел продавать, а не смог! Держит меня эта паскудная родина, держит, цепляется, не отпускает… Почему, Гриша?

— Ну… — Теперь уже на плечи Чернова была возложена миссия утешителя. — Родился ты здесь, вырос…

— И что из этого? Тот же Пикассо, например, родился в Испании, а работал во Франции. И ничего, нормалек, по березкам не скучал. Это же дело случая, где появиться на свет. Я бы мог родиться в Африке, на Аляске, в любой нормальной, цивилизованной стране, где правительство не лезет в постель к своим гражданам, не указывает им, что хорошо, а что плохо, что это порнография, а это эротика!.. Так нет же, угораздило… Сами не работают и другим не дают. Сами бездарны и других душат, топят, терзают… Это же страна серости и подлости, Гриша. Что дает человеку наша с тобой родина? Ни-че-го! Только отнимает, хапает, побольше, побольше! Не успел парень школу окончить, мать его больная лежит, отца с работы уволили, а тут повесточка в армию — почетная обязанность! Кому обязанность, Гриша? За что обязанность? За какую такую услугу? А потом цинковый гроб, «груз двести». Родина-уродина… А все равно намертво привязывает, не отпускает… Не живешь же, а борешься за существование! Ну за что меня судить будут? За что?

— А меня за что?

— У тебя, Гриша, другая ситуёвина. Совсем другая, посложней. С одной стороны, ты сам виноват, вляпался, смалодушничал, а с другой…

Чернов приложил палец к губам: мол, не болтай лишнего, камера прослушивается.

Канин все понял, вышел из-за «стола», подсел к Григорию и зашептал ему на ухо:

— Безвыходных положений не бывает, Гриша… Всегда найдется какая-нибудь скрытая от глаз лазеечка.

— Какая уж тут лазеечка?…

— Ты вникай, вникай… Как они с тобой? Честно? Благородно? А почему бы тебе не попробовать их методы? Хватит из себя героя-мученика строить. Борись! Всеми возможными способами!

— Я думал… Я много думал… — хмуро пробормотал Чернов. — Я скажу на суде всю правду…

— Не о том думал, Гриша… — Артур с сочувствием посмотрел на сокамерника. — Поздно, батенька, пить боржоми, когда почки отказали. Ты уже завалил следователя ложными показаниями, оклеветал себя.

— Так ведь семья…

— Верно, семья. И если ты вдруг упрешься на суде, откажешься от показаний… Ну, ты понимаешь? Они шутить не будут, и этот вариант мы сразу отметаем. Тут главное что? Искупаться в дерьме и поменьше испачкаться.

— Как это?

— Тебя засадят, Гриш, это факт, и с этим нужно смириться. Не обижайся, но из тебя получился классический козел отпущения. И теперь твоя первоочередная задача такова — скостить себе срок до минимума и отбывать его здесь, в отеле «Лефортово». «На зоне» долго не протянешь. Заложи своих сообщников.

— У меня не было никаких… — Чернов даже не успел сообразить, к чему клонит Канин.

— А ты выдумай, нафантазируй! Называй фамилии, адреса… Это называется: помощь правосудию, улавливаешь? Чем больше на скамье подсудимых, тем им лучше, тринадцатую зарплату увеличат.

— Но как же?… Я не могу…

— Другие могут, а ты не можешь?

— А кто — другие?

— Гриш, ты совсем дурак? Ты сам сюда пришел, да? Ты сам обвинил себя в убийстве?

— Пришел сам… — печально подтвердил Чернов. — А насчет всего остального…

— Ты же игрушечка в чьих-то руках! Жалкая, беспомощная марионетка! Кукловоды дергают за ниточки и заставляют тебя делать то, что им нужно. Они слишком умные, эти кукловоды, они не позволят, чтобы их обдурили. И я даже подозреваю кое-кого…

— Порогин?

— Возможно, он один из них… Иначе с какой стати ему организовывать всю эту буффонаду? Нет, Гриша, тут все покруче замешено, тут рублями дело не ограничивается. Хороший следователь продается один раз, слыхал про такое? Есть предложения, от которых отказаться невозможно… Не моя мысль, Дона Карлеоне.

— А это кто такой?

— Не важно, Гриш, мужик один умный был. И тебе сделают предложение, от которого ты не сможешь…

— Какое предложение? — насторожился Чернов.

— Обязательно сделают, ты самый подходящий типаж. И глаза у тебя правдивые, и морда трудовая, и руки в мозолях. Ты вызываешь у людей доверие!..

— Не сказал бы…

— Это так, Гриша! У тебя открытая душа, ты честный, искренний парень! У тебя получится, надо только свыкнуться с этим, перетерпеть!

— С чем свыкнуться?… — Григорий осекся, до него начало помаленьку доходить.

— Да-да, Гриша… — Артур смешно сложил губы трубочкой. — Хочешь жить, умей вертеться. А хочешь хорошо жить…

— А ты? — Чернов заскрежетал зубами. — Ты уже?

— Еще нет, — успокоил его Канин. — Но, вероятно, придется в самое ближайшее время. У меня нет иного выхода…

— Но это же подло!

— А то, что вокруг нас творится, — не подло?

Григорий не знал, что на это ответить. Ему раньше и в голову не приходило, что в его жизни вдруг может появиться выбор: либо стучать, либо… А что-либо?

— Тебя оставят в Лефортове, тебе дадут кучу поблажек, — будто прочел его мысли Канин, — ты будешь в полной безопасности, никто и пальцем не посмеет тебя тронуть. Таковы уж здешние законы. Ты как бы поступаешь к ним на службу, и они заботятся о тебе… Поверь, Гриша, это лучше, чем зарабатывать себе туберкулез на лесоповале и позволять какому-нибудь здоровиле гомику ежедневно прочищать тебе дымоход. Согласись, это просто небо и земля… Это рай!.. Это отель «Парадиз»!..

Чернов подавленно молчал.

— И будем мы с тобой на пару, как два дятла… — Артур постучал костяшками пальцев по стене. — Ничего, Гриш. Привычка — вторая натура.

ПРИГОВОР

— Ну, Клюева! Ну, знаешь ли! — Начальник отделения милиции Глыбов все никак не мог отсмеяться, и чуть ли не ежеминутно его тело заходилось в беззвучной тряске. — Ну-ка, пошли со мной! Хе-хе-хе!.. Прямо вечер юмора? Прямо Ефим Шифрин, мать его за ногу! — Тарапунька и Штепсель!..

— Что на этот раз? — Наташа перегородила собой выход из кабинета. — Василь Федорыч, объясните…

— Пошли-пошли. — Глыбов находился в добрейшем расположении духа, что случалось с ним крайне редко. — Все тебе покажу, хе-хе, все тебе расскажу… — И он вновь разразился здоровым, раскатистым смехом.

Они спустились в подвальное помещение, где располагались камеры предварительного заключения.

— Сынок, открой пятую, — попросил (не приказал) Глыбов молоденького сержантика.

Ленька, Верочка, двойник Ленина, водитель автобуса и двое широкоплечих парней в плащах сидели на полу, рядком вдоль стены. Яркий свет из дверного проема бил в лицо, и они жмурились.

— Вот полюбуйся, Клюева! Вся шатия-братия в сборе! Взяли с поличным на месте преступления.

— При задержании сопротивления не оказывали… — буркнул Леня, виновато поглядывая на старшую сестру. — Мы вообще шутили…

— Безобидная такая шуточка-прибауточка, — иронично согласился с ним Глыбов.

— А что они натворили? — тихо спросила Наташа.

— Да так, ничего особенного. Показывали иностранным туристам настоящий труп Ленина. — И Глыбов многозначительно добавил: — За деньги. И дело поставили на широкую ногу, капитально, на века. Один рейс — две тысячи долларов. А сегодня япошек накололи еще на три с половиной, за видеосъемку.

— Как это — настоящий? — не поняла Наташа. — А тот, что в мавзолее?…

— Выходит, искусственный. — Глыбов изучающе осмотрел на двойника. — Тимофей Иванович, ну вы-то взрослый уже человек, вас даже по телевизору показывают!.. А с пацанами связались, глупостями занимаетесь… Не стыдно, а?

— Стыдно, когда видно, — сбалагурил лже-Ленин высморкался в носовой платок.

— Оно и видно, что ума нет — считай, калека, — покачал головой Глыбов.

— Это Верочка… — кивнул на подружку Леня. — Отпустите ее, она тут ни при чем…

— Верочка? — преувеличенно удивилась Наташа. — Ты же еще неделю назад с Лариской гулял!

— С кем, с кем? — ощерилась Верочка. — С кем ты неделю назад гулял, скотина?

— Да не слушай ты ее! — Парень залился пунцовой краской. — Врет она все! Ни с кем я…

— А знаешь, Клюева, на чем они прокололись? — сам того не подозревая, Глыбов пришел Лене на выручку. — Одна из экскурсанток, престарелая гражданка Великобритании, таскала с собой собачонку, а нашего глубокоуважаемого Тимофея Ивановича с детства аллергия на собачью шерсть.

— Да-да, есть такой грешок, — печально улыбнулся дворник.

— А по вашей милости старушку ту в больницу пришлось отправить в бессознательном состоянии! Сердечный приступ у нее случился на нервной почве.

— Мы больше не бу-у-удем… — в один голос заканючили парни в плащах.

— Конечно, как за решеткой очутились, так все вмиг хорошие стали. — У Глыбова никак не получалось по-настоящему рассердиться. — «Не бу-у-удем…» Как в детском саду, ей-богу! Ну что мне с вами делать?

И он таинственно замолчал, как бы впал в задумчивость.

Задержанные смотрели на него с мольбой о пощаде.

— Значит, так… — наконец решил Глыбов. — Катитесь к едрене фене, и чтоб я вас никогда больше не видел! Понятно? Все свободны! Живо, марш отсюда, пока я добрый! Сержант, пропусти их!

Через секунду камера опустела. Все вымелись с такой скоростью, что Наташу даже обдало легким ветерком. Последним, словно нехотя, покидал застенки Леонид, ему еще предстояло длительное и неловкое объяснение с Верочкой по поводу «какой-то там», но тем не менее реально существовавшей Ларисы.

Впрочем, сознание того, что он на свободе, прибавляло парню уверенности.

— А тебя, дружок, я попрошу остаться, — менторским тоном произнесла Наташа.

— Клюева, разбирайся со своим братцем где-нибудь в другом месте, — поморщился Глыбов. — У меня тут не комната матери и ребенка.

— Василий Федорович, я убедительно вас прошу посадить Леонида на пятнадцать суток.

— Чего? — Глыбов так и открыл рот от изумления.

— Ты идешь или нет? — крикнула возлюбленному с лестницы Верочка — Че ты там встал, как баран?

— Отправляйся к маме, милая, — сказала ей Наташа. — А Леонид останется здесь.

— Никакая я вам не милая! — огрызнулась Верочка. — Вот еще, блин!..

— Погоди, Клюева, — растерянно пробормотал Глыбов. — Так ты всерьез?

— Абсолютно.

— Не узнаю тебя… То ты в ногах валяешься, чтобы я освободил Леньку, всяких Дежкиных на меня насылаешь, а то вдруг сама… Не узнаю…

А Наташа уже ввела брата обратно в камеру, захлопнула дверь и задвинула засов. Леня не издал ни звука, настолько был ошарашен поведением сестры.

— Ну ладно, уговорила… — В такой ситуации милиционер оказался впервые и ощущал себя не очень комфортно. — Пятнадцать так пятнадцать… В принципе можно и больше…

— Больше? — Наташа уперла руки в боки. — Сколько?

— Да сколько угодно, как договоримся…

— Прекрасно, — она поцарапала ноготками дверь. — Ленечка, детка, ты слышал, что сказал дядя Вася?

— Наташка, ты что, охренела? — Братишка вдруг будто ожил. — Отпирай, дура! Хватит меня запугивать!

— Ты не забыл, где я работаю? — ласково спросила Наташа. — А кем? Правильно, прокурором. Так вот, как прокурор, я приговариваю тебя… приговариваю тебя к… — Она запнулась, что-то прикидывая уме.

Глыбов стоял рядом и улыбался. Дурак дураком.

— Так, ага-ага, путем поглощения меньшего наказания большим я приговариваю тебя… все сходится к двум годам лишения свободы с отбыванием срока заключения в камере номер пять. — Наташа на всякий случай еще раз сверилась с табличкой на двери. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— А конфискацию имущества не упустила? — презрительно хмыкнул Леня.

— У тебя есть последнее слово, братец.

— Да пошла ты!.. Тоже мне, сестра называется…

— Очень хорошо, — Наташа приобняла Глыбова за талию. — Товарищ начальник, что вы делаете в этот уик-энд?

— Я?… Что я делаю?… Так это… свободен.

— Помнится, вы когда-то предлагали мне съездить за город на шашлычок?

— Было-было, предлагал…

— Надеюсь, это предложение остается в силе?

Глыбов был добит. Он уже не совсем понимал, что происходит.

— Да-да, конечно… А Леньку-то когда выпускать?

— Как — когда? Вы разве не слышали приговор?

— Через два года?!

— Очень вас прошу, не раньше. А насчет кормежки не беспокойтесь, я скажу маме, она будет носить передачи.

ВЕРБОВКА

Пророчество Артура сбылось следующей ночью, когда дверь камеры распахнулась и верзила контролер громко гаркнул:

— Канин, на выход!

— С вещами? — тонко пошутил Артур, с трудом разлепляя сонные глаза.

— С херами! — выдал ответную остроту конвоир. — На допрос, живо!

Чернов остался один, и, как ни пытался, вновь уснуть ему не удавалось. В его душе усиливалась какая-то смутная, неопределенная тревога. Неужели Канину сейчас сделают предложение, от которого тот не сможет отказаться? Ведь раньше его не водили на ночные допросы… Неужели Артур вернется в камеру совершенно другим человеком и уже нельзя с ним будет поговорить по душам?… Как это мерзко и страшно.

Сам же Чернов принял бесповоротное решение: он стучать не будет. Никогда! Ни за какие коврижки и поблажки!

Он лежал на нарах, закинув руки за голову, и смотрел на тусклую лампочку, которая не гасла ни днем, ни ночью. И что мотыльки находят в этих лампочках, чем они так привлекательны?

Звякнул дверной засов. Сколько же времени прошло? Вроде не больше десяти минут. Быстро же Канин обо всем договорился… Видно, долго его упрашивать не пришлось.

Но вместо Артура в камеру вошли двое незнакомых мужчин в погонах. Один прапорщик, другой — капитан.

— Григорий Михайлович? — Капитан, худенький дядечка лет сорока с тронутыми сединой висками, шагнул к Чернову и протянул ему открытую ладонь.

Чернов рефлекторно ее пожал.

— Примите наши извинения за столь поздний визит. — Подтянув брюки, капитан сел на канинские нары.

— Другого времени выкроить не смогли, — скромно потупился прапорщик, молодой парень с лицом абитуриента гуманитарного вуза, и пристроился рядом со старшим по званию.

— Здрасьте… — Григорий тоже сел.

Несколько секунд провели в молчании. Гости с профессиональным любопытством рассматривали Чернова, будто он был выставлен экспонатом кунсткамеры.

— Так вот вы, значит, какой, — наконец сказал капитан.

— Какой? — вскинул брови Григорий.

— Кормят вас хорошо? — спросил прапорщик.

— Нормально…

— Ну да, ну да… А насекомые не беспокоят? В смысле вошки-мандавошки?

— Нет, меня раствором обработали.

— На прогулки ходите регулярно?

— Да…

— А что у нас со здоровьечком? На что-нибудь жалуетесь?

— Нет…

— И голова не болит? Желудочек не расстраивается?

— Все нормально…

— А охрана? Быть может, она занимается рукоприкладством? Вымогает у вас деньги? Говорите, не бойтесь.

— Я и не боюсь… — смутился Чернов. — С охранниками никаких проблем… Спасибо.

— За что спасибо? — улыбнулся капитан.

— За заботу… У меня все хорошо, можете не беспокоиться…

— Кто же о вас еще побеспокоится? — «удивился» капитан.

— Работа у нас такая — беспокоиться о людях. — И будто в подтверждение своих слов прапорщик протянул Григорию конверт: — Это вам. Так сказать, в качестве сюрприза. Распечатайте.

Чернов вскрыл конверт, и на его колени упал плотный листок бумаги. Фотография.

Сердце Григория начало метаться в груди, вверх-вниз, вправо-влево, и отзвук этого бешеного метания грохотал в ушах. На снимке была Катюша. Она выходила из подъезда. Она отрешенно смотрела куда-то вдаль. Она не видела, что ее фотографируют. На ней была легкая осенняя курточка, хоть под нотами уже лежал снег.

«Шубу так и не купил…» — первое, что подумал Чернов.

— Красивая у вас жена, — с искренней завистью сказал прапорщик.

— Ничего, смазливенькая, — согласился с ним капитан. — Хм, прошу прощения, Григорий Михайлович. Само собой вырвалось…

— И сынишка замечательный, — продолжал елейным голоском прапор. — Жаль, что в институт не поступил. В сочинении сделал сорок две ошибки.

— Переволновался, с кем не бывает, — пожал плечами капитан.

— Вы и про ошибки?… — потрясенно выдохнул Чернов.

— Мы все знаем, — кивнул капитан. — И про шаткое финансовое положение вашей чудесной семьи, и про…

— Катастрофическое, — мягко поправил его прапорщик. — На одну зарплату долго не протянешь, угу…

— Вы правы, мой друг, катастрофическое. — Капитан вынул из кармана кителя пачку жевательной резинки, неторопливо распотрошил обертку и положил ароматную пластиночку себе в рот. — И про шутника, который на досуге любит взрывать чужие автомобили, и про мучительную смерть кормящей собачки…

— И про неприятности на работе у вашей жены… — продолжил перечень прапорщик.

— Какие неприятности? — У Григория защипало в глазах.

— Всякие разные…

— Что с Катей? Она заболела?

Капитан и прапорщик недоуменно переглянулись.

— О жене потом, — сказал капитан. — Некогда, мы к вам всего на минуточку заскочили.

— Ага, одна нога здесь, а другая…

— Я не буду разговаривать, пока вы не скажете, что с моей женой, — упрямо процедил Чернов.

— Да с ней все нормально, — пожал плечами капитан, — жива-здорова… А мы к вам пришли…

— Я знаю, для чего вы пришли, — насупился Чернов. — Короче.

Служивые многозначительно переглянулись.

— Ну, раз знаете, тем лучше. — В руке капитана появились бланк и вечное перо. — Обойдемся без прелюдий.

— Я ничего подписывать не буду, — заявил Григорий. — Уберите это! Немедленно уберите!

— Но вы же еще не ознакомились с текстом, — укоризненно покачал головой капитан. — Не будьте так скоры.

— Убирайтесь! — закричал Чернов. — Убирайтесь, к чертовой матери!

— Гляди-ка, будто из квартиры своей выгоняет. — Капитан насмешливо подмигнул своему напарнику. — Нервный какой, а говорил, что на здоровье не жалуется. Выходит, ошибался товарищ Порогин, когда рекомендовал его нам для совместной работы.

— Выходит, ошибался… — напыщенно вздохнул прапорщик.

— Передайте вашему Порогину, чтобы он… — Григорий задыхался от злости. — Чтобы он…

— Ну? — выжидательно посмотрел на него капитан. — Придумайте же что-нибудь, какую-нибудь дерзость, смачное оскорбление. Что, фантазии не хватает?

— Да нет, просто Григорий Михайлович воспитанный человек, — давясь смешком, проговорил прапорщик, — и, как всякий интеллигент, он не всегда может управлять своими эмоциями. Вот когда он успокоится, тогда мы с ним и побеседуем. Так сказать, в дружеской обстановке. Правда, Григорий Михайлович? Мы даем вам время подумать. Три дня.

— А через три дня мы опять встретимся. — Капитан поднялся и ударил кулаком в дверь. — Надеюсь, что ваш ответ будет положительным.

— Можно на минуточку? — Прапорщик потянулся за фотографией, и Чернов невольно отшатнулся к стене. — Да что с вами? Не заберу, не заберу, обещаю!.. Это вам на вечную память, а мне только на минуточку!.. Вот так… Товарищ капитан, дайте, пожалуйста, кусочек жвачечки. Ага, спасибочки. — Парень долго выискивал взглядом подходящее место и наконец приклеил снимок на стену, рядом с подушкой Григория. — Ну вот, совсем другое дело! Как удобно — лежишь и дрочишь, хоть левой, хоть правой!

— Сука!.. — Чернов сжал кулаки, но неимоверным усилием воли заставил себя сдержаться. А иначе быть бы физиономии этого ботаника расквашенной до неузнаваемости, удар у Григория тяжелый.

— Я ж хотел как лучше, — «обиделся» прапорщик, отступая к двери. — Неблагодарный вы, Григорий Михайлович. Неблагодарный… Если память мне не изменяет, то вам до сих пор не доводилось бывать в карцере. А зря. Оч-чень советую. Получите массу приятных впечатлений.

— Да-да, райское наслаждение, — хмыкнул капитан и на прощание напомнил: — Три дня.

— Нет, Гриша, ты все-таки больной, — на следующее утро Канин распекал Чернова. — У тебя неизлечимая форма прогрессирующего мазохизма!.. Это я тебе как сведущий в этой области человек говорю. Его трахают во все дыры, его бьют и колотят, а он лишь улыбается! Гриша, ты слышишь меня?

— Слышу-слышу… И не только я, они тоже… — Чернов лежал, уткнувшись носом в подушку. — Отстань, замолчи, заткнись…

Канину пришлось прилечь рядом с сокамерником, хоть душа его и противилась этому, и горячечно зашептать ему в ухо:

— Это же твой единственный шанс, как ты не понимаешь? Они же дважды никогда не предлагают! Ни-ког-да! Это даже ребенок знает!..

— Я не буду стучать… — сквозь зубы процедил Чернов. — Я всегда таких сволочей презирал, за людей не считал…

И тут Артур произнес слова, мгновенно скрасившие беспросветность создавшейся ситуации и ставшие для Григория решающими:

— А ты пойди на уловочку, на ухищреньице. Дай согласие, подмахни бумажку, а дальше — поступай, как тебе будет угодно. Хочешь — стучи, не хочешь — Да ради Бога! Кто тебя проверит?

— Но все же будут знать…

— Подумаешь — все!.. Сам-то будешь уверен, что ты не стукач. И потом, что тебе дороже, мудак? Собственная шкура или общественное мнение?

Спустя три дня история повторилась. Канина якобы увели на допрос (на самом деле — в соседнюю камеру), а Чернова навестили старые друзья-знакомые.

Как и в прошлый раз, они вели себя с издевательской вежливостью, вставляя в разговор, казалось бы, несвойственные лексикону людей в погонах словечки типа «отнюдь», «уважаемый» и «сударь».

«Наверное, их где-нибудь этому учили, — думал Григорий, пробегая глазами текст официального бланка. — На самородков они не похожи…»

— Ознакомились? — полюбопытствовал капитан.

— Да…

— А теперь вот здесь, — прапорщик пальцем указал нужную графу. — Прошу вас, поотчетливей.

В душе Григория вновь вспыхнул протест, но вспыхнул не очень сильно и вскоре был потушен. Через мгновение Чернов заверил своей подписью согласие на «добровольное содействие следственным органам».

— Порядок. — Капитан убрал документ в папку и расслабленно улыбнулся. — А ручку можете оставить себе. Дарю.

ЧТО-ТО НЕ ТАК

— Да? Наташенька! Здравствуй, милая. Рада тебя слышать. Что-то в последнее время мы общаемся исключительно по телефону.

— Представьте, Клавдия Васильевна, я как раз звоню для того, чтобы просить о встрече.

— По-моему, замечательная идея!..

— Хотела бы пригласить вас на ужин, однако… — Наташа помялась. — Однако у меня дома не совсем удачно складывается ситуация… Ну вы понимаете…

— Мелкие семейные проблемы, — раздался в трубке успокаивающий голос Дежкиной. — Ничего, не расстраивайся, все молодые пары проходят через это. Что ж, есть встречное предложение. Сегодня у меня блины с вареньем. Как ты относишься к блинам? Надеюсь, не на диете?

— О нет! — радостно отозвалась Наташа. — Я больше всего на свете люблю блины с вареньем.

— Вот и славно. Ты еще не забыла, где я живу?

Спустя некоторое время Клюева легко соскочила с подножки переполненного автобуса и, сверяясь с записью на тетрадном листке, отыскала нужный дом.

Старуха, сидевшая на балконе второго этажа, поздоровалась с ней, как со старой знакомой, однако взгляд ее оставался при этом цепким и подозрительным.

Поднявшись в лифте на нужный этаж, Наташа извлекла из сумочки небольшой сверток и лишь после этого позвонила в дверь.

— Бегу, бегу!.. — донеслось из квартиры.

Послышалось стремительное шарканье шлепанцев («Ох, уж эти современные жилые дома с их „повышенной“ звукоизоляцией!..» — успела подумать Клюева), щелкнул замок, и дверь распахнулась.

На пороге, в цветастом фартуке, широко улыбаясь, стояла Дежкина.

— Наташенька! — радостно воскликнула она и, приобняв за шею, звонко чмокнула Клюеву в щеку. — Вот и замечательно!.. Как раз вовремя. Проходи скорее! О! — восхитилась она, развернув сверток и увидав красиво инкрустированную шкатулочку. — Какая прелесть. Это мне?

Наташе всегда нравилось, как естественно принимала Дежкина подарки и сувениры, цветы ко дню рождения и безделушки к Восьмому марта, радуясь им, будто ребенок, и никогда не изображая кокетливую застенчивость: мол, ну что вы, ах, зачем тратились и прочее.

Клюева кивнула и переступила порог квартиры.

В коридор навстречу гостье высыпали домочадцы.

Дети — Максим и Леночка — расплылись в улыбках, а супруг Федор Иванович остановился в дверях кухни и стал солидно прокашливаться, готовясь к приветствию.

Наташу всегда забавляло, каким образом распределялись роли в семействе Дежкиных.

Федор Иванович был, так сказать, официальным главой дома. Он всегда восседал за обеденным столом на почетном месте, первым начинал трапезу и авторитетно высказывался по всем без исключения вопросам, касающимся как внутрисемейных дел, так и глобальных общеполитических проблем, ни секунды не сомневаясь при этом, что его мнение интересно всем и каждому и для всех имеет решающее значение.

Остальные уважительно заглядывали ему в рот, но делали все по-своему.

Зато с Клавдией все обязательно спорили, сын снисходительно хмыкал, дочь скептически подергивала плечиками, Федор Иванович раздраженно отмахивался, но делали именно так, как она говорила.

— Здравствуйте, Наталья Михайловна, — выступая на авансцену, пробасил Дежкин, — давненько вы к нам не заглядывали, ой давненько!..

— Погоди, — всплеснула руками Клавдия, — дай человеку в квартиру войти сначала!

— Ты мне рот не затыкай, — обиделся глава семейства, — я с Натальей Михайловной поздороваться хочу.

— Здравствуйте, Федор Иванович! — сказала Наташа. — Не виделись мы и вправду давно, но вы не меняетесь. Все такой же интересный мужчина.

— Ну, — зарделся Дежкин, — не преувеличивайте.

Максим и Лена поглядели друг на друга и перемигнулись.

— Я в комнате накрывать не стала, — сообщила Клавдия, — решила: посидим на кухне, по-домашнему. Не возражаешь?

Кухня в квартире Дежкиных служила одновременно и гостиной, это Наташа уяснила для себя давным-давно. Здесь было уютно, и чувствовалось, что жизнь семейства протекает именно тут.

На столе стоял электрический самовар, несколько вазочек с вареньем и на тарелке дымилась высокая горка блинов.

— Самовар я для красоты поставила, — сказала хозяйка, — а чайник уже поспел. Садись где удобнее.

— …Вот что, Клавдия Васильевна, — произнесла гостья, когда первая порция блинов была съедена и все расслабились, и можно было наконец обратиться к рабочим проблемам, не опасаясь, что разговор будет докучать остальным членам семейства.

Все разбрелись, кто куда: Федор Иванович отправился читать газеты у телеэкрана, Максим возвратился к азартной компьютерной игре, а Леночка, запершись в своей комнате, повисла на телефоне, и до слуха Наташи доносились обрывки фраз: «А правда, он симпатичный?… Ну мне, конечно, наплевать, но Колтуцкая так за ним бегает, аж неприлично!..» Словом, Клюева и Дежкина остались вдвоем у самовара, и Клавдия кивнула Наташе: ну давай, мол, выкладывай, что у тебя за проблемы, и Наташа, приободрившись, произнесла:

— Вот что, Клавдия Васильевна, мне очень нужен ваш совет. Даже не знаю, с чего начать…

— А ты не волнуйся и начни с начала.

— Если бы я могла понять, где оно, это начало! — вздохнула Клюева. — Еще вчера мне казалось, что все яснее ясного, а теперь… Я запуталась. Вы помните, я вам вкратце рассказывала об обстоятельствах дела о контрабанде в Шереметьеве?

— Разумеется. И Игорь мне рассказывал, Порогин, который следствие вел. Так что, можно сказать, я-человек всесторонне информированный.

Наташа задумчиво повертела в руках чайную ложечку.

— Все документы свидетельствуют о том, что главарем банды был некий бывший кавалерист…

— Чернов, насколько мне помнится…

— Именно. Система доказательств его вины железная. Я еще удивлялась, насколько грамотно факты уложены в единый узор… А теперь…

— Разве что-то изменилось?

— Нет, — замотала головой Наташа. — Чем больше я перечитываю материалы, тем больше убеждаюсь в виновности этого Чернова. И на суде я его таким увидела, каким ожидала увидеть: знаете, тяжелые черты лица, вот так опущенные уголки рта, а взгляд прямо-таки звериный, до того злобный!..

И он сам признается во всех совершенных им преступлениях, ни от одного не отказывается, прямо как по маслу!..

Клавдия внимательно поглядела на собеседницу и выдержала паузу, прежде чем произнести:

— Так что же тебя смущает, Наташенька?…

— Если бы я могла понять!.. — отчаянно повторила Клюева. — Слишком гладко все получается. Есть преступления, есть преступник, все доказано, свидетельские показания не подлежат сомнению… Все правильно! И все-таки…

— Да?

— Клавдия Васильевна, — Наташа с отчаянием ухватила Дежки ну за руку и заглянула в глаза, — скажите, часто ли вы встречались с тем, чтобы на суде человек изо всех сил старался казаться хуже, чем он есть на самом деле?…

— Что ты имеешь в виду?

— Он, этот Чернов, не говорит, а огрызается. Во время процесса он глядит на меня, государственного обвинителя, с такой неприкрытой ненавистью, с таким презрением, словно жаждет, чтобы я была максимально настроена против него, чтобы настаивала на высшей мере наказания. Он совершенно игнорирует любые попытки собственного адвоката хоть как-то смягчить его участь…

— Что ж, чужая душа — потемки, — уклончиво отвечала Клавдия. — Не забывай, что у него на счету два убийства, организация настоящего подпольного картеля. Может, человека совесть замучила…

— Что-то не похоже. Я не заметила в его поведении ничего, что свидетельствовало бы о раскаянии. Напротив, он ведет себя чрезвычайно вызывающе, явно понимая, что губит себя!..

— Ну, значит, изображает сильную личность. Я сталкивалась с подобным. Преступник с психологией сверхчеловека. Мол, все вокруг — насекомые, и он один вправе решать, кому жить, кому — нет, кого казнить, кого — миловать. Это как раз достаточно характерно для закоренелых убийц — презрительное отношение ко всем и вся, надменность, агрессивность…

— То-то и оно! Вы ведь не станете оспаривать, что по совершенным преступлениям можно судить о характере преступника, верно? Я не один раз пыталась себе представить, какими чертами должен обладать человек, заваривший всю эту кашу. Его хитрость и изворотливость несомненны. Он осторожен и необычайно умен. Он умеет выйти сухим из воды даже в самых критических ситуациях… Так вот, это чей угодно портрет, но только не Чернова. Какая уж тут хитрость, если он даже ни разу не бросил на судью заискивающего взгляда. А судья такая дамочка, которая от мужских взглядов просто млеет, если бы он на нее посмотрел выразительно и со значением, она бы за него сражалась пуще адвоката!.. Но он… Он даже не пытается выторговать для себя ни малейшего снисхождения… Я все думаю: неужели он, с этой его самолюбивой повадкой, стал бы прятаться за чужие спины, звонить по телефону подельникам и менять голос?… Да никогда!..

Наташа перевела дух и поглядела на Дежкину с таким видом, точно ждала немедленной поддержки и одобрения.

Однако Клавдия молчала.

Она не спеша наполнила кипятком чашку, опустила в нее заварочный пакетик и принялась помешивать ложечкой, дожидаясь, когда вода примет красновато-коричневый оттенок.

— И еще, — сказала Наташа, — вы сами об этом упомянули, когда мы разговаривали в последний раз по телефону… Когда все улики гладко пригнаны одна к другой, против воли начинаешь думать о подвохе. А в случае с Черновым эти ваши слова справедливы вдвойне. Он умудрился ни разу за несколько лет не показаться на глаза сообщникам и руководить всем предприятием, оставаясь в глубокой тени. А теперь вдруг находится масса фактов, один красноречивее другого, и каждый факт обвиняет Чернова не косвенно, а самым что ни на есть прямым образом. Объясните мне: как такое возможно?…

— Бывают разные ситуации… — негромко произнесла Клавдия, и Наташа безошибочно уловила в ее голосе ноту сомнения.

Дежкина поднялась из-за стола, заглянула в навесной шкаф, из глубины которого тускло поблескивали банки с вареньями и всякими вкусностями, потом ополоснула оставшиеся после домочадцев блюдца.

Клюева наблюдала за ее действиями, все более убеждаясь в том, что Клавдия просто-напросто пытается выиграть время и хорошенько обдумать сказанное ею.

Наташа не торопила хозяйку дома. Она знала, что сейчас услышит нечто важное.

— Вот что я тебе скажу, Наташенька, — наконец проговорила Дежкина, вновь усаживаясь за стол. Добродушное лицо ее теперь было серьезно и непривычно сосредоточенно. — Вот что я тебе скажу, милая моя. Наверное, я виновата перед тобой, а пуще — перед этим незнакомым Черновым, кто бы он ни был. Ведь именно я первая подсказала Игорю, кто мог бы быть главарем банды…

— Вы?!

— Увы. Разумеется, я не назвала конкретную фамилию, — ее я знать не могла, — но предупредила Игоря, что может появиться на горизонте человек, который поведет себя так-то и так-то, и что он, по всей вероятности, и есть искомое лицо. Игорь и ждал, а появился Чернов. Все остальное было делом техники. Так вот, — мрачно процедила Клавдия, — сегодня я думаю, что назвала в общем-то случайные приметы, Они могли быть свойственны поведению как преступника, так и ни в чем не повинного человека. А Порогин уже двигался в подсказанном мной направлении и даже не пытался держать в поле зрения другие возможные версии. Он мастерски провел расследование, ни в чем не хочу его упрекнуть, да и не могу, однако с моей подачи это расследование оказалось изначально предвзятым, по крайней мере по отношению к Чернову. — Дежкина вздохнула и устало провела ладонью по лицу. — Это все, что я знаю. Правда, сказанное мною не означает, что этот ваш Чернов невиновен. И все-таки сегодня я в большей степени, нежели вчера, допускаю, что он МОЖЕТ БЫТЬ невиновен. По крайней мере, меня все эти громкие факты, приведенные в деле, скорее настораживают, чем убеждают. Я рада, что оказалась не одна в этих сомнениях…

Наташа опустила взгляд. Она была в некотором замешательстве.

Набирая номер телефона Дежкиной, она рассчитывала, что Клавдия развеет ее подозрения и убедит, что все идет как надо, что Чернов виновен и она, прокурор, должна требовать у суда высшей меры наказания, что ее долг — не поддаваться минутной слабости и не искать в темной комнате кошку, которой там вовсе нет.

Она знала, что Дежкина, даже не обладая полнотой информации, каким-то особым чутьем определяла, кто прав, кто виноват и не оказался ли на скамье подсудимых случайный человек.

И если Клавдия не сказала ей: «Ни о чем не думай и не беспокойся, ты все делаешь правильно», следовательно, у Наташи появился еще один повод хорошенько поразмыслить и взвесить все «за» и «против».

Она устало покачала головой и подняла на Дежкину несчастные глаза.

— Что же теперь делать?

— Прежде всего, не надо пороть горячку. Давай-ка я завтра попытаюсь встретиться с Порогиным и осторожно разведать, что к чему. Надеюсь, со мной он будет разговорчивее, чем с кем-либо. А я Игоря хорошо знаю и сразу почувствую, если у него есть хоть какие-то сомнения или он что-то недоговаривает. Только, — Клавдия предупреждающе воздела кверху указательный палец, — никому ни слова! Никто не должен знать, по какому поводу ты приходила сюда и о чем мы шептались. Пусть это будет наш маленький женский секрет, — с лукавой улыбкой заключила она.

ШТОПОР

На этот раз служивые не пришли к Чернову в «гости», а вызвали его к себе. Это была комнатка в хозблоке, маленькая и уютная, с мягким диванчиком, книжным шкафчиком, домашним торшером у стола и пушистым ковром под ногами.

После долгого времени, безвылазно проведенного в душной камере, этот уют ощущался Григорием как-то особенно, ярко выраженно, что ли. Завалиться бы на этот диванчик и лежать, лежать, лежать с книжицей в руках…

— Вам кофе с сахаром? — спросил капитан.

Вот и первая, явно не входящая в тюремный прейскурант услуга. Прямо-таки сервис на высшем уровне. Что-то будет дальше?

— Если можно…

— Ну а почему ж нельзя? — ласково улыбнулся капитан. Кстати, сейчас он был в штатском — в бархатных штанах и расхристанной клетчатой рубахе. — Сколько?

— Одну ложечку…

— Не стесняйтесь, Григорий Михайлович. У нас сахара много, из-за вас не обеднеем.

Чернов схватил обеими руками горячую чашку (не жестяную кружку, не граненый стакан, а именно чашку, пузатенькую, с цветочками, которую даже как-то непривычно было держать), сделал маленький глоточек и блаженно закатил глаза. Кофейный аромат приятно защекотал ноздри.

— Молодец Колумб, да? — Капитан смотрел на Григория с жалостью и плохо скрываемым презрением. Таков уж статус стукача — его недолюбливают все, в том числе и работодатель. — Берите конфетки.

Чернов положил в рот большую шоколадную конфетину. Не жуя, проглотил. Затем потянулся за второй.

Было ли ему стыдно? Наверное, было. Впрочем, Григорий уже пересмотрел свои взгляды на современную мораль, ему надоело все время подставлять левую щеку, сколько ж можно? Да и нравоучительные лекции Канина по поводу того, что хорошо, а что плохо в этом грешном мире, безусловно, оказали на него воздействие.

— Может, чего-нибудь покрепче? — заговорщицки подмигнул прапорщик, который был одет теперь в кожаную куртку-«косуху». — Так сказать, обмоем первое дельце.

— Кстати о дельце. — Капитан перевел разговор в нужное русло. — Время не терпит, Григорий Михайлович, начинать надо уже завтра.

— Может, все-таки?… — Прапор вынул из шкафчика початую бутылочку коньяка.

— Нет, после установки, — твердо сказал старший по званию. — Запоминайте, Григорий Михайлович, это важно. Завтра вас переведут в другую камеру к некоему Петру Фоменко, который находится в нашем заведении уже четвертый год. Самому ему уже далеко за шестьдесят, девятая ходка, словом, бывалый рецидивист.

— Убийство? — осторожно поинтересовался Чернов.

— Нет, в основном кражи со взломом. — Капитан бухнулся на диван рядом с Григорием и начал открывать новую пачечку жевательной резинки. Цветастая обертка никак не поддавалась. — Так вот, недавно к нам поступили сведения о том, что Фоменко якобы проносит на территорию учреждения наркотические средства. Якобы… Ваша задача: подтвердить или опровергнуть эти сведения. В случае подтверждения выяснить: как, откуда, каким образом? Все ясно?

— М-да… — кивнул Чернов.

— Мы не ограничиваем вас в сроках, но, сами понимаете, чем быстрей…

— Понимаю…

— Очень хорошо. — Капитан азартно потер ладони. — А теперь можно и по маленькой пропустить. Андрюша, разливай.

Не прошло и недели, как Чернов узнал имя прапорщика. Интересно, когда для него откроется имя капитана?

Они чокнулись, как старые добрые друзья, и Григорий в мгновение захмелел. Неудивительно после такого-то перерыва…

— Сработаешь хорошо, о своем будущем можешь не беспокоиться, — с многозначительной интонацией сказал капитан на прощание, не заметив, как перешел с Черновым на «ты». — Порогин в курсе, он обо всем договорится с прокурором.

— Спасибо… — сдавленным голосом произнес Чернов.

— Желаю удачи, Штопор.

— Кто?

— Ты теперь Штопор, — улыбнулся капитан. — Привыкай.

«КТО ЕСТЬ ХУ»

На следующий день, не прошло и двух минут с того момента, как Игорь Порогин отворил дверь своего кабинета, сбросил пальто и — для сугрева — врубил в сеть электрочайник, раздался негромкий стук и на пороге возникла Дежкина Клавдия Васильевна собственной персоной.

Обернувшись, Игорь расплылся в улыбке.

— Какими судьбами? — воскликнул он. — Проходите, Клавдия Васильевна, сейчас чай пить будем, я по дороге купил какой-то особенный сорт, с жасмином и прочими добавками. Аромат — аж голова кружится!..

— Вот и славно, — откликнулась гостья, — а я пирожков принесла. С курагой…

— Что слышно нового и хорошего?

Клавдия пожала плечами:

— Все по-прежнему, Игорь, текучка заела. Следствие насчет взрывов в троллейбусах продвигается туго, улик нет… Так, все какая-то мелочь. Уж не знаю, чем все это и закончится.

— А я знаю. Вы найдете преступников, и их осудят. Может, я бы и сомневался, если бы мы не были знакомы так хорошо…

— Ты преувеличиваешь мои достоинства, — улыбнулась Дежкина, выдергивая из розетки вилку электрочайника. — Но, надеюсь, не преувеличил достоинства твоего хваленого чая с добавками. Ну, так где же заварка?…

Они уселись за рабочий стол, сдвинув в сторону папки с бумагами, и, как в прежние времена, принялись звенеть блюдцами и чайными ложечками.

— У, — сказала Клавдия, — чай и вправду замечательный. Отсыплешь мне немножечко.

— Зачем отсыпать, я куплю! — пообещал Игорь. — Возле суда отличный магазинчик есть. Я там завтра буду… на процессе…

— Кстати, — словно невзначай промолвила гостья, — что там у тебя происходит? Я в газетах читаю репортажи, тебя хвалят: мол, хорошо раскрутил дело, — а адвокатов и прокурора ругают… Что-то я не пойму…

Порогин беспечно отмахнулся:

— Собака лает, караван идет. Берите с меня пример, Клавдия Васильевна, я эти газетные киоски обхожу десятой дорогой. И от этого даже дышится легче.

— Вчера я с Натальей Михайловной разговаривала, с Клюевой, прокурором. Вы ведь с ней уже познакомились, кажется.

— Да. Что-то она на меня не произвела впечатления…

— Должна заметить, ты на нее тоже. Странно, что вы не понравились друг другу. Хорошие люди должны уметь находить общий язык.

— По-моему, она въедливая и очень скучная.

— А по-моему, умная, цепкая, проницательная, за милю чувствующая подвох. Она что, критиковала, как ты составил дело?

— Нет, почему, — удивился Игорь. — Хвалила. Но она все равно странная.

Дежкина усмехнулась:

— Да не странная она! Просто ты понял, что ее что-то не устраивает в материалах следствия, верно?

— А ее что-то не устраивает? — обиженно поджал губы Порогин.

— Представь, она считает, что слишком все очевидно и гладко. Вина главаря шайки полностью доказана, но она подозревает, что этот конкретный человек в силу качеств своего характера действовал бы по-другому. Она не утверждает, что он при определенных обстоятельствах не смог бы совершить эти преступления, однако он подготовил бы и осуществил все это иначе.

— Глупости, — сказал Игорь.

Клавдия подняла на него глаза и, прищурившись, внезапно произнесла:

— Я не слишком огорчу тебя, если скажу, что и у меня возникли подобные сомнения?…

Порогин рассерженно запихнул в рот сразу целый пирожок и принялся остервенело жевать, выгадывая время для того, чтобы ответить как можно убедительнее.

Дежкина знала эту его манеру взвинчивать себя, когда было задето его профессиональное самолюбие.

Она ждала.

— Вы меня не огорчите, — проговорил наконец Игорь, — потому что вы не знаете всех обстоятельств дела, а я знаю. Даже эта ваша сверхпроницательная Клюева всего не знает!.. Есть одна деталь, которую я опустил, чтобы не было излишнего шума… Ну вы понимаете, ведь у этого Чернова есть семья, ребенок, и все рикошетом отлетает к ним…

Порогин сделал выразительную паузу.

— Да? — спросила Клавдия, понимая, что он сейчас очень ждет заинтересованных расспросов, и лишь после этого соизволит «выдать тайну».

— Вот какое дело, Клавдия Васильевна, — солидно произнес Игорь, помешивая в стакане заварку, — на одежде и в волосах трупов убитых милиционеров были обнаружены частицы гнилостной земли. Я долго не мог уяснить, откуда взялась эта земля в аэропортовском морозильнике. И лишь недавно (и, к стыду своему, почти случайно) нашел ответ. Земляной пол в подвале на даче Чернова имеет идентичный состав. Понимаете, какая история…

— Почему же ты опустил этот факт в материалах дела? — изумилась Дежкина.

— Во-первых, следствие уже было практически закончено, и мы насобирали столько уличающих фактов, что этот ничего уже не изменил бы и, по большому счету, не подкрепил. А во-вторых, мне стало жалко семью Чернова. Ведь сын и жена ни в чем не виноваты… У них и так теперь вся жизнь наперекосяк. И без того в дачном поселке — сплошные пересуды, они на глаза соседям показаться не могут. Несчастные люди, что и говорить!..

— Так-так, — задумчиво процедила Клавдия. — Это, конечно, серьезная улика. Но ты уверен, что трупы действительно побывали в подвале дачи Чернова?…

— Ах, Клавдия Васильевна, — с печальной улыбкой сказал Игорь, — уж не знаю, чем вас и убедить. Ладно, вот вам последний штрих, и я очень удивлюсь, если вы и после этого будете сомневаться, «кто есть ху». — Он помедлил и лишь затем выложил свою последнюю козырную карту: — Знаете, что я обнаружил, когда на коленях ползал в этом самом подвале? Угадайте сами, и все сразу встанет на свои места.

Дежкина внимательно посмотрела на него и мрачно произнесла, как припечатала:

— Пятна крови.

— Точно, — кивнул Игорь и запихнул в рот новый пирожок.

ВЕЩДОКИ

— А прокурорша-то ничего… — Ярошенко легонько подтолкнул Чернова локтем в бок. — Ей бы в постельке кувыркаться…

— Или манекенщицей, — прошептал сержант Леонтьев. — Ножиши-то, ножищи…

— Да где там ножищи? — наметанно сощурил глаза Ярошенко. — И что за дурацкая мода на длинные юбки?…

— А я вчера видел, когда она садилась. У нее юбка зацепилась за стул и задралась.

— Ну и как?

— Я же говорю — ножищи!

У соседей Григория по скамье подсудимых было какое-то иронично-приподнятое настроение, и разговорчики их были под стать «базару» изнемогающих от долгого воздержания дембелей. Впрочем, чему удивляться? Воздержание и в самом деле было долгим…

— Гриша, она на тебя смотрит, — не открывая рта, чревовещал Ярошенко. — О, отвернулась. И опять на тебя. Запала баба. А, Гриш? Как тебе такая партия?

В отличие от братьев по несчастью Чернову было не до шуток. Он сидел, обхватив голову руками, и медленно раскачивался из стороны в сторону.

Минуту назад ему сообщили о том, что прошлым вечером Катюше стало плохо с сердцем. В общем-то ничего страшного это не опасно, нужно только полежать денек-другой… «Довели, суки… — мысленно проклинал всех и вся Григорий. — Освобожусь, всех перережу…»

Раньше Чернова никогда не посещали столь страшные желания: отомстить, прирезать… Но и его довели… И сейчас, когда он ощущал полнейшую свою беспомощность перед следствием, перед судьей, перед прокурором, перед всей этой жестокой и всеподавляющей системой, даже наличие самой возможности будущего отмщения за все причиненные ему и его семье страдания, унижения и издевательства согревало душу. Пусть эта возможность ничтожно мала, пусть он никогда не воспользуется этой возможностью, но… Почему бы не помечтать, не представить себе, как тот же гаденыш Порогин, постаревший на десяток лет, будет ползать перед ним на коленях и молить о пощаде? Ах, какое это наслаждение — водить лезвием ножа по его горлу, видеть, как расширяются от страха его зрачки… «Прости меня, прости! Только не убивай! Я виноват перед тобой, но не убивай!» Но решение уже принято, и нож мягко входит в его шею. Порогин умирает в мучениях, бьется в конвульсиях, захлебываясь собственной кровью… Он первый. А кто за ним на очереди? Эта высокомерная дамочка-прокурор? Или судья, эта вертлявая профурсетка? Может быть, может быть…

«Что это со мной? — ужаснулся собственным фантазиям Чернов. — Неужели я на такое способен? — И тут же сам себе ответил, словно успокаивая: — Я пощажу их… Я всех пощажу…»

А Ярошенко был прав — Наташа действительно смотрела на Григория. Смотрела завороженно, словно любовалась… Хотела отвлечься, перевести свой взгляд на что-то другое, но не могла. Григорий притягивал ее, как притягивает все страшное, мерзкое и уродливое, как притягивает карлик, шагающий посреди людской толпы, и оттого его неполноценность еще больше выпячивается, как притягивают документальные кадры смертной казни на электрическом стуле… Не просто же так придумали такое развлечение, как кунсткамера.

Конечно же Чернов был уродом. Моральным уродом. А вот внешне, наоборот, красивым. Правильные черты лица, широкие плечи, сильные руки, отлично сложен… Это-то и пугало Наташу больше всего, этого-то она никак не могла осмыслить. Несоответствие внешнего и внутреннего!.. Ублюдок, мразь, бандит… Ну кто бы мог подумать? Кто? Ведь встретишь случайно на улице — ни одна плохая мысль в голову не придет.

«А где же все-таки я его встречала?»

В то утро обвинение знакомило суд с вещественными доказательствами. На предназначенном именно для этих целей столе уже лежали десятки запечатанных полиэтиленовых пакетиков, в каждом из которых было по улике — пачка долларов, еще одна пачка, резиновые перчатки, стреляные гильзы, расплющенные пули и так далее в том же духе.

Самулейкина не утруждала себя кропотливым осмотром вещдоков, полагаясь на внятные объяснения прокурора. Ей было скучно.

Вслед за Наташей слово взял медицинский эксперт. Он долго и нудно рассказывал о проведенном им вскрытии трупов двух агентов ФСБ, сыпал малопонятными терминами и с помощью диапроектора приводил на передвижном экранчике всевозможные выкладки и результаты экспертиз. Из всего его получасового выступления можно было сделать короткое резюме: кусочки замороженной земли, обнаруженной на одежде и обуви Александра Бортникова и Бориса Рогова, по своему химическому и органическому составу полностью совпадали с пробой земли, взятой из подпола дачи подсудимого Чернова.

Нет сомнений, что пятна крови, найденные на внутренней поверхности стола в большой дачной комнате, принадлежали Ротову. Видимо, перед смертью он случайно провел по крышке стола окровавленной рукой.

Пятнышки крови, обнаруженные в подполе, принадлежали как Ротову, так и Бортникову.

Бортников, получив две пули в голову, скончался мгновенно, а вот Ротов еще жил после проникающего ранения в брюшную полость, но жил недолго.

В Бортникова стреляли в упор (дульный срез оружия был герметично приставлен к коже), о чем свидетельствуют звездообразные разрывы кожных ран найденные в раневых каналах копоть и полусгоревшие порошинки, а также обнаруженные на коже убитого отпечатки дульного среза оружия, так называемые штанц-марки, по которым и определили, что выстрел был произведен из пистолета «глок» производства бывшей Чехословакии.

С Ротовым история другая — в него палили с трех — пяти метров (входная рана пришлась на пупок, а выходная — под левой ключицей).

— Преступник использовал пули со смещенным центром, — сказал медэксперт в заключение своей речи. — Вы прекрасно знаете, что этот вид огнестрельного снаряда запрещен к применению международной конвенцией, но, к глубочайшему сожалению, до сих пор так и не снят с производства. Можно сказать, что судьба этих людей была решена еще до выстрелов. — Он поднял вверх фотографии, на которых крупным планом были запечатлены изуродованные трупы Бортникова и Ротова. — Пуля могла угодить хоть в палец правой ноги, но итог при этом один — ранения, не совместимые с жизнью. Может, конечно, повезти, но это случается крайне редко.

— А если в палец левой ноги? — с умным видом поинтересовалась Самулейкина.

По залу прокатился смешок. Улыбнулся и медэксперт.

— Ах да, понятно… — смущенно произнесла Нина Ивановна. — Дошло-дошло… Действительно, неприятная штука…

Затем главную роль исполнял эксперт-трассолог. Он тоже воспользовался диапроектором и поведал суду о многих интересных вещах. Вот, например, одна из них: стреляя в Ротова, злоумышленник должен был стоять чуть справа от него и держать оружие на уровне бедра.

Трассолога сменил капитан милиции Буров, тот самый, что проводил обыск на загородном участке Чернова. Капитан подготовился основательно, принес с собой большие картонные плакаты с пунктирно-точечно-шашечным изображением погреба, дома и всего участка. Ничего не упустил, даже деревья отметил, хоть они находились достаточно далеко от места преступления и, судя по всему, никакого отношения к делу не имели.

Буров говорил как умел. То есть плохо, запинаясь и с трудом подыскивая необходимые слова.

— Вот здеся была кровь… — он водил по погребу учительской указкой (и, где только раздобыл?). — А вот здеся, в углу, тоже кровь… А вот тута, — он перескочил в дом, — вот тута, в этой комнате, еще одна кровь была, под столом. А пуля… Пуля-пуля-пуля… Так-так-так… Ага, тута, в оконной раме. А вот здеся, между домом и погребом, мы еще следы нашли, будто волокли кого-то.

— По земле волокли? — спросила судья.

— Ну да, по земле. — Буров вновь пустил в ход указку. — Тут, значит, редисочка росла, а тут эта… как ее… Черт, вылетело…

— Свекла? — предположил адвокат Чернова.

— Помолчите! — строго зыркнула на него Нина Ивановна.

— Да нет, не свекла… Черт, как же ее?…

— Репа? — крикнул кто-то из зала.

— Да нет же! Красная такая, длинная, с хвостиком. — Наконец Бурова осенило: — Морковка! Конечно же морковка! Волнуюсь, знаете ли…

— Не волнуйтесь, — подбодрила его Самулейкина. — Продолжайте спокойно.

— Тут, значит, редисочка, а тут морковочка. Вот посередке между редисочкой и морковочкой и волокли. Ну как будто волокли, в том смысле, что… Ну вы понимаете.

— Что вы еще обнаружили во время обыска?

— Так это… тайник. Тут, значит, верандочка такая застекленная, маленькая совсем, метров пять квадратных. А ефрейтор Скоков заметил, что половица как-то странно поскрипывает. Ну, мы ее отодрали, а там деньги…

— Сколько?

— Щас-щас-щас, у меня все записано. — Буров вытащил из кармана длинную бумажку, по форме напоминавшую школьную шпаргалку. — Так, четыре нуля — это что у нас? Ага, триста шестьдесят тысяч долларов.

— Американских?

— Ну да, других-то не бывает, — улыбнулся капитан.

— Насколько мне известно, бывает… — нахмурила брови судья. — Но это не важно… У вас все?

— Вроде все.

В зале возникло легкое оживление — это вошли близкие родственники покойных. Все в черном, они сели в последнем ряду. Все зрители, переключив свое внимание с поднадоевшего Бурова на вошедших, буквально испепелили их любопытствующими взглядами. Все-таки интересно следить за людьми, которых постигло горе. Ждешь, что вот-вот кто-нибудь из них устроит истерику или упадет в обморок. Но, вопреки ожиданиям, родственники вели себя вполне обыденно.

Зал снова было заскучал, но положение исправила судья.

— Перерыв тридцать минут! — объявила она и через мгновение скрылась за дверью служебной комнаты.

Наташа не тронулась с места.

Нельзя расслабляться. После перерыва начнется самое главное. Нужно доказать виновность подсудимых, и в первую очередь виновность Чернова в двойном убийстве. Доказать самой. Неопровержимо. Все прежние признания и показания она уже не будет брать в расчет. Как это ни странно звучит, но все надо будет начинать заново.

Наташа прикрыла глаза и, наверное, в тысячный раз мысленно выстроила порядок предстоящего допроса…

Адвокат Чернова тоже решил использовать перерыв с пользой для дела и поспешил к своему клиенту. Он чувствовал, что тот каким-то образом водил его за нос, но обличить Григория был не в силах. Опыта не хватало.

Это было всего лишь второе дело адвоката Бобкова. Первое он проиграл. Если проиграет и это — пиши пропало, с таким дебютом о блистательной карьере нечего и мечтать.

— Григорий Михайлович, поймите меня правильно… — Перегнувшись через огораживающие скамью подсудимых перила и вытянув свою жирафью шею, он дотянулся тубами до левого уха Чернова. — Между мной и вами не должно быть никаких тайн… Я твердил вам это на протяжении полугода и повторяю вновь. Григорий Михайлович, если вы что-то скрыли от меня, если вы не сказали мне всей правды… Я же не смогу вас защитить!..

— Не нужно меня защищать… — хмуро ответил Григорий.

— Что же вы говорите такое?…

— Я не врал вам.

— Честно? Не врали?

— Не врал…

— Поклянитесь!..

— Кто я тебе? — ухмыльнулся Чернов. — Пионер, что ли?

— Григорий Михайлович, между адвокатом и клиентом должна быть невидимая связь, основанная на полном доверии…

— Где же ты раньше-то был со своей связью? — с ненавистью посмотрел на него Чернов. — Почему ты пропадал месяцами?…

— Я? — Бобков чуть не задохнулся от растерянности. — Я работал…

— Вот и иди работай!.. Что ко мне пристаешь? Где твое место?

— Так нельзя… — Адвокат попятился на полусогнутых ногах к своему столику. — Вы допускаете непростительную ошибку… Вы не должны так… Вы ставите меня в неловкое…

КАКАЯ ПОГОДА?

— Ольга Тимофеевна, где вы находились пятого апреля сего года приблизительно с четырнадцати до двадцати часов? — обратилась Наташа к первому свидетелю обвинения, моложавой бабульке в легкомысленной шляпке с перышком.

— Я была на даче.

— А где ваша дача?

— В деревне Чепелево, садово-огородническое хозяйство «Дружба».

— Скажите, вы знакомы с этим человеком? — Наташа указала рукой на Чернова.

— Да.

— Вы можете назвать его имя и фамилию?

— Это Гриша Чернов, наши участочки рядом. Мы часто захаживали друг к другу в гости… Гриша очень хороший человек.

Это к делу не относится, — сказала Самулейкина. — Вы видели Чернова пятого апреля с четырнадцати до двадцати?

— Да, видела, — кивнула старушка. — Несколько раз.

— Расскажите поподробней, — попросила Наташа.

— Поподробней… — Ольга Тимофеевна надула губки. — Утром Гриша отвез в город Катеньку и Антошу.

— Когда именно утром?

— Часов в десять… А где-то около двух вернулся.

— Один?

— Нет, с ним были двое мужчин.

— Вы их знаете?

— Впервые видела.

— Вы могли бы описать их внешность?

— Могла бы… Один такой высокий, а другой пониже ростом. — Бабушка смолкла.

— И это все?

— Я не старалась разглядеть их особо, да и расстояние было неблизкое…

— Как же неблизкое? Вы же сами сказали, что ваши участки совсем рядом.

— Так-то оно так, но… Понимаете, в тот день снежок пошел сильный. До этого все растаяло и даже солнышко припекать начало, а пятого опять снова-здорово… Ну я в доме и отсиживалась, печку растопила; сериал какой-то по телику смотрела. Слышу, автомобиль шуршит. Ну я выглянула в окошко — а там Гриша с двумя мужчинами.

— И рассмотреть мужчин вам помешал снег?

— И он тоже.

— А что еще?

— Вот… — Ольга Тимофеевна достала из сумочки очки? — У меня минус восемь.

— Ого! А почему же вы их сейчас не носите?

— Как вам сказать?… — смутилась старушка. — Стесняюсь… Говорят, они мне не идут…

— Ну хорошо… — подытожила Наташа, хотя хорошего ничего не было, Ольга Тимофеевна пока Америки не открыла. — И что они делали? Я имею в виду Чернова и двух незнакомых вам мужчин.

— Ничего… Вышли из машины — и сразу в дом.

— А как эти мужчины выходили из дома, вы видели?

— Нет. Я слышала только, как машина отъехала.

— Когда это было?

— Вас время интересует?

— Да-да, конечно.

— Ближе к вечеру, уже темнеть стало.

— Значит, вы только слышали шум отъезжающей машины, но саму машину не видели?

— Совершенно верно.

— А вы уверены, что это был автомобиль Чернова?

— Да. Когда я вышла за дровами, ее уже не было. Насколько я помню, Гриша оставлял свою лошадушку прямо у крыльца.

— Какую лошадушку? — сердито спросила Самулейкина.

— Ну машину… Это я образно выразилась… Гриша же любил лошадей.

— Это суд не интересует.

— И все-таки — вы не можете поточнее припомнить время, когда вы слышали шум отъезжающей машины?

Наташа сдула упавшую на лоб прядь белокурых волос. — В начале апреля темнеет рано, часов в шесть — в семь.

Да, часов в шесть — в семь, — согласилась с ней Ольга Тимофеевна.

— Так в шесть или в семь?

— Темнеет?

— Что темнеет, это мы уже выяснили. Лучше скажите, когда вы слышали шум отъезжающей машины.

— Я не помню, — испуганно сжалась бабулька. — Ей-богу, не помню!.. Что темнеть начало — помню, а сколько было времени…

— А выстрелы вы слышали?

— Выстрелы? — еще больше испугалась Ольга Тимофеевна. — Нет, выстрелов я не слышала.

— А какие-нибудь звуки, схожие с выстрелами?

— Я вообще не знаю, как звучат выстрелы…

— Вы фильмы про войну смотрели? — улыбнулась Наташа. — Вот так и звучат.

Фильмы смотрела… Но ничего такого в тот день не слышала. У меня, знаете ли, телевизор громко работал.

— Можно? — поднял руку Бобков.

— Спрашивайте, — напыжилась Нина Ивановна.

— Ольга Тимофеевна, — адвокат Чернова распрямился во весь свой баскетбольный рост, — вы уверены в том, что видели утром пятого апреля Антона Чернова, сына подсудимого Чернова?

— Да-да, я же уже говорила…

— А какое это имеет отношение к делу? — вновь встряла судья.

— Видите ли, уважаемая Нина Ивановна, в связи с тем, что наш суд никак нельзя назвать объективным для обеих сторон, в смысле, для обвинения и защиты…

— На что вы намекаете?

— Нет-нет, не то, что вы подумали, — примирительно развел руки Бобков. — Просто адвокату иногда приходится подчищать огрехи следствия, если оно пропустило какое-то несоответствие в показаниях…

— В чьих показаниях?

— Я и хочу в этом разобраться, если позволите.

— Хорошо, — после недолгого раздумья смилостивилась Самулейкина. — Свидетель, отвечайте на вопрос.

— А что он спросил? — рассеянно улыбнулась Ольга Тимофеевна.

— Вы уверены в том, что утром пятого апреля видели Антона Чернова?

— Да, уверена, я ж не сумасшедшая!.. Гриша отвез его и Катеньку в город.

— А как долго семья Чернова полным сбором находилась на даче?

— До или после?

— До.

— Два или три дня…

— А точнее?

— Два или три, — повторила старушка.

— А сами вы когда приехали на дачу?

— В начале марта.

— А что ж так рано? — Бобков обернулся к стенографистке. — Это не для протокола.

— Не для протокола разговаривайте со свидетельницей у себя на кухне!.. — хлопнула по столу ладонью Самулейкина.

— Меня дети отвезли… — жалобно произнесла Ольга Тимофеевна. — Сказали, что дачу сторожить надо, бомжи разворуют…

— Молчите! — приказала ей судья.

— Свидетельница уже удовлетворила мое любопытство. А теперь для протокола. Скажите, а Антон был здоров?

— В каком смысле? — насторожилась бабушка.

— В физическом. — У Бобкова вырвался нервный смешок. — Мальчик не болел?

— Я не знаю…

— Он выглядел больным? Быть может, у него было перевязано горло шарфиком?

— Насчет шарфика ничего не могу сказать, — покачала головой Ольга Тимофеевна. — Но мальчик забегал ко мне перед самым отъездом, отдал мне спички. Они одалживали… Нет, он был вполне здоров.

— Спасибо большое, — сказал Бобков.

— И где же ваше несоответствие? — язвительно ухмыльнулась судья. — Я что-то не заметила.

— Для этого мне надо допросить моего клиента.

— А я могу идти? — рассеянно огляделась по сторонам Ольга Тимофеевна.

Самулейкина отпустила старушку и, прежде вызвать следующего свидетеля, скрепя сердце выделила-таки минутку Бобкову. Ей самой вдруг стало интересно, как адвокат будет выворачиваться из щекотливой ситуации, которую сам же себе и устроил. Несоответствие у него, видите ли. Ну-ну…

— Ну-ну, — вслух произнесла она.

— Григорий Михайлович, во время следствия вы умолчали о том факте, что утром пятого апреля вы отвозили в город семью, — обратился Бобков к Чернову. — Почему?

— Меня никто не спрашивал…

— Ну как же? Вас разве не просили подробно восстановить все события, происходившие пятого апреля?

— Просили, — кивнул Чернов. — Но где-то начиная с двенадцати часов, с момента моей встречи с Ротовым и Бортниковым. Я все рассказал, как было…

— Ну что ж, давайте восполним этот пробел, — предложил Бобков. — Итак, ранним утром пятого апреля вы на своем автомобиле отвезли семью в город, так?

— Так.

— И часто вы выезжали с семьей на дачу?

— Когда как… Старались каждые субботу-воскресенье, но не всегда получалось…

— А пятого апреля Антоша был здоров?

— Да что вы привязались к этому Антоше? — вскипела Самулейкина. — Думаете, если вы будете задерживать рассмотрение дела, это вам как-нибудь поможет?

— Я думаю, что пятого апреля все здоровые дети должны были идти в школу!.. — в тон ей вскипел адвокат. — Потому что пятое апреля — это пятница!

— А при чем здесь школа? — не сдавалась Нина Ивановна.

— Очень даже при том!

— При чем? Объясните!

— Согласитесь, что это несколько странно…

— Чего тут странного?

— Странно, что ребенок два или три дня не ходил в школу без уважительной прич… — Бобков почувствовал, как его молодецкий запал начал потихоньку испаряться. Судья сбила его с какой-то умной мысли.

За те несколько секунд, пока шла эта перепалка между Самулейкиной и адвокатом, Чернов успел «сориентироваться в пространстве».

— Мы с женой решили, что Антоше надо дать отдохнуть. — Он с подчеркнутым равнодушием пожал плечами. — Нагрузки в школе немыслимые, тем более в десятом классе…

— А ваш сын — отличник? — без особого энтузиазма в голосе спросил Бобков, но тут же махнул рукой: — Ладно, это уже действительно никакого отношения не имеет…

Вслед за старушкой свое место для дачи свидетельских показаний занял мужчина лет сорока в простенькой холщовой курточке. По внешнему виду — работяга работягой. Он волновался и не знал, куда девать свои профессионально промазученные руки, они ему мешали.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросила его Наташа.

— Лагутин Олег Ромэнович.

— Романович?

— Не, Ромэнович.

— Скажите, Олег Ромэнович, где вы находились пятого апреля приблизительно с двадцати до двадцати двух часов.

— На работе. Была моя смена.

— Вы работаете в аэропорту?

— Да, в Шереметьеве-2. Водителем автокара.

— Погромче, пожалуйста, — взмолилась протоколистка, которая с трудом находила общий язык с Новенькой американской стенографической машинкой. Ей было бы привычнее вести записи от руки, но мировой прогресс не позволял.

— Я работаю водителем автокара, — повторил Лагутин.

— Вы знакомы с этим человеком?

— Да, это Чернов.

— Вы видели его пятого апреля сего года?

— Да, — уверенно ответил Лагутин, но после небольшой паузы добавил с меньшей уверенностью. — Вроде…

— Так «вроде» или «точно»? — в один голос спросили Наташа и Бобков.

— Точно, — немного помявшись, сказал Лагутин. — Но он тогда у нас еще не работал.

— Где вы видели Григория Чернова?

— В аэропорту.

— В каком аэропорту?

— В нашем. Ах да, простите… В Шереметьеве-2.

— В котором часу?

— Я только заступил, — наморщил лоб Лахтин. — Значит, около десяти вечера. Минут пятнадцать одинадцатого, ага.

— Расскажите поподробней о вашей встрече.

— Ну это… Я, значит, иду и вдруг вижу, что…

— Постойте, — прервала его Наташа. — Где вы шли? Куда и откуда?

— Я шел из раздевалки на стоянку автокаров. — Свидетель все-таки не совладал с руками, и они начали вести собственную жизнь, нервно затеребили брючины. — Я торопился… А у нас, значит, как… Вот так раздевалка, так стоянка… — Он все-таки взял под контроль правую руку и с ее помощью стал наглядно показывать на деревянной конторке расположение помещений, хоть этого никто не мог увидеть. — А так, значит, лестница. Она, значит, ведет в таможенный терминал. Вниз надо спуститься. Ну, на лестнице мы и встретились с Черновым. Он с тележкой был, ну, с багажной тележкой, на колесиках… А на тележке, значит, две такие большие коробки с телевизорами, веревкой привязаны, чтоб не свалились. Ну, я спрашиваю его: «Куда это вы, товарищ?» А он мне: «Не твое дело». Ну, не мое так не мое… Что мне, больше всех надо?

— Дальше?

— А что дальше? Разошлись в разные стороны. Я пошел на стоянку, а он свою тележку вниз потащил… Нет, вру… Я ему еще сказал, что лифт вообще-то давным-давно придумали, но он меня не расслышал. Или сделал вид, что не расслышал, не знаю…

— У меня все, — сказала Наташа.

— Вопросов нет, — вальяжно откинулся на спинку стула Бобков.

Затем давали показания еще несколько свидетелей обвинения. Инспектор ГАИ Лоськов сказал, что он пятого апреля дежурил на Ленинградском шоссе и примерно в двадцать один час пятнадцать минут тормознул автомобиль «Жигули» шестой модели с номером «я17бвг» и выписал на имя шофера, Чернова Григория Михайловича, штрафную квитанцию за превышение скорости на сумму 12 тысяч рублей. В салоне автомобиля, на заднем сиденье, лежали две картонные коробки из-под какой-то видеотехники.

Сержант милиции Галлиулин, служивший в аэропорту Шереметьево-2, показал, что в полдень пятого апреля он и его коллега ефрейтор Бураки сменили Рогова и Бортникова, которые выходили в ночную смену и с которыми у Галлиулина были хорошие, доверительные отношения. Сержант заметил, что, выйдя из здания аэропорта, Ротов и Бортников сели в красный «жигуленок» шестой модели. Водителя он не видел. Номера не запомнил.

Выступавший следом ефрейтор Бураки полностью подтвердил слова своего сослуживца, добавив, что красный «жигуленок» шестой модели припарковался у здания аэропорта, где-то около одиннадцати тридцати и что из левого переднего окошка торчала рука шофера, державшая сигарету.

— Вы курите? — спросила Наташа Чернова.

— Нет, — ответил он машинально, но тут же подавился: — Уже не курю, в тюрьме бросил…

Затем в зале суда появлялись рабочие аэропорта, так или иначе видевшие в тот роковой день подсудимого, который вез на тележке две большие коробки по направлению к таможенному терминалу.

Допросив последнего свидетеля, Самулейкина хотела было объявить обеденный перерыв, но ее упредил неугомонный Бобков:

— Я прошу, вашу честь еще раз вызвать Ольгу Тимофеевну Величко. — Он умоляюще сложил руки на груди. — Пожа-а-алуйста!..

Нина Ивановна пристально посмотрела на него.

«Что-то в нем есть такое… неожиданно для самой себя открыла она. — Симпатичный хлопец… Если уж он ростом за два метра, какой же у него должен быть крантик?… Хм… Ладно уж, пусть…»

— Ольга Тимофеевна, вы помните день недели, приходившийся на пятое апреля? — спросил Бобков бабульку-дачницу.

— Помню, пятница, — не задумываясь выпалки свидетельница.

— А вы смотрели Олимпиаду?

— Что? — заморгала подслеповатыми глазенками Ольга Тимофеевна. — Олимпиаду?

— Да-да, трансляции из Атланты?

— Смотрела.

— А какой вид спорта вас привлекал больше всего?

— Гимнастика… — не совсем понимая, чего от нее добивается адвокат, тихо произнесла бабуля.

Не понимала этого и Нина Ивановна. Она многозначительно прочистила горло, но перебивать Бобкова не стала.

— Спортивная или художественная?

— Спортивная…

— И вы смотрели все соревнования по спортивной гимнастике, ничего не пропускали?

— Все смотрела…

— Значит, вы должны помнить, в какой день проходили состязания в командном зачете у мужчин?

— Я… — замешкалась свидетельница. — У мужчин? Нет, не помню… В июле…

— Это даже ребенку известно, что в июле. Но день?

— Не помню…

— Как же так, Ольга Тимофеевна? День, когда ранним утром Чернов отвозил свою семью в город, заметьте, абсолютно ничем не примечательный день, запомнили, а вот соревнования по обожаемой вами гимнастике… Ай-ай-ай! — склонив, голову набок, Бобков шутливо пожурил старушку. — Что-то с памятью вашей стало…

— Десятого июля! — выпалила наобум уязвленная старушка.

— Нет, не десятого, — самодовольно улыбнулся адвокат. — И даже не одиннадцатого… Ольга Тимофеевна, скажите честно… — Замолчав, он заглянул свидетельнице в глаза.

— Я и так честно… — выдержав этот взгляд, пролепетала бабушка.

— Вам же подсказали это число, ведь так?

— Ничего мне не подск…

— Конечно, я неправильно выразился. Разумеется, вам не подсказывали. Но вы же не станете отрицать, что, прежде чем вы пришли сюда, с вами говорил следователь?

— Да, говорил…

— Он показывал вам фотографии трупов?

— Да… — передернула плечами Ольга Тимофеевна. — Это было ужасно…

— Он рассказывал о том, что пятого апреля в доме Чернова произошло кровавое убийство?

— Да, иначе как бы я…

— Господин Бобков, а не слишком ли много вы себе позволяете? — гаркнула Самулейкина, после чего удивленно уставилась на Наташу. — Клюева, а вы-то что молчите?

— Я слушаю…

— Слушает она! А в это время господин Бобков пытается дискредитировать следствие в глазах общественности! — Лицо Нины Ивановны побагровело. — Ничего у вас из этого не получится, и не пытайтесь! Ясно вам?

— Мне ясно только то…

— Не смейте спорить со мной! Я вас сейчас удалю из зала!

— Но за что? — Бобков уже не знал, то ли ему, образно выражаясь, плакать, то ли смеяться.

— За действия, несовместимые с вашим статусом, вот за что! — Изо рта судьи брызнула слюна. — Вы — адвокат! Ваше дело защищать своего клиента, а не делать провокационные заявления, всячески привлекая внимание к своей персоне! Да, господин Бобков, вы находитесь в очень трудном положении, вам не позавидуешь! Вот вы и вертитесь, как чиж на сковородке, мешаете проводить дознание, путаете всех своими вопросами!

— Как уж, — поправил ее адвокат.

— Что-что-что? — Самулейкиной почудилось, что он сказал ей что-то обидное.

— Как уж на сковородке, вы слово перепутали. — И Бобков обернулся к Ольге Тимофеевне, которая переводила ошарашенный взгляд с судьи на адвоката и обратно: — Еще раз спасибо, вы очень помогли. Простите, что мучили вас так долго.

— Перерыв до пятнадцати ноль-ноль! — Нина Ивановна хлопнула молоточком по столу.

Бобков устало опустился на свое место и, склонившись к коллеге, который защищал сержанта Леонтьева и с самого утра маялся от безделья, спросил:

— Вы случайно не знаете, как позвонить в Росгидрометцентр?

БЕЗЗВУЧНЫЙ ВЫДОХ

Наташа спустилась в буфет, взяла себе стаканчик кофе с душистым рогаликом и уединилась за свободным столиком у окна.

Пока все шло по плану, как и намечалось. Впрочем, иного и предполагать было нельзя.

А Чернов будто маску надел. Сидел с таким видом, словно это вовсе не его судят. Нервишки будь здоров. Сволочь…

— Наталья! — к столику подбежал запыхавшийся Порогин. — Вы здесь, оказывается? Уф-ф… Своим ходом добирался, машину опять Чубаристову отдали. Вот, держите, — протянул он Наташе аудиокассету. — Только что с экспертизы вернули.

— Ну?

— Это его голос!

— Ошибки быть не может?

— Какая там ошибка! — Положив кроличью шапку на стол, Игорь присел напротив. — Все тютелька в тютельку!

— Рогалик хотите? Я не трогала.

— Нет, спасибо, — замотал головой Порогин. — А хотя — давайте! Ну как там вообще?

— Все нормально. Вот только Величко…

— А что — Величко? — рогалик замер на полпути ко рту.

— Мы договорились с Бортниковым и Ротовым о встрече, — опустив взгляд на свои ботинки, монотонно бубнил Чернов. — Я должен был забрать их в полдень у аэропорта, у них смена заканчивалась. Ну, я приехал чуть пораньше, ждал их в машине.

— Когда вы приехали в аэропорт? — спросила Наташа.

— В половине двенадцатого, немного не рассчитал.

— Под каким предлогом вы назначили встречу с Ротовым и Бортниковым?

— Под обычным. Поболтать, выпить.

— А как вы вообще познакомились с Ротовым и Бортниковым и на чем строилось это ваше знакомство?

— Мне сообщили, что к нам внедрили двух агентов.

— Кто сообщил?

— А это важно?

— Отвечайте на вопрос! — строго потребовала судья. — Не пререкайтесь!

— Мне сообщил об этом майор Ярошенко.

В этих словах вряд ли можно было отыскать что-то смешное, но тем не менее Ярошенко широко улыбнулся.

— Лично сообщил? — Наташа отметила про себя эту странную улыбку, но объяснения ей пока не находила.

— Нет, по телефону. Он не знал меня в лицо.

— Вы представлялись майору Ярошенко как Хлыст?

— Да…

— Теперь о знакомстве с Ротовым и Бортниковым.

— Ну, я сам спровоцировал наше знакомство.

— Как и где?

— Уже не помню конкретно…

— А вы постарайтесь. На следствии это у очень хорошо получалось.

— Я узнал, что они любят вместе порыбачить на Клязьминском водохранилище. И как-то раз разыграл из себя рыбака, расположился на берегу с удочкой, прямо рядом с ними. Ну, разговорились, то да се… Так и познакомились…

— В котором часу вы, Ротов и Бортников прибыли пятого апреля на дачу?

— Около двух…

— В тот момент вы уже приняли решение о том, что убьете Ротова и Бортникова?

— Да…

— Продолжайте.

— Ну, я столик накрыл. Посидели где-то до четырех, распили бутылку сливовой настойки. Она крепкая, градусов пятьдесят, я ее сам делал, на спирту настаивал…

«Сливовая настойка», — размашисто вывел Бобков в своем блокноте.

— Ну, они захмелели, а я сказал, что у меня есть иностранный пистолет. Они заинтересовались, попросили показать. Я и показал…

— Вы выстрелили сначала…

— В Ротова. Пуля попала в живот… Его скинуло со стула под стол.

— Бортников пытался оказать вам сопротивление?

— Нет. Я сразу в него выстрелил.

— Подождите… — Лоб Наташи прорезали задумчивые морщинки. — Вы стреляли в Ротова с трех-пяти метров, а Бортников был убит выстрелом в упор…

— Двумя выстрелами, — поправил ее Чернов.

«С каким равнодушием он это произносит… — пронеслось в Наташиной голове. — Это не человек… Не человек…»

— Значит, вы должны были затратить какое-то время, чтобы подойти к Бортникову вплотную?

— Наверное, должен был. Это все как-то произвольно получилось. Очень быстро.

— Получается, что Бортников сидел и терпеливо дожидался, пока вы приставите дуло пистолета к его лбу?

— Я же говорю, все произошло очень быстро, — начал раздражаться Григорий. — Какое уж там расстояние? Два шага!

— И Бортников даже не попытался отстраниться?

— Нет. Он сидел и смотрел на меня.

«Да, так чаще всего и бывает, — подумала Наташа. — Ступор от неожиданности, когда даже не успеваешь сообразить, что происходит. А еще, наверное, черное отверстие пистолетного дула гипнотизирует, как взгляд удава. Бортников был опытным агентом, но растерялся, как мальчишка… Всего не предусмотришь…»

— И вы спокойно выстрелили ему в лоб?

— Эмоций своих не помню, — хмыкнул Чернов. — Просто выстрелил, и все.

— Когда это произошло?

— В шестнадцать часов тридцать две минуты сорок девять секунд.

— Подсудимый! — вскипела Нина Ивановна. — Вы прекрасно знаете, что в этом помещении вам ничто не грозит, вас не тронут и пальцем! Да, действительно это так, вас охраняет закон! И, ощущая собственную безнаказанность, вы позволяете себе такого рода шуточки! Издевательские, подлые, циничные шуточки! Я не взываю к вашей совести, Боже сохрани, у вас ее попросту нет! Но если кто-нибудь из них разорвет вас сейчас на куски, — она указала своим наманикюренным перстом в сторону родственников погибших, — то я не задумываясь вынесу ему оправдательный приговор! Вам понятно? Тебе, гад такой, понятно? А если бы сына твоего точно так же, в лоб, двумя выстрелами?

Или жену твою упаковали в коробку и сунули в морозильную камеру? Ты бы тоже отшучивался?

— Нина Ивановна… — с укором посмотрела на нее Наташа.

— Я уже сорок лет Нина Ивановна! — раздухарилась судья. — А такую падаль в первый раз встречаю!

— Вина моего клиента еще не доказана, — напомнил Бобков. — А ваше поведение… Я потребую отвода составу суда!

— И вы туда же? — Самулейкина перенесла весь свой гнев на адвоката. — А может, это вы посоветовали своему клиенту так себя вести?

— Ничего я не советовал…

— Вот и молчите! Нашли кого прикрывать! Доказано! Все уже доказано, не сомневайтесь!

Прошло несколько минут, прежде чем Нина Ивановна, выпустив пар, сумела наконец взять себя в руки. Можно было продолжать.

— Я перетащил тела в погреб. На всякий случай. Мало ли кто зайти надумает…

— А вы не боялись, что вас кто-нибудь мог застать за этим занятием? — спросила Клюева.

— Тогда снег пошел, метель сильная была. Да и времени это заняло всего ничего. Ребята легкие оказались.

Последняя фраза тоже могла показаться весьма скользкой, но на этот раз Самулейкина сдержала себя.

— А потом я вытер кровь. Только под столом не заметил… А коробки из-под телевизоров я загодя припрятал в погребе. Там и упаковал тела.

— Куда вы дели орудие убийств?

— Я бросил его в реку.

— В тот же день, пятого апреля?

— Нет, несколькими днями позже. Не помню точно. Я ж и про место на следствии говорил. Лужнецкая набережная, между Киевским вокзалом и окружным железнодорожным мостом.

— Водолазы оружия не обнаружили, — напомнила суду Наташа.

— Значит, течением отнесло, — пожал плечами Чернов.

— Итак, вы спрятали тела Ротова и Бортникова в картонные коробки. В котором часу это было? Пожалуйста, без шуток.

— Часов в пять — в начале шестого.

— Что вы делали дальше?

— Я погрузил коробки в машину и поехал в аэропорт. По дороге меня остановил инспектор ГАИ, он сегодня здесь был, и оштрафовал меня. — Лицо Чернова оставалось невозмутимым, но по левому его виску начала медленно стекать тоненькая струйка пота. — В аэропорту я взял багажную тележку, погрузил на нее коробки, закрепил их жгутом. Вот…

— После чего направились в таможенный терминал и поместили трупы в одну из морозильных камер?

— Это наводящий вопрос, — вяло отозвался Бобков.

— Да ладно вам, и так все ясно! — махнула на него рукой Самулейкина. — Не мешайте работать!

— Да, только коробки не влезали в пространство между контейнером и стенкой морозильной камеры. Пришлось вынимать тела, проталкивать их по очереди.

— Чем вы проталкивали тела?

— Там огрызок железной трубы валялся. Вот им и проталкивал.

Зал заклокотал. Кто-то из зрителей, не выдержав, метнулся к выходу.

— А почему вы выбрали для, скажем так, захоронения трупов именно это место?

— Я знал аэропорт как свои пять пальцев… У меня была возможность найти бесхозный контейнер, который простоял бы в морозильной камере тысячу лет.

— И все же. Не легче ли было найти какой-нибудь другой вариант, попроще? Например, закопать трупы в лесу. Ведь рядом с вашим дачным участком есть лес?

— У вас хорошая фантазия, — улыбнулся адвокат Чернова.

— Бобков! — учительским тоном окликнула его Нина Ивановна. — Мне уже надоело называть вашу фамилию!

— Молчу, молчу!..

— Поближе положишь, подальше найдешь, — перефразировал поговорку Григорий.

«Точно, генетическая ошибка. Природа дала сбой и вырыгнула на свет это чудовище…»

— И в последний раз. Вы признаете себя виновным в убийстве Ротова и Бортникова? — Наташа подошла к Чернову.

Она впервые подошла к нему так близко, что при желании он мог бы схватить ее за горло. В этом был элемент какой-то дьявольской игры с судьбой, похожей на ту, когда человек взбирается на крышу шестнадцатиэтажного дома и, балансируя на самом краю, смотрит вниз и думает: «Если сейчас подует ветер, я обязательно упаду». Животный страх, смешанный с величайшим и необъяснимым восторгом… Именно эти чувства испытывала Наташа, встретившись глазами с Григорием. Они смотрели друг на друга… так пристально, так неотрывно, как переглядываются разве что охотник и жертва за мгновение до нажатия на курок. Вот только кто из них кто? Кто настоящий охотник?

Пересохшие губы Чернова чуть разомкнулись и, испустив короткий беззвучный выдох, сомкнулись вновь.

Показалось? А может, ей просто хотелось, чтобы он произнес именно это?

— Что вы сказали? — так же тихо переспросила Наташа.

— Признаю.

Конечно же показалось…

Последняя и самая новая улика, косвенно подтверждавшая виновность Чернова, представляла собой простую формальность, ведь аудио- и видеозаписи не рассматриваются судом как вещественные доказательства. Правда, с одной оговоркой: не рассматриваются в том случае, если эти записи были сделаны не на специально помеченной пленке, с санкции прокурора и специалистами. Как раз сейчас был именно такой случай.

Эту аудиокассету подкинули адвокату майора Ярошенко. И кассетка эта была весьма любопытная. Всего лишь двадцать две секунды записи поганенького качества. Но в эти двадцать две секунды уложилось очень многое.

Теперь, после проведенной экспертизы, ее подлинность не вызывала сомнений. Единственное, что до сих пор оставалось загадкой: кто делал запись, где это происходило и с какой целью?

Впрочем, Наташа почти не сомневалась, что это была работа самого Ярошенко. Вероятно, он все-таки знал, что Чернов по совместительству являлся и Хлыстом, а потому на всякий случай решил подстраховаться. Доказать это пока не удалось, но это не так уж и важно.

Неожиданно выяснилось, что в зале суда нет воспроизводящего устройства. На поиски магнитофона послали кого-то из обслуги, и примерно через час на судейский стол была взгромождена допотопная бандура величиной с чемодан.

Из хрипловатых, забитых вековой пылью динамиков вырвался голос. Голос нервный, беспокойный, немного задыхающийся. Это был голос Григория Чернова. Голоса собеседника слышно не было.

«Кто-кто… Известно кто. Я узнал, что ты просишь тебе прибавить, конечно. Страшная штука… Только не вздумай плюнуть на все и бежать куда глаза глядят… Мало тебе? А я так думаю, если воровать — везде хлебное место… Я пристрелил. Я убил, понимаешь? И так будет с каждым…»

Наташа искоса следила за Черновым. Его безучастное прежде лицо вдруг вытянулось, напряглось, сделалось мертвенно-бледным.

Пленку не успели дослушать до самого конца — ее безжалостно сжевал изголодавшийся за долгие годы простоя магнитофонный мастодонт. Хорошо еще, что это был дубликат, а не оригинал.

— Перерыв до десяти часов завтрашнего дня! — грохнула молоточком Нина Ивановна.

СЕМЬЯ

Автобус с шумом распахнул двери, и волна пассажиров хлынула с подножек на оледеневший тротуар.

Наташа поскользнулась и наверняка упала бы в сугроб, если бы ее не подхватил молодой мужчина, так вовремя оказавшийся поблизости.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Наши улицы не приспособлены для прогулок хорошеньких одиноких девушек, — с улыбкой сказал он. — Может, вы позволите мне проводить вас?…

— Благодарю, тут совсем рядом…

— «Благодарю, да» или «Благодарю, нет»?

— Благодарю, нет, — твердо ответила Наташа и заспешила прочь.

Молодой человек, покачивая головой, глядел ей вслед.

Она завернула за угол дома и услыхала веселое детское повизгивание. За узорным забором у веранд детского садика копошилась малышня и чинно вышагивали воспитательницы с каменными лицами.

— Я за Инночкой Клюевой, — сообщила Наташа. — Я — ее мама.

— Клюева! — зычно гаркнула воспитательница, похожая на гренадера, только что оставившего военную службу и едва успевшего сбрить усы. — Дети, куда подевалась Клюева?

Малыши, бросив игрушечные лопатки, дружно поглядели на свою наставницу.

— Я спрашиваю: вы не видели Клюеву? — продолжала допытываться гренадер с отсутствующим видом. Затем она обернулась к Наташе: — Что на ней было надето?

— Шубка, сиреневые варежки и такого же цвета пушистая шапочка… — растерянно пробормотала Наташа, испытывая нечто вроде посасывания под ложечкой.

— Клюева была в сиреневой шапке, — известила подопечных гренадер. — Кто знает, сиреневый цвет — это какой?

— Как синий! — пискнул малыш, по самые глаза завернутый в вязаный шарфик.

— Правильно, Зиненко. А теперь быстренько ищите Клюеву в сиреневой шапке!..

Но ни на территории детского сада, ни в помещении группы Инны не оказалось.

— Не волнуйтесь, мамаша, — громко успокоила гренадер, — найдется ваша сиреневая шапочка. Тут собаки приблудные бегали, может, она за ними пошла. Я давно говорила, надо гицелей вызвать, а то расплодили дворняг, заразу разносят!..

— Есть у вас тут телефон? — не слушая, спросила Наташа.

— У заведующей, на втором этаже. Только вы ей ничего не говорите. — Воспитательница вдруг сделала просительное лицо. — Зачем нам неприятности нужны, верно?…

Кабинет заведующей был пуст.

Наташа схватила телефонную трубку и дрожащей рукой принялась набивать домашний номер.

Никто не отвечал. Она дала отбой и позвонила на работу.

— Алло, дежурная? Это Клюева говорит, прокурор. Скажите, за последние несколько часов не поступало сообщений, связанных с малолетними?… Да, жду. — Прижимая к уху трубку и дожидаясь ответа, она нервно покусывала губы. — Да? — встрепенулась она. — А помладше?… Ну, два-три годика… Нет? Я вас прошу… Через полчаса я буду дома, мой номер есть в служебном справочнике, позвоните мне, если появится какая-нибудь информация. У меня пропала дочь…

Она не помнила, как добралась до своего дома и поднялась на нужный этаж.

Распахнув дверь, она прислонилась к косяку и, тяжело дыша, несколько мгновений прислушивалась.

В квартире стояла полная тишина. Внезапно раздался детский визг, Наташа со всех ног бросилась в комнату и растерянно огляделась.

Комната была совершенно пуста.

Она хотела уже направиться в кухню, как одеяло на кушетке зашевелилось и из-под него со смехом вывалилась маленькая Инна.

— Доченька! — закричала Наташа, сгребая ребенка в охапку и прижимая к груди. — Ты жива?… Все в порядке?…

Из-за кушетки показалась взъерошенная макушка мужа.

— Как ты мог? — завопила молодая женщина. — Где вы были?! Я же чуть с ума не сошла!..

— Катались с горки, — виновато сообщил Виктор. — А что, нельзя разве?…

— Мамочка, — торопливо заговорила Инна, пухлыми ручонками обнимая Наташу за шею, — нам было так весело, папа взял санки, и мы на них ездили. А еще мы играли в снежки, и я научилась их лепить, Хочешь, я и тебя научу, только ты не ругайся, ладно?…

Наташа против воли улыбнулась.

Кроха дочь, учуяв надвигавшуюся грозу, пыталась примирить родителей.

— Я не буду ругаться, — пообещала ей Наташа, — но в следующий раз вы так не поступайте. Если папа заберет тебя из детского садика кататься с горки, обязательно предупредите об этом воспитательницу, чтобы она не волновалась и я.

— Обязательно предупредим, — серьезно отозвалась Инна. — А мы торт купили, — прошептала она в материнское ухо, — и цветы для тебя. Только ты папе не говори, он хочет тебе сделать сюрприз.

— Не скажу.

Виктор, топтавшийся чуть поодаль, оживился. Гроза миновала, понял он.

— Я хотел тебе позвонить, сказать, что Инна будет со мной… да закрутился как-то. У тебя на работе все в порядке?

— Все в порядке.

— Вот и замечательно! — расплылся в улыбке муж. — Тогда пошли пить чай!..

Озорной гурьбой они направились на кухню, и Виктор, заливая воду в чайник и разжигая газ на плите, стал рассказывать какой-то глупый анекдот, вычитанный в вечерней газете. Наташа сдержанно улыбалась, а Инна заливалась тоненьким смехом, хотя, конечно, ничего не понимала, но была довольна, что папа с мамой снова дружат.

— Мне обещали новый заказ, — рассказывал Виктор, — очень выгодный. Я даже думаю: если все будет нормально, мы сможем наконец купить новый диван, а то уже все бока болят на старом спать.

— Что за заказ?

— О, это пока большой секрет, — таинственно улыбался муж — и тут же выложил как на духу: — На Кропоткинской открывают офис какой-то инофирмы, нужно сделать на стене мозаику. Они хотят, чтобы было красиво и небанально. Скажем, какой-нибудь мифологический сюжет. Скульптор ваяет из камня свою возлюбленную. Я уже придумал, кто будет моделью возлюбленной…

— Кто же?

— Угадай.

— Сдаюсь.

— Ты!

— О!.. — смеялась Наташа.

Торт был замечательный, чай был замечательный, и замечательным был этот вечер…

Наташа чувствовала бы себя совершенно счастливой, если бы в самый неподходящий момент не позвонила мама и не принялась зудеть в трубку насчет того, что она опять не обращает внимания на семью, мужем не занимается, ребенка бросила на произвол судьбы… и так далее…

Бедная Антонина Федоровна даже вообразить не могла, насколько неуместен ее звонок. Утомленная, влажная, Наташа лежала, раскинувшись на тесной кушетке, и Виктор, склонившись над нею, бережно трогал губами ее груди и плоский, все еще подрагивающий после пылких ласк живот.

Она рассеянно слушала, даже не понимая, чего, собственно, хочет от нее мать.

«Как это все-таки хорошо — семья, — думала Наташа, и на лице ее порхала расслабленная улыбка, — как хорошо, когда есть любящий муж, и дочь, и мама, которая звонит некстати и начинает поучать неизвестно чему.

Работа — это все же не главное. И пускай оно все горит синим пламенем».

Опустив на рычаги бормочущую голосом матери трубку, Наташа взяла в ладони лицо Виктора и долгим поцелуем прижалась к его горячим губам.

В эту минуту она не вспоминала больше ни мускулистого молодого рыбака из прибрежного поселка, ни даже загадочного и магнетически манящего к себе далекого француза Эжена Леру.

СКУЛЬПТОР

Пракситель не солгал.

Его огромная мастерская, расположенная на городской окраине, на высоком прибрежном утесе, отныне целиком была предоставлена в распоряжение Лидии.

Надо признаться, молодая женщина изрядно уставала, позируя для скульптуры Артемиды. Ей часами приходилось стоять на возвышении без движения в неудобной позе, заведя одну руку за спину, а другую выбросив вперед перед собой.

Пракситель требовал, чтобы Лидия высоко держала голову. Шея при этом должна была быть напряжена и потому к концу дня мучительно ныла.

Впрочем, неудобства искупались заботой и вниманием, с которыми относился к молодой женщине скульптор. Просыпаясь, молодая женщина обнаруживала подле своего ложа до блеска начищенный медный поднос, уставленный всевозможными яствами и свежими фруктами.

Немая старуха, прислуживавшая скульптору и присматривавшая за его жилищем, надежно сохраняла тайну новой обитательницы мастерской.

По вечерам она разводила огонь, чтобы согреть в огромном чане воду для купания, и Лидия с наслаждением опускалась в мраморное углубление в дальнем углу помещения, служившее ей ванной. Она смывала с себя белую каменную крошку, день-деньской сыпавшуюся из-под резца скульптора и набивавшуюся ей в волосы, прилипавшую к телу и раздражавшую глаза.

Потом она натирала кожу благовонными маслами и, расслабленная, откидывалась на мягком ложе и внимательно разглядывала крохотную монетку, извлеченную из складок одеяния.

Однажды вечером Пракситель вошел к ней непривычно сосредоточенный.

Лидия с удивлением заметила, что губы его поджаты, а на лбу пролегла тяжелая морщина.

— Что случилось? — спросила она.

— Ты должна быть мужественной, Лидия.

Она растерянно улыбнулась, пытаясь скрыть замешательство и испуг.

Пракситель впервые говорил с ней таким тоном.

— Я… я не понимаю вас.

— Ты ничего не рассказывала о своей семье…

— Зачем? Вряд ли вас заинтересовала бы история, как мой муж изменял мне с хромым сыном кожевника. С некоторых пор его больше волновали юноши…

— А дети?

— Они стали слишком похожи на мужа — и внешне, и внутренне, я хочу сказать. Даже странно, иногда я смотрю на них и не могу понять: неужели это я родила их? Они кажутся мне чужими. Не знаю, сможете ли вы понять меня…

— Их нет больше, — сурово произнес скульптор.

Лидия удивленно подняла брови.

— Что значит — нет? Неужели муж увез их с острова?…

— Мне трудно говорить тебе это…

Растерянная улыбка покривила губы молодой женщины. До нее начал доходить смысл сказанного Праксителем.

— Я давно не была дома, — торопливо проговорила она, будто спохватившись, — вероятно, мне надо бы сегодня навестить семью. Когда совсем стемнеет, я, пожалуй, решусь на недолгую прогулку по городу…

— Они умерли, Лидия.

— Как… Как это — умерли?

— Вчера ночью неизвестный заколол их во сне. Всех троих. Они не мучились. Они даже ничего не успели понять…

Молодая женщина глядела на собеседника широко открытыми глазами. На лице ее мелко подрагивал мускул.

— Они не мучились, — хрипло повторил Пракситель.

Это была неправда.

Ужасную картину застали соседи, заглянувшие утром в жилище Лидии. На пороге, откинувшись на спину и раскрыв рот в безмолвном крике, застыл обнаженный муж. На груди его зияло несколько глубоких ран. Как видно, перед смертью мужа пытали, стараясь вызнать какой-то секрет, — соседи терялись в догадках, какой именно. Кожа на запястьях была обожжена до мяса, а ноздри вырезаны.

Кроме того, на пальцах правой руки были вырваны ногти.

Девочка лежала в кроватке с туго перевязанным ртом. Кровь запеклась в пустых глазницах.

Мальчика нашли в дальнем углу жилища. Он лежал, свернувшись калачиком, и, казалось, мирно спал. Когда хрупкое тельце приподняли с пола, голова повисла на кусочке кожи.

Кроме того, здесь же был обнаружен изуродованный труп хромого юноши, жившего поблизости и в последнее время, по наблюдениям соседей, часто захаживавшего в этот дом.

Люди терялись в догадках. Даже видавшие виды не могли объяснить причины подобной жестокости.

Злые языки поговаривали, что Лидия была причастна к краже амфоры с золотыми монетами у одного почтенного старого богатея и что это нанятые им убийцы прокрались ночью в ее жилище.

Однако ничего из ценных вещей не пропало.

На полу валялся драгоценный браслет редкостной красоты, который не раз видели на руке Лидии. Кто-то даже решил, что молодая женщина сама побывала здесь в страшную ночь. Но предположение было с возмущением отвергнуто: не могла ведь жена и мать собственными руками расправиться с семьей столь жестоким образом!..

Словом, версий было много, но ни одна не имела подтверждения.

Только старый пастух, услыхав о происшедшем, тяжело кивнул и произнес одно слово:

— Месть.

Впрочем, старик никому так и не объяснил его значения. На всегда шумном городском рынке днем было непривычно тихо. Торговцы были подавлены страшным известием, и каждый с замиранием сердца думал, а что было бы, если бы убийца забрался в его жилище.

Пракситель узнал о происшедшем лишь вечером, когда столкнулся у ворот с виноношей, обыкновенно веселым и пьяным, а сегодня подавленным и напуганным.

— Мы прогневили богов, — прошептал виноноша, — они ниспосылают на город несчастья одно за другим…

И он побрел прочь, за его спиной покачивался тяжелый винный сосуд.

Первой мыслью скульптора было скрыть происшедшее от своей прекрасной модели, однако он решил поступить иначе.

Теперь он глядел на искаженное мукой, бледное лицо Лидии, стараясь запомнить эту замедленную, почти статичную мимику, и глаза с расширившимися зрачками, и движение руки, прикоснувшейся к полураскрытым губам.

Вот такой — потрясенной и смятенной — должна стать под его резцом Артемида.

— Оставьте меня одну, — едва слышно произнесла Лидия.

— Вам надо выпить немного вина…

— Оставьте меня!..

Молодая женщина внезапно покачнулась и упала без чувств.

Пракситель подхватил сильными руками бездыханное тело и осторожно уложил на смятую постель. Ночь напролет он сидел возле нее.

У Лидии начался жар; в бреду она металась на ложе и бормотала бессвязные речи.

Прислушиваясь, скульптор различил несколько раз произнесенное имя — Скилур — и решил, что так звали мужа молодой женщины.

Он вытирал ее мокрый лоб салфеткой и смачивал губы разбавленным молодым вином.

Он жадно наблюдал, как изгибалось в конвульсиях грациозное тело, принимая странные и выразительные в своей беспомощности позы.

Когда-то финикийский царь предложил Праксителю высечь на стене его опочивальни горельеф, который изображал бы любовные игры нимф.

Скульптор с возмущением отказался от недостойного, по его мнению, заказа.

— Лепить на стене спальни плоские фигуры?… Пусть этим займется какой-нибудь подмастерье!..

Теперь же, вспоминая предложение финикийского даря, он вдруг подумал, что с такой моделью, как Лидия, смог бы создать воистину уникальное произведение.

Глядя на распростертое перед ним женское тело, Пракситель представлял себе эти линии и формы, запечатленные в мраморе, выступающие из каменного узора листвы, — стремительное движение полета и свободы.

«ПРОМОКАШКА»

— Везет тебе, Гриша, — грустно вздыхал Канин, развалившийся на нарах в страдальчески-меланхолической позе. — Я все жду, жду, а никто не предлагает. Видно, рожа у меня для этого неподходящая…

— Мне же «вышка» светит… — как бы оправдываясь, выдавил Чернов. — А они обещали…

— Ну да, все правильно… Значит, честно работать будешь. Скажи, а как это?

— Что?

— Ну… Ощущать себя…

— Пока не знаю.

— Наверное, мерзко?

— Погоди-погоди… — тяжело посмотрел на него Чернов. — Ты же сам меня подталкивал…

— Я-то здесь при чем? — развел руками Артур. — Я просто давал дружеский совет, мы же с тобой друзья, ведь так? А уж твое дело было: принять этот совет во внимание или же…

— Угу, допустим… — Григорий почесал затылок. — И теперь ты будешь меня отговаривать… Очень мило с твоей стороны, когда уже поезд ушел.

— Поезд еще никуда не ушел, отказаться можно в любой момент, — с деланным равнодушием сказал Канин. — Но только не тебе. У тебя, Гриша, нет иного выхода.

— Спасибо, утешил…

— А у меня есть выход. — Пропустив иронию мимо ушей, Артур закончил свою мысль. — У меня, тьфу-тьфу-тьфу, статья не расстрельная. Ну впаяют пару лет. Ну отсижу. Зато совесть будет чиста.

— Ты это… — засопел Григорий. — Издеваешься?…

— Дурак! — вдруг плаксиво расхохотался Канин. — Я же тебе завидую черной отвратительной завистью! За-ви-ду-ю!

Притирка проходила с трудностями. Старик Фоменко поначалу отнесся к Чернову с большим недоверием. Григорий сам был виноват — начал с ходу, без разведки пытать бывалого рецидивиста и чуть было не провалил задание. Хорошо хоть, что вовремя опомнился и заставил себя прикусить язык.

В первый день он так ничего существенного и не узнал. Фоменко проверял его на вшивость. Видно, подозревал, что к нему рано или поздно могут подсадить лесную птицу с красной головой и длинным клювом.

Григорий вынужден был открыться первым. Он рассказал о себе все, рассказал честно, без прикрас, но и ничего не утаивая. Кроме, разумеется, своего «статуса».

Фоменко слушал с вежливым вниманием, не перебивал, вставлял лишь иногда неопределенные «ну-ну» и «да-да». Но постепенно он начал раскачиваться. Очень постепенно, в час по чайной ложке…

«Зрелый фрукт, — мысленно сердился Чернов. — Его с полпинка не возьмешь. Придется помучиться потерпеть».

Так и жил Григорий — днем его возили на суд, где он вынужден был притворяться душегубом, а по вечерам ему приходилось разыгрывать из себя лаптя, усыпляя бдительность плешивого старика.

Самим собой он мог быть только ночью, когда в камере притухал свет и Фоменко разражался громовым храмом.

Григорий лежал на спине и беззвучно плакал. Даже слезы стекали от уголков глаз по его щекам как-то скрытно, опасливо.

Наконец счастливый момент наступил. Правда, поначалу Чернов этого даже не понял.

— Хочешь? — Озираясь на дверь, Фоменко разжал кулак.

К его морщинистой ладони прилип маленький кусочек бумажки.

— А что это? — Григорий сразу перешел на шепот.

— А ты не знаешь?

— Нет…

— Это «промокашка».

— «Промокашка»?…

— Ну торчок. Бери, в первый раз бесплатно.

Старик объяснил, что надо делать с «промокашкой». Ничего сложного, нужно только положить ее на язык и запить водой. Чернов так и сделал.

— И что теперь?

— Не торопись, — улыбнулся беззубым ртом старик. — Всему свое время.

Время шло, но ничего странного Чернов за собой не замечал.

«Наверное, мой организм не расположен к наркотикам», — подумал он.

— Не действует твоя «промокашка». — Он с укором посмотрел на Фоменко, затем поднялся с нар, сладко потянулся, хрустнув косточками, и… вышел из камеры через стену.

На улице стояла солнечная летняя погода, щебетали птахи, пахло жасмином и сиренью.

Григорий пересек трамвайные пути и не спеша двинулся по тенистому скверу. Многочисленные деревянные скамейки были оккупированы дедами-шахматистами. Чернов остановился около одной из таких парочек, долго наблюдал за их игрой, затем предложил сыграть на «победки». Деды с радостью согласились.

Чернов выиграл шестнадцать партий подряд и лишь после этого рассеянно вспомнил: «Я же не умею…»

— …Чернов, на выход!

Было уже утро. Григорий с величайшим трудом разлепил глаза, приподнялся на локте, отрыгнул.

Фоменко смотрел на него с живым интересом.

— Что это было?… — Чернов ощущал во рту неприятный металлический привкус.

— «Промокашка», — невинно пожал плечами старик.

— Еще хочешь? — Это был первый вопрос, услышанный Черновым по возвращении из зала суда.

— А есть?

— Найдется.

— Давай…

— Что, понравилось?

— Не понял еще пока…

— Да, в этом деле поднатореть надо, — согласился с ним Фоменко. — Главное — втянуться. Но предупреждаю сразу, соколик, в следующий раз… — И он потер друг о друга пальцы правой руки. Этот жест знает каждый ребенок — «мани-мани».

— У меня нет… — потупился Григорий.

— Найдешь, — своеобразно обнадежил его старик. — Захочешь — найдешь…

В ту ночь Чернов побывал в Америке. Только не в той, в которой он соревновался в восемьдесят пятом на кубок президента Франклина, а в какой-то другой, параллельной, незнакомой. Все американцы почему-то говорили по-русски и гнали самогон («Эмигранты», — подумал Григорий). А еще оказалось, что в Америке уже давно построили коммунизм и правит в ней, что естественно, коммунистическая партия. («Вот, оказывается, что в мире делается, — удивлялся Чернов. — Сидишь тут в тюрьме, ничего не ведаешь…») До самого утра он вкалывал на субботнике, очищая лужайку Белого дома от опавших кленовых листьев…

— …Чернов, на выход!

— Бр-р-р! — Григорий встряхнул головой, но взгляд никак не фокусировался.

— На, похмелись, — понимающе сгущая брови на переносице, старик Фоменко протянул ему кружку холодной воды.

«Так и в самом деле можно втянуться…» — с тревогой размышлял Чернов, трясясь в промороженном «воронке». От этой тряски его мозги готовы были вот-вот потечь через уши.

Нина Ивановна Самулейкина привела его в чувство, в очередной раз выставив выродком и сукиным сыном, так что в камеру он вернулся бодренькими посвежевшим.

Но на этот раз Фоменко ему «промокашку» не предложил.

— Кончилась, — виновато улыбнулся он.

— Врешь… — сурово посмотрел на него Григорий.

— Вот те… — старик перекрестился.

— А когда?

— Завтра, обещаю. А что, деньжатами обзавелся?

И все-таки наступившей ночью Чернов разговорил старика, и тот как-то легко выложил ему все свои секреты. Даже слишком легко, но Григория это «слишком» не смутило.

— Так ты уборщиком вкалываешь?

— Ну да… — подложив под подбородок подушку, самодовольно ухмылялся Фоменко. При этом его согнутые в коленях тоненькие ножки беззаботно болтались в воздухе. — Ты в суд, а я на праведный труд.

— И как же тебя?… Выпускают, что ли?…

— Да, в каком-то смысле я чувствую себя свободным человеком, — с гордостью выдохнул старик. — Я выхожу во двор, убираюсь там. Смешно сказать: уборка. Пару раз метелкой взмахну, и все дела. У меня даже и комнатка своя имеется. Маленькая такая каморочка, три на два, но своя!.. Веришь?

— Верю-верю, — закивал Григорий. — А они не боятся, что ты сигануть вздумаешь?

— Куда сигануть?

— Ну это… Я уж не знаю… Ну ты же во дворе ошиваешься, а это уже полдела.

— Некуда мне тю-тю… — погрустнел Фоменко. — Да и здесь неплохо живется, грех жаловаться. А ведь тебе, наверное, интересно, откуда у меня «промокашки»?

— Это не мое собачье дело… — пробубнил Чернов, а у самого сердце сжалось в предвкушении. Вот оно!

— Очком чую, что ты парень надежный, — хитро прищурился дедок. — С тобой и тайной поделиться можно…

— Лучше не надо, — предупредил его Григорий.

— Что, выдашь? Выдашь, да?

— Выдать не выдам, но… — Чернов неопределенно пожал плечами. — Мало ли… А всех собак потом на меня…

— Я воробей стреляный, меня на мякине не проведешь, — Фоменко поманил сокамерника корявым пальцем. — Сядь рядом со мной… Вот так… Если бы ты хотел на меня стукнуть, то давно бы стукнул.

Чернов громко сглотнул. Главное — не форсировать события, отдать инициативу старику.

— Мне помощник нужен, — стремительно оправдывал возложенные на него надежды Фоменко. — Надежный помощник — ты как раз сгодишься.

— Я? — «удивился» Григорий.

— Нет, Пушкин!.. Поклянись, что все останется между нами.

— Гадом буду!.. — Чернов провел ногтем большого пальца по горлу.

— Я верю тебе, соколик, у тебя честные глаза. Так вот, слушай меня внимательно… Хочешь как-нибудь подменить меня?

— В каком смысле?

— Ну, я притворюсь захворавшим, а ты вместо меня метелочкой по двору вжих-вжих, вжих-вжих!.. Я уж похлопочу, чтоб именно тебя на мое место…

— Не отказался бы, — польщено улыбнулся Григорий.

— Но за это ты должен будешь кое-что сделать, — старик умолк, лукаво поглядывая на Чернова.

— Я слушаю…

— В следующую среду, в семнадцать ноль-ноль, поступит новая партия «промокашек», — тихо заговорил Фоменко. — Пачка из-под сигарет «Ява» будет лежать на дне пустого мусорного бака… Ты возьмешь эту пачку.

— Понятно… — кивнул Григорий. — А много там этих баков?

— Столько, сколько умещается на телеге, — шесть.

— На телеге?…

— Да, мусор с тюремного двора вывозит лошадка. «Значит, мне этот „фырк“ не померещился!»

— Но почему?

— Экономика должна быть экономной, — захихикал старик. — Наше начальство, эти жмоты поганые, берегут каждую копеечку. Лошадка довозит баки до ближайшего двора, якобы это жители насорили, а уж там их подхватывает грузовик-мусоросборщик.

— А разве нельзя, чтобы мусоросборщик сам въехал во двор?

— Можно, но за это надо отстегивать городской администрации. В веселое время живем, черт побери!.. Не удивлюсь, если тюрьмы вскоре перейдут на хозрасчет и самофинансирование!..

«И откуда только этот урка такие словечки знает?»

— Так вот, — лицо Фоменко вновь сделалось серьезным и сосредоточенным, — в следующую среду, в пять часов вечера, ты подойдешь к мусорным бакам, осторожненько так, ненароком заглянешь в один из них и…

— …и выну пачку сигарет «Ява». В ней и будет лежать бумага, пропитанная наркотиком ЛСД, — отчитывался о проделанной работе Чернов. При этом он невольно принял типичную для доносчиков позу — ссутулился в плечах, втянул живот, а голову склонил чуть набок.

— Так-так, хорошо… — блаженно полузакрыл глаза капитан. — А что дальше?

— Дальше я должен буду оторвать небольшой кусок этой бумаги и спрятать ее под стельку, а остальное бросить на лестнице, которая ведет в хозчасть, и возвращаться во двор.

— И что дальше произойдет с наркотиком? — спросил прапорщик.

— Его подберут.

— Кто подберет?

— А это важно? Старик что-то говорил об этом, но я подумал, что…

— Плохо, Штопор. — Капитан раздраженно хлопнул ладонями по коленям. — В следующий раз постарайтесь запомнить все, каждую мелочь, каждый, казалось бы, не имеющий никакого отношения к делу нюанс.

— Вы забыли еще одну вещь, — каменным голосом произнес прапорщик. — Насчет кучера. Что вы должны будете ему сказать?

— А откуда вы знаете про кучера?… — растерянно заморгал Григорий.

— Неужели вы думаете, что мы бы бросили вас на такое ответственное задание без тренинга, без подготовки? — улыбнулся капитан.

— Так это… — Чернову вдруг перестало хватать воздуха. — Это была проверка?

— Да, что-то в этом роде. И справились вы с ней, признаемся честно, на троечку.

— С минусом, — добавил прапорщик.

— С минусом, — согласился с ним капитан. — Так что вам не придется подметать двор, нет никаких сигаретных пачек и наркотиков.

«Значит, это нельзя считать осведомительством, — подумал Григорий. — Значит, я еще не стукач…»

И от души сразу отлегло.

— Сейчас вас отправят в одиночную камеру там вы сможете хорошенько отдохнуть, выспаться. Да-да, спать можно в любое время суток.

— Спасибо… — выдохнул Чернов.

— Скоро мы вас вызовем, — пообещал капитан. — Это уже будет настоящая работа. Тратить время на очередную проверку — непозволительная роскошь. Идите, Штопор. Хотя постойте… Хотите кофе?

— Хочу.

— А что вы улыбаетесь?

— Сам не знаю…

Лицо Чернова действительно светилось счастливой улыбкой. И этому было простое объяснение: он все еще мог считать себя честным человеком.

«…К ВЫСШЕЙ МЕРЕ…»

Теперь у нее сомнений не было. Чернов виновен.

Пусть адвокат цеплялся к словам и формулировкам, искал несовпадения в показаниях свидетелей обвинения, напоминал, что на скамье подсудимых сидят четверо, а не один, стараясь хоть как-то обелить своего клиента, пусть иногда Чернов противоречил сам себе — все это от бессилия, от безысходности, от желания выкрутиться любым способом. Они оба прижаты к стене и просто всячески оттягивают оглашение приговора.

Он виновен. Это ясно как Божий день. Он безжалостный убийца, таких нельзя прощать, такие не исправляются в тюрьме, а лишь копят злость и ненависть, дожидаясь «звонка», когда можно будет продолжить убивать. Нет смысла надеяться на то, что вдруг, по какому-то наитию свыше, совесть загрызет татя, он раскается, будет вести праведный образ жизни. К несчастью, так не бывает. Проверено практикой.

Он виновен. Он заслуживает самого страшного наказания. Впрочем, выстрел в затылок — разве это так страшно, так мучительно? Скорей, гуманно и милосердно. Смерть мгновенна. Он не успеет и заметить, как отлетит в мир иной. Вот если бы в кипящую смолу, если бы на костре живьем…

Наташа вспомнила свое выступление на конгрессе. Нет, тогда она еще не знала Чернова, возможно, минутное озарение ее было бы не таким благостным. И она бы действительно сказала: в России отменять смертную казнь рано.

Она готовилась всю ночь, раскладывала по полочкам свою будущую речь. Заснула на пару часиков, и то под утро. Витя ей не мешал. Кроме того, он в последние дни полностью взял на себя все домашние заботы, в том числе и заботу об Инночке — кормил ее, купал, гулял с ней во дворе.

Все-таки вовремя они помирились. Очень вовремя…

Еще минуту назад Наташа была спокойна, как сфинкс. Но в то мгновение, когда она уже поднялась со своего места, одернула юбку и полуобернулась к залу, ее охватило оцепенение, она заволновалась, во рту пересохло.

Опять двадцать пять… Никак не могла она привыкнуть к этому моменту — молчаливый зал наблюдает только за ней, ловит каждое ее слово. Это как выход на сцену. И каждый раз в новой, но главной роли. Только актер имеет возможность долго репетировать, заучивать текст наизусть, достигать в своей игре совершенства, а она — нет. Она может лишь импровизировать на тему «заключительная речь государственного обвинителя».

Ее зрители делятся на два лагеря. Один — доброжелательный, одобряющий, подбадривающий — состоит из людей, так или иначе связанных с потерпевшей стороной. Другой же — настороженный, враждебный, наэлектризованный. Это члены «команды поддержки» подсудимых. Их много.

Так что в любом случае полного триумфа ей не дождаться. Какой-то из лагерей обязательно устроит ей обструкцию, иначе и быть не может…

Но самый сильный энергетический посыл (Наташа ощущала его почти физически, аж мурашки по спине) летел из дальнего ряда, с тех кресел, где сидели жена и сын Чернова.

Наташа боялась даже смотреть в их сторону. Нет, «боялась» — не то слово. Она просто не могла смотреть, не могла выдержать этих взглядов.

«А если бы мой Витька убил? — совсем некстати ей в голову пришла такая мысль. — Как бы я к нему относилась? Продолжала бы любить? Возненавидела бы? Или и то, и другое? Смогла бы я даже мысленно быть прокурором по его делу?»

— Тишина в зале! — гаркнула Нина Ивановна Самулейкина. — Предупреждаю: кто откроет рот-сразу удалю!

— Можно? — спросила Наташа, проверяя этим единственным словом свой голос. Вроде звучит достаточно твердо.

— Можно, — кивнула судья.

И Наташа заговорила. Начала медленно, солидно, делая долгие выверенные паузы, продумывая на три фразы вперед… Ею перечислялись грехи, в которых обвинялись все четверо подсудимых, перечислялись бесстрастно, только лишь констатировались факты.

— …пятого апреля сего года убил… семнадцатого апреля найдены в количестве… осуществлялись незаконные поставки через границу… контрабанды на сумму более чем в… подделка печатей и документов… обнаруженные в морозильной камере…

Середина прошла в рваном ритме. Здесь уже речь шла о мере доказанной во время судебного процесса вины каждого из подсудимых. Удачные моменты перемежались с провалами. Наташа все чаще и чаще тянулась к стакану с водой, все чаще с ее языка срывались слова-паразиты вроде «как бы», все чаще она оговаривалась и замирала, не зная, что сказать дальше, но все-таки умудрялась прерывать затянувшиеся и такие неоправданные паузы и мягко выбираться из словесных тупиков.

— …следы крови, обнаруженные в… красноречиво свидетельствуют… показания очевидцев… что подтверждает пуля, застрявшая в оконном проеме… использование, как бы, служебного положения в личных… грубые нарушения в оформлении… незаконная деятельность… подкуп и как бы угрозы по отношению к…

Но ближе к кульминации кризис был преодолен, слова вновь сами собой выстраивались в предложения, и от «сценического» мандража не осталось и следа. Теперь самое главное — не смазать концовку, произнести ее как можно более уверенно и безапелляционно.

Ярошенко, Леонтьев и Калинин, не сговариваясь, отрешенно смотрели на трещинку, тянувшуюся через весь потолок. Им в общем-то было все равно, что лепечет эта дамочка, о своем будущем они уже приблизительно знали и что-нибудь новенькое вряд ли услышат.

А вот Чернова колотило и лихорадило. То ли от нервного изнеможения, то ли от нехорошего предчувствия, которое вдруг закралось в его измочаленную душу. Уж очень хмурой, неподступной и решительной была прокурор. С таким лицом не приносят хорошие вести. С таким лицом можно только объявить о чем-то страшном, например о начале войны с Китаем или о наличии в крови пациента вируса СПИД.

«Они обещали, — успокаивал он сам себя. — Они договорились с Клюевой, все уже решено… Она просто делает вид, чтоб понатуральней, пострашней… Нет, этого не может быть… Не может… Не может…»

— Калинина Петра Аркадьевича, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьей семьдесят восьмой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, приговорить его к трем годам лишения свободы!..

Но сколько бы он себя ни уговаривал, что все будет хорошо, прекрасно, замечательно, что его не предадут, что ему зачтется сотрудничество со следственными органами, что суд учтет все смягчающие моменты, смутная тревога не отступала. Напротив, она усиливалась, подспудно подготавливая Чернова к чему-то ужасному.

— …Леонтьева Олега Константиновича, тысяча Девятьсот семьдесят второго года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьей семьдесят восьмой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, приговорить его к трем годам лишения свободы!..

Ярошенко Александра Дмитриевича, тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьей семьдесят восьмой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, и приговорить его к восьми годам лишения свободы!.. Чернова Григория Михайловича, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями семьдесят восьмой-контрабанда — и сто второй, пункт «з», — убийство лиц при исполнении служебных обязанностей — Уголовно-процсссуального кодекса Российской Федерации, и, путем поглощения менее строгого наказания более строгим, приговорить его…

И сердце Чернова не сжалось от неожиданного удара, не забилось предынфарктной дробью, когда он услышал эпилог прокурорской речи, простые и в то же время беспощадные слова, которые в Наташином исполнении прозвучали так, будто она вколачивала железные скобы в бетонную плиту.

— …к высшей мере наказания — расстрелу!..

Сначала был всеобщий вдох, одновременно вырвавшийся из десятков легких. Затем в зале зависла напряженная тишина. И лишь через несколько мгновений раздались рукоплескания, сквозь которые прорывались одиночные выкрики:

— Правильно!

— Молодец, прокурор!

— Так его, гадину, под расстрел!

Таким образом выражала свое одобрение та часть собравшихся, кто разделял неутешное горе родственников покойных Ротова и Бортникова.

Сочувствующие Чернову, а их можно было пересчитать по пальцам, сохраняли гробовое молчание.

Жена Чернова, пошатываясь, поддерживаемая Антоном, вышла из зала… Кто-то издевательски засвистел ей вслед.

Наташа посмотрела на судью. Округлое лицо Нины Ивановны выказывало нескрываемое удовлетворение. Кажется, по ее щекам даже разлился здоровый румянец…

«Получилось… — с облегчением подумала Клюева. — Теперь-то уж он не отвертится…»

— Прими мои соболезнования, — склонившись к Чернову, совершенно серьезно сказал Ярошенко. — Ничего не отвечай. Не надо.

Настроение соседей Григория по скамье подсудимых, безоблачное до последнего момента, ухудшилось. Не будешь же шутить, когда рядом сидит потенциальный мертвец… В том, что судья поддержит требование прокурора, мало кто сомневался, такая уж грозная репутация была у Самулейкиной.

А Чернову вдруг стало как-то светло и свободно. Словно гора с плеч свалилась.

«Вот и отмучился», — мелькнуло в его голове.

Чего теперь бояться? Бояться нечего…

Первое, что он сделает по приезде в Лефортово, так это свяжется со служивыми и харкнет им в глаза. Тоже — нашли стукача. А что потом? Потом можно будет подумать о побеге…

Странно, но раньше Григорий даже не помышлял о побеге. Зачем? С какой стати? Он же невиновен? Да и какой в этом смысл, если из Лефортова удавалось бежать лишь единицам? У него не было шансов на удачу, его бы попросту грохнули. После прокурорской речи шансов не прибавилось, но и угрозы быть пристреленным Чернов уже не боялся. Двум смертям не бывать, а одной…

Наташа постаралась уйти из суда незамеченной. Прошмыгнула мышкой, невидимой тенью. Ей было почти физически плохо. Вроде бы все она сделала правильно, но получилось — плохо, плохо, плохо…

И вдруг увидела на скамеечке пару — Екатерину Чернову и Антона. Мальчишка плакал. А женщина смотрела на верхушки деревьев, и на лице ее блуждала непонятная отрешенная… улыбка.

Наташу эта улыбка поразила.

«Впрочем, у людей это бывает по-разному, — подумала она, — мысли горестные, а глаза добрые, и наоборот…»

ПАЛАЧ

Конечно, адвокат осознавал всю безнадежность своего положения. Конечно, он уже сдался. Но почему бы не хлопнуть дверью на прощание, тем более что ему предоставлялось ответное слово? На этот раз его никто не будет перебивать, не имеют права.

Он не стал хаять работу следствия, обвиняя его в нечестности и давлении на свидетелей и подозреваемых, — слону дробина, разумней было бы просто промолчать. Но Бобков бросил суду вызов, правда, без особой веры в то, что этот вызов кто-нибудь примет и вообще отнесется к нему серьезно.

— До недавнего времени я тоже считал, что мой клиент совершил эти тяжкие преступления, — распрямившись в полный рост, негромко начал он, — и старался найти смягчающие вину обстоятельства. Но смягчающих обстоятельств было мало. Можно даже сказать, что их не было вовсе… Прямо какой-то злой гений. Это-то меня и смутило. Не как юриста, а как, простите, человека. Я начал сомневаться в причастности Григория Чернова к убийствам и теперь с непоколебимой твердостью могу заявить: он невиновен!

Его голос был тут же заглушен возмущенными репликами, и Нине Ивановне пришлось вмешаться. Она призвала собравшихся к спокойствию.

— Я заявляю, — дождавшись, пока в зале установилась звенящая тишина, продолжал Бобков, — что мой подсудимый невиновен. Да-да, вы не ослышались. Именно — не-ви-но-вен!.. Правда, с одной оговорочкой… Он невиновен в том случае, если убийства были совершены пятого апреля, на чем настаивает следствие. На мой же взгляд, убийства были совершены не раньше чем восьмого апреля. — Он выдернул из папки листок бумаги. — Это ответ на мой запрос в Росгидрометцентр. Здесь черным по белому написано, что пятого апреля на территории Москвы и всей Московской области стояла сухая, безоблачная погода. Свидетель же Величко утверждает, что в день, когда к Чернову приехали двое мужчин, прошу заметить, что она не опознала их по фотографиям, шел сильный снег. Так вот, после продолжительной оттепели снег действительно повалил, но не пятого, а восьмого апреля!..

Самулейкина со скучающим видом взирала на адвоката, подперев подбородок рукой, отчего по ее шее расползлись складки.

А Наташу будто током ударило. Явная же ошибка! Грубая ошибка! Ошибка, которая может повернуть все дело вспять. Впрочем, через мгновение она себя успокоила — это всего лишь показания старушки, она могла что-то напутать. Какая разница: шел в тот день снег или нет? Были же другие свидетели, тот же инспектор ГАИ, которые видели Чернова воочию. И никто из них про снег не говорил.

— Вот и еще одна улика. — Бобков приблизился к судейскому столу и положил на него пухлую тетрадь в кожаном переплете. — Это журнал десятого «А», класса, в котором учился сын моего клиента, Антон Чернов. Откройте любой предмет, и вы лично сможете убедиться, что третьего, четвертого и пятого апреля парень присутствовал на уроках.

Самулейкина открыла журнал и убедилась, да, присутствовал. Но это ее нисколечко не смутило.

— Вы сами не так давно окончили школу, — тихо сказала она. — И не вам объяснять, что чаще всего отсутствующих отмечает староста.

— Не понимаю… — так же тихо сказал Бобков.

— Чего же тут непонятного? Староста просто не отметила, не поставила галочку или плюсик. Ученическая солидарность.

Веский довод, веский. И Бобков его проглотил, он не нашелся, что ответить.

Он говорил еще минут пятнадцать, настаивая на том, что убийства были совершены в другой день, и в связи с этим в конце своего выступления потребовал вернуть дело на доследование.

Нина Ивановна даже не дала возможности залу возмутиться, отвергнув это требование раз и навсегда.

— Не вижу для этого оснований! — громко сказала она и, пальчиком поманив к себе адвоката, томно прошептала ему на ухо: — Ты еще слишком маленький…

— Что? — вздрогнул Бобков.

— Ты еще слишком маленький… — загадочно улыбаясь, повторила Самулейкина.

Парень так и не понял, что она хотела этим сказать. Пожав плечами, он вернулся на свое место и начал складывать в папку бумаги.

Подсудимым предоставили последнее слово.

Ярошенко произнес целую речь, суть которой сводилась к тому, что «он больше не будет».

Леонтьев выказал надежду, что суд примет во внимание все смягчающие его вину обстоятельства и приговор будет справедливым. Калинин лепетал что-то бессвязное и, казалось, сам не понимал, что говорит.

Чернов же встал, распрямил плечи, обвел зал тяжелым взглядом и, не проронив ни звука, вновь опустился на скамью.

— Суд удаляется для вынесения приговора! — объявил секретарь, и зал зашумел, засуетился, загремел креслами, затопал сотнями ног к выходу.

Подсудимых быстро уводили в маленькую дверцу, которая вдруг открылась в стене.

— А когда приговор-то? — ни к кому конкретно не обращаясь, осведомился корреспондент «Московского комсомольца», тот самый, что затерзал Наташу своими дурацкими вопросами перед первым днем заседания.

Ему не ответили. Он опять повторил свой вопрос, громче и настойчивей. Но судьи уже в зале не было, а вслед за ней скрылась и секретарь.

Единственной, кто мог удовлетворить его любопытство, оставалась Наташа. На ее беду, она замешкалась и упустила момент, когда можно было незаметно проскользнуть мимо корреспондента.

— Я не знаю, — сказала она.

— Ну хотя бы приблизительно?

— Даже приблизительно не знаю. Может, день. Может, два.

— Скажите, а как вы расцениваете ход следствия?…

— До свидания, — резко оборвала его Наташа. — Нет-нет-нет, на интервью не рассчитывайте… Я устала…

Она зашагала по направлению к судейской комнате и уже взялась за ручку двери, когда услышала за своей спиной:

— Вы же палач!..

Она обернулась. В зале никого не было.

…Нина Ивановна громко прихлебывала из блюдца чай. В другой руке она держала фигурный глянцевый пряник, стремительно уменьшавшийся после ее голодных укусов — ну вылитая купчиха.

Наташа сидела напротив, склонив голову набок. Терпеливо ждала, что скажет ей Самулейкина. Она должна была узнать это сейчас, чтоб не нервничать.

— Сильно, сильно, — справившись наконец с пряником и сполоснув руки под струйкой из самоварного краника, сказала судья. — Все тебя слушали с открытым ртом.

— Правда? — смущенно «удивилась» Наташа.

— Известия, — пошутила Нина Ивановна, но сразу приняла серьезный вид. — Насчет Ярошенко и этих двух сержантиков ты, пожалуй, перегнула палку. Я бы сержантикам и условно дала… Но по Чернову ты прошлась в самый раз.

— Значит?… — Наташа даже не успела спросить, как Самулейкина опередила ее с ответом:

— Да, однозначно. Видно же — ублюдок… «Вышка» сама напрашивается. Так что иди, Наталья Михайловна, отдыхай.

— А вы?

— А у меня здесь еще…

Сказать, не сказать? Нет, не годится еще Клюева в подружки.

— …дела кой-какие остались.

Наташа уловила в ее голосе жеманные нотки, и взгляд ее невольно упал на маленький, примостившийся под окном диванчик. Диванчик был застелен белой простыней и накрыт одеялом.

Наташе стало неловко.

— Всего доброго, Нина Ивановна.

— Всего доброго, дорогая.

Для того чтобы оказаться на улице, надо было опять пройти через зал. Наташины шаги звучали в пустом помещении как-то непривычно гулко. Скамья подсудимых была пуста…

Под столиком Бобкова поблескивала какая-то бумажка. Наташа нагнулась, подобрала ее, поднесла к глазам. Это был ответ на запрос из Росгидрометцентра.

«…Сухая, безоблачная погода…»

И Наташа вздрогнула, как вздрагивают, внезапно вспомнив, что оставили сумку в вагоне метро, а на самом деле она спокойненько болтается на плече.

Часть III

ТЕАТРАЛЬНАЯ МАСКА

ЗОРРО

— Да не волнуйтесь вы так, не волнуйтесь. — Капитан изображал на своем лице сочувствующее понимание. — Все будет хорошо, потерпите…

— Но как же?… — сжимал кулаки Чернов. — Прокурор потребовала… Она потребовала…

— Знаю, знаю, все знаю, — мягким взмахом руки прервал его капитан. — Прокурор потребовала, а судья все решит, как надо. Григорий Михайлович, обижаете… Мы свои обещания держим. Уже и номерок люкс для вас подготовили, так сказать, для отбывания срока. С телевизором, а? Давненько «ящик»-то не смотрели? — И тут же добавил: — Я не шучу.

«Может, еще и биде в камере установят со спутниковой антенной? Нет, так не бывает… Они хитрят. Они что-то скрывают».

— Только попозже, попозже, не сейчас, — будто прочел мысли Чернова капитан, и его седеющие брови нахмурились. — Тут перестановочки неприятные происходят… Тут распоряжение издали, не слышали?

— Нет. Откуда?

— Да вы присаживайтесь, кофейку попьем. — Капитан врубил в розетку штепсель электрического чайника. — Так вот — об указе… Я хочу, чтобы вы все знали, чтобы верили нам…

— Да я и так…

— И все же, чтобы для вас это не оказалось неожиданностью… — Капитан задумчиво выдул пузырек из жвачечки, тот лопнул и размазался по его носу. — В общем, мы не сможем видеться какое-то время… — Он улыбнулся. — Надо же, как любимой девушке на свидании говорю.

— Почему?

«Вот-вот, начинается. Сейчас отыщет предлог, чтобы руки умыть…»

— Так вот — распоряжение, — вздохнул капитан отколупывая с носа остатки жвачки. — Наше учреждение переходит к другому хозяину, Лефортово возвращается к Комитету безопасности. Ну и соответственно люди новые приходят. А старые… Посмотрите, вскипел?

— Я не понимаю… — Чернов словно прирос к дивану.

— Меня переводят в другое место, — объяснил капитан.

— А Андрюшу?

— Его уже, с сегодняшнего дня… Вот так.

— А как же номер люкс?

— Какой номер?… Ах да… Ну, это не проблема.

— Вы обещал и, что будете со мной откровенны…

— Это все, что я пока могу сказать. — Капитан приподнял крышку чайника. — Как долго… А впрочем, куда нам с вами спешить, Штопор?

— Меня расстреляют?

Григорий задал этот вопрос без дрожи в голосе, сухо и спокойно, вроде «который час?».

— Бросьте, Штопор, бросьте, никто вас… — Капитан повернулся к Чернову спиной и посмотрел в окно, выходившее на тоскливый тюремный двор. — Опять этот снег… Новый год скоро… Помните, как в том анекдоте? Зек возвращается с допроса и говорит своему дружку: «Поздравляю с новым годом!» А тот ему: «Ду-рак совсем, июнь же на дворе!» А этот…

Тут рассеянный взгляд Григория остановился на приоткрытой дверце шкафчика-пенала, в котором хранились чашки, блюдца, ложечки, салфеточки — словом, все необходимые для чаепития принадлежности. И в крошечной щелке, в отблеске неверного оконного света, был виден краешек коричневой кожаной кобуры…

Что это? Опять проверка? Похоже… Капитан будто специально отвернулся… Провоцирует?

А если нет? Если дверца шкафчика приоткрылась случайно? Если седовласому даже в голову не приходит, что я могу заметить, а уж тем более воспользоваться?…

А ведь это шанс. Пусть иллюзорный, но единственный и неповторимый. Или сейчас, или никогда…

Капитан явно темнит, ему что-то известно. Что-то такое, что мне, Чернову, нежелательно… «Приходят новые люди…» Получается, что стукачом воспользовались, поимели во все дыры, а теперь вышвыривают, как старую, прогнившую половую тряпку?

Двум смертям не бывать…

— …смеется. «Нет, — говорит, — это тебе еще один год к сроку добавили».

Штопор молчал.

— Вам не смешно? — разочарованно спросил капитан. — Впрочем, анекдотец-то с бородкой.

За его спиной послышался короткий щелчок. Он обернулся. И застыл. И рука его непроизвольно потянулась к поясу. И он запоздало вспомнил, что кобуры на поясе не было…

— Вы с ума сошли?

— Наверное… — пожал плечами Григорий.

— Положите на место… — Капитан все еще стоял у окна, не в силах тронуться с места. — Немедленно положите. И не надейтесь…

— На что?

— На то, что вы сможете сбежать…

— А я, если честно, и не надеюсь.

— Тогда положите! — уже потребовал капитан, вытягивая вперед раскрытую ладонь. — И я никому об этом не скажу. Дайте его сюда.

— Назад… — тихо сказал Чернов. — Стой где стоишь… Или нет… Сядь сюда, на стул…

— Пистолет не заряжен.

— А чего ж ты тогда боишься?

— Я не боюсь… — Капитан опустился на краешек стула с такой осторожностью, будто он был заминирован. — Я не хочу, чтобы у вас возникли неприятности… Это глупо, Штопор. Очень глупо.

— Значит, не заряжен?

— Нет…

— Может, проверить?

— Не надо!.. — невольно отшатнулся капитан.

— То-то я смотрю, — улыбнулся Григорий, — что затвор плавненько так откатился к запястью и вернулся на место. Патронник-то уже полон…

— Это глупо, — повторил капитан.

— Глупо — в твоем положении звать на помощь, — наставительно заметил Чернов. — Сразу предупреждаю, я выстрелю, мне терять нечего…

— У меня жена и ребенок маленький.

— У меня тоже.

— Что ты хочешь? — Тоненькая струйка пота поползла по выбритой до синевы щеке капитана. — Это все бессмысленно и бесполезно…

— Для начала нужно сделать так, чтобы нас никто не побеспокоил. — Продолжая держать седовласого на мушке, Григорий подскочил к двери и повернул рычажок замка. — А теперь…

«А что теперь? Я даже не знаю, где нахожусь…»

— …Теперь мы почаевничаем и поговорим о том о сем. Пожевать чего-нибудь не найдется? Я голоден, как черт.

— Там, в шкафу, печенье… — выдавил капитан и опять занудил свое: — Это глупо.

— Тебя как звать, умник? Давно спросить хотел.

— Герман…

— Очень приятно, но руки не подам, ладно? — зло усмехнулся Григорий. — Без обид.

За окном вечерело. И печенье было съедено, и вода в чайнике иссякла. Капитан сидел на диване, покорно сложив руки на коленях. Ну первоклассник, едрит его!.. И куда только подевались его ирония, цинизм и пренебрежительность во взгляде?

— Так кто на меня катит? — в который раз спрашивал Григорий.

— Я не знаю, — в сотый раз отвечал Герман. — Я ничего о твоем деле не знаю. С нами связался следователь Порогин. Ему понадобился надежный осведомитель, раскрутить какого-то урку. Вот… Посоветовал использовать для этой цели тебя.

— И все?

— Он обещал обо всем договориться с прокурором и судьей, чтобы тебе скостили срок. Теперь все…

— А фотография моей жены откуда?

— Порогин дал…

— Так, допустим… — Чернов в задумчивости прошелся по комнатушке. — Но почему тогда прокурор все-таки…

— Я не знаю, — опередил его с ответом капитан. — Я вообще здесь больше не служу, я должен буду передать тебя тем, кто появится на моем месте.

— Тебе этого делать не придется, — успокоил его Григорий, — потому что ты меня сейчас выведешь отсюда.

— Как? — вспыхнул Герман. — Каким образом?

— Думай, дружок, думай. — Чернов оседлал стул, оперевшись грудью на спинку. — Я так понимаю, что времени у нас в обрез… Поторопись, будь уж любезен.

— Это нереально, — не раздумывая, выпалил капитан. — По дороге к выходу десятки пропускных пунктов. Все двери спаренные, открываются с расстояния, автоматически. Если одна дверь открыта, другая блокируется.

— Но я ж тебя в заложники возьму…

— Тебя грохнут, и меня вместе с тобой. Тут такие фокусы не проходят.

— А если? — Григорию пришла в голову безумная идея. На первый взгляд безумная. — Охранники знают тебя в лицо?

— Знают… — Герман о чем-то начал догадываться, и это «что-то» ему сразу не понравилось. — Забудь.

— А ну раздевайся, — приказал ему Чернов. — Давай-давай, скидывай манатки, да поживей!..

Они вышли в коридор. На Григории трещала по швам форма капитана внутренних войск, все-таки он был поплотней Германа, пошире в плечах, и вообще. Особенную неприятность доставляли ботинки на три размера меньше… Но ничего, стерпится. Думать ли сейчас о каких-то мозолях?

Герман ковылял чуть впереди, ощущая позвоночником жгучее прикосновение пистолетного ствола.

Он был в штатском, в тех самых потрепанных джинсах и молодежной клетчатой рубашке — Чернов обнаружил их аккуратно сложенными на одной из полок в шкафу.

Тогда Григорий еще заподозрил капитана в том что от ведь мог водить его за нос насчет распоряжения, насчет неожиданного перевода на другое место и полнейшего незнания подробностей судебного процесса. Как же так? Что, в первую очередь, делает человек, увольняясь с работы? Собирает вещички. А они, родимые, лежали себе спокойненько… Но подозрение это не задержалось, пролетело мимо.

Они повернули за угол. Впереди маячила решетчатая дверь. Это был первый пост. Сердце Чернова екнуло и провалилось куда-то в желудок.

Из стеклянной будочки на них смотрела веснушчатая мордашка молоденького солдатика.

— Открывай, Симыч! — гаркнул Герман. Солдатик нажал на невидимую кнопку, прозвучал электрический сигнал, и дверь приотворилась.

— Вот, Симыч, знакомься, — капитан явно переигрывал, его вальяжность была безмерно преувеличена, но Симыч этого не замечал, — товарищ Чернов, передаю ему дела.

— Здравствуй, служивый, — вымучил улыбку Григорий.

— Здрасьте, виделись уже. — Солдатик равнодушно взглянул в его сторону.

— Вот и славненько, — по шажочку, по шажочку двигался Герман вдоль конторки, прикрывая собой правую руку беглеца, через которую как-то неестественно был перекинут плащ. — Да-да, увольняюсь. Верней, увольняют, ага. Ну бывай, Симыч. Дверку-то открой, а?

— Где это мы с ним виделись? — облегченно выдохнув, спросил Григорий, когда они отдалились на безопасное расстояние от будки.

— Да это он так просто, спутал тебя, — пожал плечами капитан. — Знаешь, сколько здесь людей за день проходит? Всех и не упомнишь…

А про себя подумал: надо же, гад, даже удостоверение не проверил!

— Мы хоть в какую сторону?

— В правильную, Штопор, в правильную… Но ты учти, что перед самым выходом будут проверять документы, при всем желании не отвертишься.

— Учту, — мрачно кивнул Чернов.

— У меня жена и маленький ребенок, — напомнил Герман без особой надежды на то, что этому напоминанию внемлют.

Они шагали по нескончаемым лабиринтам гигантского здания, поднимались по забранным решетками лестницам, затем спускались, после чего поднимались вновь… Если бы Чернову пришлось искать дорогу к выходу, он бы точно заблудился.

Два следующих поста были пройдены без задержки — легенда о «новеньком» и его «наставнике» срабатывала на все сто и открывала зеленую улицу. А вот перед четвертым Германа вдруг- заколотило.

— Я его не знаю… — Перепуганное лицо бедняги так переменилось в цвете, что теперь почти сливалось с сизой стеной.

— Кого не знаешь? — заторможенно соображал Григорий.

— Пацана этого не знаю… Утром другой был. А этого… Нет, не знаю… Очком чую, не пропустит он…

— Который час?

— Без пяти шесть, — вскинул капитан к глазам левое запястье.

— А если во двор? Можно отсюда как-нибудь…

— Что толку? — Глаза Германа начали излучать лихорадочно-панический блеск. — Там же ворота… Народу уйма… Обоих пристрелят…

Чернов молчал, по его скулам бегали желваки.

Мимо них неторопливо прошествовал конвоир, подталкивая перед собой заключенного.

— Привет, Гер, — кинул он на ходу. — Чтой — то ты какой-то болезный?

— Озоновая дырка над головой пролетела, — отшутился Герман. — Как служба-то?

— Как видишь, потихонечку. — И конвоир продолжил свой путь.

— Веди, — решительно заявил Чернов.

— Куда? Во двор? простонал капитан. — Это же в другую сторону… Возвращаться надо…

— Быстрей. У нас всего пять минут.

— Почему пять минут? — не понял Герман, но вновь почувствовав пистолетный ствол (на этот раз животом), спорить не стал.

Лестница в тюремный дворик находилась в противоположном крыле. Добрались до нее без осложнений, мальчишки-охранники лишь посмеивались (мол, дурные эти офицеры, вечно они что-нибудь забывают) и, отпирая двери, говорили вслед:

— Голову только не забудьте…

Солдатский юмор. Хоть бы один придумал что-то новенькое, пооригинальней. Да куда там…

Свежий морозный воздух с болью ворвался в легкие, аж дыхание перехватило. Чернов быстро накинул на себя плащ, сунул пистолет в карман.

— И что теперь, Зорро? — то ли от холода, то ли от нервного возбуждения клацал зубами Герман. — Что ты там надумал, стратег гребаный?

И все-таки кое в чем старик Фоменко не лгал. У груды мусорных баков мирно пожевывала удила сухобокая кобылка… Старушка совсем, лет двенадцать, не меньше…

— Ах, милая моя… — вырвалось у Чернова.

Кучер, безвозрастный мужичишка, сидел на корточках у переднего колеса телеги и, зябко кутаясь в тулуп, орудовал гаечным ключом, то и дело приговаривая:

— Эх, мать-перемать… Эх, едрит-колотит…

В отличие от капитана, который в любой момент готов был забиться в истерическом припадке, Григорий, наоборот, с каждой минутой успокаивался.

Они стояли посреди пустынного тюремного дворика-колодца, и, странное дело, никто на них не обращал никакого внимания, никто не кричал: «Эй, вы! Какого вам здесь надо?» В желтоватом свете прожекторов кружились снежинки. Тишина, мир и покой…

Метрах в тридцати от них, у огромных железных ворот, пританцовывал парнишка в камуфляжке, нежно прижимая к груди автомат. Он удивленно поглядел на Германа, верней, его странное, явно не по сезону, одеяние и, хмыкнув, продолжил свою незамысловатую пляску.

— Иди передо мной, — шепнул Чернов. — Лошадку видишь?

Герман не заставил себя упрашивать. Передергивая плечами, он засеменил к телеге.

— Дедуль, какие-то проблемы? — деловито осведомился Григорий. — Помощь нужна?

— Да вишь, колесо, едрит его налево, — не поднимая головы, пожаловался мусорщик.

— У-У-У, серьезная поломка, — протянул Чернов.

На самом деле он даже не смотрел на колесо. Его пытливый взгляд был устремлен на лошадушку, милую добрую лошадушку, поводящую ушами и издающую такой нежный и трогательный «фырк»…

— Мой приятель вам быстро все починит.

— Я? — ошалел Герман.

— Ты, — одними губами прошелестел Григорий. — Возьми у него ключ.

— Дайте мне ключ, я попробую… — Капитан опустился на корточки рядом с кучером.

— А вы пока распрягите коня, — распорядился Чернов.

— Зачем распрягать-то?… — захлопал глазами мужичок.

— Надо телегу на бок завалить.

— Точно! — воодушевленно воскликнул мусорщик. — На бок, как же я сразу…

— Эй, что там у вас происходит? — вдруг окликнули их от ворот.

— Все нормально, милок! — сложив ладони рупором, прокричал в ответ кучер. — Поломка небольшая! Щас справим!

— А сколько лет вашему коню? — начал непринужденную беседу Григорий, пока кучер возился с подпругами.

— Кобыла это, чтоб ей пусто…

— Что ж вы на нее так… — укоризненно покачал головой Чернов.

— А чего мне с ней, дохлятиной, якшаться?

— А сколько ей?

— Тринадцать…

«Почти угадал!..»

— Как ее по имени-отчеству?

— Дунька она…

— Дуняша… — Григорий обхватил ее длинную морду, притянул к себе. Она не сопротивлялась, а, напротив, льнула, почувствовав добро. Теплая… — Бегает-то быстро?

— Какой там!.. Я ж говорю: дохлятина!

«Ошибаешься, дружок… Ты просто язык общий с Дуняшей найти не можешь. Ты черствый и жестокий. И она тебя за это не любит. А если ее попросить хорошенечко, шепнуть на ушко что-нибудь ласковое. Сможет… Еще как сможет…»

И Григорий действительно потянулся к ее уху, зашептал. Она слушала его завороженно и даже, казалось, затаив дыхание. А потом… потом утвердительно кивнула…

— Вот и хорошо, — улыбнулся Чернов. — Только не подведи меня…

— Отцепил, чтоб ее… — Кучер поднял вверх деревянную дугу. — А теперь навалимся, братцы!.. — И он схватился за край телеги.

Герман выжидающе смотрел на Григория, а тот… Как бы это объяснить получше? Чернов никогда не бил людей в спину, подло, исподтишка… А тут не было другого выхода. Он должен был ударить. Один раз. Но не насмерть. Нужно только оглушить. Чтобы кучер не помешал, не заголосил…

Он размахнулся и ткнул рукоятью пистолета по темечку. Даже не вскрикнув, мусорщик в мгновение обмяк, ноги его подкосились, а вот руки никак не желали отпускать деревянный бортик. Так и замер в этой странноватой, неестественной позе.

— Ты убил его… — прорычал капитан. — Ты убил… Теперь уж точно «вышка».

— Нет-нет, он жив, — уговаривал себя Чернов. — Он просто потерял сознание. Он жив… — И, вырвавшись из секундного оцепенения, приказал Герману: — Влезай на нее, быстро!

— Я не умею…

— Встань на телегу, я тебе помогу!

Тот был уже в таком обмороженном состоянии, что согласился бы на любое безумие. Ухватившись скрюченными пальцами за гриву, он оперся одной ногой о телегу, а другую перекинул через Дуняшу.

— Крепко сидишь?

— Вроде… — Герман тупо уставился на гаечный ключ, который до сих пор держал в руке. И как он забыл про него, не пустил в ход? Но теперь было уже поздно.

— Эй, я не понял! Это че такое, а? А ну назад! — Держа автомат навскидку, им навстречу бежал охранник.

— Пацан, не суетись! — улыбнулся ему Григорий, выглядывая из-за плеча посиневшего от холода капитана. — Мы же свои! Просто на лошадке решили покататься!

— Я вам дам — покататься! — Парнишка щелкнул предохранителем. — Оба слазь, живо! Стрелять буду!

Только сейчас он увидел лежавшего в отрубе мусорщика, и нижняя челюсть его медленно отпала. Весь ужас создавшейся ситуации усугубляло маленькое черное отверстие, направленное ему в лоб.

— Брось автомат, — грозно приказал Чернов. — Иначе я тоже буду стрелять. Посмотрим, кто из нас ловчей.

— Слышь, ты, он не шутит, — разлепил губы Герман. — Это очень плохой человек. Он взял меня в заложники…

— В залож… — Солдатик осекся.

В такие переплеты ему еще попадать не приходилось. Раньше все было тихо — мирно, никаких ЧП, и вдруг… От неожиданности он совершенно растерялся, но автомат не бросил.

— Открой ворота.

Парень не двинулся с места.

— Слышишь, служивый? Ворота открой!..

Лишь выстрел в воздух привел солдатика в чувство. Повернувшись на каблуках, он понесся к КПП с истерическим криком:

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

Держа пистолет в вытянутой руке, Чернов пустил лошадь шагом вслед за ним. Дуняша оказалась на удивление понятливой. А какой смелой! От выстрела даже не вздрогнула!

— Кто стрелял? — Из каменной будки вынырнула дородная мужская фигура. — Рядовой Бульбец, что там у вас происходит?…

— Рыпнешься, схлопочешь пулю в лоб!.. — не дав ему опомниться, закричал Григорий. И как бы в подтверждение своих слов, несколько раз пальнул лейтенанту под ноги. — Отворяй ворота!

Все-таки в мирное время мало кому хочется погибать дуриком. И лейтенант, попятившись к будке, совсем по-детски залебезил:

— Я открою… Я обязательно открою…

«А может, они еще не поняли, что это побег? — мелькнуло в голове Чернова. — Точно, не поняли!.. Думают, что пьяные офицеры развлекаются…»

— Брось автомат! — Он приставил пистолет к виску Германа. — Я ему мозги вышибу! Брось!

Солдатик смотрел на него с суеверным ужасом и только тупо качал головой из стороны в сторону.

Из-за ворот послышался требовательный автомобильный сигнал — «воронок» доставил новый груз.

В этот момент у Дуняши что-то захрипело внутри. Тяжело ей, бедняжке.

«Боливар не выдержит двоих», — почему-то вспомнилось Чернову.

— Значит, так, — зашептал он на ухо Герману. — Как только выберемся отсюда, сразу прыгай. Усвоил?

— Сразу прыгну… — сдавленно пообещал капитан.

Ворота медленно отъезжали в стену. Слишком медленно.

— Приготовься, милая… — Григорий натянул поводья и, дождавшись, когда спасительная щель вырастет до таких размеров, чтобы через нее могла пройти лошадь, воскликнул: — Н-н-но! Пошла! Пошла!

На какое-то мгновение их ослепили яркие фары грузовика. Дуняша робкой рысью прогарцевала вдоль его правого борта, и Чернов не без удовольствия успел заметить, как вытянулась физиономия водителя.

— Стреляй! Стреляй в них! — Вывалившийся из будки лейтенант набросился на солдатика. — Это же побег!

— Прыгать? — оглянулся Герман.

— Давай… — И Григорий помог ему, сильно толкнув в спину.

А солдатик вскинул автомат и готов был уже пустить очередь, но вместо лошади увидел перед собой тупое рыло «воронка».

— А теперь потерпи, — Чернов подался всем телом вперед. — Будет немножко больно…

У каждой лошади есть такое потаенное местечко, по которому цокнешь каблуками (не ударишь, не ткнешь, не надавишь, а именно цокнешь), и — будь она хоть дряхлая, хоть слепая, хоть о трех ногах — понесет так, что ветер в ушах зазвенит.

И Григорий цокнул.

И Дуняша понесла, опрометью, не разбирая дороги.

— За ним! В погоню! — сорванным голосом верещал Герман, тяжело поднимаясь с заснеженного асфальта. — Что же вы стоите, идиоты!!!

— Вон он! — послышалось из-за «воронка». — Белая рубашка светится! Пали, пали!

— Я капитан Куницын! — замахал руками Герман. — Я капитан Куницын!

Грохнула автоматная очередь, но Чернов ее уже не слышал. Приникнув щекой к гладкой лошадиной шее и крепко зажмурившись, он думал только об одном — как бы удержаться. А Дуняша промчалась через дорогу (на счастье, светофор секундой ранее переключился на «красный», и плотный автомобильный поток замер), заскочила в подворотню дома напротив, перепрыгнула через огораживающий детскую площадку заборчик, сшибла ни в чем не повинного снеговика, затем, едва касаясь копытами земли, пролетела по пустынной улочке и, оказавшись в скверике, вдруг угомонилась, сбавила шаг, видимо, только сейчас почувствовав неимоверную усталость.

— Хорошая моя… — Чернов разлепил глаза. — Ты спасла меня… Спасла…

Теперь оставалось только спрыгнуть, ударить ладонью по лошадиному крупу и в последний раз прокричать:

— Н-н-но!!!

Григорий прошел дворами несколько кварталов, вышел к дороге, вскинул руку. Остановился первый же частник.

— Сколько? — привычно буркнул водитель после того, как услыхал адрес.

Рука Чернова сжимала рукоять пистолета.

Он совершил почти невозможное, и теперь прокалываться на таком пустяке? Но и рисковать нельзя… Нельзя…

— У меня нет денег.

— Что, и в Москве военным не платят? — сочувственно покачал головой шофер.

— А где им платят? — нашелся Григорий.

— Ладно, влезай, — после недолгого раздумья сжалился над нищим капитаном водитель. — Если уж правительство армии не помогает, то кто же тогда поможет? Правильно говорю?

Только держать себя в руках, не позволять себе расслабиться, распустить нюни! Все телячие нежности потом — не сейчас!

— Ни слова, Катя! Ни слова! — закричал он с порога. — Только деньги и теплую одежду, ничего больше!

— Гриша… — Казалось, Катюша вот-вот потеряет сознание. Полными слез глазами она смотрела на него, как на привидение. И не верила.

— Гришенька…

— Никаких вопросов, мать! Быстро! Деньги и теплые вещи!

— Батя? — Из своей комнаты выглянула растрепанная голова сына. — Тебя отпустили?…

— Вы можете хотя бы раз в жизни сделать то, о чем я прошу? — сорвался Чернов. — Если через минуту мы не уедем, то… то… Нас здесь и похоронят!..

ПОТЕРЯННЫЙ КАВАЛЕРИСТ

Звонок раздался посреди ночи.

Некоторое время Наташа не могла разобрать, снится ли он ей или же телефон трезвонит на самом деле.

Потом она резко подскочила в кровати и поглядела на мигающее красными цифрами электронное табло будильника: 03.16…

— Что случилось? — спросонья пробормотал Виктор, переворачиваясь на другой бок. — Кто там?

— Не знаю…

Наташа впрыгнула в тапочки и скользнула к телефонному аппарату. В темноте она не сразу нашарила трубку.

— Алло, Клюева слушает.

— Наталья Михайловна? У нас плохие новости…

— Кто говорит?

— Дежурный Вовсенко. Мне дали ваш телефон и сказали, чтобы срочно предупредил…

— В чем дело?

— Побег. Из Лефортова бежал заключенный Чернов. Знаете такого?

— То есть как — сбежал?!

— А вот так. Есть опасения, что он может начать мстить должностным лицам, которые так или иначе причастны к его делу. Вы меня слушаете?…

— Да… да, — пробормотала Наташа, морщась.

Голос в телефонной трубке казался ей продолжением нелепого и кошмарного сна.

— Мы уже отправили машину домой к Самулейкиной. Это судья…

— Да…

— Ее вместе с семейством перевезут в безопасное место, а потом транспорт заедет за вами.

— Вы считаете, это настолько серьезно?…

— Береженого, как говорится, Бог бережет, — откликнулся Вовсенко. — Этот Чернов — он ведь зверь просто. Его даже контролеры в тюрьме побаивались, а уж они-то повидали всякого!..

— Понятно.

— Будьте готовы. Я думаю, минут через сорок машина будет у вас.

Наташа положила трубку и несколько мгновений стояла молча, пытаясь привести в порядок мысли.

Чернов бежал.

Все верно. Она что-то похожее предчувствовала… Хотя была убеждена, что из Лефортова и мышь не улизнет незамеченной, не то что опаснейший преступник, убийца.

Дежурный не рассказал ей об обстоятельствах побега…

«Боже мой, наверняка Чернов оставил после себя несколько трупов охранников».

Дрожа всем телом, Наташа метнулась к кровати и принялась трясти за плечи мужа.

Виктор слабо отбрыкивался, не открывая глаз.

— Витя!.. Просыпайся же! Скорее. Нам надо собираться!..

Он словно не слышал.

— Ой, Таточка, — бубнил он, — я же сплю… давай в другой раз. Еще очень рано… Я хотел выспаться. Оглянувшись, Наташа схватила вазочку с хилыми зимними цветками и перевернула вместе с водой на голову мужа.

Он так и подскочил, отплевываясь и отряхиваясь, и принялся растирать опухшие глаза.

— Ты что, с ума сошла?! — завопил он. — Ты же меня облила!.. Сумасшедшая!..

— Слушай внимательно, — резко проговорила Наташа, — у меня большие неприятности. Мы должны быстро собрать вещи, самое необходимое. Через полчаса за нами заедет машина.

— Какая машина?… Что за фокусы?

— Ты еще помнишь, что у тебя есть дочь? Так вот, хотя бы ради нее: приди в себя, сосредоточься и делай то, что я тебе говорю.

— Но ты можешь объяснить или нет?… — обиженно надул губы Виктор.

— Из тюрьмы бежал опасный преступник. Я просила для него смертной казни. Понял? Мне позвонили с работы…

— О Господи! — взвыл муж. — Только этого мне не хватало!.. Что у тебя за работа, черт побери!.. Ни днем ни ночью никакого продыха!..

Прозвенел звонок.

— Ну вот, — всплеснула руками Наташа, — так я и знала. Ты прямо как маленький ребенок!.. Одевайся быстрее. Они уже приехали. Буди Инну и горшок ее не забудь прихватить!..

Запахнувшись в халат, она направилась к входной двери.

В дверной глазок она увидала возле лифта мужскую фигуру.

Она повернула ручку замка и, уже отворяя дверь, с ужасом осознала, что вовсе не водитель Петя стоит сейчас на лестничной клетке.

Она сделала судорожное движение, но носок тяжелого ботинка уже вошел в проем между дверью и косяком, и кто-то с силой налег на дверь с противоположной стороны.

Наташа закричала — и в следующее мгновение оказалась отброшенной к стене, а Чернов, навалившись на нее всем телом, ладонью закрыл ей рот.

Она глядела на него расширившимися от ужаса глазами.

— Только тихо, — сказал Чернов, — не делайте глупостей, пожалуйста!..

Ногой он толкнул дверь, и дверь захлопнулась.

— Вы одна?

Наташа промычала нечто невразумительное.

— Это хорошо, — кивнул Чернов, — мне нужно с вами поговорить…

В следующее мгновение раздался звонкий удар, и Чернов пошатнулся.

Из-за его плеча Наташа увидела Виктора, сжимавшего в руках дощечку для резки хлеба. Должно быть, в любую другую минуту это было бы смешно до невозможности, но не теперь.

Чернов обернулся и, одной рукой продолжая принимать молодую женщину к стене, постарался прикрыться от нового удара.

Дощечка треснула и переломилась по всей длине.

— Звони в милицию!.. — только и успела крикнуть Наташа, но Чернов тяжеленным кулаком врезал Виктору в челюсть. Нелепо взмахнув руками, тот рухнул на пол.

Воспользовавшись моментом, Наташа оттолкнула Чернова и метнулась в комнату. Она захлопнула дверь прямо перед его носом и, с трудом попадая пальцем в отверстия диска, принялась накручивать 02.

— Алло? — раздалось на другом конце провода, но Наташа ничего не успела сказать.

Рифленое стекло в дверной раме лопнуло, не выдержав могучего удара, и рука Чернова, ухватив телефонный аппарат, запустила его в стену. Во все стороны брызнули осколки корпуса.

Прямо перед собой Наташа увидала тяжелые, словно топором вырубленные черты лица преследователя, и в голове мелькнуло: «Все, конец!..»

Она успела лишь подумать об Инночке, мирно спавшей в кроватке в соседней комнате: «Может, убийца пощадит хотя бы ребенка?…»

С этой мыслью она закрыла глаза и почувствовала, что ледяные ладони легли ей на плечи.

В следующее мгновение ее хорошенько встряхнули, и над ухом раздался сиплый голос:

— Очнитесь, очнитесь, я вам говорю!.. Я не собираюсь делать вам ничего плохого!..

Наташа открыла глаза.

Чернов внимательно глядел на нее, сжав руками плечи, но во взгляде его не было привычной звериной ненависти.

— Извините, что ворвался силой и разбил стекло и телефон, — торопливо проговорил Чернов, — но у меня не было выхода. Никто не должен знать, что я здесь. Сейчас я уйду, но прежде хочу, чтобы вы выслушали меня. Я бежал из тюрьмы… наверное, вам уже известно об этом. Мне нечего терять, но очень важно, чтобы вы знали: я невиновен! Я понимаю, что все улики против меня, есть свидетели, магнитофонная запись, — и все-таки ЭТО ДЕЛАЛ НЕ Я!!!

— Да-да, конечно… — пробормотала Наташа, пытаясь прийти в себя после неожиданного происшествия, — только не надо так волноваться…

— Вы не верите мне! — воскликнул Чернов. — Разумеется!.. Я и сам не могу поверить, что все это случилось со мной. Видимо, бывают и такие страшные совпадения. Никогда в жизни я не участвовал ни в каких бандах и, уж конечно, никого не убивал!.. Эта магнитофонная запись — она целиком сфабрикована. Я и вправду говорил нечто подобное, но речь шла о моем коне, сломавшем голень после неудачного прыжка через барьер, а не о людях!.. Вы слышите меня?! — в отчаянии крикнул он.

— Не волнуйтесь… я слышу…

— Мне пришлось взять чужую вину на себя, потому что мне угрожали… мне и моей семье… А у меня сын. Вы ведь понимаете, что это значит, у вас ведь тоже есть ребенок!..

Наташу вновь пронзил животный страх, но, взглянув на Чернова, она поняла, что эти слова — вовсе не угроза, а просьба осознать весь ужас положения, в котором он оказался.

Не похоже было, чтобы Чернов лгал.

Разве стоило ради этого, рискуя жизнью, пробираться к ней домой, понимая, что погоня висит на хвосте и преследователи вот-вот появятся на пороге?…

— Если вы невиновны, зачем же в таком случае бежали из тюрьмы, вместо того чтобы доказать на суде, что произошла ошибка? — спросила она.

— А что мне оставалось делать? Вы же понимаете, что меня должны расстрелять. Кто будет слушать мои объяснения, если и факты и люди — все свидетельствует о том, что главарем этой шайки был именно я!..

— Но бегство — не выход!..

— Я должен спрятать свою семью там, где ее никто не сможет обнаружить. Тогда у меня будут развязаны руки. Вот увидите, я смогу доказать, что чист. Мне очень важно было сказать вам об этом в лицо, потому что я знаю, что вы думаете обо мне, и не хочу, чтобы вы так думали. А теперь — я должен уходить…

— Постойте, — в замешательстве проговорила Наташа. С одной стороны, речь Чернова вновь заронила в ее душе зерна сомнений, с другой — она понимала, что должна любыми средствами задержать беглеца, пока не объявится водитель посланной за нею машины и не скрутит его, — постойте… Я ведь таки не спросила у вас…

— После! — оборвал ее майор. — Запомните такую фамилию: Никифоров. Именно с ним я говорил о Додоне… ну про то, как я его пристрелил. Он ветеринар. Может, он и знает что-нибудь…

Широким шагом он прошел в коридор и, подняв недвижное тело Виктора, уложил на кушетку, заботливо поправив подушку под головой.

— Он сейчас очнется, — сказал Чернов, — удар был несильный. С ним все будет в порядке. Извинитесь за меня перед супругом. У меня не было иного выхода… Прощайте! Что бы ни случилось, не думайте обо мне дурно. Помните: я не виноват, кто бы что ни говорил!..

И он бесшумно стал спускаться по лестнице.

Несколько мгновений Наташа прислушивалась к удаляющемуся звуку шагов, а затем, закрыв дверь, метнулась на кухню — делать холодный компресс для мужа.

Строго говоря, ей надо было бы сейчас бросить все и разыскивать ближайший телефон, чтобы позвонить в отделение, однако что-то останавливало молодую женщину.

Она вспоминала горящие глаза Чернова у самых ее глаз и его умоляющий шепот:

— Верьте мне!..

Разумеется, она не могла ему поверить, но и не верить теперь тоже не могла.

Три минуты спустя раздался стук в дверь, и Наташа пошла отворять.

— Он только что был здесь, — сказала она шоферу, здоровенному верзиле в милицейской форме — ищите, он не мог далеко уйти.

И только тут она вспомнила, где видела Чернова — да в аэропорту же и видела. Это был тот самый потерянный кавалерист…

СОБАКИ

В пятом часу утра выяснилось, что погоня не увенчалась успехом. Чернов скрылся. Причем скрылся издевательски нагло. Просто тормознул частника — и тю-тю. Этого частника быстро перехватили на Ленинградке (на пустой магистрали это было раз плюнуть), но в машине беглеца уже не было. Водитель сказал, что человек, похожий по приметам на Чернова, попросил подбросить его до «Динамо», а конкретного адреса не называл. В район кинули оперативников, военнослужащих, но — безрезультатно, как в воду канул.

— Вещи собрали? — тараторил шофер. — Давайте, я вам помогу.

— Я никуда не поеду, — твердо заявила Наташа.

— Как — не поедете? — опешил тот. — У нас приказ доставить вас…

— Я никуда не поеду!.. — повторила Наташа с еще большей решительностью в голосе.

— Но вам же грозит опасность!..

Из ванной выглянул Виктор, все еще прижимавший к разбитому подбородку мокрое полотенце. Только что его стошнило. Наверное, у него все-таки легкое сотрясение.

— Тише, не кричите, — цыкнула Наташа. — Ребенка разбудите. Уже не грозит. Езжайте спокойно, я позвоню.

— Мое дело маленькое. — Шофер пожал плечами и вышел на лестничную клетку. И уже оттуда спросил для очистки совести: — А может?…

— Нет! — И Наташа захлопнула дверь.

Только под утро, когда благоверный забылся на ее груди болезненным сном, она смогла трезво обдумать создавшуюся ситуацию. А вот руки ее продолжали Дрожать. Ну и ночка выдалась…

Почему Чернов сбежал?

Потому что он виновен и побоялся «вышки». Он решил пойти ва-банк. Какая разница, где и как умереть?

Допустим. Но почему, вместо того чтобы залечь на дно, убраться из Москвы куда подальше, он явился к ней, подвергая себя безумной опасности? На первый взгляд этому есть единственное объяснение: чтобы отомстить.

Но Чернов не убил ее, даже не покалечил. Виктора только стукнул, и то в общем-то по необходимости. С его точки зрения…

Он просил о помощи. Нет, не на словах, это читалось в его глазах, в его затравленном взгляде.

Видимо, объяснение поведению Чернова кроется в психологии, уж очень неоправданными и противоречивыми были его действия и поступки. Сбежать — и тут же прийти к прокурору… Это все равно что навестить следователя, причем в его рабочем кабинете… Глупость… В этом есть какая-то сумасшедшинка. Точно, Чернов все-таки псих…

И лишь сейчас Наташа по-настоящему осознала, как близка была она от смерти. Наплевать на себя, но родные… Инночка… Такие обычно вырезают всю семью, чтоб без свидетелей…

Надо было уехать… Надо было…

И руки вновь задрожали.

Наташа осторожно высвободилась из объятий мужа, прошла к Инночке, прислушалась к ее дыханию. Ровное, глубокое…

За окном скреб лопатой тротуар невидимый дворник. Город потихонечку просыпался, оживал.

По кухонному столу пробежал маленький таракашка, испугавшись неожиданно вспыхнувшего света. Наташа хлопнула его шлепанцем. Промахнулась. Хлопнула еще раз, но таракашка успел юркнуть в щелочку между столом и стеной.

Откуда он взялся? У них же сроду не было тараканов. Наверное, кто-нибудь морит, вот он и эмигрировал из своей квартиры. Беженец… Странно, но говорят, что это хорошая примета, мол, появляются тараканы — появляются деньги. Нет уж, лучше без денег, едва сводить концы с концами, но и без этих омерзительных тварей.

От перевозбуждения Наташа чувствовала в себе мощнейший заряд энергии (положительной или отрицательной — это она еще не поняла), который рвался наружу и не позволял ей сомкнуть глаза. Но если не уснуть сейчас, где-то около двух дня навалится усталость, будет очень тяжело.

В кастрюльке закипела вода (чайник давно сгорел, а купить новый руки не доходят). Чай или кофе? Пожалуй, чай…

А кто такой Никифоров? Его имя на следствии ни разу не всплывало. Как же так? Почему Порогин упустил такого важного свидетеля? Свидетеля, который, возможно, дал бы новый ход следствию… Или никакого Никифорова не было вовсе? Хотя… Магнитофонная запись, невесть откуда попавшая к адвокату Ярошенко… И сухая безоблачная погода пятого апреля… И школьный журнал… Казалось бы, мелочи, но если в них вдуматься хорошенько, то получается, что все словно белыми нитками шито…

Никифоров… Никифоров, Никифоров, Никифоров…

Наташа нашла телефонный номер МГО «Ветеринарии» в пухлом рекламном фолианте «Золотые страницы Москвы» (Витьке кто-то подарил). Тот, не тот? Пролистала всю книгу. Оказалось, что всяких ветеринарных клиник, как частных, так и государственных, в столице была уйма. Но Никифоров по словам Чернова- какая-то шишка.

Она сняла трубку, набрала номер. Длинные гудки. Ну конечно, в начале-то шестого…

— Московская центральная ветеринарная служба, канцелярия, слушаю.

— Алло, будьте добры господина Никифорова? — Наташа уже выпроводила Витю и Инночку во двор, а сама, прижимая плечом трубку к уху, наспех наводила марафет. От недосыпа ее лицо посерело и как-то скукожилось. Ничего, пудрочкой, румянами, помадочкой…

— Простите, какого именно?

— А у вас их несколько?

— Двое. Анатолий Сергеевич и Рустам Каримович. Вам кто нужен, по какому вопросу?

— Я из прок… — Наташа запнулась. А стоит ли представляться? Нет, пожалуй, не стоит. — М-м-м. д даже не знаю. А можно и того, и другого?

Секретарь удивленно обдумывала ее просьбу, это было понятно по затянувшейся молчаливой паузе.

— Анатолий Сергеевич отсутствует, — наконец сказала она. — А вот Рустам Каримович… Минуточку сейчас посмотрю… — И в трубке зазвучала приятная музычка.

— Алло, Никифоров на проводе!

— Рустам Каримович?

— Да-да, слушаю.

— Здравствуйте, меня зовут Наташа… (Что говорить? Что говорить?!) Понимаете, тут какое дело…

— Наташа? Какая Наташа?

— Знакомая Григория Чернова.

— Знакомая Чернова… — задумчиво повторил Никифоров.

— Да, а вы его разве не знаете?

— Чернова? Может быть, и знаю. А кто он?

(Притворяется? Действительно не знает? Значит, это не тот Никифоров? Или Никифорова-свидетеля попросту не существует?)

Через несколько минут глупого разговора выяснилось, что Рустам Каримович знавал одного Чернова, но тот был не Григорий, а Юрий.

— Наверное, вам все-таки к Анатолию Сергеевичу надо, — заключил он. — Правда, он в данный момент отсутствует.

— Уехал из Москвы?

— Да нет, не должен был… — он окликнул кого-то в сторону: — Маршал не объявлялся? Где? Ага-ага… — И снова в трубку: — У него на вечер совещание назначено.

— Я так понимаю, он ваш начальник?

— Ну что-то вроде, ага. У вас приятный голос, Наташа.

(Не вовремя ты, дружок, начинаешь сети закидывать. Злая я.)

— Скажите, а с ним можно как-нибудь связаться?

— Вообще-то мы такую информацию не даем… Но в виде исключения… Записывайте…

Домашний телефон Анатолия Сергеевича не отвечал. Наташа перезванивала несколько раз в течение часа, но с тем же результатом.

— Майор Глыбов.

— Василий Федорович, это Клюева беспокоит.

— Здравствуй, Клюева! Что там у тебя? Опять Ленька что-то натворил?

— Василий Федорович, не в службу, а в дружбу…

— Значит, не Ленька? Уже хорошо. Ну давай, Клюева, выкладывай.

— У вас есть возможность по телефонному номеру узнать адрес?

Наташа даже не догадывалась о том, какой такой ценной информацией может озолотить ее Никифоров. Кроме того, у нее был всего лишь один шанс из тысячи, что разыскиваемый абонент был именно тем самым Никифоровым. Но, получив от Глыбова вожделенный адресок, она пулей вылетела из квартиры, выбежала к дороге и вскинула руку. Наташу несло. Ей что-то подсказывала обыкновенная, заурядная женская интуиция. Подсказывала нечто неопределенное, плохо улавливаемое, по смыслу сводящееся к одному слову: «Надо!» Ведь была же магнитофонная запись! Была!

Район наипрестижнейший — Крылатское. И домик — ого-го!.. Солидный, приземистый, из белого кирпича, с огромными лоджиями и старушкой-вахтершей в подъезде, задача которой — пропускать незнакомцев только через труп. Желательно труп незнакомца.

— Вы к кому? — На Наташу уставились подозрительные глазки-бусинки, выглядывавшие из-за высокой деревянной конторки.

— В двадцать третью квартиру. К Никифорову.

— Нет его дома.

— А где он, не подскажете?

— С какой стати?

Что уж Наташа наплела этой вахтерше, она и сама потом толком не могла вспомнить. Вроде о какой-то больной собачке, о том, что ее срочно нужно прооперировать, а Анатолий Сергеевич обещал посодействовать… Словом, жалостная история, аж до слез.

— На даче он, — растрогалась бабуля. — Ему соседи сообщили, что какой-то малолетний гаденыш парник разрушил. Вот еще вчера и завеялся.

(Все-то эти старушенции знают, вечно у них ушки на макушке. Какая справочная? Какие осведомители? Хочешь получить информацию на любую, даже самую фантастическую тему — спрашивай старушек.)

— А где она, дача эта? — осторожно полюбопытствовала Наташа.

Это уже было чересчур… Ладно, на такси потратилась, проколесив в другой конец города. Но запрыгивать в последний вагон электрички и целый час трястись до Переделкина, дрожа от холода? Ради чего? С какой радости? А все она, неугомонная… Интуиция… Но самое противное, так это то, что интуиция в последнее время безбожно Наташу обманывала…

Найди еще попробуй его участок…

Наташа вышла на главную улицу и расспросила проходившую мимо женщину с ребенком, услышав от нее знакомое:

— А вам какой Никифоров нужен?

— Ветеринар.

— Нет, ветеринара не знаю. Вон там, — женщина указала рукой в конец улицы, — писатель живет, а вон там, — в противоположную сторону, — бывший министр по печати.

Покрытая обледенелым снежным панцирем земля выскальзывала из-под ног, и чтобы ненароком не шлепнуться, Наташа вынуждена была перейти с быстрого и широкого шага на медленный и короткий.

С двух сторон от нее тянулись ряды крепко сбитых особняков, боязливо прятавшихся за высокими заборами. Колючей проволоки только не хватало.

На какое-то мгновение она даже позабыла о причине своего приезда в Переделкино. Трех-четырех-этажные строения настолько потрясли Наташу напыщенностью, величием и показушной дороговизной, ее, как это принято называть, начала душить жаба. Нет, это была не зависть. Скорей, обида… Ведь не секрет, что честный человек вряд ли сможет отгрохать себе такие хоромы. Вот Витька, к примеру, мечтает, чтобы его картину купили хотя бы за сто долларов. И когда он с такими заработками обзаведется кирпичным особняком? Обидно… Страна жуликов и воров. Борешься с ними, борешься, а они вылезают откуда-то, как таракашка сегодняшний…

Когда количество опрошенных прохожих переварило за десяток, на Наташином пути повстречался-таки дедок-всезнайка в забавном заячьем треухе.

— Толька-то, живодер? А вы, мадам, уже прошли, [возвращаться надо. Во-о-о-он его бунгало! Видите, с зеленой крышей?

Ну и кликуху дали Никифорову местные жители. «Живодер», надо же!..

Судя по столбику белесого дыма, поднимавшемуся в небо из печной трубы, хозяин «бунгало» был дама. Наконец-то… Нашла…

Наташа приблизилась к большим деревянным воротам и стала выискивать взглядом что-то вроде кнопочки электрического звонка, но, кроме поржавевшей таблички «Осторожно, злая собака!», ничего не обнаружила.

— Анатолий Сергеевич? — громко позвала она.

Нет, ее так не услышат.

Наташа легонько толкнула прорезанную в левой створке ворот дверцу, и та поддалась, распахнулась почти без скрипа.

— Анатолий Сергеевич?

Наташа переступила через порожек и оказалась на Дорожке, ведшей к крыльцу дома. Дорожку расчистили совсем недавно, мелкий снежок еще не успел покрыть ее ровным слоем. В бортике-сугробе одиноко торчала лопата.

— Анатолий Сергеевич? — Запустив руку в сумочку и пытаясь нащупать в ней удостоверение, Наташа неторопливо приближалась к крыльцу.

«Сразу раскрыть „корочку“ перед его носом, чтоб без недоразумений. А может, лучше прикинуться дурочкой? Огородами, огородами, расспросить его о том, о сем… Ладно, будем действовать по обстановке».

И рука так и осталась в сумочке. Это Наташу и спасло.

Она успела только обернуться, выкинуть руку вперед, и в тот же момент собака прыгнула. Не собака даже, а огромное мохнатое чудовище с бешеными, навыкате глазами и ощеренной пастью, из которой торчали кривые клыки…

Могучие челюсти сомкнулись на сумочке, рванули ее с титанической силой. Наташа не удержалась на ногах и полетела кубарем в снег. А чудовище удивленно замерло, скосило шарообразные глаза на мертвую кожаную добычу, после чего, будто опомнившись, принялось остервенело мотать ее из стороны в сторону…

— Песик, милый мой песик!.. — До спасительного крыльца было каких-то пять метров, но вместо того, чтобы подняться и бежать, Наташа почему-то поползла по-пластунски. — Песик, я не воровка, я ничего не украду!.. Анатолий Сергеевич, уберите свою собаку!!!

И в этот момент она с ужасом обнаружила, что чудовище было не одно… Откуда-то из-за дома, захлебываясь остервенелым лаем, выскакивали точно такие же — мохнатые, огромные, беспородные, с обвислыми ушами, с разверстыми клыкастыми пастями… Три? Четыре? Пять? Больше! Гораздо больше! А может, это от страха двоилось в глазах?

Галдящая свора неслась на нее неотвратимо, как несется поезд-экспресс без тормозов.

«Только не бояться! Собаки чувствуют адреналин, — закрутилось в Наташиной голове. — Надо затаиться, не двигаться с места… Они лежачего не бьют…»

Ничего подобного. Бьют, еще как бьют… И это доказала пятнистая шавка, несшаяся во главе собачьей банды. Примерившись и рассчитав траекторию прыжка, она наскочила на Наташу с разбега, прижала лапами к земле и впилась зубами в воротник шубки. Остальные же притормозили, обступили их плотным кольцом, словно позволяя своей атаманше выяснять отношения с чужаком один на один… И атаманша старалась, из кожи вон лезла!..

Воротник сомкнулся на Наташиной шее плотной удавкой, она начала задыхаться, не в силах выбраться из-под оседлавшей ее псины. Но перевернуться на живот ей все же удалось… Теперь чудовищу до лица не дотянуться…

Загребая под себя снег, она пыталась ползти. Но ее не пускали… Какая-то из псин, не выдержав, подло цапнула Наташу за голень и, разразившись отчаянным рыком, отскочила. Затем опять цапнула и опять отскочила.

Счастье, что сапоги были турецкие, из плотной кожи… Было неимоверно больно, но собачьи зубы никак не могли прокусить голенище.

Надо было как-то спасаться. И спасаться немедленно. Но как?

— Анатолий Сергеевич!!!

Нет, хозяин и не думал отзываться. А этот истошный крик подействовал на чудовищ, как вызов на бой. И они сорвались с места…

Эту боль невозможно было терпеть. Наташа уже не кричала — она выла! Давясь снегом и пытаясь прикрыть голову руками, она свернулась в клубок, как большая беспомощная ежиха… А потом резко распрямилась и, оттолкнувшись носками от земли, буквально вылетела из шубки.

Собаки не успели понять, что произошло, как так могло случиться — шуба есть, а человек исчез?! — а Наташа уже взбиралась по скользким, обледеневшим ступеням на крыльцо. Еще немного, еще чуть-чуть…

Вот и спасительная дверь!..

Ее надо только открыть и заскочить в дом! Только открыть! Только бы она оказалась незапертой!

Наташа налетела на дверь плечом, вложив в удар все оставшиеся силы, но та не просто выдержала, но и предательски оттолкнула ее…

А чудовища уже надвигались на чужачку, прожигая ее ненавидящими, налившимися кровью глазами Они понимали, что добыча уже никуда не денется что некуда ей бежать.

— Стоять!!! — истошно завопила Наташа. — Стоять!!! Фу!!!

Подействовало. Мохнатая шеренга остановилась. Но ненадолго…

— Стоять, я сказала!!!

И в это мгновение она запоздало поняла, что дверь надо не толкать, а тянуть на себя. Как все просто, но попробуй додумайся…

Она успела.

Челюсти клацнули прямо у ее уха, но она успела. И долго не могла отдышаться, не могла остановить рыдания, не могла утихомирить жгучую боль, терзавшую все ее тело.

А в мозгу стучало: «Я жива… жива… жива…»

— Анатолий Сергеевич… — тихо прохрипела она, вглядываясь в уходящую вверх винтовую лестницу и не в силах отлепиться от двери, в которую все еще рвались, бились, царапались…

А Анатолий Сергеевич был совсем рядом, в двух шагах, Наташа его просто не замечала, как часто не замечаешь какую-нибудь нужную вещь, тогда как она вот, под самым носом, сама на тебя смотрит…

Анатолий Сергеевич смотрел на Наташу тусклыми, остекленевшими глазами.

Он лежал на полу, на краешке дорогого персидского ковра.

Лезвия топора не было видно, настолько глубоко оно вошло в лоб…

НЕПОПРАВИМОЕ

— А ты, оказывается, очень даже ничего, — с тонкой улыбкой проговорила Оленька, приподымаясь на локте и заглядывая в лицо удовлетворенному, будто объевшемуся сметаны коту, Порогину, — кто бы мог подумать!..

— Что, первое впечатление было обманчиво?

— Ну, — Оленька прищурилась, — этот твой костюм и галстук. Очи делают тебя старше. Я думала, ты уже совсем старик, причем очень скучный.

— А я не старик, — полувопросительно-полуутвердительно произнес Игорь.

— Нет. Старики не умеют заниматься любовью так как ты. И так целоваться.

— Как?

— А вот так! — Оленька прильнула губами к его губам, и последовал долгий поцелуй.

Лежа в чужой мягкой постели, Игорь думал, что Клавдия Васильевна Дежкина, пожалуй, страшно бы разгневалась, узнав о том, как проводит свободное время ее подопечный.

Мысль о ее гневе отчего-то очень сладка была Порогину. Он представлял себе, как встал бы с кровати, не краснея и не прикрываясь под ее взглядом, во всей своей мужской наготе, и гордо произнес:

— Я тоже человек, а вы как думали!.. И нечего воображать, будто у меня нет чувств и желаний. Не хотите, и не надо — со мной любая пойдет!..

Соседка Оленька давно строила глазки, но Игорь мужественно не обращал на это внимания.

Однако накануне вечером он столкнулся с Оленькой под фонарем — помахивая кожаным «дипломатом», направлялся домой со службы, а она прогуливала свою крохотную и пугливую, похожую на уродца с полотен Сальвадора Дали, длинноногую левретку по кличке «Помпон».

На левретке было надето стеганое пальтишко из дорогой ткани, а на Оленьке — пушистая лисья шубка.

— Очень не хочется идти домой, — призналась Оленька, выразительно поглядывая на импозантного соседа, — родители на дачу уехали, а я вот осталась совсем одна.

— Одной тяжело, — понимающе кивнул Порогин.

— Я сегодня кекс купила, итальянский, с ромом. Говорят, очень вкусно. Не хотите попробовать?… С чаем!

— Ну если с чаем… — неожиданно для самого себя выпалил Игорь, и немедленно оказался в мягкой, пахнущей дорогими духами постели.

Оленька обвивала его тело нежными ручками и вообще вела себя предельно раскованно.

Тем временем Порогин лихорадочно подсчитывал в уме, сколько же ей лет и не придется ли отвечать перед законом за совращение несовершеннолетней.

В конце концов он выкрутился:

— А ты кто по знаку зодиака? Я — Лев.

— А я — Близнец, — лукаво сообщила Оленька, запуская шаловливые ладошки ему в плавки. — Мы очень подходим друг другу.

— А по китайскому гороскопу? Я — Лошадь. Огненная.

— Я тоже — Лошадь! — обрадовалась девушка. — Только самая что ни на есть обыкновенная.

Игорь облегченно вздохнул.

Выходит, соседке уже исполнилось восемнадцать, и в смысле уголовной ответственности беспокоиться было не о чем.

Оленька между тем проявляла куда большую опытность, нежели полагалось для ее солнечных лет, и даже в порыве откровенности интимно призналась, что она больше всего на свете любит цифру 7, а теперь будет любить еще сильнее, потому что Игорь у нее седьмой.

— Ого, — только и смог произнести Порогин.

Словом, наутро парочка с трудом проснулась в одиннадцатом часу, и Игорь был вынужден, обернув бедра полотенцем, идти на кухню, чтобы сварить Оленьке крутой кофе, без которого она, по ее же словам, просто жить не могла.

Помешивая пену в турке, он философски размышлял о том, что молодежь нынче, конечно, пошла совсем не та, что прежде. В былые времена подобной сексуальной вольницы не было и быть не могло.

— Ты куда? — удивилась Оленька, когда, напоив девушку крепким кофе, Игорь принялся натягивать брюки. — Тебе что, не понравилось со мной?

— На работу пора.

— Позвони и скажи, что заболел.

— Не могу. Много дел.

— Подумаешь! Тише едешь, дальше будешь. Ты что, премьер-министр — о делах беспокоиться?…

— Хуже, — усмехнулся Порогин.

— Не ерунди. Оставайся. Вон телефон… Ну пожалуйста, — сменила она интонацию с деловой на просительную и, ухватив его за руку, доверчиво заглянула в глаза. — Ну что тебе стоит?… Всего на один-единственный денечек!..

— Оленька!..

— Ну миленький, ну хороший!.. Ну для меня!.. А то я замерзну и умру, и ты потом будешь плакать, но ничего не сможешь изменить!.. Ну будь паинькой!..

Порогин вздохнул. Только этого сейчас недоставало!..

Он хотел было проявить мужской характер, но девушка повисла на руке, и не оставалось сомнений, что она ударится в слезы, как только Игорь начнет натягивать рубашку.

— Вот и хорошо! — воскликнула Оленька, приняв промелькнувшую на его лице тень сомнения за согласие. — Вот и замечательно!.. Поцелуй меня, Игоречек…

Делать было нечего. Пришлось целовать.

Так в ласках и нежностях прошло еще полчаса, прежде чем изнывающий от нелепости ситуации и не понимающий, как из нее выкрутиться, Порогин добрался до телефонного аппарата.

— Клавдия Васильевна? — произнес он, услыхав знакомый голос Дежкиной. — У меня тут кое-какие проблемы, так что предупредите, пожалуйста, шефа, что я… Что?! Он так и подлетел на кровати. — Когда?! Немедленно выезжаю!..

В мгновение ока он впрыгнул в брюки, схватил пиджак, пальто и умчался, даже не послав на прощание возмущенной Оленьке воздушный поцелуй.

— Ну и дурак! — крикнула Оленька и швырнул подушкой в захлопнувшуюся дверь.

— Так я и знал… так и знал! — твердил себе под нос Порогин, стоя на обочине и пытаясь остановит такси.

Наконец, скрипнув тормозами, перед ним распахнула дверцу новенькая «девятка».

— В горпрокуратуру, быстро! — воскликнул Игорь, плюхаясь на переднее сиденье. — Хотя… нет! Поезжайте-ка вот куда…

И он назвал домашний адрес майора Чернова.

Молоденькая курчавая дамочка, сидевшая за рулем, скептическим взглядом окинула странного пассажира, но ничего не сказала и надавила на газ.

Проследив за ее взглядом, Порогин обнаружил, что под распахнутым пальто и пиджаком ничего нет, кроме, разумеется, его самого.

Рубашка и галстук остались висеть на спинке стула в квартире Оленьки.

…Немного погодя он взбежал по лестнице на нужный этаж и с ходу надавил на кнопку звонка. Из квартиры донесся глухой трезвон, но и только. Никто не открывал.

Разбежавшись, Порогин высадил плечом дверь. Это, конечно, было вопиющим нарушением служебных норм и правил, но следователю сейчас было не до того.

Если Чернов прячется в квартире (хотя Игорь весьма сомневался на сей счет), то его задача — как можно скорее обезвредить опасного преступника.

Комнаты, и кухня, и шкаф в кладовой за одежной вешалкой были пусты.

Порогин бесцельно покружил по помещениям, все более и более убеждаясь, что совсем недавно кто-то упаковал и вынес из квартиры самые ценные и нужные вещи, — и не было сомнений, кто именно.

Итак, Чернов не только решился скрыться сам, но и прихватил с собой все семейство.

Трогательная забота о ближних, ничего не скажешь.

Игорь разворошил бумаги на письменном столе, и взгляд его остановился на забытой записной книжке.

Это была удача!

Открыв книжку, следователь убедился, что страницы ее испещрены знакомым почерком.

«Упущеньице, между прочим, — с укором подумал про себя Порогин. — Книжечку-то нужно было приобщить к материалам дела!»

Впрочем, ничего необычного в записях не было: фамилии, имена, номера телефонов. Данных на Ярошенко, Калинина, Леонтьева в книжке не обнаружилось.

НИКИФОРОВ!.. — эта фамилия была подчеркнута красным карандашом два раза. А сбоку наскоро было приписано: «Магнитофонная запись».

Порогин наморщил лоб.

Ах да!.. Ведь в деле фигурировала магнитофонная запись голоса Чернова, признававшегося в совершенных убийствах, и, значит, Никифоров имел к ней какое-то отношение. Что, если преступник решил поквитаться со свидетелем?…

Сняв телефонную трубку, Порогин начал лихорадочно крутить диск.

— Анатолия Сергеевича нет, — ответили на работе, — тут его целый день ищут. Попробуйте позвонить домой.

Домашний телефон не отвечал.

Предчувствуя недоброе, Порогин набрал номер на даче.

Послышались короткие гудки.

— Ну же!.. — твердил Игорь, надеясь, что кто-то! на другом конце провода поскорее опустит трубку на рычаги. — Ну же!..

Однако дачный номер был занят и минуту, и две, и пять.

Через некоторое время Порогин был вынужден признаться себе, что на даче, как видно, что-то произошло.

Я ВАМ ВЕРЮ

Здесь наверняка должен быть телефон! Надо срочно вызвать бригаду! Срочно!

Наташа отыскала аппарат, поднявшись на второй этаж по винтовой лестнице и заглянув в одну из комнат, судя по всему, спальню. Он был прикрыт складками одеяла, которое валялось на полу у широкой развороченной кровати.

Трубка предательски молчала…

Наташа несколько раз нажала на рычаги. Тишина… С розеткой, оказавшейся за кроватью, вроде бы все было в порядке… Наверное, в проводе разрыв. Или отключили на станции. Нет, по телефону говорили совсем недавно. Лежали на кровати и говорили. А затем услышали, что кто-то пришел, сбросили одеяло и… Однако убитый был одет по-уличному: в телогрейке на кровати не поваляешься… Значит, труп не Никифорова? Значит, это он убил того, кто к нему пришел?

Тут взгляд Наташи, рассеянно блуждавший по стене, остановился на черно-белом фотографическом портрете в красивой позолоченной рамке, портрете мужчины, который так не походил на человека, лежавшего в холле с проломленной головой. Но это был все-таки он, Никифоров.

Она открыла окно, выглянула на улицу. Мохнатые чудовища взяли особняк в кольцо…

В одиночку отсюда не выбраться, загрызут, разорвут на части. Теперь понятно, почему собаки так бесновались… Они защищали тело своего хозяина. Они почувствовали, что с ним случилась беда…

Одна из шавок прокусила Наташе руку. Из маленьких рваных ранок, полукругом охвативших ее правое запястье, сочилась кровь.

Наташа опустилась на краешек кровати, достала платок, кое-как перевязала руку.

И что теперь? Прямо как в фильме ужасов. Дом с привидениями, из которого нет выхода. Сейчас из шкафа появится вампир, укусит ее в шею и будет пить кровь, причмокивая синюшными губами от удовольствия…

Следы! Есть ли следы на дорожке? Конечно же Никифоров не был застигнут врасплох. Он разгребал дорожку, когда к нему подошел убийца… Но почему собаки не защитили хозяина? Значит, хозяин им сказал что-то вроде «на место» или «свой». И провел убийцу в дом, а тот его — топором… Или не сразу? Может, сначала они поднялись сюда, в эту комнату? Здесь Никифоров пытался сопротивляться, кому-то позвонить, позвать на помощь… Наверное, они дрались перед тем, как Анатолий Сергеевич сбежал в холл, где его и настиг убийца… Да, дрались… Вот почему кровать выглядит так, будто на ней очень долго занимались любовью…

Занимались любовью… Женщина? Она ночевала в доме? А утром, когда Никифоров чистил дорожку, она его… Нет… Женщина — и топором? Это какую же силищу надо иметь, чтобы проломить голову? Женщина отпадает… Значит, мужчина?… Неужели Анатолий Сергеевич занимался любовью с мужчиной? А что? Всякое бывает… Они переночевали, потом повздорили…

Так, мысль летит куда-то в неверном направлении. Надо вернуться назад, к следам на дорожке. Нет, кажется, никаких следов не было!.. Ну да, их и не могло быть. Убийца сделал свое дело и ушел по чистой дорожке, снег не успел еще покрыть ее… Получается, что это случилось всего-то несколько минут назад, перед самым ее приходом, и если бы она не искала так долго этот особняк, все могло бы… А если убийца никуда не уходил? Если он до сих пор здесь? Где-нибудь прячется?…

От этой догадки у Наташи потемнело в глазах.

Взять что-то тяжелое. Желательно острое…

Но ничего такого, чем можно было бы защититься, в комнате не было. Если только карниз оторвать… И что потом делать с этой длиннющей палкой? Нет, глупо…

Наташа осторожно выглянула в коридор. Прислушалась. Кроме доносившегося с улицы собачьего воя, ничего не услышала, ни одного подозрительного звука, ни скрипа половицы…

На цыпочках двинулась вдоль стены. Заглянула в другую комнату. Пусто. В смысле — никого нет. А меблировочка — будь здоров, каждому бы так жить…

«За все рано или поздно приходится расплачиваться, — мельком подумалось Наташе. — Что же задолжал этот Анатолий Сергеевич? Кому и сколько? И прикончили его не вчера, не месяц назад, а именно сегодня… Таких совпадений не бывает».

Дом был пуст, Наташа обследовала его вдоль и поперек. Значит, убийца все-таки скрылся… В любой другой момент в любой другой ситуации этот факт на пользу следствию явно бы не сгодился, но сейчас — слава Богу… Думать о каком-то следствии?…

Ее так и подмывало покопаться в шкафах, перерыть всю кладовку, изучить содержимое книжных полок и мельхиоровых шкатулочек, целая россыпь которых украшала журнальный столик в гостиной, но она поостереглась делать это до приезда экспертов. Пришлось ограничиться наружным осмотром…

Никифорова убили с какой угодно целью, но только не с целью ограбления — порядок в доме был идеальный, следов обыска нет. Впрочем, преступник мог действовать по наводке и знать, что в таком-то ящичке лежит такой-то драгоценный камушек. Все может быть… Наверняка у Анатолия Сергеевича было чем поживиться. А говорят, что ветеринария у нас в упадке, зверушек лечить не на что… Ну-ну…

Так, что у нас в холодильничке? Прямо как на скатерти-самобранке. Уж от голода Наташа точно не умрет, с таким провиантом можно выдержать и месячную осаду.

На плите красивые кастрюли и сковородки со стеклянными крышками. Мясо, жаренное с луком, и картошка в мундире. На кухонном столе чашка. На донышке осталось немножко кофе. Пепельница с одним окурком. Рядом, на тарелочке, надкушенный бутерброд с ветчиной. Правильно, утром часто аппетита нет, но не курить же натощак…

В углу, между холодильником и стеной, огромный пакетище с сухим собачьим кормом «Педигри».

Еще один «Педигри», нераспечатанный, под винтовой лестницей. Да уж, попробуй такую ораву прокорми.

Наташа опять посмотрела в окно. Собаки продолжали нести свой траурный караул. И что с ними теперь будет?…

Наташа вновь вернулась в спальню. Где обычно кладут записную книжку? Так и оказалось: рядом с телефоном, «зарылась» в пододеяльнике.

Открыла на букву «Ч». Хм… Первая строчка — Чернов Григорий Михайлович, домашний телефон и адрес. Действительно, друзья-приятели. Другие знакомые фамилии в книжке не фигурировали, разве что еще один Никифоров — Рустам Каримович, заместитель начальника по снабжению, Наташа мило общалась с ним утром. И почему-то ей вспомнилось сразу:

«У вас приятный голос».

А что, если это он?… А вдруг они с Анатолием Сергеевичем работали на пару, проворачивали какие-нибудь грязные делишки? Вот Рустам Каримович и почувствовал что-то неладное после телефонного разговора с незнакомой женщиной и, едва положив трубку на рычаг, поехал в Переделкино. И собаки наверняка его знали.

«Успокойся, Клюева, — приказала себе она. — Так можно любого заподозрить, даже того старичка в треухе… А кстати!.. Нет, стоп-стоп-стоп… Хреновый из меня сыщик… Да это же наверняка был Чернов.’…»

Как все сразу становится понятным! Чернов же убил Никифорова, кто же еще? Вчера он сбежал, а сегодня… Вот именно… Почему сегодня, а не вчера? Раз он так хотел укокошить Анатолия Сергеевича, то почему не сделал это в первую очередь, а сначала навестил Наташу и сам же рассказал ей про Никифорова?

Близко, близко, но что-то не сходится… А верней, ничего не сходится. Опять глупость, вопреки логике, вопреки здравому смыслу. Вот если только считать изначально, что Чернов — псих, тогда другое дело. Да и псих психу рознь. Бывают психи-дураки, но существуют же и другие, гораздо опаснее дураков, — психи умные. Они все прекрасно соображают, просто мозги у них повернуты не в ту сторону.

Чернов не дурак, это сто процентов. Значит, умный псих? Значит, просчитать его действия невозможно?… Сегодня он пощадил своего обвинителя, великодушно сжалился над ним, а завтра… Он же может вернуться… А там Витя с Инночкой… «Так что же я здесь сижу?»

Наташа бросилась на веранду, решительно распахнула дверь, и это не ускользнуло от зорких глазищ мохнатых чудовищ. Собаки напряглись, зарычали громче и угрожающе. Они ждали, когда жертва выйдет из дома, внешним своим спокойствием выманивали ее, боясь спугнуть резким движением.

Это все равно что идти по минному полю, где мины закопаны через шаг и нет ни единого шанса остаться в живых…

Наташа вынуждена была отступить, сдаться. Силы явно не равны. Если ее растерзают, это никак не поможет родным.

«С Витей и Инночкой все в порядке, — успокаивала она себя, с опаской обходя раскинувшееся на полу мертвое тело. — Они уже погуляли, пообедали и сейчас смотрят телевизор…»

И вдруг рычание сменилось радостным лаем. Да-да, радостным, не было в нем ни капли агрессии, ни капли ненависти.

Кто-то в куртке-«аляске» с надвинутым на глаза капюшоном вошел в ворота, и этого кого-то собаки обступили со всех сторон, завиляли хвостами, запрыгали на задних лапах… Они признали его, они ему жаловались… А он присел на корточки и гладил их огромные плюшевые морды, ласково почесывал за обвислыми беспородными ушами…

И Наташа уже не смогла тронуться с места, ее будто паралич разбил. Не зная, то ли бросаться к незнакомцу и благодарить его за счастливое спасение, то ли прятаться от него в самый темный закуток кладовки, она стояла посреди громадного холла и слушала, как приближаются шаги. Вот он поднимается по скрипучей лестнице, а вот и притопывает, стряхивая снег с подошв.

— Ну что вы, мои хорошие? Рады, рады, да? Ох, как мы рады! — наконец долетел до Наташи его голос. — А где наш хозяин? Дым из трубы валит, а хозяин не встречает!.. Дружок, это ты так вырос? Ох, какой!..

И она узнала этот голос.

Чернов!..

Он долго и безмолвно смотрел себе под ноги, не замечая, что начавшая уже запекаться кровь липла к его ботинкам. Потом поднял растерянный и какой-то беспомощный взгляд на Наташу, увидел ее исцарапанное, в ссадинах лицо, перебинтованную руку, рваные штанины джинсов…

— 3-за-зачем вы?… — заикаясь, еле слышно произнес он. — 3-зачем вы эт-то?… Зачем?…

— Что?… — Наташа невольно начала пятиться, а Чернов так же невольно на нее наступать, повторяя, словно молитву:

— Зач-чем вы? Так это вы? Но зач-чем?…

«Он что думает? Что это я зарубила Никифорова? Точно — псих. Или же… Сам убил и тут же забыл про это? Такое случается у ненормальных…»

— Убийцу часто тянет на место преступления, не так ли? — Из ее груди вырвался нервный смешок.

— Зачем же?… — жалко развел руками Григорий. — Это вы… Что он вам сделал?…

— Забыл что-то, Чернов? Следы пришел замести? Ну-ну, давай, давай, я тебе мешать не буду!..

— Это не я… Не я!.. — Чернов оглянулся на труп, и голос его дрогнул: — Господи, сколько ж можно?… Прости, Толька!.. Ты из-за меня!.. Из-за меня!.. — И он с ненавистью уставился на Наташу: — Я вам вчера все сказал!.. Тебе, сука! Про Тольку никто не знал, только я и ты!.. И ты его… Сука, ты его…

Они стояли друг против друга как вкопанные, будто между ними выросла прозрачная, но крепкая стена.

— Чернов!..

— Сука!.. — Из глаз Григория брызнули слезы. — Ты же сука!.. Это ты все подстроила!.. Ты дергала за ниточки!.. Ну да, конечно! Все под рукой!.. Хочешь — двинула влево, а хочешь — вправо!.. А где же твой Порогин? Что же он? Струсил?

Такую растерянность и скорбь не сыграть ни одному актеру, даже самому великому.

— Я ничего не понимаю, — потрясенно выдохнул Чернов. — Я не понимаю…

Нет, он не опасен, он не будет убивать. Он заблудился, и ему нужна помощь. И единственным человеком, кто сейчас может помочь ему…

— Так кто еще мог знать об этом?

— Сам Толька… А еще его знакомый, Кирилл…

— Что за Кирилл?

— В тот день, пятого апреля, на дачу они ко мне вдвоем приезжали. Я Кирилла видел в первый, и последний, раз.

— А фамилия?

— Кажется, он называл, но я не помню… — Чернов покачал головой. — Нет, не помню…

— А что с той магнитофонной записью? Откуда она взялась?

— Могу только догадываться…

— И о чем же вы догадываетесь?

Григорий подавленно молчал.

— Он? — Наташа кивнула на труп.

— Больше некому… — И вдруг Чернов будто опомнился: — Вы уже сообщили в милицию! Они сейчас приедут, а вы меня специально задерживаете!..

— Рада бы, да телефон не работает, — улыбнулась Наташа.

Улыбнулась так искренне, так обезоруживающе, что Григорий не мог не поверить.

И напряжение сразу спало, улетучилось. Наташа убедилась окончательно, что Чернов не сделает ей ничего плохого, а тот, в свою очередь, понял, что Наташа ему не враг.

— Вы оклеветали себя на суде?

— Да…

— Вы не убивали Бортникова и Ротова?

— Сыном клянусь, не убивал…

— Но почему нашлось столько свидетелей, которые видели вас пятого апреля? Инспектор ГАИ, старушка соседка, служащие аэропорта?

— Это был не я…

Кишка тонка человека зарубить? На тебя спихнул?… А тебе не привыкать! Да, не привыкать? Ротова и Бортникова ты?…

— Заткнись! — прокричала Наташа. — Заткнись немедленно!

Получилось довольно грозно. Во всяком случае, этот крик ошеломил Чернова, заставил его смолкнуть.

«Надо говорить с ним, как врач психиатрической лечебницы разговаривает со своим пациентом — четко, коротко и ясно».

— Чернов, вы считаете, что это я убила вашего друга? — Она заставила свой голос звучать ровно. — Так вот, я пришла сюда после того, как убийство было уже совершено. На меня набросились собаки и чуть не разорвали в клочья, я чудом спаслась. Можете проверить, где-то во дворе должны быть остатки моей шубы.

— А как же?… — попытался было что-то возразить Григорий, но Наташа резко оборвала его:

— Ни за какие ниточки я не дергаю и дергать не собираюсь. Со следователем Порогиным у меня нет никаких отношений, кроме, разумеется, деловых. Вы вчера явились в мой дом и сказали мне про Никифорова. Я сочла своим профессиональным долгом проверить эти сведения и именно поэтому, установив возможное местонахождение Анатолия Сергеевича, села на электричку и…

— Я вам верю!.. Я верю!.. — вдруг воскликнул Чернов и тут же весь как-то обмяк, ссутулился, размазывая своей большой ладонью слезы по щекам. — Простите, я не сообразил… У вас же маленький ребенок, вы бы не смогли… Вы женщина… А тут топором… Да и зачем вам?… Вы же… Ах, ну да… Но просто… А кто же тогда?…

— Получается, что вы. Ведь об Анатолии Сергеевиче знали только я и…

Казалось, она ступила на острое лезвие. Ведь если Никифорова действительно убил Чернов, то что ему стоит прикончить и ее? Тем же топором, нужно только вытащить его из головы.

Но с каждой секундой Наташе становилось все ясней и ясней: Григорий не виноват.

— Что значит не… — Наташа осеклась, и Григорий прочел в ее глазах, что она наконец о чем-то начала догадываться.

— Но тот человек был, вероятно, очень похож на меня, — продолжил он. — Тот человек ездил на таком же, как у меня, автомобиле, с такими же, как у меня, номерами… Даже агентов ФСБ убили на моей даче. Теперь вы понимаете, как тщательно все это было подстроено?

— Но почему же вы сами рассказывали об убийстве с такой достоверностью? — В Наташином взгляде опять появились искорки недоверия.

— Так мне ж подсказывали, меня ж направляли… Следователь спрашивал меня: «Вы спрятали трупы в коробки и оттащили их в погреб?» И я отвечал: «Да, я спрятал трупы в коробки и оттащил их в погреб». Следователь спрашивал меня: «Вас остановил инспектор ГАИ на пятнадцатом километре Ленинградского шоссе?» И я отвечал: «Да, меня остановил инспектор ГАИ на пятнадцатом километре Ленинградского шоссе». Следователь спрашивал…

— Не продолжайте, все понятно, — остановила его Наташа. — Но зачем вы признавались во всем этом? Кто вас за язык тянул?

— Я боялся…

— Чего вы боялись?

— Я боялся, что они уничтожат мою семью. Они грозили… Они взорвали машину…

— Кто — они?

— Я не знаю… — Чернов громко сглотнул. — Следователь… Нет, не лично… Он подсылал ко мне людей…

— Каких людей?

— В тюрьме… Внутренняя охрана, они пытались сделать из меня стукача. — Григорий не смог сознаться, что не только пытались, но и сделали. — Они говорили, что мне надо взять всю вину на себя, тогда и семья будет жива-здорова и срок скостят до минимума, — он проницательно посмотрел на Наташу. — Они говорили, что вы в курсе…

— Вас обманывали, Чернов. — Она выдержала этот взгляд. — Если бы вы вращались в уголовной среде… Вам бы каждый сказал, что с Клюевой нельзя Говориться.

— Что мне теперь делать?

— Спасать семью.

— Она в безопасном месте.

— Где?

Чернов упрямо потупился.

— Ладно, молчите, так даже лучше будет…

— Вы поможете мне? — тихо произнес Григорий, не отрывая глаз от пола.

— Не знаю, — честно призналась Наташа. — Постараюсь помочь… И в первую очередь надо отыскать Кирилла. — Она вынула из кармана джинсов записную книжку покойного, внимательно просмотрела каждую страницу.

— Есть? — с надеждой спросил Чернов.

— Нет. Если только того дружка на самом деле так звали. Вы запомнили его внешне, могли бы составить фоторобот?

— А вы собираетесь вернуть меня в тюрьму?

— У меня есть знакомый художник, он с ваших слов составит портрет.

— И я, кажется, знаю этого художника? — чуть заметно улыбнулся Григорий.

— Кажется, знаете. У него, между прочим, подбородок раздулся…

— Простите… Я не хотел…

— Так, ни к чему не прикасайтесь, хорошо? Ваши отпечатки здесь совершенно не нужны. — Наташа начала подниматься по лестнице на второй, этаж.

— Хорошо. А вы?…

— А я поищу что-нибудь теплое, не выходить же на мороз в таком виде.

СКИЛУР

Жар спал лишь к утру, и, оставив больную, скульптор, дрожа от нетерпения, направился к глыбе, возвышавшейся посредине мастерской.

Вооружившись резцом и молотком, он вгрызался в мраморную плоть, каменная крошка брызгала во все стороны. В воздухе стояла густая мраморная пыль.

Горячий пот ручьями стекал по лицу Праксителя, оставляя белесоватые дорожки.

Артемида, еще вчера казавшаяся такой загадочной, непонятной и никак не желавшая выходить из глыбы, внезапно возникла перед внутренним взором мастера во всей своей красоте и гибкости.

Пракситель отбросил прочь все эскизы, которые в большом количестве копились на подставке подле его рабочего места. Если бы он не был сейчас так увлечен делом, то, без сомнения, торжественно спалил бы их в медной светильне.

Она не должна быть нежной, с аккуратно выставленной вперед маленькой ножкой и грациозно приподнятой головой.

Она должна быть натянутой, как струна, сильной, как молодая олениха, и каждый мускул на ее тонком теле должен быть предельно напряженным.

В ее лице, запрокинутом вверх, должны читаться отчаянье, воля и страсть, и во всем положении тела, наклонном, подающемся вперед, словно бы запечатленном в прыжке, зазвучат энергия и красота полета.

Пракситель кусал себе губы.

Он торопился, — наверное, впервые в жизни.

Его резец успел уже достаточно углубиться в мраморную глыбу, и теперь скульптор до дрожи в коленях опасался: не испортил ли он мрамор, не поторопился ли, ведь подлинную Артемиду он вообразил себе только теперь, находясь у постели бесчувственной Лидии.

Этот энергичный наклон вперед, порывистое движение к свободе — такое могло быть разве что у великого Мирона.

Скульптура, считали современники Праксителя, должна крепко держаться на своей опоре, и потому классическое ее положение — строго вертикальное.

И теперь Пракситель разглядывал прекрасный белоснежный мрамор, будто жаждал поскорее раскрыть его и явить миру невиданный доселе шедевр.

Глаза его горели тусклым багровым огнем. Скульптор творил.

— Ты должна есть, — говорил Пракситель, очищая острым ножом спелый плод и протягивая его Лидии. — Необходимо уметь восстанавливать силы…

По интонации голоса можно было подумать, что скульптор разговаривает с маленьким ребенком.

Лидия равнодушно кивнула и откусила крохотный кусочек.

— Ты слишком молода, чтобы понять: боги посылают нам несчастья, чтобы испытать нас. Запомни: ничто не происходит без причины. Отпей немного вина из этой чаши. Ничего вкуснее я не пробовал!..

Минуло полгода с того дня, когда Пракситель объявил Лидии страшную весть.

Несколько недель молодая женщина пролежала в постели в полубессознательном состоянии. Немая старуха терпеливо кормила ее из рук, а скульптор сутки напролет проводил в мастерской с резцом в руках.

Он заглядывал к Лидии лишь для того, чтобы вновь и вновь наблюдать за конвульсиями ее хрупкого, измученного болезнью тела, а затем спешил к мраморной глыбе и принимался за работу с удвоенной энергией.

Казалось, жизнь по капле оставляет молодую женщину, чтобы одухотворить и наполнить силой ее беломраморного двойника.

Праксителя не расстраивало, что модель не может позировать для него. По правде сказать, он предпочел бы, чтобы она всегда находилась в этом бессознательном состоянии, которое давало выход неведомой и магнетической энергии.

У ложа Лидии Пракситель неизменно черпал вдохновение и сам поражался этому.

Подобное происходило с ним впервые.

Как бы то ни было, скульптура рождалась из камня с небывалой быстротой, необыкновенно выразительная и прямо-таки завораживающая своим природным совершенством.

Между тем в городе понемногу забылась история чудовищного преступления в жилище Лидии, и жизнь возвратилась в привычное русло.

Устав от трудов, Пракситель, бывало, бродил по рынку и слушал веселые байки торговцев и рыбаков и смеялся вместе с ними.

По вечерам, когда становилось особенно скучно и одиноко, он направлялся в лупанарий.

Ласки «волчиц» не рождали в его душе высокого восторга, однако телом овладевала сладкая истома, и на какое-то время скульптор впадал в дивное забытье.

Однажды — он и сам поразился этому — Пракситель поймал себя на мысли, что, сжимая в объятиях продажную женщину, он думает о Лидии. В это мгновение он даже явственно почувствовал дурманящий запах ее волос.

Наскоро облачившись в тунику, он поспешил домой по ночным улочкам.

В мастерской было тихо. В углу горел медный светильник, отбрасывая на стены дрожащие бледные отблески.

Лидия спала.

Скульптор замер перед ее ложем, впервые глядя на молодую женщину не как на материал для работы, но как на живое существо, способное чувствовать и дарить любовь.

Под глазами ее лежали нежные голубоватые тени. Ресницы подрагивали в беспокойном сне. Алый рот был приоткрыт.

Словно ощутив на себе мужской жадный взгляд, Лидия поежилась и перевернулась на бок, выпростав руки из-под покрывала.

Взору Праксителя открылась маленькая упругая грудь с темным соском.

Он растерянно разглядывал эту открывшуюся женскую плоть, не понимая, зачем представил себе Артемиду в легкой накидке.

Пусть тонкое тело статуи как бы просвечивает сквозь каменное одеяние, однако обнаженной богиня была бы стократ прекраснее!..

Он издал невольный возглас досады, и, услыхав его в чутком сне, Лидия вздрогнула и открыла глаза. Вид склонившейся над нею темной фигуры вызвал в ней невольный трепет. Приподнявшись на локте, она отодвинулась от скульптора.

— Не бойся, Лидия, — тихо проговорил Пракситель, — ты должна бы уже знать, что я не могу обидеть тебя…

— Зачем вы здесь?

— Я думал о тебе. Скажи, что за имя ты все время повторяешь в бреду?

— О чем вы?

— Скилур, ведь твоего мужа звали иначе.

Даже в полутьме было видно, как потемнело лицо молодой женщины.

— Не мучьте меня.

— Я должен знать, — настаивал скульптор. — Ты откроешь мне свою тайну!..

— Вы требуете слишком многого…

— Да. Потому что слишком многое теперь связало нас.

— О чем вы?…

— Поцелуй меня, — прошептал Пракситель, наклоняя к ней лицо. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловала, Лидия!..

И, не дожидаясь, покуда она опомнится и оттолкнет его, скульптор взял ее лицо в ладони и жадными, пылающими губами прижался к ее холодным губам.

Лидия не сопротивлялась…

Потом они, обнаженные, лежали друг подле друга, приходя в себя после бурных и отчаянных, словно предсмертных, ласк, и Пракситель слышал у плеча тихое дыхание молодой женщины.

Открыв глаза, он глядел перед собой в темноту, и в Ушах его еще звучали ее стоны, похожие на плач.

Он не смог бы забыть, даже если б захотел, как в мгновение забытья, впившись пальцами в его волосы и спину, Лидия страстно и самозабвенно прошептала:

— Люблю тебя!..

Он почти возненавидел ее в этот момент.

Шестым чувством Пракситель угадал, что два эти слова адресованы не ему, а далекому и неизвестному сопернику, над которым он никогда не сможет возобладать.

АНТОН АНТОНОВИЧ

Ранним утром, когда Федор Иванович, напялив на нос очки, знакомился со свежей прессой, а Лена только что, дожевывая на ходу бутерброд, вылетела из дома в школу, в дверь квартиры Дежкиных позвонили.

— Не иначе Илья, — предположила Клавдия, которая поджаривала на сковороде макароны с фаршем и луком, — учуял-таки!..

Сосед Илья объявлялся в гостях в те самые моменты, когда, благодаря вентиляционным трубам, по дому распространялись ароматы дежкинской кухни.

Наскоро вытерев руки о фартук, Клавдия помчалась отворять.

На пороге стояли двое.

У Наташи Клюевой было изможденное, осунувшееся лицо; под горящими глазами пролегли огромные синие круги.

Чуть позади, опершись рукой о перила лестничной клетки, стоял немолодой мужчина с сумрачным небритым лицом.

Дежкина узнала его сразу, хоть и увидела первый раз в жизни.

Это был не кто иной, как сбежавший из тюрьмы главарь преступной шайки Чернов.

Внутренне она напряглась, однако на лице осталась прежняя добродушная улыбка.

— Вот так сюрприз, — сказала она, — проходите. А я как раз макароны по-флотски готовлю!.. Здравствуй, Наташенька! Рада тебя видеть. — Клавдия перевела взгляд на Чернова и поинтересовалась: — Ты нас познакомишь с молодым человеком?

— За молодого человека — спасибо, — без тени улыбки откликнулся Чернов. — Меня зовут Антон Антонович.

— Да, — растерянно подтвердила Наташа и кивнула для убедительности.

— Очень приятно, — сказала Клавдия. — Феденька, достань еще две тарелочки, пожалуйста! — крикнула она в сторону кухни.

— Мы по срочному делу, Клавдия Васильевна, — залепетала Клюева, но Дежкина даже не дала ей закончить:

— Только после завтрака. Иначе я все равно ничего не пойму. Никогда не занимаюсь делами на пустой желудок, — с доверительной улыбкой прибавила она, обращаясь к Чернову. — Мойте руки — и за стол.

Гость, не споря, направился в ванную мыть руки, а Наташа замешкалась в прихожей.

— Интересный мужчина, — негромко произнесла Клавдия, — что-то я его раньше не видела…

— Это… знакомый, — запинаясь, сообщила Клюева.

— Ага. Как, ты сказала, его фамилия?

Наташа растерянно поглядела на Дежкину, а затем выпалила:

— Петров.

— Оригинальная фамилия, — заметила Клавдия и направилась в кухню.

— Клавдия Васильевна, — заговорила Наташа, едва поспевая за нею, — у меня есть важные новости… по делу о шайке контрабандистов из Шереметьева, помните?

— Как не помнить!..

— Здрасьте, Федор Иванович, — вымученно улыбнулась Клюева вставшему ей навстречу хозяину Дома. — С утра пораньше интересуетесь свежей прессой?

— Новости — двигатель прогресса, — нравоучительно произнес Федор Иванович и вновь углубился в чтение «Правды».

— Мы с… Антоном Антоновичем решили прийти сначала к вам, — продолжила Наташа начатый разговор. Дежкина внимательно слушала собеседницу, опершись рукой о стол. — Мы так решили… потому что… ситуация очень серьезная и здесь замешаны хорошо знакомые вам люди… по всей видимости…

— Что значит «по всей видимости»? — поинтересовалась Клавдия, жестом приглашая гостью садиться. — Ты сомневаешься, что эти люди хорошо мне знакомы или что они замешаны в темную историю?…

— Я не знаю, Клавдия Васильевна, — обескураженно вздохнула Наташа.

— Тогда рассказывай сначала.

— Лучше мы вместе расскажем… С Антоном Антоновичем…

В этот момент на кухне возник Чернов и, поздоровавшись за руку с хозяином дома, уселся за стол.

Дежкина поставила перед ним доверху наполненную макаронами тарелку и некоторое время наблюдала, как гость жадно уминает нехитрое блюдо.

Наташа покусывала губы.

— Итак, — произнесла Клавдия, когда Чернов наконец насытился и положил вилку на стол, — я внимательно слушаю… Хотя нет, погодите, мне надо вызвать служебную машину. Феденька, будь добр, позвони в приемную Люсе и скажи, что у меня неотложные дела, пусть поскорее пришлют транспорт.

Федор Иванович со вздохом отложил газету и поплелся к телефону.

Чернов настороженно проводил его взглядом.

— Понимаете, какое дело, — неуверенно начала Клюева, — Антон Антонович — знакомый Чернова, которого обвиняют в организации этой самой шереметьевской шайки. Он рассказал мне некоторые детали, которые свидетельствуют, что Чернов никак не мог руководить контрабандистами…

— Вот как?…

— Да. Получается, что главарь банды — совсем другой человек.

— Интересно, — сказала Клавдия. — И что это за факты, Антон Антонович, позвольте узнать.

— Ну, во-первых, — глухо проговорил гость, — я знаю Чернова как самого себя и потому готов головой за него поручиться…

— Это мы опускаем. Ваша голова еще пригодится. Дальше?

— Во-вторых, — продолжал гость, — есть такие вещи, которые он… Чернов то есть… он никак не мог знать. К примеру, где были спрятаны трупы…

— Насколько мне известно, именно он указал, где искать тела убитых милиционеров, — парировала Дежкина.

— Простите, Антон Антонович, кажется… Давайте начнем с начала. А в начале были не трупы, а взятка.

— Да какая взятка?! Я… точно знаю, что Чернову эти деньги подбросили и он решил вернуть их Порогину.

— Порогин подбросил? — удивилась Клавдия.

— Неизвестно…

— Секундочку. Вы, то есть Чернов, что, Порогина знал давно?

— Почему? — в свою очередь удивился «Антон Антонович».

— Это я спрашиваю: почему Чернов отнес деньги именно Порогину, а не, скажем, мне или другому следователю любой другой прокуратуры? Да просто в милицию… Откуда Чернов знал, что дело по контрабанде вел именно Порогин?

— Это не важно!

— Как раз очень важно, — упрямо склонила голову Дежкина.

— Да просто… Порогин вызывал всех работников таможни, допрашивал их, давал им свой телефон…

— Давал свой телефон? Как же?

— Да, господи, визитку давал! Вот Чернов этот телефон и узнал…

— А… Теперь ясно. Теперь можно вернуться и к трупам. Насколько мне известно, именно Чернов указал, где искать тела убитых милиционеров.

— Да. Но ведь ему СКАЗАЛИ где!

— Кто сказал?…

Чернов замялся.

Наташа увидала, что теперь ему нужна поддержка, и немедленно пришла на помощь.

— Клавдия Васильевна, вы только не волнуйтесь. Дело в том, что лишь один человек был всесторонне осведомлен об обстоятельствах преступлений, и потому именно он мог аккуратно подталкивать следствие в выгодном для него направлении.

— Кто же это?

Наташа и Чернов переглянулись, а затем молодая женщина решительно выпалила:

— Игорь Порогин!

У Клавдии поползли вверх брови, а Федор Иванович, который уже успел вернуться на свое место, отложил в сторону газету и с удивлением воззрился на Клюеву.

Он открыл было рот для возражений, но жена сделала ему знак: молчи…

— Я понимаю, что это звучит невероятно, — поспешно заговорила Наташа, — но факты есть факты. Порогин во время следствия постоянно подводил Чернова к нужным выводам. Он то и дело просто-напросто подсказывал ему ответы, а затем заносил в протокол, будто бы эта информация исходила из уст Чернова. Кроме того, Чернову не однажды угрожали, что, если он не возьмет вину на себя, его семье придется плохо. Эти угрозы продолжались даже в тюрьме! Вы знаете, что у них, — Наташа кинула на Чернова, но тут же одернула себя сама, — я имею в виду, у Черновых, взорвали машину? Порогин оказался осведомленным в таких тонкостях деятельности банды и специфических нюансах ее организации и с таким упрямством добивался, чтобы Чернов взял всю вину на себя, что тут поневоле закрадываются самые серьезные подозрения…

— Вы про магнитофонную запись скажите! — подсказал гость.

— Что за запись? — поинтересовалась Клавдия.

— Она фигурировала на суде, — пояснила Наташа. — Адвокат одного из обвиняемых попросил привлечь ее в качестве дополнительного свидетельства вины Чернова. На самом же деле это была фальшивка…

— То есть голос был подделан, — уточнила Дежкина, внимательно поглядев на гостя.

— Нет, голос настоящий, — поперхнувшись, произнес он, — просто речь шла о другом. Понимаете, майор… ну в смысле — Чернов, он однажды был вынужден застрелить на ипподроме своего коня, который сломал голень при прыжке через барьер. Вот он и говорил об этом своему приятелю, Никифорову. А тот воспользовался…

— Иными словами, вы считаете, что главарем банды является этот самый Никифоров, — сделала вывод Клавдия. — При чем же здесь Игорь?

— Нет, — покачала головой Клюева, — все гораздо сложнее. Никифоров — пешка. Вряд ли он смог бы всерьез влиять на ход расследования. Здесь чувствуется куда более опытная рука. Помните, я говорила вам, что материалы следствия подобраны и систематизированы с небывалой тщательностью?… Так вот, если принять во внимание все то, что мы вам рассказали, сразу становятся понятны причины, заставившие Порогина столь гладко подгонять один факт к другому и выискивать сомнительных свидетелей, которые свалили все грехи на ни в чем не повинного человека. Это он — организатор преступной группировки, Игорь Порогин!..

— Так-так, — сказала Клавдия, проявляя удивительную покладистость и даже не пытаясь выгораживать своего подопечного, — но, насколько мне известно, Чернов бежал из Лефортова. Если он невиновен, то чего же он испугался?

— А как бы вы поступили на его месте? — пылко воскликнул гость. — Представьте себе, что все улики против вас, все убеждены в том, что вы и есть убийца, а вы даже не можете отбиваться от обвинений, потому что тогда под угрозой окажется ваша семья!..

— Я бы боролась. Но не таким способом.

— У него не было выбора, — мрачно произнес Чернов.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Все, как по команде, повернули головы.

— Вот и славно, — сказала Дежкина, снимая фартук. — Это уже машина… За мной — и за вами, Чернов, — прибавила она, пристально поглядев на гостя. — И без фокусов!.. Может, вы и невиновны, однако это должен решить суд.

Вскочив со стула, Чернов попятился к стене.

Клюева сидела белее мела.

— Я немедленно отыщу Игоря и поговорю с ним, — невозмутимо промолвила Клавдия, — думаю, это какое-то недоразумение, и оно вскоре разъяснится. А тебе, Наташенька, я бы не советовала решать проблемы подобным образом. Это чревато. Стойте спокойно, — жестко приказала она, глядя Чернову в глаза, — и не делайте глупостей. Вам же хуже будет!.. Федя, присмотри за ним.

И она направилась к входной двери.

Щелкнул замок, и из коридора раздался ее громкий голос:

— Очень вовремя, Сережа! Оружие при тебе?…

В следующее мгновение Чернов сделал резкое движение и, оттолкнув Федора Ивановича, в два прыжка достиг входной двери.

Клавдия даже обернуться не успела, как он вихрем промчался мимо нее, едва не сбив с ног.

Водитель Сережа замер с открытым ртом.

— Что же ты ждешь?! — гневно вскричала Дежкина. — Догоняй его! Это беглый преступник!..

Наташа, ни жива ни мертва, продолжала сидеть на стуле в кухне.

Она слышала гулкие удаляющиеся шаги, многократным эхом отдававшиеся в лестничном колодце. Затем входная дверь стукнула, и все смолкло.

— Ну, — произнесла Клавдия, появляясь на пороге кухни, — довольна? Что ты натворила, а?…

РАЗ, ДВА, ТРИ…

Исчезновение жены не возбудило у Виктора никаких подозрений.

Он уже привык к выкрутасам Таты и к тому, что она может в любой момент укатить хоть на край света и лишь оттуда, да и то не сразу, дать телеграмму в две строчки: «Не волнуйтесь со мной порядке до встречи Тата».

В такие дни, как ни странно, Виктор испытывал особенный душевный подъем.

Он ощущал себя главой семейства, от которого зависит все, в том числе и жизнь их маленькой дочурки.

Он даже не отправлял Инночку в детский садик и выгуливал ее в соседской песочнице, ловя на себе восторженные взгляды молодых мам.

Так и на сей раз, натянув на девочку теплые штанишки и хорошенько укутав шарфом, он вручил ей игрушечную лопатку и, прихватив с собой вчерашний «Московский комсомолец», отправился исполнять отцовский долг.

Усевшись на скамейке под заснеженной елью, он с удовольствием развернул газету.

Инночка кружила за редкими кустами, отряхивая с тонких веточек звенящие льдинки.

В газете сообщались страшные вещи.

Какой-то монтер-электрик придушил проводом несчастную старушку, чтобы полакомиться вишневой наливкой. Несчастная бабушка проживала в квартире одна, покинутая детьми и родственниками.

— Вы подумайте! — возмутился Виктор, ткнув пальцем в заметку. — Разве можно пожилых людей оставлять без присмотра, а?!

Сидевшая на другом конце скамьи хорошенькая дамочка кокетливо закивала.

Тем временем внимание Инночки привлек скачущий по насту воробей. Размахивая лопаткой, она пошла следом за крохотной пичужкой и, неожиданно для себя, уткнулась в чьи-то высокие ноги.

— Здравствуй, девочка, — услыхала она незнакомый голос и задрала вверх лицо, — ты чья?

— Я — мамина и папина.

— А как зовут твою маму?

— Мамочка.

— Правильно, — одобрил голос, — маму всегда надо называть мамочка. А имя у нее есть?

— Не знаю, — призналась Инночка.

— А у тебя?

— Есть, наверно.

— И как тебя звать?

— Инночка.

— Инночка Клюева?

— Ага, — кивнула девочка, впрочем, так и не поняв, чего от нее добиваются.

— А что ты здесь делаешь?

— Гуляю за птичкой.

— А ты знаешь, что тебя мама дома ждет, дождаться не может!..

— Мамочка уехала.

— Уехала, — подтвердил голос, — а теперь вернулась и очень хочет поскорее тебя увидеть. Пойдем к ней! — И навстречу Инночке протянулась рука.

Взявшись за эту руку, Инночка как ни в чем не бывало заторопилась к подъезду.

— А вот еще что пишут, — разглагольствовал тем временем Виктор, помахивая газеткой, весьма польщенный вниманием интересной собеседницы, — на улице Потемкинской рыли котлован и задели газопровод. Чуть не разнесли целый квартал, ко всем чертям! Ну где это видано, в какой стране, чтобы зимой котлованы рыли для капитального ремонта, а?!..

Дамочка поддакивала.

Инночка вошла в подъезд дома и с помощью чужой руки одолела сразу четыре лестничных марша.

Это было много — никогда она еще так быстро не ходила.

— Я устала, — объявила Инночка, — и хочу писать.

— Давай отдохнем, — предложил голос, — хочешь, из окошка папе помашем?

— Хочу.

Инночка немедленно оказалась на подоконнике и принялась размахивать рукою.

Однако Виктор, занятый оживленным разговором, конечно же не мог ее увидать.

— Он тебя не видит, — сказал голос. — Давай мы ему крикнем громко, а?

— Мама не разрешает громко кричать в подъезде.

— А я разрешу. Это очень весело. Сейчас мы окошко раскроем, чтобы тебя было лучше слышно.

С этими словами рука щелкнула задвижкой и распахнула окно.

Струя холодного воздуха ударила в лицо, и на подоконник, кружась, стали опускаться колючие снежинки.

— А вы крикнете вместе со мной? — спросила Инночка.

— Обязательно.

— И мамочка нас не заругает?

— Никогда.

— Ладно. Тогда кричим по команде «раз-два-три», — распорядилась Инночка тоном воспитательницы из детского сада.

Она набрала в грудь воздуха и сказала:

— Раз! Два! Приготовились… И-и!.. Па-а-а!..

Рука легонько подтолкнула ее в спину, и Инночка почувствовала, как подоконник отрывается от ее ног.

Затем она увидела, как навстречу летит, быстро приближаясь, земля и растут казавшиеся сверху маленькими фигурки прохожих.

Потом она услыхала чей-то отчаянный крик, удар…

ДЕЖКИНА

Как ни была она сердита на Наташу, проявившую совершенно недопустимую для профессионала беспечность и связавшуюся с беглым обвиняемым, Дежкина не могла не признать, что дело о контрабанде в аэропорту Шереметьево-2 приняло совсем уж нешуточный оборот.

Если раньше она просто допускала мысль о том, что Чернов может быть невиновен, то теперь приняла это как непреложный факт.

Надо быть либо безумным, либо полностью убежденным в своей правоте человеком, чтобы, наплевав на опасность, заявиться средь бела дня на квартиру к следователю прокуратуры (в компании с собственным обвинителем!) и пытаться доказать свою непричастность к преступлению.

То, что Чернов не безумец, Клавдия увидела своими глазами.

Конечно, она досадовала, что упустила возможность возвратить беглеца обратно в Лефортово, но, с другой стороны, решила Дежкина, может, это и к лучшему.

Вряд ли тюремное начальство отнеслось бы к Чернову снисходительно после случившегося.

А для судьи Самулейкиной побег заключенного из тюрьмы был равносилен стопроцентному признанию вины — в этом-то, зная уважаемую Нину Ивановну, Клавдия ничуть не сомневалась.

Следовательно, Чернова бы мигом приговорили к смертной казни и никто бы уже не стал всерьез разбираться с доводами в его защиту.

В любом случае необходимо было торопиться.

Наскоро натянув на себя старенькое пальтецо и схватив непременную хозяйственную сумку с документами, Дежкина помчалась разыскивать Игоря Порогина.

Как назло, ни на рабочем месте, ни в кабинетах коллег его не оказалось.

Более того, Игоря никто не видел в прокуратуре с самого утра.

Это было очень странно. Ведь он сам позвонил ей утром, и она сообщила ему о побеге.

Раздосадованная и недоумевающая, Клавдия шла по коридору, размышляя, что же она может предпринять в отсутствие своего подопечного, когда ее окликнул знакомый голос.

— О! — сказала секретарша Люся. — Хоть одного нормального человека увидела!.. А то все бегают, носятся как угорелые…

— Здравствуй, Люсенька…

— О вас, Клавдия Васильевна, шеф справлялся, — шепотом заговорщика сообщила секретарша. — Я так думаю, он недоволен, что затягиваете дело с троллейбусами. Только вы не расстраивайтесь. Сказал, может, кому помоложе передать, поэнергичнее…

— Пусть передает, — равнодушно отозвалась Дежкина, — если уж так хочется.

— Ну и правильно. Я б на вашем месте из-за ерунды не расстраивалась. От молодых тоже толку мало. Им лишь бы денег побольше платили, а работать не любят. Я так и сказала шефу, когда он стал к молоденьким референткам присматриваться. «Если хотите новую секретаршу с ногами, это ваше дело, а только кто вам чай заваривать станет и сидеть на телефоне с утра до вечера?…» Правильно я сказала или нет?

— Правильно. Ты Порогина Игоря не видела?

— Не-а. Он сейчас суматошный какой-то, сам не свой. Никогда не остановится, не поговорит. Мне с ним неинтересно стало. Он, кстати, звонил, вас разыскивал…

— То есть как?! — вскричала Клавдия.

— Очень просто, — пожала острыми плечиками Люся, — и, главное, мне звонил, как будто я обязана все знать!..

— Давно?

— С полчаса.

— Ничего не просил передать?

— Не-а. Только сказал, что сам будет вам в кабинет названивать… А что случилось? — внезапно заинтересовалась секретарша, увидав, как переменилась в лице Дежкина, но той уже и след простыл.

Клавдия влетела в свой кабинет, и в этот момент, будто пробудившись ото сна, телефон издал звонкую трель.

Едва не опрокинув стол, она схватила трубку и поднесла к уху:

— Алло?!

— Клавдия Васильевна?

— Слава Богу, Игорь!.. Ты где?

— Все в порядке, у меня хорошие новости. Я знаю, где он скрывается, Чернов.

— У меня тоже есть новости, — сказала Клавдия. — Он был у меня в гостях.

— Кто?!

— Твой Чернов. Вместе с Наташей Клюевой, представь себе.

— С ке-ем?

— Именно с ней. Со своим собственным обвинителем.

— Ничего не понимаю! Когда?

— Час назад.

— И вы его не задержали?

— Пыталась, но он сбежал. Вот что я тебе скажу, Игорек. Ты, конечно, можешь обижаться, но Чернов никак не производит впечатления виноватого. Девяносто девять против ста ставлю — он ни при чем.

— Ага. Интересная мысль. А фээсбэшники, выходит, сами себя укокошили на его даче и перебрались потом в аэропортовский морозильник!..

— Это не повод для шуточек, — отрезала Дежкина.

— У меня, между прочим, есть магнитофонная пленка, где сам Чернов рассказывает, как он их пристрелил…

— Мне он сказал, что запись поддельная.

— И вы поверили?

— Представь себе, да.

— Да? Интересные дела. И кто же, по-вашему, является главарем банды, если не Чернов?

— По-моему — еще не знаю; а вот Клюева считает, что лишь один человек мог так ловко собрать и обработать факты, чтобы вина ложилась на Чернова, и убеждена, что он, этот человек и есть главарь.

— Не томите. Кто?

— Ты.

— Что-о-о-о?…

— Шутки в сторону, Игорь, — произнесла Дежкина. — Речь идет о хитром и опасном преступнике, и ты должен знать, что осуждением Чернова дело не закончится. Убийца остался на свободе. Тебя обвели вокруг пальца…

— Вот что, Клавдия Васильевна, — внезапно перебил Порогин отрешенным голосом, — я сейчас занят, и у меня нет времени. После поговорим.

— Ты должен выслушать!..

— Я занят. Мы выезжаем на задержание особо опасного преступника, сбежавшего к тому же из тюрьмы. Извините, Клавдия Васильевна. Всего хорошего.

И он положил трубку, не дожидаясь, когда Дежкина успеет что-либо возразить.

ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

Отделение реанимации находилось в левом крыле больницы, на первом этаже.

Несмотря на протесты гардеробщицы, Наташа, не раздеваясь, промчалась мимо и подлетела к запертой белой двери с врезанным сбоку звонком.

Открыла белая, как дверь, санитарка и бесцветно произнесла:

— Никого не пускаем. Просьба не беспокоить.

— У меня… дочь… маленькая, — задыхаясь, выдавила из себя Наташа, — только что должны были доставить… Клюева Инна.

— Ну и что, что маленькая. Сказано: никого не пускаем.

— Как она себя чувствует?

— Вон у доктора спросите. С папашей вашим разговаривает.

Санитарка кивнула за спину Наташи.

Стремительно обернувшись, молодая женщина увидела бледного Виктора, что-то выспрашивавшего у высокого худого человека в медицинском халате.

— Здравствуйте, — подскочила она к беседовавшим, — я мать… Мне соседи сказали… Что произошло?

Виктор удостоил жену ядовитым взглядом, а врач с привычно-сочувственным видом принялся перечисть повреждения, полученные девочкой при падении из окна.

Наташа слушала и ничего не понимала.

— Доктор, скажите, — взмолилась наконец она, — ребенок будет жить?…

Мужчина пожал острыми плечами:

— Я смогу сказать вам об этом с большей или меньшей долей вероятности через трое-четверо суток.

Наташа кивнула, и слезы полились из глаз.

— А вот плакать не надо, мамаша, — поморщившись, произнес врач, — плакать бесполезно. Ждите, и, даст Бог, все будет хорошо.

— Где ты была? — мрачно произнес Виктор, как только врач, оставив их, возвратился в отделение. — Это все из за тебя!..

— Из-за меня? — простонала молодая женщина. — А где был ты?! Как это вообще получилось?! Ты что, ты за ней не присматривал?! Виктор, я тебя спрашиваю!

— Хватит!!! — заорал Виктор. — Надоело!!! Я ухожу от тебя!!! Бросаешь семью, ребенка, пусть все горит синим пламенем! Шляешься неизвестно где… и вот результат!.. Я знаю, это все твои бандюги подстроили. Она не сама из окна выпала, ее вытолкнули!..

— К-кто… кто вытолкнул?! — пролепетала Наташа дрожащими губами.

— А мне почем знать?! Окно было закрыто на зиму. Там такой шпингалет сверху, — не каждый взрослый справится!.. Говорю тебе: ребенка хотели убить. Из-за тебя! И мне уже угрожали несколько раз. Хватит! Баста! Делай как знаешь, а я больше в этом не участвую!.. Я вообще тебя ненавижу!!!

Наташа упала бы, если бы не стены узкого коридора.

— Все, прощай! Вещи я потом заберу, — сообщил муж напоследок и направился к выходу.

Молодая женщина затравленным взглядом смотрела ему вслед.

Полчаса назад она возвратилась домой от Дежкиной, которая жестко отчитала ее за легкомысленное поведение и доверчивость, и узнала из уст соседей страшную новость.

Поймав такси, она опрометью понеслась в больницу. Ее колотило. Она не знала, что и думать. Кому понадобилось так безжалостно расправляться с ее крохой?…

Наташа не сомневалась, что эта история тоже каким-то образом связана с делом о контрабанде в Шереметьеве. Ее хотят запугать, заставить действовать в нужном ключе.

Порогин?… Вряд ли, — хотя все может быть.

Чернов?… Молодая женщина холодела при одной этой мысли. Она поверила уголовнику, убийце, — и этот результат. На подкашивающихся ногах она поплелась к выходу.

Кто мог поддержать ее теперь? Муж в очередной раз ушел, оставив в беде.

Мама? Она во всем бы обвинила Наташу, целиком приняв сторону Виктора, и от этого было бы еще тяжелее.

Дежкина? Сегодня утром она была не на шутку разгневана и вряд ли станет утешать Наташу после всего, что произошло.

Граф? Он опять заведется по поводу бренности всего земного и свернет разговор к сисечкам Артемиды.

Боже, как это страшно — быть одной!

БУДЕТ ТОЛЬКО ХОРОШЕЕ

Приближался момент, когда статуя прекрасной Артемиды должна была быть с соответствующими почестями водружена у входа в театр.

День ото дня оживала скульптура под резцом Праксителя. Она не была более похожа на мраморного истукана с разведенными в стороны руками. Теперь перед глазами любого, кто ненароком оказывался в мастерской скульптора, возникала ослепительной красоты молодая богиня, словно бы застывшая в полете. Лицо ее, фигура, складки легкой одежды — все было обращено вверх, к солнцу.

Пракситель придал статуе столь полное сходство с прячущейся в его жилище молодой женщиной, что Лидия и сама порою пугалась этого. Ей вдруг начинало казаться, что у нее отобрали и отдали другой то, что всегда принадлежало ей, и только ей.

Она узнавала вдохновенно-болезненное выражение, которое бывало свойственно ее лицу в минуты необыкновенного восторга, напряжения или несчастья; узнавала гибкий жест руки и абрис тугих маленьких грудей под складками покрывала; узнавала свои узкие ступни и непокорный поворот головы.

Она ловила себя на мысли, что Пракситель с большей любовью и обожанием глядит теперь не на нее самое, а на отражение, на ее мраморную копию. В эти мгновения отчаянья полностью овладевало всем существом молодой женщины.

Пракситель не понимал, чем вызваны внезапные приступы подавленности и страха его любовницы. Он считал, что они вызваны продолжавшей саднить глубокой душевной раной и не докучал расспросами.

Работа подходила к концу, и это значило, что Лидию постигнет та же участь, что и всех, кто когда-либо имел счастье позировать для его творений. Она станет бессмертной.

Впрочем, покуда Пракситель старался не думать об этом.

Однажды он возвратился в мастерскую с прогулки в отличном расположении духа и с порога прокричал:

— Назначена дата, когда моя Артемида займет свое место у входа в театр. Будет большой праздник и представление «Электры». Завтра на остров прибывают актеры, чтобы начать репетиции…

На лице Лидии возникла бледная улыбка.

— Но это еще не все, — продолжал скульптор. — Я решил, что хватит уже тебе томиться взаперти. Если ты столь упорно прячешься от незаслуженной мести, это твое право, но ведь, скрывшись под маской, ты вполне могла бы принять участие в празднестве!..

— Под маской? — удивленно переспросила молодая женщина. — Как ты это себе представляешь?…

— Я все уладил! Я добился, чтобы нам двоим дозволили выступить на сцене театра в представлении «Электры»!..

Лидия задумалась.

Наконец она произнесла:

— Что ж, пожалуй, это неплохая идея. Мы будем петь в хоре?

— Отнюдь! Ты получила весьма ответственную роль. Ты будешь изображать Клитемнестру!..

— Я?…

— Представь, да. И чтобы быть к тебе поближе, я сговорился сыграть роль Ореста. Мне давно хотелось сбросить годы, которые разделяют нас с тобою, и вот теперь это станет возможно на сцене. Ты будешь мачехой, а я — твоим пасынком. По-моему, удачная идея, достойная моего таланта!..

Пракситель был доволен собой, как маленький ребенок, и Лидия против воли рассмеялась.

Ее вдруг обрадовала эта возможность хотя бы на несколько часов разрушить стены своей добровольной темницы и вновь оказаться в гуще людей, услыхать множество голосов, увидать с детства знакомые лица.

Под тяжелой актерской маской, на высоких котурнах, облаченная в сценическое одеяние, она будет неузнаваема.

Личина жестокой и властной Клитемнестры как нельзя более подходит теперь для нее.

— Когда же это все случится? — пылко поинтересовалась Лидия.

— Очень, очень скоро, — лукаво улыбнулся Пракситель. — Пока же тебе придется заняться самостоятельными репетициями. Я сказал, что тебе нездоровится и ты будешь разучивать роль дома…

— Замечательно! И никто не возражал?…

— Попробовали бы!.. Мое слово здесь значит много. — Он до краев наполнил винную чашу и одним махом осушил ее. — Через неделю ко мне в мастерскую должны пожаловать богатые горожане, которые заказывали для театра статую Аполлона. А я покажу им Артемиду. Они будут полными олухами, если не согласятся на замену! А если работа будет принята без изменений, в ночь, когда в небе будет стоять полная луна, и состоится празднество.

С этого дня затворническая жизнь Лидии вновь обрела смысл.

Просыпаясь с первыми лучами солнца, она усаживалась перед начищенным медным диском и внимательно вглядывалась в собственное отражение.

Она пыталась отыскать в своем бледном, с большими сверкающими глазами лице черты властной и хищной царицы.

Она высоко подымала вверх волосы, сразу решив, что прическа Клитемнестры должна напоминать виноградную лозу.

Она расхаживала взад-вперед по мастерской, принимая величавые позы.

Она заворачивалась в длинный белоснежный плащ и училась распахивать его так, чтобы полы взлетали вверх, будто сильные крылья.

— Наверное, я должна была родиться актрисой, — проговорила однажды Лидия, когда, устав от забот, она сидела рядом с Праксителем, рассеянно пощипывая тяжелую кисть винограда. — Каждый человек рождается для чего-то. Ты родился, чтобы из мертвого камня высекать живые фигуры. Рыбак, который продает рыбу на рынке, — для того, чтобы каждое утро выходить на лодке в море и опускать в глубину свою сеть. Молочница — чтобы доить глупых коз. Кто мне скажет: для чего появилась на свет я?… Жизнь моя оказалась бессмысленной, и теперь я думаю, что боги совершили ошибку, когда выпустили меня из материнской утробы.

— Никогда не говори так, — резко возразил Пракситель. — Боги не совершают ошибок. Они сильны и справедливы. Кстати, — словно невзначай прибавил он, — знаешь ли ты, что некоторое время назад в скалистом проливе, находящемся по ту сторону моря, затонуло судно, которое отчалило от берегов этого острова?… Я слышал эту историю на рынке. На судне находился странный пассажир — бедно одетый, с опухшим от пьянства лицом, он никогда не выпускал из рук тяжелую старинную амфору. Матросы гадали, что в ней могло быть, однако ни один так и не смог заглянуть в загадочный сосуд. Так вот, — продолжал скульптор, словно не замечая, как напряглось тело молодой женщины, прислушивавшейся к его рассказу, — как-то ранним утром, когда мореплаватели уже приближались к берегам Эллады, откуда ни возьмись налетел штормовой ветер и разбил днище судна о рифы. Началась паника. Матросы стали привязывать себя к обломкам мачт, надеясь, что волны все-таки вынесут их тела на спасительный берег. Они уговаривали и своего пассажира последовать их примеру.

Для этого ему необходимо было выпустить из рук злополучную амфору. Однако он оставался непреклонен, наотрез отказавшись следовать мудрому совету. Одной рукой он сжимал сосуд, а другой кое-как пытался привязать себя к обломку мачты. В этот момент судно вторично швырнуло на камни, доски затрещали — и все было кончено. Один из матросов увидел, как бедняга барахтался в холодной воде, крепко обхватив свою амфору. Его со всего маху ударило о торчащую из воды скалу, и амфора лопнула, а из нее посыпались золотые монеты. С криком отчаянья пассажир пытался поймать их, но монеты проваливались сквозь пальцы и шли на морское дно. Ненадежно связанные узлы распустились, и странный богач исчез в морской пучине вместе со своим несметным сокровищем. Он погиб, а обломки мачт с телами мореплавателей выбросило на берег, где их и спасли местные жители.

— Почему ты мне рассказываешь это? — с видимым усилием произнесла Лидия.

Скульптор поглядел на молодую женщину своими проницательными, стального цвета глазами.

— Потому, — сказал он, — что эта история имеет к тебе самое прямое отношение… как я понимаю. Ты ведь знаешь, что это был за человек и каким образом в его руки попала амфора, наполненная золотыми монетами, верно?…

Лидия не ответила.

Перед ее мысленным взором вдруг возникло темное, ночное небо с россыпью звезд. Она вспомнила, как звучали глухие удары лопат о землю, как сыпалась земля на труп заколотого предателя и стоявшую рядом, на расстоянии протянутой руки, узкую амфору, из-за содержимого которой распрощался с жизнью наивный молодой воришка.

Боги не лгут.

— Ты отомщена, Лидия, — сказал Пракситель, — а настоящий преступник смертью искупил свой грех. Ты родилась на свет не для того, чтобы брать на себя чужую вину. У тебя другая миссия. Там, в мастерской, стоит сейчас скульптура, которой, быть может, будут восхищаться люди спустя сотни лет.

И у этой скульптуры твое тело, твои глаза, твоя грация и твоя печаль. Представь: сотни лет спустя твой двойник будет глядеть на мир вечно молодыми глазами. Разве для этого не стоило прожить свою жизнь, скажи?…

Лидия пожала плечами. Ее мысли были теперь далеко отсюда. Вздохнув, она положила голову на колени Праксителя, думая о другом, прежнем.

Она осознавала, что напасти уходят и скоро, очень скоро ее ждет важное, а может, и главное событие в жизни.

Пракситель заканчивает свою работу… Он уедет с острова навсегда…

Лидия не сомневалась, что хмурый бородатый силач возьмет ее с собою.

Она увидит другие страны и сотрет из памяти печальные воспоминания.

Она начнет новую, полную света и счастья жизнь. Она довольно настрадалась за последние годы. Впереди теперь будет только хорошее.

РЕПИН

Колька Бакин был способным художником-авангардистом, а еще одним из тех друзей, которые в повседневной жизни вроде как незаметны, их даже порой забываешь поздравить с днем рождения, но когда с тобой что-то случается, они, бросая все свои дела, несутся к тебе с другого края земли в любое время дня и ночи. Просто чтобы утешить, поддержать.

И хоть у самого Бакина в жизни все складывалось не лучшим образом (мало того что творческая депрессия затянулась, так у жены вдруг обнаружили какую-то опасную болезнь, и она уже месяц не вставала с постели), он с распростертыми объятиями встретил Виктора Клюева в своей крошечной однокомнатной квартире.

Они сидели на кухне и неторопливо уговаривали бутылку, которую Виктор захватил с собой. За душещипательными разговорами время бежало незаметно. Вернее, в основном говорил только Клюев, а Бакин внимательно слушал, все прекрасно понимая и сочувствуя, и периодически давал житейские советы, которые каждый раз попадали в самую точку.

— Не вздумай, дурак!.. — Лишь однажды он повысил голос, когда Виктор заявил, что к жене больше- ни ногой. — Ты не прав, разберись сначала, а уж потом спускай собак на Наташку. Ты понял? Это твоя семья. Самое дорогое, что у тебя есть.

Клюеву было хорошо и спокойно рядом со старым, закадычным другом, он готов был провести с Бакиным всю ночь, а может быть, и не одну — у него еще оставались какие-то деньги на спиртное. Но из комнаты часто доносились тихие всхлипы, и Колька вскакивал, наливал в стакан кипяченую воду из графинчика, бежал к жене, возвращаясь на кухню озабоченным и хмурым…

Дольше оставаться было неудобно. И Бакин не уговаривал Виктора переночевать у него, лишь беспомощно разводил руками, мол, сам видишь, что творится…

«Кто еще кого должен был утешать, — думал Клюев, на прощание крепко пожимая Колькину руку. — Битый небитого везет…»

Был третий час. В ясном небе зависли большие низкие звезды.

На улице подморозило градусов под двадцать, но Виктор изнывал от жары. Сорвав с шеи шерстяной шарф, он, пошатываясь, поспешил к метро и удивился, что оно уже закрылось.

Ему так хотелось еще с кем-нибудь пообщаться, выговориться, излить накопившуюся в душе горечь. Просто встретить прохожего и завести с ним долгий, нескончаемый разговор. Однако улица была пустынна. Ни души, ни дуновения ветерка.

Клюев боялся этого одиночества. Будто один во всем мире… Он чувствовал страшную свою вину перед Наташей, перед Инночкой… Конечно же он будет вымаливать у них прощение, он будет самым лучшим мужем и отцом на земле. Но не сейчас… Сейчас надо добраться до мастерской и уснуть, забыться, а завтра утром проснуться уже другим человеком.

— Яйца себе отморозить не боишься? — вдруг раздалось за его спиной.

Виктор даже не вздрогнул от неожиданности. Заторможенно обернувшись и увидев перед собой рослого молодого парня в милицейской форме, он радостно заулыбался. Вот и собеседник, на ловца и зверь бежит.

— Плохо мне… — страдальчески произнес он.

Но это страдание совсем не совмещалось с улыбкой, которая никак не сходила с его бледного лица.

— Прокатимся? — предложил милиционер.

— Куда? В вытрезвитель?

Парень кивнул.

— Не надо, хороший мой… Пожалуйста, не надо…

— Пошли-пошли, — милиционер крепко схватил его за рукав и потащил к припаркованной у круглого здания метро патрульной машине, — мне лучше знать, что надо, а что не надо.

— Ребята, я же художник!.. — воскликнул Виктор, плюхнувшись на заднее сиденье. — Я бедный, но оч-чень талантливый художник. У меня готовилась своя выставка. На Крымском валу, вот… Что, не верите?

— Поехали, — тихо сказал рослый своему напарнику-водителю, тоже молодому парню с модно стриженным затылком.

— Так вы не верите? — праведно возмутился Клюев. — А я вам докажу! У вас есть бумага и карандаш?

— Не рыпайся, а? — тяжело посмотрел на него рослый. — Ща в репу заеду…

— Но я правда художник! Я и в союзе состою, вот удостоверение… — Виктор начал копаться в карманах пуховика. — Нету… Забыл или выронил… Но меня нельзя в вытрезвитель, ребятушки…

— Посмотри в бардачке, там тетрадь должна быть, — вдруг заинтересовался стриженый. — Пусть намалюет чего-нибудь…

— Пусть намалюет… — пожал плечами рослый.

Через две минуты набросок был готов, и Виктор с радостью протянул его рослому.

— Похож, блин… — тот чуть не задохнулся от восхищения. — Ну вылитый, будто в зеркало смотрюсь! Ты погляди, — показал он рисунок напарнику.

— Ништяк, — отозвался стриженый. — Хоть на стенку вешай. А меня сможешь?

— Запросто!.. — оживился Клюев. — Но только в профиль!..

И Виктор, приникнув правым плечом к дверце, задал карандашом по тетрадному листу.

— И правда, художник. — Водитель заглушил двигатель и, прицокивая языком, долго всматривался в свое грифельное отображение. — Ну что нам с тобой делать?

— Только не в вытрезвитель! — взмолился Клюев.

— Где ты живешь? — обернулся к нему рослый.

— У меня тут недалеко мастерская…

— Называй адрес. — Шофер бережно спрятал рисунок во внутренний карман форменной куртки. — Докатим тебя с ветерком, Репин. Заслужил…

Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!

Произошло чудо: линия была свободна, и ее соединили с абонентом почти сразу.

— Алло? — произнесла Наташа, уже услыхав в трубке знакомый, показавшийся ей теперь почти родным голос. — Эжен, это я. Мне плохо!..

И она, плача, стала взахлеб рассказывать обо всех своих напастях и еще о том, как хочется ей бежать куда глаза глядят.

— Забери меня отсюда, — стонала она, даже не понимая, что говорит, — пожалуйста, забери меня к себе!.. Я не могу больше!..

Было поздно, когда дверь отделения реанимации тихонько приотворилась и изнутри выглянуло остроносенькое женское личико.

Наташа сидела в коридоре на узенькой скамье, по-школярски поджав под себя ноги, бессмысленно глядя перед собой.

— Мамаша! — шепотом позвала ее медсестра. — Эй, мамаша!.. Идите-ка сюда.

Будто ужаленная, молодая женщина подскочила к двери.

— Она, кажется, приходит в себя, — сообщила медсестра, — глазки открыла. Все время вас зовет…

— Пустите!.. Пожалуйста!.. Я заплачу!

— Меня доктор заругает.

— Он ведь уже ушел.

— Ну и что? А если вернется?…

Наташа торопливо нашарила в кармане кошелек и вложила в руку медсестры.

— Я на одну минуточку!..

— Ну ладно, — согласилась та, будто не заметив подношения, однако цепко сжимая пальцы, — если только на минуточку… Уж вы не подведите меня…

Инночка лежала на огромной кровати, и ее тельце, затерявшееся в складках покрывала, было опутано всевозможными трубками и шнурами датчиков.

Девочка тяжело дышала.

Наташа склонилась над ее лицом. Глаза вновь заволокли слезы.

— Доченька… доченька! Ты слышишь меня?…

Губы девочки задрожали, и Наташа прочла по их движению слово «мамочка».

— Тебе больно?… Все будет хорошо.

— Это не я, — едва прошептала Инночка, и Наташа поняла: дочь боится, что ее будут ругать за происшедшее. — Это не я… — повторила она.

— Ну конечно, — молодая женщина осторожно коснулась губами влажного детского лобика, — я знаю… Все будет хорошо…

— Это не я, — настойчиво прошептала девочка, — это…

Наташа выпрямилась, будто от удара током.

— Что?… — потрясенно проговорила она. — Что ты сказала?

ВИДЕНИЕ

Раньше Виктор был твердо убежден, что искусство должно служить высоким духовным целям, именно поэтому он никогда не работал на улице или в подземных переходах, как это делали многие его знакомые художники. Он считал ниже своего достоинства заниматься такой халтурой, а тем более кормиться с нее, это было что-то вроде жизненного принципа.

Теперь же, когда дар живописца спас его от вытрезвителя, Клюев находился наверху блаженства. Он вольготно раскинулся в кресле и напустил на себя важный, даже какой-то неприступный вид.

— Слушай, Репин, а поссать у тебя можно? — заискивающе спросил рослый, едва патрульный автомобиль въехал во двор старого кирпичного дома, в подвальном помещении которого и располагалась мастерская. — На таком морозе даже ширинку боязно расстегнуть.

Разве Виктор имел моральное право отказать служивым в столь пустяковой услуге?

— А может… — Он многозначительно щелкнул пальцем по горлу. — У меня есть.

— Я за рулем, — с сожалением произнес стриженый.

— А я на службе. Как-нибудь в следующий раз, ага?

— Ловлю на слове. — Клюева пробило какое-то необъяснимое веселье. — Пошли, покажу вам свои хоромы.

Хоромы — это конечно же сильно сказано. Мастерская представляла собой темный подвал без окон, со вздутым от дождевых подтеков потолком и обшарпанными стенами, к которым в три ряда были приставлены картины — большие и маленькие.

— М-да, мрачноватенько… — Пока водитель, сладко покряхтывая, справлял нужду, рослый осматривался по сторонам. — Как же ты тут один?… Не боишься? И замок на двери висячий, любой железкой сорвать можно…

— А чего бояться-то? — Виктор привстал на цыпочки, дотронулся до висевшей на проводке лампочки, и мастерская залилась желтоватым танцующим светом. — Кому нужен нищий, непризнанный художник?

— Значит, до популярности еще далеко? — полувопросительно-полуутвердительно заметил рослый.

— Какая уж там популярность?… — Клюев сдернул с мольберта покрывало. — Вот моя последняя работа… Никак закончить не могу…

По холсту в разных направлениях расходились синие, зеленые, красные и желтые пунктирные линии, а сквозь них на небесно-голубом фоне просматривались неясные контуры человеческих лиц.

— И как будет называться это?… — Рослый не решился дать точное определение подобному роду живописи.

— «По ту сторону».

— По ту сторону чего?

— Не знаю… — пожал плечами Виктор. — Просто «По ту сторону»… Пусть зритель придумает сам…

— Знаешь, Репин, мне тут одна мыслишка в голову пришла, — к разговору подключился стриженый. — Ведь часто так бывает, что при жизни о художнике ни сном ни духом, а стоит ему умереть, как он сразу становится знаменитым, его картины скупаются за бешеные бабки.

— Не так уж часто, но бывает, — согласился с ним Клюев.

— Так как ты на это смотришь?

Виктор еще ничего не понимал. Он не принял этот вопрос буквально, решив, что парень просто ударился в чуждые его профессии философствования.

— Жизнь — штука несправедливая, — сказал он. — Могу привести тысячи, десятки тысяч примеров, когда художника не признавали при жизни, а после смерти вообще не вспоминали о его существовании…

— А о тебе вспомнят, как думаешь?

— Кто-то обязательно вспомнит. — Глаза Виктора увлажнились. — Родные вспомнят… Близкие друзья…

«Это какой-то знак, — подумалось ему. — Это чудо — повстречать милиционеров, которые знают Репина, говорят о живописи, размышляют о жизни и смерти… Самое настоящее чудо… А может, я просто сплю?»

— Тебя же предупреждали, Клюев, — произнес рослый все тем же приглушенно-романтическим тоном, и Виктор даже не сумел уловить, что речь шла уже совсем о другом. — Не приберешь свою суку к рукам — будет плохо. Предупреждали ведь?

Клюев молчал, переводя удивленный взгляд с рослого на стриженого и обратно. До него что-то начинало доходить, но очень медленно. Слишком медленно…

— У тебя есть веревка? — спросил стриженый.

— Есть… — Виктор показал пальцем в угол. — Целый моток.

— Крепкая веревка?

— Крепкая…

— Становись. — Рослый подцепил ногой табурет и выдвинул его на середину мастерской, как раз под лампочку, под хищно торчащий из потолка пустой крюк.

Клюев безропотно повиновался. Улыбаясь наивной, доверчивой детской улыбкой, он встал на табурет, хотел было что-то сказать, но не решился.

Стриженый быстро сделал на конце веревки петлю и накинул ее Виктору на шею.

— Что вы хотите?… — наконец еле слышно вырвалось у Клюева.

— Перекинь ее через крюк, — холодно приказал рослый.

Виктор перекинул. Проследил, чтобы веревка держалась крепко. Нет, он еще не понимал. Не мог поверить…

Он часто размышлял о смерти, часто представлял себе свою собственную смерть. Конечно же она должна быть красивой, как в классической американской мелодраме. Он умирает, совершив какой-нибудь подвиг, спасая людей, и благодарные люди рыдают над его бездыханным телом, почетный караул дает торжественный залп, по всей стране объявляется траур. Но чтобы так просто! Так примитивно! Так пошло! Нет, этого не может быть.

— Я желаю от всего сердца, — проникновенно заговорил рослый, — чтобы тебя признали, чтобы ты стал знаменитостью.

— Спасибо…

— Ничего личного, Репин, — потупился стриженый. — Это приказ.

— Да-да, я понимаю… — И тут Виктор будто опомнился. — Постойте! Подождите, что же вы делаете?! — истерически закричал он. — Я же ни в чем…

Табурет вылетел из-под его ног.

Короткий полет, прерванный резким толчком. Сердце похолодело и провалилось куда-то, дикая боль обожгла шею, в ушах пронзительно засвистело…

Но он еще жил. Он еще видел лица своих убийц, лица спокойные, равнодушно созерцающие.

А потом перед глазами появилось странное видение, какая-то необычная, волшебная смесь, состоявшая из разрозненных обрывков его жизни. И эти обрывки перемежались между собой, путались, сливались друг с другом, переливаясь изумительной, неповторимой цветовой гаммой…

И он успел пожалеть о том, что уже никогда не сможет перенести это видение на холст.

НИГЕРИЕЦ?

В реанимации больше не было сил ждать. Наташа решилась-таки заскочить домой — принять душ, переодеться, перекусить и денег одолжить у соседей, если дадут. Но не успела она переступить порог квартиры, как…

— Наташенька, ты уже знаешь? — В трубке звучал голос Клавдии Васильевны Дежкиной.

— Что случилось?

— Чернова взяли. На ипподроме.

«Порогину не выгодно было брать Чернова, — лихорадочно закружилось в Наташиной голове. — Не то что не выгодно, но даже опасно, с тех пор как я оказалась в курсе всех событий… Он бы сам себя подставил…»

— Григорий жив?

— Жив…

«Ничего не понимаю… Порогину нельзя было вставлять его в живых. Если уж он раньше не чурался крови, то теперь…»

— Но его положение крайне тяжелое, пуля застряла в затылке. Сейчас ему делают операцию.

— Клавдия Васильевна…

— Я не знаю, Наташа, — опередила ее вопрос Дежкина. — Я уже ничего не знаю. Но то, что Чернов пытался скрыться, — это факт.

— А где сейчас Порогин?

— В своем кабинете, я только что от него.

— Клавдия Васильевна, а можно к Чернову приставить охрану? Но не из людей Порогина, ни в коем случае.

— Я попытаюсь, — пообещала Дежкина. — Ты где будешь?

— Пока дома, а через час в больнице у дочери.

— Как она там?

— Врачи говорят, все будет нормально…

— Если появятся новости, я позвоню на вахту.

Наташа открыла вентиль до отказа, но из крана ¡послышалось лишь жалкое шипение. Зимой отключили воду? Наверное, авария какая-нибудь, трубу прорвало. Это знак… Плохой знак… Все не так, все не слава Богу…

Хорошо, что чайник был полон, да в графине осталось немного кипяченой воды. Наташа кое-как сполоснулась, смыла тушь, затем невольно взглянула на себя в зеркало. Ну и видок… Старая ведьма…

Где сейчас Витька? Что делает? Она думала о муже; скорей по привычке, с сухим равнодушием, будто не о близком человеке. Да он и не был ей уже близок… Все отрубило в ту самую секунду. Такое простить нельзя.

Понять — можно, но простить… Ни-ког-да!..

Соседи с деньгами не выручили. Кто-то просто прижал (по глазам было видно), у кого-то на самом деле не оказалось лишнего. Но деньги были необходимы, как воздух. Много денег на лекарства, на билеты до Парижа… Врач дал целый список, она как глянула на цены…

Эжен сразу откликнулся, будто с нетерпением ждал этого звонка. Он выслушал ее не перебивая, лишь тихо посапывал в трубку.

— Эжен, что же ты молчишь?

— Я думаю… — наконец заговорил он. — Конечно, я могу выслать деньги, но черт знает когда они доберутся до Москвы…

— А что же делать?

— Потерпеть несколько дней. Я уже обо всем договорился, забил место в лучшей клинике детской травматологии. Я пришлю тебе деньги и билеты на самолет с оказией, как только подвернется удобный случай. Кто-то из наших ребят должен будет на неделе отправиться в Москву.

— Несколько дней? — простонала Наташа.

— Они пробегут незаметно, — попытался подбодрить ее Эжен. — А пока тебе надо будет поставить визу. Запоминай или будешь записывать?

— Я запомню.

— Сегодня же езжай во французское посольство, отыщи там Эрика Батикля, он в курсе, все сделает за пять минут.

— Эрик Батикль… — повторила Наташа. — Так, теперь о нашем с тобой деле. Ты что-нибудь выяснил?

— Информации очень мало, но все же кое-что имеется, ребята из Интерпола поделились. У этой организации нет названия, она появилась сравнительно недавно, лет пять назад. Очень скрытная и осторожная, до сих пор не удалось заловить ни одного ее члена. Занимается международной контрабандой, в основном в бывших социалистических странах, с конкурентами не конфликтует, на чужие территории не вторгается… Оборот небольшой по сравнению с другими, более крупными организациями. Предположительно, что штаб-квартира расположена в Москве, но это неподтвержденный факт.

— И все?

— Все, кроме… — Эжен зашуршал бумагами. — У нас тут недавно всплыло на горизонте одно имя. Интерполовцы уверены, что это имя главаря. Но он не русский, это точно. Я спрашивал у лингвистов, они сказали, что похожие имена распространены в некоторых африканских странах. Например, в Нигерии.

— Не русский?

— Его зовут Хлыст.

Все, круг замкнулся…

«Что же это за сволочь такая? — размышляла Наташа, стоя на задней площадке переполненного автобуса. — Прямо человек-невидимка… Нигериец… А впрочем, почему бы и нет? Их в последнее время в Москве видимо-невидимо…»

Сейчас Наташа твердо знала одно: к настоящему Хлысту следствие так и не подобралось, даже рядом не стояло. Чернов отпадает раз и навсегда, никакой он не Хлыст, его попросту подставляли, манипулировали им, как марионеткой. Порогин? Многое сходится именно к нему… Но все же… Порогин действует очень уж грубо, прямолинейно, предсказуемо. А стиль Хлыста — изощренность, коварство, удар исподтишка, чужими руками, продумывание возможного поворота событий на сотню ходов вперед.

И она опять вспомнила о неком загадочном Кирилле, знакомом покойного Никифорова, который был на даче Чернова пятого апреля. Приехал, осмотрелся, прикинул, где лучше всего будет грохнуть агентов ФСБ, а через два дня осуществил свой кровавый план, подставив Чернова по всем статьям.

Поставить на автомобиль липовые номера — не проблема. Но найти человека, который был бы как две капли воды похож на Чернова… До такой степени похож, что все свидетели, увидев настоящего Чернова в зале суда, ни секунды не сомневались, что пятого апреля встречались именно с ним. Как же такое могло… Грим! А если кого-то загримировали под Чернова? Слепили маску? Значит, Хлысту помогал какой-то гример?… А ведь это мысль… Но где искать этого гримера? Сколько по Москве салонов красоты? А сколько театров? А еще «Мосфильм» с киностудией имени Горького…

Только бы Чернов выжил. Если он умрет — все, Хлыст будет в полнейшей безопасности, его при всем желании уже нельзя будет цапнуть за хвост. Только бы Чернов выжил!..

ВСЕ РЕШИТСЯ ЗАВТРА…

Неделю спустя, как и говорил Пракситель, в мастерскую пожаловали высокие гости.

Лидия загодя прибралась здесь и скрылась в дальнем помещении. Отсюда она могла наблюдать за происходящим, ничем не выдавая своего присутствия.

Скульптор делал вид, что его вовсе не волнует предстоящий визит. Однако по тому, как он тщательно расчесал поутру бороду черепаховым гребнем и надел новую тунику, Лидия поняла, что Пракситель придает сегодняшнему дню чрезвычайное значение.

В назначенный час, когда солнце уже стояло высоко, со двора донеслись частые шаркающие шаги и множество голосов.

Выглянув из своего укрытия, Лидия увидала многочисленную процессию, заполняющую мастерскую.

Посредине высилась скульптура, которую еще накануне молодая женщина и скульптор обернули огромным покрывалом. Его складки ниспадали до самого пола и почти полностью скрывали очертания статуи.

— Что ж, — сказал Пракситель, когда почтенные горожане полукругом обступили мраморный постамент, — моя скульптура наконец готова. Никогда в жизни я еще не был столь близок к совершенству. Передавая вам мою работу, я надеюсь, вы сполна сумеете оценить ее достоинства и отнесетесь к ней с подобающим уважением.

С этими словами он широким жестом сдернул покрывало, защищающее от чужих глаз восхитительную беломраморную богиню, и невольный возглас восхищения одновременно вырвался из множества открытых уст.

Артемида словно лучилась светлым сиянием, отбрасывая блики на стены мастерской.

Красота ее, явленная во всем великолепии, не поддавалась никакому описанию.

Завороженные, изумленные, ошеломленные неземным зрелищем, глядели городские богатеи на произведение гениального скульптора.

Так продолжалось несколько долгих минут, покуда наконец не прозвучали первые слова одобрения, выросшие в общий восторженный гул.

— Благодарю вас, о боги, благодарю! — со слезами на глазах шептала Лидия, охваченная общим порывом.

Она была счастлива, что труд мастера вызвал столь единодушное одобрение и восторг.

— Она необыкновенна!.. — раздавались восхищенные голоса.

— Божественная красота!.. — вторили им другие.

— Где вы смогли отыскать столь совершенные черты? — допытывались у скульптора третьи, но Пракситель сохранял молчание, загадочно улыбаясь и бросая невольные взгляды в дальний темный угол жилища, туда, где, он знал, скрывалась от чужих взоров Лидия.

— Я бывал в Афинах и видел работы великих мастеров, — произнес старый богач, тряся седой головою, — но даже они не в силах сравниться с этим совершенством. Во всей Ойкумене не найдется второй такой статуи!..

И все вокруг согласно закивали.

— Только, мастер, мы ведь заказывали вам скульптуру покровителя Ольвии — Аполлона.

— Значит, Артемида вам не нужна? — язвительно спросил Пракситель.

— Что вы, что вы! Это великолепно! Это — шедевр? Это чудо!

На скептика зашикали, хотя он и пытался слабо напомнить об Аполлоне.

Теперь уже было ясно, что представление «Электры» в честь водружения у входа в театр скульптуры Праксителя состоится в назначенный день, что бы ни случилось.

По городу шептались, что по случаю празднества сам скульптор примет участие в спектакле под маской Ореста, сына коварной Клитемнестры.

В театре полным ходом проходили репетиции.

Теперь уже не только Лидия, но и Пракситель без устали готовился к предстоящей роли. Заучив наизусть длинные монологи, он декламировал их вслух, стоя на пороге мастерской.

В руке, будто божественное оружие, он сжимал свой верный резец и с силой рассекал им воздух в то самое мгновение, когда, по замыслу автора, юный пасынок Орест закалывал кинжалом похотливую и мстительную Клитемнестру.

Лидия каждый раз вздрагивала, слыша этот зловещий свист.

Пракситель улыбался.

— Надеюсь, ты будешь осторожен на сцене? — робко спрашивала молодая женщина.

— Тебе не о чем тревожиться, — отвечал он.

Итак, долгожданный день наступил.

Накануне ночью, после отчаянных и бурных любовных ласк, Лидия лежала на широкой груди скульптора, и на лице ее застыло мечтательное выражение.

— Наверное, это счастье, что я встретила тебя, — прошептала она. — Тебя — такого сильного, красивого и надежного. Не знаю, как я смогла бы справиться одна со всем тем, что на меня обрушилось…

— Ты была прекрасной моделью, — после паузы произнес Пракситель.

— Теперь я могу признаться тебе… Ты ведь долго ждал этого момента, верно?

— Не стоит себя неволить. Твои тайны для меня священны.

— Нет, я должна рассказать. Ведь не раз я читала в твоих глазах немой вопрос, и не раз слова досады готовы были сорваться с твоих уст. Не сердись на меня, мой любимый. Мне слишком больно было говорить об этом… даже с тобой. Но теперь… теперь я чувствую в себе новые силы. Это ты дал мне их. Слушай же!.. — Лидия набрала в грудь воздуха и выпалила: — Скилур, чье имя я так часто произносила в бреду, Скилур, которого я призывала в своих снах и мыслях, Скилур, которой ни на минуту не отпускал меня, — он был моим любовником.

Скифский царь, красивый и гордый, он с риском для собственной жизни приплывал на остров, чтобы под покровом тьмы встретиться со мной. Мой муж стал мне ненавистен… я потеряла интерес даже к собственным детям!.. И все из-за него. Он был моим солнцем, моей луною, воздухом, которым я дышала, и животворной влагой, которую пила в самый жаркий день. Увы, однажды Скилура предал человек, который называл себя его слугой и другом. Я поклялась отомстить негодяю. Я долго дожидалась своего часа, сплетая смертоносную сеть. Я выманила предателя из его норы, я обманула его — и вонзила кинжал в его грудь. Никогда — ни до, ни после этого — меня не мучили угрызения совести. Я была чиста перед богами — я отомстила за своего возлюбленного. Но, как видно, и за месть тоже надо платить. Меня заподозрили в чужом преступлении. Верь мне, Пракситель, я и пальцем не тронула несчастного юношу, труп которого нашли в полузасыпанной яме. Я была свидетельницей его размолвки со старшим сообщником, который и убил беднягу лопатой. Он надежно бы спрятал все концы, но тут наткнулся на тело убийцы Скилура и позорно бежал, прихватив амфору с украденными монетами. Ты сам рассказал мне, что произошло с ним в дальнейшем. Как видно, боги всегда находят способ покарать негодяев. Я не знала его, я даже не разглядела в темноте его лица. Если ты подумал, что мы были заодно, ты ошибался. — Лидия помолчала, собираясь с мыслями.

Грудь ее тяжело вздымалась, и Пракситель чувствовал, как тело молодой женщины дрожит от волнения. Затем она проговорила:

— Я заплатила высокую цену за то, что посмела выступить в роли судии. На это имеют право только боги. Я не любила мужа, а в детях не видела своего продолжения, но я горько оплакивала их смерть. Не знаю, искупила ли я этим вину…

Лидия порывисто подняла голову и, заглянув горящими глазами в непроницаемые глаза скульптора, пылко прошептала:

— Увези меня отсюда! Увези куда-нибудь, в далекие страны, где мы могли бы быть счастливы вдвоем и где нас не терзало бы мучительное прошлое!.. Я буду любить, я буду обожать тебя!. Пусть все беды закончатся в тот момент, когда мы сядем на корабль и он отчалит от проклятого острова!

Пракситель положил ей на голову свою тяжелую ладонь и произнес:

— Спи. Завтра будет самый главный день. Ты должна встретить его с восходом солнца!.. Все решится завтра.

И вот день настал.

Укрывшись, как всегда, в дальнем углу мастерской, Лидия наблюдала, как дюжие молодые мужчины с трудом погрузили мраморное изваяние на крытую соломой телегу и, заботливо укутав покрывалом, увезли.

С ними ушел и Пракситель.

В полдень скульптор возвратился, неся в руках большой сверток. Он развернул его, и взору Лидии предстало восхитительное одеяние, театральная маска с двумя узкими вырезами для глаз и крохотные, как раз на ее узкую ножку, высокие котурны.

— Примерь, — распорядился он.

Одеяние пришлось впору, лучше и не пожелаешь.

Пракситель придирчиво оглядел молодую женщину со всех сторон и, кажется, остался доволен.

Они сговорились, что скульптор проведет ее в театр, когда стемнеет, закутав в свой просторный плащ.

Немая старуха нагрела на огне воды, и Лидия с удовольствием омыла тело в мраморной ванне, а затем тщательно натерла ароматными маслами.

Она чувствовала себя так, будто лишь вчера появилась на свет.

На душе было легко и покойно, и, поглядывая на себя в медное зеркало, Лидия видела, как лучатся счастьем ее огромные темные глаза.

Она не могла дождаться, когда же раскаленный диск солнца, приняв тусклый багровый оттенок, скроется в морской пучине.

ШАНТАЖ

Инночка спала тяжелым сном. На ее осунувшемся личике не было ни кровиночки… Но сердечко стучало ровно, его удары дублировались электронным писком какого-то медицинского прибора, очень страшного на вид, с датчиками-щупальцами и болотно-зеленоватым экраном, по которому пробегала вздрагивающая белая линия. Замерев в дверном проеме, Наташа немигающим взглядом смотрела на дочурку и даже не заметила, как лечащий врач подошел к ней сзади и положил руку на плечо…

— Не переживайте вы так… — тихо, но убеждающе произнес он. — Все страшное уже позади. Она скоро поправится, обещаю вам.

— А можно я тут нянечкой побуду? — Наташа едва справилась с горячим комом, предательски подкатившим к ее горлу.

— Я поговорю с начальством. С нянечками у нас, сами знаете, напряженка, так что…

— Простите, вы Клюева? — Наташу окликнула молоденькая сестричка, сидевшая за столиком в середине коридора.

— Да, я…

— Кажется, вас к телефону. Какая-то Дежкина, из прокуратуры…

«Чернов умер…»

Казалось, Наташа шла к этому столику целую вечность, подошвы ее сапог будто прилипали, присасывались к полу. А телефонная трубка была холодная, скользкая, как жаба, все норовила выскочить из руки…

— Алло?

Молчание.

— Клавдия Васильевна?

Через долгую, невыносимо долгую паузу:

— Наташенька…

— Да-да, я слушаю вас, Клавдия Васильевна! Что с Черновым?

— Ему сделали операцию… — как-то неестественно растягивая слова, пробормотала Дежкина. — Пуля задела какой-то важный нерв… Он в коме…

— А вы спрашивали, когда он придет в сознание?

— Наташенька, — перебила ее Клавдия. — Мне только что сообщили… Тут такое дело…

Сестричка, искоса наблюдавшая за Наташей, вдруг увидела, как изменилось ее лицо. Помертвело… Как беззвучно затряслись ее плечи…

— Да-да… — Наташа до боли зажмурила глаза, сцепила зубы. — Соседи обнаружили? М-мм, соседи, да… Асфиксия… Механическая, понимаю… Я держусь… У меня все нормально…

— Вам плохо? — испугалась сестричка. Ей показалось, что женщина вот-вот рухнет на пол. — Что вы говорите такое?

Наташа выкинула вперед руку: не прикасайся ко мне!.. И сестричка невольно отшатнулась.

— Нет, здесь и так много врачей… Где он сейчас?… Ах, ну да… Клавдия… Васильевна, насчет охраны… Нет, сюда… Он не мог себя сам… Я знаю… Это его… Это его… Как можно быстрее…

Она не рыдала. Она не билась в истерике. Внешне она была совершенно спокойна, в голосе ее не было дрожи, лишь только частое подрагивание век и уродливо поползшая вниз губа выдавали что-то такое… что-то страшное, катастрофическое, непоправимое.

— Мне нельзя срываться, вы понимаете? — Она протянула сестричке трубку.

— Понимаю… — ошарашенно выдохнула та.

— Очень хорошо. Вы свободны.

Вскоре в конце коридора послышались гулкие торопливые шаги. Это по просьбе Дежкиной примчались два оперативника. Клавдия Васильевна заверила Наташу, что надежней этих парней в мире не существует.

— Борис.

— Александр.

— В этой палате лежит моя дочь, — наставляла добровольных охранников Наташа. — Я должна отойти на несколько часов. Постарайтесь, чтобы за это время…

— Муха не пролетит, — заверил ее Борис. — А может, вас проводить?

— Нет, я за себя постоять сумею…

Что толку в этой охране? Захотят убить — убьют. Из снайперской винтовки с расстояния километр, тротилом разорвут на куски, да как угодно, была бы нужда…

Но все-таки это был маленький шанс на спасение. Если не ее самой, то хотя бы дочери… Как это издевательски звучит: «хотя бы».

Кажется, это состояние называется — амок. Работает только подсознание, все эмоции подавлены, нервы отключены, а мозг парализован… Когда-нибудь он вновь оживет, и все накопившиеся чувства выплеснутся бурным неостановимым потоком. Когда-нибудь, но не сейчас…

— Господин Гринштейн не принимает! — Секретарша, молодящаяся женщина лет пятидесяти, пятилась к двери, стараясь перекрыть своим дородным телом путь в кабинет начальника.

— Я из прокуратуры, вот мое удостоверение, — надвигаясь на секретаршу, механическим голосом произносила Наташа. — Мне нужно поговорить с вашим шефом по очень серьезному делу. Пустите по-хорошему, иначе я через час приеду с бригадой и с ордером на обыск. Вы этого хотите?

— Нет-нет, не хочу… — заискивающе улыбаясь, залепетала тетка. — Так бы сразу и сказали… Конечно, Лев Соломонович будет только рад…

— Тебя только за смертью посылать, — не отрывая глаз от рассыпанных по столу бумаг, недовольно пробурчал президент корпорации «Гаудеамус». Но, вскинув взгляд на вошедшую незнакомку, осекся, удивленно приоткрыл рот. — Вы кто?

— Клюева Наталья Михайловна.

— Из Росугля?

— Нет, я сама по себе.

— Я занят. — Гринштейн снова уткнулся в бумаги. — По личным вопросам каждую пятницу с тринадцати до шестнадцати.

— Лев Соломонович, — Наташа приблизилась к столу и по-хозяйски оперлась ладонями о его краешек. — Мне нужна ваша помощь.

— Ритуленька, ну я же просил!.. — вдавив кнопку селектора, раздосадован но прогундосил президент. — Никаких посетителей!..

— Эта мадам из прокуратуры, — виновато произнесла секретарша.

— Да, — кивнула Наташа, когда Гринштейн вновь поднял на нее глаза. — Но по личному вопросу. Пока по личному.

— Что значит «пока»? Я с законом на дружеской ноге.

— Мне нужны деньги.

— Представьте, мне тоже, — противненько сморщился Лев Соломонович. — Кому ж они не нужны в наше тяжкое время?

— Я попала в беду. — Наташа пропустила мимо ушей это скрытое хамство. — У меня больна дочь. Мне нужно срочно вылететь вместе с ней во Францию.

— Ну просто буря и натиск!.. — хохотнул Гринштейн. — Голубушка, вы ошиблись адресом, у нас не благотворительная организация. Вам нужно в ломбард…

— Слушай, ты, мразь… — зашипела Наташа, склонившись к самому уху президента. — У тебя хорошее настроение, тебе хочется смеяться? А я обещаю, что через минуту ты будешь плакать. Я давно под тебя копаю и накопала кое-что, аккурат на семь статей Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Если принять во внимание все смягчающие обстоятельства, то светит тебе всего-то от восьми до пятнадцати, так что только через десяток лет у тебя снова будет хорошее настроение и ты сможешь весело и беззаботно смеяться.

— Это шантаж? — ощерился Лев Соломонович.

— Я предлагаю тебе сделку, гаденыш. Ты мне даешь деньги, а я, так уж и быть, оставляю весь компромат в сейфе, до лучших времен.

— Это шантаж, — повторил Гринштейн, на этот раз утвердительно и как-то безысходно.

— Ты пойми, я ж не граблю тебя, а беру у тебя в долг. Отдам при первой же возможности, с процентами. Сколько ты хочешь процентов? Десять? Двадцать? — И она смягчила тон: — Я тебе в залог свое удостоверение оставлю. Помоги мне…

— Конкретная сумма? — Лев Соломонович нервно стучал по столу кончиком карандаша.

— Я сама не знаю… Два билета бизнес-класса до Парижа и прокат реанимационного автомобиля. Все, больше мне ничего не надо.

— Хм, два билета до Парижа — это… — Гринштейн закатил глаза, словно вспоминая. — Я летал осенью с женой и заплатил… заплатил… Что-то около двух тысяч долларов, так? Короче, трех штук тебе хватит?

— Пять.

— Хорошо… — Лев Соломонович окончательно для себя уяснил, что с этой дамочкой лучше не шутить, себе дороже. Лучше уж отвязаться раз и навсегда. — Оставьте мне свой счет в Сбербанке, я завтра же распоряжусь, чтобы перевели.

— Нет!.. — Наташа схватила его за грудки и рывком приподняла над креслом. — Наличными! И сейчас!

РИСУНКИ

«Круг замкнулся… Кольцо сжимается… — эти банальные фразы с утомляющим ритмом вертелись в голове Наташи. Она понимала, что теперь, когда Чернов молчит, когда Виктор мертв, она осталась одна. — Теперь охота идет за мной!»

Деньги могут все, но у Наташи они были не такие уж большие. Да, она успела смотаться во французское посольство, визу действительно сделали в считанные минуты. Эрик Батикль оказался очень милым чиновником.

Он все улыбался, цокал языком, качал восхищенно головой и приговаривал:

— Эжен! Ну счастливчик!

С визой она помчалась в кассу, и тут начались первые остановки в безумной гонке на выживание. Билетов на Париж не было. Это была чушь по нынешним временам, но почему-то именно она свалилась на голову Наташи.

Кассиры только пожимали плечами:

— У французов забастовка.

Но этот ответ не выбил Наташу из априорной уверенности в собственной везучести. (Ведь должно же ей повезти хотя бы в том, чтобы покинуть эту опасную страну.) Она вдруг увидела милицейскую машину, из которой выпрыгнули двое служивых и пошли к ней навстречу, приветственно взмахивая руками.

— Наталья Михайловна! Товарищ Клюева! А мы за вами!

— Да, ребята, что случилось?

— Клавдия Васильевна Дежкина прислала. Вас охранять. Вам куда сейчас?

— Мне — на Вернадского. Хорошо, что у вас машина.

— Ныряйте! — улыбнулся милиционер.

Наташа села на заднее сиденье.

Машина рванула с места. Помчалась по мокрым улицам.

Водитель достал из бардачка пачку сигарет, сунул одну себе в рот, протянул за спину — Наташе, но та затрясла ладонью, отказываясь. Водитель кинул пачку обратно, а сам закурил.

— А мы вас ищем-ищем, — улыбался он, поглядывая на Наташу в зеркало заднего вида. — Дежкина волнуется.

— Ну ничего, нашли же… — как-то замороженно ответила Наташа и заторопилась: — Вот здесь — налево.

Машина нырнула налево из среднего ряда, чуть не поцеловавшись с грузовиком.

— Вы пораньше говорите, — попросил водитель. — Милицию у нас еще не очень уважают. Вмажутся за милую душу.

— Ладно, — кивнула Наташа. — Здесь остановите. Кто пойдет со мной?

— Я, — отозвался другой милиционер. — Оружие брать?

— Наручники у вас есть? — спросила Наташа.

— У нас все есть! — откликнулся водитель.

Он снова склонился к соседнему сиденью и раскрыл бардачок…

— Сюда, сюда, — звала Наташа милиционера, который не поспевал за ее быстрым шагом. — Ну вот мы к пришли.

Она позвонила в дверь и тут же обернулась к сопровождающему:

— А можно и не звонить — акустика такая, что нас еще с улицы услышали.

Милиционер как-то странно улыбнулся.

Ленька открыл дверь почти мгновенно. Открыл и уставился на Наташу.

— А, что, братец, не ждал? — тут же вошла в прихожую Клюева. — Принимай гостей.

Ленька нехотя отступил в сторону.

— Знакомьтесь, это мой брат, а это… Простите, вас как?

— Сержант Буковский.

— Товарищ сержант, вы минутку подождите, я сейчас с братом переговорю. Ладно? Тет-а-тет.

И Наташа оставила сержанта в полутемной прихожей.

Он некоторое время топтался на коврике, а потом сел на стул.

Из комнаты вдруг выглянула старуха с огромным жостовским подносом в руках.

— Что, милок, скучаешь? — спросила она. Сержант пожал плечами.

— А пойдем, я тебе чайку налью.

— Некогда, бабуля. Спасибо.

— Товарищ Буковский, можно вас на минутку? — позвала из комнаты Наташа.

Сержант шагнул к двери, и в этот момент старушка грохнула его по голове подносом.

Сержант успел только удивленно оглянуться на старуху и увидел что у старухи довольно запущенная небритость. Старуха грохнула его подносом еще раз.

— У него должна быть рация — зови второго! — вылетела из комнаты Наташа, склонилась к сержанту и нашарила у него в карманах наручники. Она вовремя успела сцепить руки Буковского за спиной, потому что он к этому моменту пришел в себя.

— Нет у него рации! — развел руками Ленька, сбрасывая женский платок. — Придется ждать, когда второй сам поднимется.

— У меня нет времени! У меня нет ни секунды! — закричала Наташа.

Сержант окончательно пришел в себя, впился в Наташу злобным взглядом.

— Говорил я идиоту, выбрось картинки. Нет, на память захотел оставить, — пробормотал он.

— Тебя будут судить, — тихо и внятно сказала Наташа. — Тебя расстреляют. Уж я постараюсь. Но могут и оставить жить. Все сейчас зависит от тебя. Вон окно. Ты подойдешь и позовешь своего напарника. Понял? Но если он хоть что-то заподозрит…

Ленька поигрывал милицейским «макаровым».

— Ясно, — прохрипел милиционер.

— Ленька, звони в прокуратуру. Найди там Дежкину и передай, что виноват Порогин.

Сказав это, Наташа резко обернулась к милиционеру. Но тот на ее слова не прореагировал.

Ленька бросился к телефону, а Наташа потащила Буковского к окну. Створки распахнулись с трудом — примерзли.

Наташа осторожно выглянула.

Второй милиционер разгуливал возле машины, нервно поглядывая на подъезд.

— Зови! — приказала Наташа.

Лучше бы она доверила это Леньке. Возможно, он удержал бы Буковского. Наташа не удержала.

Чего уж хотел сержант, Наташа так и не узнала. Буковский вдруг дернулся и боком вывалился в окно.

Упал он почти под ноги второму. Из головы, ударившейся об асфальт, брызнула розовая жижа.

— Ну ты даешь… — опешил Ленька. — Ты с ума сошла… Я, конечно, сам не ангел, но чтоб человека…

— Идиот! — крикнула Наташа. — Он сам!

Второй милиционер прыгнул за руль машины и нажал на газ.

Ленька направил в окно пистолет, но Наташа с размаху ударила его по руке.

— С ума сошел! Там же люди! Милицейская машина накатилась на груду снега, ее подбросило, почти развернуло, но она выровнялась, взревела и скрылась за поворотом.

Наташа только почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Она так и села прямо возле распахнутого окна. Губы задрожали. Только сейчас она в самом деле поняла, что Виктор мертв. Это пришло не как осознание, а как безысходное чувство. В бардачке милицейской машины она сразу заметила листки с портретами ублюдков. Почему Наташа догадалась, что это рисунки Виктора, она и сама не смогла бы ответить, — муж терпеть не мог реализм. Но она все-таки поняла. Ей такого труда стоило не закричать прямо там, в машине! Хотя она уже почти была готова. Конечно, Дежкина милиционеров к ней не посылала. Двое охранников, оставшихся в реанимации, — это самое большее, на что могла рассчитывать Наташа. Пока что у нас людей не охраняют, их у нас чаще убивают. Получилось, что Виктор даже после смерти помог ей.

СЛИШКОМ СТРАШНО

Чернов пришел в себя днем, когда сестра стала менять капельницу. Он вдруг застонал и широко раскрыл глаза.

Это всегда неожиданно, когда больной выходит из беспамятства. Сестра непроизвольно вскрикнула.

— Катюш… — прохрипел ей Чернов.

— А? Что? — склонилась сестра.

— Это ты, — сказал Чернов. — Это ты, Катюша?

— Нет, я не Катюша, — улыбнулась сестра.

Но Чернов уже не слушал ее. Он повернул голову набок и закрыл глаза.

Сестра доделала свое дело и помчалась в ординаторскую, чтобы позвонить следователю, как и было ей приказано.

— Что там, Оль? — окликнул ее в коридоре врач.

— Из реанимации, Чернов в себя пришел, какую-то Катюшу звал. Я сейчас позвоню следователю.

Игорь моментально схватил трубку.

— Алло! Слушаю! Ага! А с ним можно?… Ну давайте врача! Алло! Порогин, следователь прокуратуры. Да, очень важно! Все! Ясно! Еду! — Он бросил трубку, но в тот же момент телефон зазвонил снова.

— Алло! Какой Леонид? Брат Клюевой? Дежкиной нет! Что ей передать? Что? Что — Порогин?… Виноват? Вы откуда звоните?…

В это время в кабинет вошла Клавдия Васильевна. По лицу Игоря она тут же поняла, что разговор из важных.

— Клюева с вами рядом?… — спросил в трубку Порогин.

Дежкина выхватила у него трубку, но там уже были длинные гудки.

— Кто звонил?

— Брат Клюевой, — растерянно развел руками Игорь. — Сказал… Передать вам, что я в чем-то виноват.

Дежкина опустилась на стул. В глаза Игорю она не смотрела.

— А еще из больницы звонили: Чернов пришел в себя.

Порогин суетливо перебирал руками по столу. Он что-то искал, но не находил. Может быть, он даже и не знал, что ищет.

— Вы тоже так считаете?! — вдруг закричал он, словно мальчишка, которого не пускают гулять на улицу. — Клавдия Васильевна, вы тоже считаете, что я виноват?!

— Игорь, — спокойно ответила Клавдия, — у меня два вопроса. Как твоя визитка оказалась у Чернова? Он пришел к тебе потому, что ты вел дело по контрабанде…

— Визитка? — опешил Порогин. — Да у меня визиток никогда не было!

— Тогда скажи мне, — Клавдия закусила губу, — скажи мне, откуда ты узнал, что Чернов на ипподроме?

— Мне позвонили.

— Кто? — И только тут Дежкина подняла на Игоря глаза.

Он, пожалуй, целую минуту смотрел на Клавдию Васильевну не отрываясь. Наверное, она что-то сумела сказать ему этим взглядом, а может быть, в его голове все сложилось само…

— Вы думаете, это звонил Хлыст? — наконец спросил он.

Клавдия не ответила.

— Но этого не может быть! Это слишком страшно…

БЕГСТВО

Эрик Батикль теперь был не так любезен. Он уже не цокал языком, не улыбался. Он выслушал Наташину просьбу угрюмо и скрылся в здании.

У Наташи не было другого выхода. Только здесь ей могли помочь достать билет. Впрочем, она и не смутилась ни капельки от неприветливого вида Батикля. Ей было сейчас на-пле-вать.

Француз вернулся через полчаса. И был уже зол. Он отдал Наташе два билета, рассеянно выслушал благодарность, а напоследок заметил:

— Эжен! Счастливчик, мягко говоря…

Наташа выбежала на площадь.

Рядом метро, наверное, безопаснее было бы нырнуть в людской поток. Но Наташа не могла тянуть время. До отлета оставалось четыре часа, а у нее дел по горло.

В Москве теперь такси ровно столько, сколько вообще легковых машин. Не для каждого, конечно, но уж для Наташи точно.

Тормознула первая же машина.

Было у Наташи минут пятнадцать, пока водитель будет кружить по улицам Москвы. Все, что предстояло сделать по истечении этой четверти часа, Наташа решила давно. Об этом она думать не будет. Она подумает о том, чего сделать не успела.

А не успела она самое главное: понять, кто же виноват во всех ее бедах.

«Начнем с начала. В Шереметьеве орудует шайка милиционеров, которые переправляют в Юго-Восточную Азию грузы с медикаментами и прочими предметами первой необходимости. (Таможню они проходят без проблем, потому что документы у них в полном порядке.) Оттуда они везут драгоценные камни и наркотики. ФСБ засылает в отделение двух своих сотрудников. Через некоторое время этих сотрудников убивают. В Шереметьеве начинает работать майор Чернов. В какой-то несчастный для кавалериста день ему звонят и говорят, что в почтовом ящике у него лежат деньги. Или что-то в этом роде. Чернов спускается к ящику и находит двадцать тысяч долларов. Деньги помечены изотопами. На следующий день Порогин арестовывает все шереметьевское отделение. Милиционеры колются, как орехи. Все твердят о каком-то Хлысте, который давал им задание по телефону. Очень возможно, что сам Хлыст и убил фээсбэшников. Чернов мается, но все же решается нести деньги Порогину. А Порогин как раз ожидает Хлыста, который попытается дать ему взятку. Чернов пришел как нельзя кстати. Он — Хлыст, решает Порогин. Дальше начинаются вполне объяснимые чудеса с признаниями. Действительно, у Чернова жена и ребенок. Им угрожали. Взорвали машину. Чернов говорил, что подсказал ему, где „спрятаны“ трупы, стукач. Вот здесь неясно, чья это работа — Порогина или самого Хлыста. Ну допустим, Порогина. Итак, Чернов во всем сознается, я прошу для него „вышку“. Порогин, если это он, должен быть вполне удовлетворен.

Но тут Чернов пугает все его карты и бежит из Лефортова. Фантастика, но факт. Потом он говорит мне о каком-то Никифорове. И тот вдруг оказывается мертвым. Ага! Первая нестыковочка. Порогин о Никифоре не знал. Если бы знал, зачем бы оставлял свидетеля на последний момент. А кто знал? Хлыст. Вторая нестыковочка — Порогин Чернова не убивает. Ну, может быть, просто не удалось. Впрочем, если бы хотел, кончил бы точно…»

Наташа наморщила лоб. Нет, она доехала уже до сегодняшнего дня, а что-то важное пропустила. Что?

«Вернемся назад. Таможня, милиционеры, медикаменты… Нет, не то… ДОКУМЕНТЫ! Да, это меня еще тогда смутило. Не мог Чернов подделать документы. Они были подлинными! Это мог сделать только человек из мэрии, префектуры, какой-нибудь начальник госучреждения… Никифоров! Ну точно! Начальник ветеринарной службы Москвы! Должность ой какая немаленькая, сведущие люди знают. Да, но эта ниточка обрывается. Хотя нет, не совсем. Никифоров соорудил ту самую магнитофонную запись, это Чернов мне сказал. Значит, он знал Хлыста, значит, был с ним очень близок. А Хлыст знал, что Чернов будет искать Никифорова. Нет, опять тупик…»

— Дальше куда? — спросил водитель.

— На Красноказарменную, знаете?

— Как два пальца об асфальт!

«Теперь, значит, с убийством. Пятого видели Чернова. Даже если старушка ошиблась. Гаишник ошибиться не мог. И вся эта муть с гримом действительно муть… Стоп. А откуда вообще эта дата? Почему все решили, что убийство произошло пятого? Эксперты такой точной датировки не давали. А! Ну да! Это сказал сам Чернов. Но его словам веры нет. И, может быть, он действительно пятого ездил в Шереметьево, потому что там работает его жена. А убийство могло произойти раньше или позже. Да, там еще мелькал какой-то Кирилл. Если это он, то должен был быть Другом Чернова. Он должен был быть все время рядом с кавалеристом…»

— А здесь куда?

— К больнице, пожалуйста.

«Как в жизни все похоже, — подумала Наташа. — Вот это дело с несчастным „Москвичом“, вмазавшимся в генеральскую машину. Оказалось ведь потом, что пьян вусмерть был как раз генерал. Не начни он тогда давить на меня телефонными звонками, я бы и пропустила. Нет, решил замаслить. Здесь тоже было что-то с перебором. Я почувствовала сразу. Жаль, потом мне показалось, что Чернов похож на преступника. Идиотка! Это сегодняшний милиционер — такое открытое доброе лицо, гад…»

У Наташи к горлу подступил комок. Она снова вспомнила Виктора. Нет, наверное, она не любила своего мужа. Но разве от этого легче? От этого тяжелее. Он ведь умер нелюбимым. А это уже ее вина.

— Э, приехали, — обернулся к Наташе водитель. — Че, случилось чего?

Наташа помотала головой. Действительно, слово «случилось» не совсем подходило ситуации.

Прежде чем забрать Инночку, Наташа обегала почти все машины «скорой помощи», стоявшие во дворе, пока не выбрала немецкую, «мерседес» с зеркальной надписью «Ambulance». Водитель и медицинский экипаж оказались сговорчивыми. Да и цену заломили не очень астрономическую. Всего тысячу долларов. У Наташи оставалось еще три. Она бы отдала все, если бы они попросили. Только потом взлетела на третий этаж, в реанимацию.

— А мы уж стали волноваться! — поднялся навстречу Наташе Клавдин охранник. — С вами все в порядке?

— Как Инночка? — вопросом на вопрос ответила Наташа.

— Кажется, спит, — переминаясь с ноги на ногу, ответил охранник.

Наташа помчалась в ординаторскую и вцепилась в дежурного врача.

— Нет, вы что?! — завопил он, как только услышал Наташину просьбу. — Да вы знаете, что мне за это будет?!

— Вас никто не убьет, — успокоила Наташа. — А я сейчас готова на все.

Врач почему-то сразу понял, что Наташа не шутит.

— Но девочке необходим покой. Специальная машина.

— Все уже есть. Если вы поедете со мной, я вам заплачу.

— Нет, я не могу, я дежурю…

Инночка не проснулась. Ее вкатили на тележке в лифт, а уже внизу переложили в машину. Охранники были все время рядом. Правда, не помогали. Они зорко смотрели по сторонам, напоминая телохранителей Президента.

Машина покатила через всю Москву в Шереметьево.

— Можно? — спросила Наташа охранника, увидев у него в руках сотовый телефон.

— Разумеется. Вам набрать?

— Да, Клавдию Васильевну, пожалуйста.

Охранник потыкал пальцем в кнопочки. Передал телефон.

Наташа долго слушала длинные гудки. На работе Дежкиной не было. Охранник набрал домашний — там ответил Федор. Дома Клавдии тоже не было.

— Простите, а можно за границу? — совсем обнаглела Наташа.

— Вам что? — не очень охотно ответил охранник.

— Париж.

С Францией соединили моментально. Эжен тут же поднял трубку, словно только и ждал Наташиного звонка.

— Я вылетаю, — выпалила Наташа. — Рейсом в 20.25 по Москве.

— Я встречу.

— Спасибо. Я лечу с дочерью.

— Я же сказал: встречу. Машина уже заказана.

— Что-нибудь по делу?

— О, узнаю русских, — вздохнул Эжен. — Наташа, ты навсегда уезжаешь из России. Почему тебя тревожит какой-то Хлыст?

— Кто тебе сказал, что навсегда?

— Я говорю тебе. Я ведь уже все знаю. Я искренне соболезную. Но когда ты снимешь траур, что мешает тебе стать моей женой?

— Во-первых… — Наташа не сразу нашлась. — Во-первых, ты женат…

— Чистый холостяк, — перебил Эжен. — А во-вторых?

— Поговорим после, — ответила Наташа. И впервые за несколько последних дней тень улыбки пробежала по ее лицу.

— А по нашему делу — ничего нового. Нашли только сомнительные вклады в нескольких банках — Швейцария, Германия, Англия, Франция. Большие деньги…

Реанимобиль подкатил к самому трапу. Таможенники были предупредительны и даже заботливы. Паспортный контроль тоже прошли без проблем.

«Все, — подумала Наташа, поднимаясь по трапу. — Теперь уже действительно все не важно. Скорее всего в Россию я и в самом деле не вернусь. И не потому, что боюсь. Просто здесь для меня темно и пусто. Что я оставляю здесь? Маму? С ней мы никогда не находили общего языка. Впрочем, я буду по ней скучать. Но она всегда сможет приехать ко мне. Брата? Да, теперь его некому будет выручать из каталажки. Впрочем, нет, он ничего… Он пусть тоже ко мне приезжает. Остров? Там уже нет загадок. Виктора… Да, я оставляю здесь кладбище…»

— Пассажирка, пройдите, — позвала из самолета стюардесса. — Я закрываю двери.

Охранники махали ей рукой.

Наташа тоже махнула рукой, но этот жест был похож не на прощальный, а на досадный, мол, катись все к чертовой матери.

Взбежала по трапу, шагнула в самолет.

Вот теперь все…

…Загудели двигатели, чуть подрагивал самолет.

— Уважаемые пассажиры, вы находитесь на борту авиалайнера «Боинг-747» российской авиакомпании «Внуковские авиалинии»…

Наташа хотела еще побыть с Инночкой, но ее заставили сесть на место и пристегнуть ремень.

— Вот взлетим, и вы сможете вернуться.

Инночку уложили в специальном отсеке. Сидячего места здесь не было.

Впрочем, Наташа уже не нервничала. Наступило какое-то равнодушие. Вдруг сразу захотелось спать или что-то сумасшедшее выкинуть.

«Э-э-э, — подумала Наташа, — не так все просто, дорогуша. Что-то тянет? Да? Просто ты не привыкла уходить с поражением. Ты привыкла уходить с поднятой головой. А тут ты растоптана и унижена. Ты ведь просто испугалась. Ты ведь поняла, что на этот раз противника не одолеть. Граф бы на твоем месте не сдался. Этот смешной и несуразный интеллигент ждал, пока не победил. Правда, искали мы Аполлона, а нашли Артемиду…»

— В полете вам будет предложен ужин и напитки…

Наташа чуть не вскочила.

«Боже мой! Как все просто! И как все страшно! Ну да! Именно так! Мы искали Аполлона, а надо было искать Артемиду…»

Магнитный стержень, гудя переполнявшим его электричеством, выдвинулся в центре броуновского движения металлической крошки. Наташа помнила этот простой опыт еще со школы. Металлическая стружка, бестолково прыгающая на вибрирующем листе, вдруг прекращала свое хаотическое движение и стремительно летела к магниту. Учитель поворачивал рычажок амперметра, и стружка располагалась на листе причудливым узором. Концентрическими кругами, овалами, причудливыми завихрениями… Но это была все же четкая, ясная графическая картина.

Этот магнит все время был рядом. Он был даже на поверхности. Только никому и в голову прийти не могло, что все так просто и так страшно.

Что искать врага надо не на стороне, а рядом, в самом центре событий, самого родного и близкого человека.

Наташа, конечно, знала о семье Чернова. На процессе она видела сына и жену. И ничто тогда не насторожило — семья как семья. В меру озабоченные, в меру несчастные, в меру сочувствующие. Даже прозекторский ум обвинителя не может совсем отказаться от моральных норм. Да, она видела предательство и подлость в самых разных проявлениях, самых страшных, но ведь всегда оставалась надежда — есть что-то святое на этом свете. Мать не может предать сына. Сын не может предать отца. Жена не предаст мужа…

Гул самолетных моторов вдруг стал стихать. Это заметили все, кроме Наташи. Она смотрела в окно, кусала губы и ерзала в кресле.

— Простите, вы не знаете, почему мы не взлетаем? — обратилась к ней соседка. — Вы слышите, моторы выключили.

— А? Что? — обернулась к ней Наташа.

— Мы почему-то… — сказала соседка и замолчала.

Сразу два события заставили ее запнуться на полуслове. Во-первых, она узнала Наташу, а Наташа узнала ее. А во-вторых, в салон самолета вошли сразу несколько военных и среди них — следователь прокуратуры Игорь Порогин…

ТРАГЕДИЯ

Когда Пракситель появился в мастерской, чтобы препроводить ее в театр, Лидия была уже совершенно готова.

Она доверчиво прижалась к его огромному, сильному телу и впервые за долгие месяцы переступила порог жилища.

Навстречу по улочкам неслись вприпрыжку веселые люди.

Как видно, празднество было в самом разгаре.

Еще на подходах к театру Лидия услыхала многоголосый гул.

Она понимала, что очень и очень многие явятся нынче к стенам театра, чтобы поглядеть на новую статую. Однако она представить не могла, что здесь соберется едва ли не весь город.

Гудящая толпа предстала ее взору.

Впрочем, это неудивительно. В дни празднеств, когда давали театральные представления, эллинам даже платили звонкой монетой, чтобы они не думали о работе. И люди целыми днями просиживали в театре.

Лидия невольно съежилась, представив, что могло бы произойти, если бы кто-то узнал ее.

Однако Пракситель уверенно провел ее сквозь людское скопление, и вскоре она оказалась в закутке, где актеры готовились к выходу на сцену.

Она торопливо надела маску и лишь затем позволила себе выглянуть наружу.

Амфитеатр был до краев заполнен горожанами. Слышались смех и радостные возгласы.

На ступенях возле сцены уже выстраивались рядами хористы.

Лидия почувствовала, как вяжущая тошнота подступает к горлу, и сама удивилась этому ощущению — так она не волновалась даже в тот момент, когда заносила острый кинжал над грудью убийцы Скилура.

— Лидия, — услышала она у самого уха сдавленный шепот.

Вздрогнув, она оглянулась.

Высокая фигура стояла перед нею, завернувшись в плащ. Лицо было скрыто театральной маской. В руках поблескивал фальшивый кинжал.

— Это я, Лидия, — раздался голос Праксителя, и молодая женщина поняла, что скульптор сейчас улыбается, довольный произведенным эффектом. — Как я смотрюсь в этом обличье?…

— Ты напугал меня…

— Не волнуйся. Все будет хорошо. Осталось совсем немного… Погляди, чем мне предстоит заколоть тебя!..

Хор взревел. Представление начиналось.

Как в полусне, Лидия вышла из темного закутка на освещенную яркими лучами солнца сцену.

Она чувствовала, как тысячи глаз разом впились в нее.

Только что, сами того не ведая, они рассматривали ее мраморного двойника, а теперь внимали и ей самой, ее словам и жестам.

Шелестя складками одеяния, она летала по сцене, целиком отдаваясь захватившему ее чувству свободы.

Страсти хищной и коварной Клитемнестры клокотали в ее груди.

Теперь Лидия позабыла обо всем, что мучило ее последние недели и не давало дышать в полную силу. Она будто сбросила с себя ненужный груз и стала чистой и светлой, подобно мраморной Артемиде.

Хор подхватывал ее речи и призывал опомниться, не предаваться преступным желаниям.

Пракситель в маске Ореста припадал к ее ногам, а она отталкивала его царственным жестом.

Фальшивый кинжал свешивался с ремня, опоясывавшего его чресла, и в порыве гнева Пракситель-Орест подносил к нему руку, но всякий раз отдергивал.

Зал был целиком и полностью захвачен происходящим на сцене.

Голоса актеров отдавались от стен гулким эхом.

Пришла пора последнего поединка между Орестом и его коварной мачехой.

Пасынок бросал ей в лицо страшные обвинения, но Клитемнестра лишь насмехалась над ним.

Сейчас Лидия забыла, что под театральной маской Ореста скрывается ее тайный любовник.

Она ненавидела его и презирала и готова была каждую секунду унижать и топтать его.

И тогда рука молодого пасынка прикоснулась к рукояти кинжала, но не отдернулась.

Лидия увидела занесенное над нею тускло сверкнувшее лезвие и подумала, что схожие чувства, должно быть, владели убитым ею предателем в минуту смерти.

Ей было жутко и весело одновременно, и она даже не хотела закрыться рукой от несущегося навстречу смертоносного оружия.

Она увидела, как холодно блеснули в прорезях маски глаза Праксителя.

В следующее мгновение холодная сталь пронзила ее тело, и Лидия вскрикнула, внезапно ощутив, как острие коснулось ее бешено забившегося сердца.

Все поплыло перед глазами, она пошатнулась и рухнула наземь, и последнее, что она услыхала, были слова Праксителя, адресованные не ее героине, но ей, Лидии.

— Прощай, — прошептал скульптор, наклонившись над нею, — я любил тебя…

Грянул хор.

Рука молодой женщины дернулась в смертной судороге и разжалась, и из нее выкатилась крохотная блестящая монетка.

Актеры, изображавшие героев трагедии, вышли на сцену, чтобы навсегда проститься с истекающей кровью коварной Клитемнестрой, погибающей в муках от руки собственного сына.

…Ночью скульптор уже стоял на корме корабля, уходящего прочь от острова в открытое море.

Пракситель ненавидел себя, но ничего не мог с собой поделать.

Он совершил то, что совершал всегда, и отныне у его статуи не было больше живого двойника. Никто и никогда не сможет теперь соперничать в красоте и совершенстве с его гениальным творением.

Скульптор поднес к глазам ладонь.

На ней покоилась та самая крохотная монета, что выпала из руки его прекрасной возлюбленной.

Это был один асс, единственная память о его погибшей любви.

Эпилог

Екатерину Чернову судили через полгода. Теперь скамья подсуимых была куда многолюднее, чем в первый раз, когда разбиралось дело шереметьевских контрабандистов.

Григорий Чернов на суд не пришел. Не потому, что он теперь ненавидел Катюшу. Он ей, как ни странно, все простил. Он просто не мог ходить. Он не мог пока даже шевелить рукой. Врачи говорили, что это, возможно, останется на всю жизнь. Впрочем, добавляли они, когда оставались в тесном профессиональном кругу, жить Чернову осталось недолго.

Игорь Порогин получил повышение и стал старшим следователем прокуратуры, но по-прежнему с каждой мелочью бегал к Клавдии Васильевне.

— Игорек, ты сам уже не маленький, — иногда раздражалась Дежкина.

— Ага! Я уже попробовал! Сами помните, что получилось!

— Ничего, исправил. Больше не будешь…

Виктора хоронили удивительно пышно. Оказалось вдруг, что у него очень много друзей. Художники, писатели, даже очень знаменитые, телеведущие, кинорежиссеры. Гольдберг приехал специально из Израиля. Антонина Федоровна рыдала на кладбище безутешно.

Леонид женился. И вдруг все его, мягко говоря, дурачества как отрезало. Стал серьезным и деловитым без меры. Устроился помощником к какому-то депутату.

Наташа следила за процессом по прессе и по редким сообщениям радио. Каждый вечер крутила ручку старенького «Грюндига», ловила Москву, чтобы узнать хоть какие-то новости из последних известий. Новостей было мало. Только рассказали о начале процесса, его предысторию, дежурно поругали органы правопорядка за бестолковость, а потом дали короткое сообщение о конце суда — к смертной казни не приговорили никого.

Прокурор просил высшей меры для Черновой, но суд учел то, что она мать, что она женщина. Обошлось десятью годами. Имя Кирилла тоже мелькало на суде. Кирилл Лотыкин. Оказалось, это тот самый милиционер, которого Наташа упустила от Ленькиного дома. Простой исполнитель. Тоже получил десятку…

— Никак не могу понять, почему ты здесь, а не там? — каждый раз после того, как Наташа откладывала измученный транзистор, спрашивал ее Граф. — Ты сама должна была вести это дело. Или хотя бы выступить на нем в качестве свидетеля.

— Вести его я не могла именно в силу того, что я сама его участник, — каждый раз отвечала Наташа. — А свидетелем?…

— Да, свидетелем!

— Видишь, Граф, обошлись без меня.… Знаешь, в моей профессии тоже что-то делается по блату.

— Ты отказалась?

— Да.

— Но почему?

— Мне стыдно.

— Стыдно?

— Да, Граф, проигрывать стыдно. А я проиграла.

— Ты победила! Ты — Ника!

— Перестань, — вдруг почти зло сказала Наташа. — Давай не будем об этом. Лучше подумай, где нам искать скульптуру Аполлона.

— Да нет здесь никакого Аполлона! — разводил руками Граф. — Искали Аполлона — нашли Артемиду!

— Не знаю, не знаю… Почему-то мне кажется, есть и Аполлон.

А потом она отправлялась на Большую землю звонить в Париж. Она хотела рассказать Эжену, что Инночка уже совсем здорова. Снова ходит в садик. Хотела извиниться за то, что так и не прилетела рейсом в 20.25 по Москве, что она помнит его предложение…

Впрочем, она собиралась сделать это уже полгода…

Пракситель спустился в трюм, когда звезды на небе стали уже гаснуть. Край неба порозовел, а море из черного стало лиловым.

Он уже почти забыл об острове и своем последнем приключении на нем. Лидия стала для него теперь не живым существом, а скульптурой.

И так было всегда. Для своих творений он выбирал красивых и одухотворенных людей. Но главное условие было неизменным — они должны были быть одинокими. Своих натурщиков Пракситель никогда не оставлял в живых. Он делал их бессмертными. Наверное, боги ждали его жертв, потому что слава его росла. На всех состязаниях побеждал только он, скульптуры остальных соискателей разбивали вдребезги.

Пракситель сладко потянулся, раскинувшись в неудобном веревочном гамаке. Асс в его руке слабо мерцал. Через несколько дней он будет в Книде. Ему заказали фигуру Афродиты. На корабле он пока не нашел достойной модели. Придется искать на месте…

Проснулся Пракситель от грубого толчка в плечо. Он вскинулся на неудобном ложе и в полумраке трюма увидел толпу архонтов. За плечо его тряс тот самый дотошный ценитель, на которого зашикали, когда Пракситесь представлял статую Артемиды.

— В чем дело? — взревел скульптор. Ему показалось, что он еще спит. Действительно, откуда на корабле могли оказаться ольвийские граждане? — И что вам здесь нужно? Я выполнил работу! Я выполнил наш договор!

— Мы догнали ваш корабль, уважаемый Пракситель, именно потому, что вы наш договор не выполнили.

И дотошный архонт развернул перед Праксителем папирус.

— Тут сказано ясно: вы должны изваять для Ольвии скульптуру Аполлона. А за невыполнение договора вы знаете, что бывает…

Пракситель знал. Рабство.

Он поднялся с гамака и двинулся вслед за архонтами и их воинами.

Когда вернулись на Ольвию, он первым делом запустил подальше маленький асс. Эта монетка приносила одни несчастья.

Content

Ирина ЗАРУБИНА
Частный сыск

Часть I МЕСТЬ БОГОВ

СКОРОСТЬ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЯ

ГРУДЬ АРТЕМИДЫ

СЧАСТЬЕ

МСТИТЕЛЬНИЦА

СВЯТАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

ЗАХВАТ

СНИМАЕТСЯ КИНО

СМЕРТЬ ДОДОНА

ЗОЛОТОЙ БРАСЛЕТ

ХЛЫСТ

НЕУДАЧНИК

ЛИЦО БЕНДЖАМИНА ФРАНКЛИНА

О ЖИЗНИ И СМЕРТИ

ВЗЯТКА

МЕСТЬ БОГОВ

СТУКАЧ

ПО ТУ СТОРОНУ БАРЬЕРА

ОЧНАЯ СТАВКА

Часть II ИДЕАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

МАРОДЕРЫ

ИДЕАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

КОНЕЦ АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО СЕЗОНА

СОБИРАТЕЛЬ КАМНЕЙ

КРЕПКОЕ ДЕЛО

ВАКУУМ

СУД

ЗАМКНУВШИЙСЯ КРУГ

МАВЗОЛЕЙ ЛЕНИНА

ПРИВЫЧКА — ВТОРАЯ НАТУРА

ПРИГОВОР

ВЕРБОВКА

ЧТО-ТО НЕ ТАК

ШТОПОР

«КТО ЕСТЬ ХУ»

ВЕЩДОКИ

КАКАЯ ПОГОДА?

БЕЗЗВУЧНЫЙ ВЫДОХ

СЕМЬЯ

СКУЛЬПТОР

«ПРОМОКАШКА»

«…К ВЫСШЕЙ МЕРЕ…»

ПАЛАЧ

Часть III ТЕАТРАЛЬНАЯ МАСКА

ЗОРРО

ПОТЕРЯННЫЙ КАВАЛЕРИСТ

СОБАКИ

НЕПОПРАВИМОЕ

Я ВАМ ВЕРЮ

СКИЛУР

АНТОН АНТОНОВИЧ

РАЗ, ДВА, ТРИ…

ДЕЖКИНА

ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

БУДЕТ ТОЛЬКО ХОРОШЕЕ

РЕПИН

Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!

ВИДЕНИЕ

НИГЕРИЕЦ?

ВСЕ РЕШИТСЯ ЗАВТРА…

ШАНТАЖ

РИСУНКИ

СЛИШКОМ СТРАШНО

БЕГСТВО

ТРАГЕДИЯ

Эпилог