Александр Донских

Яблоневый сад

© Донских А.С., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Мама Белла

1

Со словом сирота я, домашнее дитя, юноша, молодой человек, зачастую воображал худенького, бледненького ребёнка, покорно-смиренного, терпеливо ждущего от тебя, как собачка, гостинца и ласки. Этому образу суждено было вдребезги рассыпаться, когда капризные и неожиданные служебные обстоятельства повернули мою, уже педагогическую, относительно зрелую, жизнь так, что я на несколько лет попал в самую гущу российской сиротской юдоли – в интернат для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, – так официально эти приюты именуются.

Едва ли не в первую же минуту моего соприкосновения с подопечным мне седьмым классом я от миловидного, кудрявого паренька услышал:

– Пошёл-ка ты вон отсюдова, дядька! Без тебя знаю, чё надо!

А я всего-то попросил его не крыть матом и не хлестать занозистой рейкой двух девочек.

Мои парни накуривались и нанюхивались всякой мухотравной гадости где-нибудь за углом, под забором, в кустарниках до того, что, мерещилось, начинали синевато светиться. И язык у них заплетался в несуразице, в несусветной матерщине.

Утром, после моего решительного требования встать с постели, умыться и одеться, от меня обязательно кто-нибудь сматывался, а заявлялся поздно вечером, к отбою, замызганный, оборванный и пропахший густейшими, непереносимыми запахами помоек и костров. А то и вовсе отправлялись мои разудалые хлопцы-махновцы в длительное путешествие – месяца этак на два-три, по Сибири или даже дальше. С милицией отлавливали беглецов.

Девочки молчаливы, угрюмы, чаще спокойно-холодны со всеми, даже друг с другом, однако – в тихом омуте, говорят, черти водятся. Другой раз и они такими сюрпризами меня одаривали, что содрогалось, а следом холодело в груди. Как-то раз одна из них, такая тихоня, сонновато-вялая, я не помню, чтобы она и слова-то молвила, на моё вскользь, на бегу оброненное замечание о её несвежем подворотничке неожиданно изрекла:

– Обольюсь бензином, подпалюсь – пускай вас засудят.

А другая, всё вившаяся возле меня, чрезвычайно ласково, ну просто ангельски заглядывавшая в мои глаза – я поначалу мало и смотрел-то на неё, потому что увяз в хлопотах с мальчишками, – одним прекрасным утром нежданно-негаданно переменилась ко мне. Пройдёт около меня и как бы по другому поводу пропоёт:

– Фу-у-у-у!

И этак разочков по десять за утро. Я – терплю, терплю, помалкиваю. Да дня через два она – дальше, больше: с подъёмом не встаёт с постели. Подойдёшь к ней, коснёшься плеча и попросишь подняться. Она же как привскочит и – в крик:

– Что вы меня преследуете?! Житья из-за вас нету!

И плюхнется в подушку, рывком натянет на голову одеяло. Стоишь столбом и думаешь, как же к ней подступиться.

Но к таким детям и в самом деле мудрёно подступиться, заглянуть в их сердце. И не понимаешь их, и сердишься. Но отмягчаешься, и душой к ним просветляешься, и за грех принимаешь сердиться, когда узнаёшь их столь ещё коротенькие судьбы, но нередко густо замешенные на всём, наверное, самом низменном, непотребном, а то и страшном, что придумал человек для себя и ближних своих. Чего только эти горемыки не вынесли после рождения и до водворения в приют!

У одного мальчика вечно пьяный отец зарубил мать, а он, спрятавшись, сидел под столом и всё видел. Мальчика забрали из дома в обмороке. Сейчас он болен, и, быть может, на всю жизнь. Шумливый паренёк, да время от времени внезапно начинает оседать, оседать. И видишь – он уже спит в полуприсяде, следом – на корточках, глаза открыты, но подзакатились. Тревожно. Жутковато. Несколько минут, привалившись к стене, дремлет. Потом вздрогнет, убежит, завалится где-нибудь в пустой комнате – снова уснёт. Разбудишь – обматерит тебя, а то и норовит ударить чем ни попадя.

У тоненькой Кати папа в заключении, уже двадцатый год. Выйдет человек после очередного срока, месяц-два подышит на воле, обберёт или изобьёт кого-нибудь – и сызнова, как говорят, на отсидку. Братьев и сестёр у Кати восьмеро, все – по интернатам и детским домам, потому что маму, когда она была беременна Катей, муж, спьяну вспылив, зашиб молотком и испинал, – теперь она душевнобольная, в психлечебнице. Катя родилась хроменькой. Отца посадили. Так и живут в законном браке: муж и жена вроде бы, и дети рождаются совместные, да не по себе становится, когда вдумаешься, что их жизнь.

У двух братьев-близнецов отца не было, а мать, молодая, симпатичная полуцыганка, уж очень хотела жить. Но эта малышня вопит, всё-то чего-нибудь требует от неё. До трёх лет дорастила, да так, что даже разговаривать они не научились. Закрывала мальчишек дня на два-три. Они исходили слезами, визжали. Соседи были не очень-то сердобольные, держались одного железобетонного закона: моя хата – с краю. А дети от голода и жажды умирали. Если же зима да печь не топлена – что уж говорить! Придёт, накормит, мало-мало обстирает и – снова жить пошла. Однажды принесла в избу два ведра воды, сварила две кастрюли супа, сказала несмышлёнышам: «Бог вам поможет», чмокнула и – нет её. Дверь, спасибо, не закрыла на замок. Месяц мальчики прожили одни, всё съели, всё выпили, кожу с ботинок принялись жевать. Смертынька бродила рядышком, присматривалась. Сосед рискнул, наконец, полюбопытствовать, почему дверь второй месяц без замка. Толкнул её и ахнул: два шевелящихся скелетика лежали на полу. Чудом спасли близнецов, выходили, научили разговаривать.

Разные судьбы у интернатских детей, однако все отмечены каким-нибудь горем и бедой. Кто брошен прямо в роддоме, у кого родители в психлечебнице, у кого прав лишены, у кого по тюрьмам да зонам, у кого опочили, сгинули без вестей.

Трудное и зачастую даже неблагодарное дело растить сирот. Они точно бы кустики с тайными шипиками или колючками: этакие пышные, с цветами – порой милые и безобидные с виду, но протяни руку к цветочкам или ветвям – и вскрикнешь. Уколотое место потом долго саднит. С такими хитрыми кустиками надо уметь обращаться; однако же раниться всё одно будешь. Интернатские воспитатели, как я понимаю, те люди, которые знают, что будет укалывание, что будет боль, но в том и мужество, если не подвиг, этих людей, что они, добровольно укалываясь, наперекор всему ухаживают за этими не всегда милосердными растениями. С годами воспитатель, конечно же, набирается опыта. И уже не трогает без нужды ветки и цветы, а умеючи взращивает свои кусты, которые много лет спустя одаривают своего состарившегося садовника отрадными плодами доброты и милосердия. Отеческое или материнское питание добротой или строгостью обездоленных детишек – поистине многотрудное дело; сколько знаю людей, которые отступили, ушли. И понимаю: трижды мужественен тот, кто на всю жизнь стал верным их садовником. Об одном из них и наш коротенький сказ – об Изабелле Степановне Пивкиной, о маме и бабе Белле, как зовут её теперь многие бывшие питомцы и их дети. Работает она в школе-интернате славного сибирского города Ангарска, города нефтехимиков и строителей, города, рождённого Победой.

2

Как-то неделю спустя с начала моей работы в интернате иду по коридору и слышу – в одной из классных комнат возгласы, суетливый шум. Думаю, какой-нибудь воспитатель пропесочивает своих подопечных, а те поднялись против – такое частенько случается в сиротских учреждениях. Степенной перевалкой словно бы проплывает мимо меня полноватая воспитательница младшего класса и на ходу для себя и для меня одновременно говорит:

– Опять эта наша Белка куда-то набаламутилась. Не сидится же человеку – прыгать, бежать, лететь ей надо.

– Что за Белка? – интересуюсь.

– Да вы что же, не знаете?! – плавно вскидывает ручками и приостанавливается. – Белла наша – звезда незаходящая, – посмеивается женщина. – Скоро уж бабоньке на пенсию, а она, глядите-ка, чего вытворяет: в поход аж на неделю навострячилась, а на дворе – март. Ветер завивает и мороз пощёлкивает. Какие же могут быть походы с детьми в марте у нас, в Сибири?

И, плотненько укутавшись толстой пуховой шалью, хотя было тепло в коридоре, моя нечаянная собеседница гладко и валко двинулась своим путём. А я, не пересилив любопытства, тихонько заглянул в приоткрытую дверь, за которой набаламучивала своих ребят Белка. Вдоль стен на корточках сидели воспитанники и усердно набивали рюкзаки походным скарбом. В комнате находилось несколько мужчин в милицейской форме, они пособляли детям. Все увлечённо, громко, жестикулируя переговаривались. Воспитанники, восьмиклассники, поругивались друг с другом, выспаривая, кому что взять и сколько. А между ними перебегала от одного к другому, резко взмахивая по-птичьи руками-крыльями и кивая головой в одобрении или несогласии, маленькая – так и тянет сравнить её с воробьём – женщина в поминутно сползающих на самый кончик носа очках, в трико и кроссовках. И если не видеть её лица, то и подумаешь, что какая-то молоденькая вожатая перед тобой. Она до того живо и стремительно перемещалась, что было сложно уследить за ней, но прекрасно слышался её распорядительный, звончатый голос:

– Михаил, тебе и этого хватит, не набивай много в рюкзак. Наташа, отдай эти тяжеленные банки парням. Иван Семёныч, затяните-ка Вите рюкзак потуже… Командир! – неожиданно призвала она. – Где у меня командир?!

– Я здесь!

– Ко мне!

Рыженький паренёк летит к воспитателю через всю комнату, нечаянно сшибает несколько котелков – грохот, девчоночий визг. Весело.

– Что такое, Белла Степановна? – выдыхает он.

– «Что такое», «что такое»! Почему спальники не просушены?!

– А я не зна-а-а-ю.

– О-о! Да кто же должен «зна-а-а-ать»? – передразнивает она. – Ты – командир! Ко-ман-дир! Это звучит, как и слово «человек», гордо!

– Понял, Белла Степановна!

Паренёк подхватывает несколько спальных мешков и выскакивает в коридор.

– О-о! – вскрикивает Белла Степановна. – Стой же! Ты – кто?

– К-ко-мандир.

– Ну так и будь не каким-нибудь к-ко-мандиром, а – командиром, полководцем, вожаком! Ясно?

Паренёк улыбается рыже-красным солнышком:

– Ясно! Понятно! Эй, Митяй, унеси к девчонкам в спальню: пускай просушат на калорифере. Да проследи и проверь после!

Белла Степановна вдруг подбежала ко мне:

– Коли вы здесь – не поможете?

– С удовольствием.

И я включаюсь в общую работу. Все веселы, говорливы, приветливы. Белла Степановна всё видит, всё знает, всё направляет, всем и вся руководит. Без её ведения никто и шагу не шагнёт. Её все слушаются, но не покорно, обречённо, под нажимом – что я потом часто замечал у других воспитателей, – её дети даже с какой-то восторженной радостью выполняют малейшие её просьбы. Сдавалось мне, что каждый ждёт, чтобы она именно его о чём-нибудь попросила, дала задание, поручение.

Наконец всё уложено, связано, подогнано. Воспитанники с шефами-милиционерами унесли рюкзаки в кладовую до утра.

– Не холодно ли будет в такое-то время в тайге? – спрашиваю у Беллы Степановны.

Она как будто вздрогнула от моего вопроса, поправила вечно сползающие очки, но тут же вся замерла и до чрезвычайности внимательно и зорко посмотрела на меня. «Экий изнеженный: мороза, бедняжка, боится!» – скользом подхватываю в её очевидно воспитывающем взгляде.

– Так ведь спальники и палатки берём, – по-прежнему остро всматривается в меня, как в непонятное для себя существо. – А наши свитера видели? Отличные! Ничего, пусть ребятишки закаляются, набираются опыта, чтобы по жизни потом не пасовать и не хныкать.

– В какие края направляетесь?

– Будем исследовать Кругобайкальскую дорогу. – Исследовать прозвучало гордо, значительно, даже слегка важно. – Два года изучали её историю, а теперь взглянем, так сказать, на историю вживе.

На том мы с ней тогда и расстались. А примерно месяца через полтора гляжу – её воспитанники снова укладывают, утрамбовывают рюкзаки.

– Куда же на этот раз? – спросил я у Беллы Степановны.

– В Тофаларию. Двухнедельный поход на оленях. Вы представляете, как это здорово? Моя ребятня обалдевает!

Точно! Вижу: жух, жух – туда-сюда носятся воспитанники, получая продукты и скарб со складов. Командир, отмечаю, уже другой, девочка. И в повадках – словно бы родная дочь Беллы Степановны: так же резко, птичьим порывом вскидывается всем телом и требует к себе кого-нибудь, так же рубит фразы, такая же худенькая, маленькая, бегучая – истый слепок с Беллы Степановны, только – курносенький, смешной, наивный. Я замечал, они все хотели походить на неё, свою маму Беллу, как тайком звали её.

– Что-то частенько меняются у вас командиры, – спрашиваю у Беллы Степановны. – Каждый месяц – новый.

– Да! – гордо (но у неё это славно получается: не задиристо и не обидно) заявляет она. – У нас так заведено. Каждый должен попробовать себя и в начальниках, и в подчинённых. И бригадиры меняются постоянно.

Чуть меньше месяца минуло, смотрю, а её ребятишки снова укладывают рюкзаки, испытывают надувные лодки.

– Куда же вы на сей раз? – усмехаюсь невольно и понимаю – не надо бы.

– По Иркуту будем сплавляться. О-о, там, я вам скажу, места-а-а: закачаешься! – Бывает, вот так, по-молодёжному, другой раз выражается Белла Степановна.

Мне кажется, она не умела быть не молодой. Случается такое с редкостными, недюжинными людьми: были-жили они когда-то молодыми, по-молодому, молодецки, да так и задержались в этом благодатном состоянии. Им говорят, что пора бы, мол, вспомнить себя, сударыня или сударь. А они несутся в своих бесконечных нетложных делах, ветер словно бы свищет в ушах – и они не слышат, что там им такое говорят.

– Уж очень часто вы в походах, – как-то заметил я Белле Степановне.

– Да я вообще только в походах и жила бы с детьми! – со своей обычной озорной горделивостью заявила она, но сморщила губы: – В этих стенах ску-у-учно воспитывать и – жить. Там же, в тайге… ах, что рассуждать! Надо вас тащить в лес – многое что поймёте и почувствуете. По-настоящему! Очень хочется, – неожиданно перестроилась она на серьёзную ноту, – чтобы каждую минуту в их жизни было что-нибудь красивое и необыкновенное. Ведь сердца у детей – сплошные раны. Надо залечивать рубцы. Лучшее лекарство по жизни – красота. Правильно? Правильно!

Мне не довелось побывать с ней и её детьми в походах, увидеть, как они вживе изучают историю, как врачует она души, но я видел её воспитанников после походов – они разительно отличались от остальных интернатских детей. Тех чаще видишь сосредоточенно-угрюмоватыми, скудно улыбающимися, всё-то болеющими до сероватой бледности на лицах какими-то своими нелёгкими думками и думами. Печальными малорослыми старичками и старушками они воображались мне. А ребятня мамы Беллы – бодрый бесенятский дух так и крутит в них, брызжет во все стороны, точно фонтан. Разговоров о походе с товарищами из других классов столько, что ни одна толстая энциклопедия не уместит. И обсосут косточки каждого мало-мальски интересного происшествия, и навыдумывают с гору всего и всякого. Если слышите, что какая-то группа восьмиклассников заливается смехом, – дети мамы Беллы. Если видите весёлую возню в коридоре – тоже они. Если встречаете румяное детское лицо – и оно зачастую оттуда же.

Позже я узнал: как турист Белла Степановна в интернате обособленно одинока. Что-то не тянет других воспитателей в комариные таёжные дебри, на горные тропы и речные стремнины. Если выводят детей в поход, то раз-два лет этак в пять – семь, да куда-нибудь в лесок, который находится сразу за городом, окуривается нефтехимическими дымами. Сердятся они на свою звезду незаходящую: как, видимо, безмолвный она укор для них, напоминание о чём-то важном и серьёзном, как судьба. Можно ли за это винить женщин? Мне представляется, что никак нельзя: всё же не каждому суждено быть звездой незаходящей. А вот сердиться не надо бы!

Однажды прибыла Белла Степановна с воспитанниками из какого-то похода. Вваливается заснеженная, краснощёкая ватага в фойе. На вахте разговаривают три-четыре воспитательницы. Белла Степановна – к ним:

– Здравствуйте, девочки! А вот и мы нарисовались!

Но воспитательницы – короткое, прижатое «здравствуйте», не улыбнулись, не спросили, как и что, – а как в таких случаях не полюбопытствовать? Повертелись с особенной озабоченностью, словно бы выискивали своих воспитанников, и скоренько разошлись. Белла Степановна зорким прищуром глянула вслед, направилась было к своим детям, да я, извинившись, остановил её на минутку:

– Что ж они так?

– А ну их! – хлопнула она себя по ноге, как сгоняют насекомое, и – к детям. Я понял, что её жизнь в коллективе несладкая и, видимо, полна драм и подковёрщины всякой.

Белла Степановна вдруг вернулась:

– Не хотите со своими детьми и с нами встретить Новый год в лесу? Это будет бесподобно! – уже улыбалась и сияла она.

– В лесу?! Новый год?!

– Да-а-а! Вывезем ребятню и тако-о-о-ое там отбацаем – ух, жизнь моя копейка!

Вот там я и увидел, что означает воспитывать красотой, чем-то необыкновенным, жить с красотой и как эту красоту и необыкновенное творить и дарить. К сожалению, мы отправились не в поход, а всего лишь автобусом вполне комфортабельно выехали на один всего денёк, точнее ночь, на загородную турбазу.

Тронулись в путь вечером, часов в девять. Дети Беллы Степановны пели, а она, подтягивая, дирижировала. Мои воспитанники помалкивали, только две девочки нашёптывали мотив в ладошку. Непривычно им было вот так запросто распевать и веселиться.

– Стойте, стойте, товарищ шофёр! – вскрикнула Белла Степановна. – Едем назад.

– Что такое?! – ударом по педали затормозив, привскочил шофёр.

– Оставим в интернате всех, кто не поёт: нам такие некомпанейские фуры-муры не нужны. – А сама вовсю подмигивает мне и шофёру. – Баста, поворачиваем домой!

Мои воспитанники повскакивали с мест и – гурьбой к Белле Степановне. А её дети втихомолку посмеивались.

– Мы будем, будем петь! – вперебой едва не голосили мои.

– Ладно, поехали. Посмотрим.

И какой же чудесный хор расцвёл у нас! Мои воспитанники ещё только что были деревянными, угрюмыми – стали улыбаться, подмигивать, плечами поводить и пели молодцом.

На турбазе было два зала, скорее, зальца. Договорились, что до двенадцати ночи один украсят мои парни, а другой – Беллы Степановны. Девочки тем временем пекли на кухне конкурсные пироги и накрывали праздничные столы. Мы надули три-четыре шара, кое-чем и кое-как принарядили маленькую, дохленькую – потом съязвила Белла Степановна – ёлочку и успокоились: зачем особо стараться, всё равно поутру отсюда укатим. Жюри мельком глянуло на наше художество, кто-то многозначительно хмыкнул, и отправились мы все в другой зальчик.

Первые трое парней зашли – и слышим:

– У-у-у-ух!

– Ну и ну!

– Что, что такое?! – толкали мы застрявших в проходе воспитанников.

Это же надо, до чего додумались: в середине зальчика красуется обсыпанная блёстками ёлка, а от её маковки несколько хвойных гирлянд бегут по потолку и плавным изгибом стекают по стенам до самого пола. Гирлянды – мягкие лапки-веточки, и такое порождается чудесное впечатление, что и вправду побегут они, – необыкновенно всё воздушное и живое. Представляется, что попали мы в сказочный лес – вот-вот выглянет из-за ветки гном или зайцы вывалят на опушку. Духовито, живительно, волшебно пахнет хвоей и растаявшим снегом. Мы – молчим.

Чудо. Чудо.

Неожиданно забегает с мороза Белла Степановна:

– Ой, ой, ребята: кто-то кричит в лесу! Просит о помощи.

Мы хватаем шапки и пальто и – ходу за Беллой Степановной. А дело-то уже кралось к двенадцати.

– Что такое?

– Кто кричит?

– Кому нужна помощь?

За тёмными соснами в кустарнике кто-то громко кряхтит, охает, а другой голос – тоненько пищит. Мы – туда. Видим: в сугробе по самый пояс увяз Дед Мороз с огромным мешком за спиной, а маленькая, хрупкая Снегурочка тянет-потянет его за руку. Ребята не поймут, откуда взялись Дед Мороз и Снегурочка – ведь с нами они не ехали. И я не понимаю, заглядываю в глаза Беллы Степановны. А она помалкивает и подмигивает мне. «Экая артистка эта Белка!» – подумал я.

Под руки выводим нежданных, но желанных гостей на поляну. Дед стукнул своей золотистой палкой о землю и возгласил:

– А ну-ка, братцы-месяцы, явитесь на пир ребячий!

И разом – можно было подумать, что кто-то дохнул, – взвились двенадцать костров обочь поляны да дружно понеслись в морозное небо двенадцать многоцветных, рассыпающихся бисером ракет. У костров стояли наряженные в кафтаны с кушаками братцы-месяцы и, зазябшие, приплясывали: часа полтора они, бедняги, шефы-милиционеры, ждали нас, а мороз-то в ту ноченьку похрустывал да пощёлкивал.

Эх, понеслось русское веселье! Мы прыгали через костры, водили хороводы, в сугробы, раскачивая за ноги и за руки, бултыхали друг друга, со свистом и визгом кучей катались с горки.

3

Интернатская жизнь ребёнка – нелёгкая жизнь, сжатая, придушенная сильным кулаком режима и правил. Многое что в ней отмерено взрослыми по минутам, отгорожено от любой другой жизни высоким забором установлений, держащихся десятки лет неизменными: в такое-то время нужно встать утром, умыться и одеться, строем пройти в столовую, по команде воспитателя сесть за столы, по команде же выйти из-за них. Своё время для уроков и подготовки домашнего задания, игр и ужина, просмотра телевизора – вроде бы оно правильно, стройно, выверенно, как в математике, да душа, знаете, восстаёт. Ведь сия лямка на годы и годы! Кто-то из воспитанников от такой жизни становится ещё угрюмее, раздражительнее, молчаливее, а вновь прибывшие малыши, не редкость, ударяются в скитания. «Не смей и шагу в сторону ступить!» – нудно, упрямо жужжала бы безликая и безмолвная машина-режим, если умела бы говорить. Шагнул в сторону – тебя не одобряют ни воспитатель, ни директор, а иногда и твои же товарищи. Воспитателю, бесспорно, легче работать, опираясь на требования режима, на какие-то устоявшиеся интернатские правила и традиции: особо не надо задумываться над тем, чем в ту или другую минуту занять детей.

Белла Степановна по большому счёту признаёт и правила, и традиции, и режим, и расписание, но – ярче, светлее, справедливее у неё выходят и воспитание, и жизнь сама с детьми.

Принято водить воспитанников в столовую всех вместе враз – что ж, хорошо, говорит мама Белла. «Но почему – строем?» – спросила она у директора, когда ещё начинала трудиться в интернате. «Потому что потому, уважаемый молодой педагог. Делайте, как все. Не фантазируйте. И усвойте раз и навсегда: главное – дисциплина!» – «Это – казарма!» – «Что ж! А чем, собственно, она плоха?» Как возразить? Белла Степановна стала водить своих в столовую гурьбой: посмеяться они могли, потолкаться, – что и водится в живой, здоровой ребячьей среде. Но некоторым взрослым казалось и кажется, что у воспитанников должно быть иначе. Напирало на Беллу Степановну сердитое начальство, поругивали особо правильные коллеги-воспитатели, а она – одно по одному: «Мои дети не в казарме. Здесь семья и дом их». Так и водит гурьбой по сей день.

Она понимала, насколько губителен для детской души режим. Она вообще не любила это слово: что-то режущее в нём, а значит, калечащее, убивающее. «Режим режем!» – иной раз могла она не без ироничной резкости ответить очередному возражателю. В интернате всегда было много беглецов – ребятишки самоспасались (её слово!). А своих мама Белла сама спасала, потому и бегунов у неё почти что не бывало. Спасала самыми простыми, незатейливыми способами. Видит, начинает угрюмиться ребёнок, или, как говорят в интернате, псих на него находит, – даёт ему ключ от своей квартиры: «Иди, дружок, поживи, вволю посмотри телевизор, почитай, отоспись, в холодильнике кое-чего вкусненького найдёшь». Появлялась малейшая возможность – в музеи, в театры везла и вела. Много ездила с детьми по стране. Деньги на поездки воспитанники зачастую сами зарабатывали: где-нибудь на овощных складах всю зиму перебирали картошку, ещё где-то что-то делали. Белле Степановне хотелось и хочется, чтобы её дети всё видели, всё знали. Ей хочется, чтобы каждый их день не походил на предыдущий. Она вечно затевает что-нибудь этакое новенькое: то постановку спектакля, то подготовку к балу, то разучивание песни, то уговорит шефов подбросить пару старых, разбитых мотоциклов, – парней в постель не загонишь.

Я с отрадой видел, насколько отличалась жизнь детей Беллы Степановны от жизни других групп. Но до чего же она, бедненькая, изматывалась! Жить по-семейному с двадцатью с лишком детьми – какие ж силы надо! Есть выражение – пьяные глаза. Как-то раз встречаю в коридоре Беллу Степановну. Шла она из актового зала, в котором закончила с ребятами репетицию спектакля. Вижу, слегка покачивает её. Подхожу ближе, присматриваюсь: «Что такое, – думаю, – неужели пьяненькая?» Бледная, очки на кончике носа висят и, похоже, вот-вот упадут, а глаза, глаза – туман туманом и слипаются. Меня, верно, не приметила, мимо пробрела.

– Здравствуйте, Белла Степановна.

– А-а, добрый вечер, – встряхнула она головой, словно бы сбрасывая сон. Постояли, поговорили. Нет, вижу, не хмельная, но с ног, однако же, валится.

Позже я стал присматриваться к Белле Степановне: она частенько в таком состоянии уползала – оценка неравнодушных коллег! – из интерната. Всё за день выжимала из себя. А утром глядишь на неё и думаешь – на года помолодела за ночь: снова бегает, снова что-то затевает, тормошит всех и вся, бранится с начальством.

Издавна принято было в интернатах и в детских домах одевать воспитанников в одинаковую одежду. Горестно видеть эту примету сиротства и безвкусицы. Как-то раз прохожу мимо вещевого склада и слышу – рычит кладовщик:

– Иди, иди отсюда, ради Христа! Ничего я тебе, Белка, не дам.

Заглядываю в приоткрытую дверь. Белла Степановна стоит напротив кладовщика, пожилого, приземистого и прижимистого мужичка, руки – в боки, правую ногу – далеко вперёд, сдавалось, для большей устойчивости, а сама – маленькая, худенькая, истый храбрец-воробей. Улыбнулся я над таким воякой.

– Ну уж нет: вы мне, как миленький, выдадите тапочки! – сыпет она, будто камни. Тяжело и раздельно произносит каждое слово. Всякий, услышав этакие звучания, скажет, что шибко грозная женщина, с такой лучше не связываться.

– Нет и ещё раз нет: не выдам! – прямо в её лицо зыкнул уже зелено-красный и даже вспаренный кладовщик.

«Ну, – думаю, – распалила же мужика, довела бедолагу!» А был он у нас человеком спокойным, улыбчивым – добрейший мужичок, правда, прижимистый до невозможного, до скаредности отчаянной и маловразумительной.

– Нет, выдадите! – И шагнула на него; ещё шаг.

«Э-э, чего доброго сцепятся!» Я вошёл в склад. Они смутились, что я застал их в воинственных, героических позах.

– Я не выйду отсюда, пока вы не выдадите мне тапочки, – тихо и сжато проговорила мама Белла и горделиво выпрямленно села на стул.

– На! На, чертовка! – толкнул он ей три коробки с тапочками, отвернулся и притворился, что очень занят пересчётом ученических тетрадей.

Я сказал, что мне нужно получить то-то и то-то, – кладовщик охотно занялся мною. Белла Степановна сгребла тапочки, размашисто расписалась в ведомости и решительным широким шагом проследовала к своим детям. Распря, как я выяснил у кладовщика, получилась из-за того, что всем классам выдали одинаковые тапочки. А Белла Степановна узнала, что на складе имеется заначка – тапочки другого, к тому же красивого, цвета, и прилетела обменивать.

– Ух, баба, – рыкнул, но уже привычно улыбчиво, кладовщик. – Не баба, а зверь. Все воспитатели спокойненько получили и уплыли павами восвояси, а этой всё чего-то надо, а эта бегает и бегает да руками размахивает. Вот дай ты ей, чего хочет, и хоть тресни, хоть умри!

– И часто ли вы с ней ругаетесь?

– Да в постоянку. Уже лет, дай бог не ошибиться бы, двадцать. Я, – как-то застенчиво улыбнулся он, – временами побаиваюсь чего-то, когда она приходит получать одёжу на своих ребятишек или школьные принадлежности. Начинает выбирать, шариться, ворчать, костить меня почём зря: то пуговицы её не устраивают, то фасоны, то размеры, то цвета, то ещё чего. А ну её!

– Что, скверный она человек? – зажигаю собеседника.

– Не-е-е! – взмахивает он ладонью, можно подумать, отмахивая мой вопрос. – Она – во человечище! За детишек может умереть. Сильно старается она, чтобы они были прилично одеты, обеспечены не хуже семейных. Но мне время от времени зудится её поколотить. – Однако уже цветёт старина улыбкой своей славной.

У всех групп одинаковые спальни и бытовые помещения. А маме Белле всегда хотелось, чтобы было вточь как в семье, как дома, по-домашнему. У каждой семьи, известно, многое что по-своему, на особинку, на свой манер и лад, так и у её детей должно быть, считала она, коли уж судьбинушке угодно было собрать их в одну хотя и сиротскую, но тем не менее семью. Она старается внести в быт разную домашность: учит девочек стряпать и сервировать стол, устраивает с шефами чаепития и вечеринки; стены в спальнях завешаны детскими рисунками, вышивками, вырезками из журналов, – чего не позволяют, совершенно справедливо действуя по инструкции, другие воспитатели.

Принято в интернате вновь прибывших расселять по комнатам так, как заблагорассудится взрослым. У Беллы же Степановны иначе: новичок поживёт, осмотрится, поночует, где ему хочется, а потом заселяется в ту комнату, в которой ему приглянулось, где любо, душевно ему.

Я с охотой бывал в отсеке Беллы Степановны. Там господствовал такой уют и порядок, что, бывало, и уходить не хотелось. Шторки, занавески выглажены, полы прометены, промыты, блестят. Всюду букеты живых и искусственных цветов; куда ни посмотришь – зелень, благоухает. Книжных полок и не счесть сколько.

Но Белле Степановне всегда-то хочется чего-нибудь этакого необыкновенного, козырного (услышал от неё словцо). Такой уж она человек. Давно мечтала об особенной комнате, в которой ребёнок мог бы забыться, отойти душой в одиночестве, поглубже уйти в свои мысли. В таких учреждениях воспитанники неизменно на людях, в толпе, в гомоне. Побудешь день на работе с людьми – и устанешь от них, а интернатским и скрыться некуда. Вот и задумала неугомонная наша Белла Степановна вместе со своими воспитанниками создать комнату уединения и покоя. Месяца три они оформляли её, никого из посторонних не пускали, а всё – тайком, под сурдинку: чтобы, несомненно, потом удивить и порадовать нас. Все три месяца я встречал её ребят то с берёзовыми чурбачками, то с трубами, то с вёдрами песка или цемента. Они норовили прошмыгнуть мимо нас незамеченно. Воспитанники из других групп ходили за ними и выпытывали:

– Ну что же у вас там, ребята? Хотя бы чуточку расскажите.

Отмалчивались, увиливали от прямых ответов, посмеивались таинственно и значительно, как маги.

От ночной няни по большому секрету я узнал, что некоторые парни трудятся в той комнате едва ли не до утра, умоляя няню не загонять их в постель.

– К рассвету, – сказала она мне, – загляну туда, а они, бедненькие, клубочком на полу спят. У кого что в руках было, с тем и засыпали: с молотком – так с молотком, с дрелью – так с дрелью. Ой, и молодцы ж какие! Людьми будут – увидите!

И Белла Степановна, узнал я, по временам поночёвничала там со своими верными шефами, которых поутру я видел отмывающими с рук цемент, стряхивающими с головы опилки. И тоже – ничего не говорят, помалкивают и хитровато посмеиваются. Все дети и даже шефы были захвачены этой особенной работой. Беллу Степановну уже привычно встречал уставшей, желтовато-бледной.

И вот как-то подбегают ко мне её воспитанники и тянут в эту самую комнату. Я вхожу и – немею. Одна из стен вся до потолка выложена срезами берёзовых чурочек, между которыми внизу вмонтирован большой декоративный электрокамин. Над ним нависли огромные ветви оленьих рогов. Трудно определить, на что похоже панно и какой смысл в него заложен, но – впечатляет и удивляет детская фантазия. Левее, возле окон с марлевыми шторами, разрисованными замысловато вьющимися веточками, два стареньких, но подновлённых кресла. А между ними – да-а, в самом деле было чему подивиться – а между ними фонтан двумя лепестками бьёт из бассейна, оформленного как горное озеро; в воде взблёскивают живые караси. Из бассейна журчащие ручейки падают в нижнее озеро, обрамлённое скалами. Возле других стен – небольшие тростниковые шалаши, в которых можно укрыться, отдохнуть. Кругом – море разливанное зелени, цветов, мелких украшений, – однако, увы, всего не запомнишь. Воистину чудесное творение рук и душ человеческих! Красота и для себя, и для людей.

4

Ещё об одном я должен сказать непременно. О том, что, наверное, является своего рода итогом, плодом, если хотите, педагогических усилий и устремлений мамы Беллы, – многие её бывшие воспитанники не теряются из её жизни и из жизней друг друга. И она не уходит из их судеб. Они навсегда остаются вместе – как и должно происходить в порядочной семье с твёрдыми нравственными устоями и любовью, как и должно быть между детьми и родителями. Когда бы ни зашёл домой к Белле Степановне – там непременно человека три-четыре из её бывших. Идут к ней за помощью, идут, если негде переночевать, если разлад уже в своих собственных семьях и пока что негде приткнуться, заходят просто так, проведать, с цветами и без цветов, хмельные и трезвые, улыбающиеся и плачущие, – идут, идут и, я думаю, будут идти. И она к ним идёт и едет, иногда в далёкие, захолустные уголки. Её дети по всей России расселились. Уговаривает своих вздорных дочерей не бросать мужей, а своих увлёкшихся страстями и страстишками сыновей не уходить из семей. Кому-то помогает пробить застрявшие дела с квартирой, устроиться на работу, кому-то на свои последние деньги покупает рубашку и продукты.

Жёны воспитанников и мужья воспитанниц тоже зовут Беллу Степановну мамой, и семейную традицию мало кто нарушает. Уже есть у неё внуки и внучки, а среди них – Беллы. Она балует их конфетами, защищает – не всегда разумно, как это и получается у настоящих бабушек, – от строгих отцов и матерей. Дела, конечно, всё житейские – незачем особо распространяться. Но кое о чём не могу не рассказать напоследок.

Когда я навсегда уходил из интерната, вконец измученный, исхудавший, Белла Степановна срочно, даже, если не ошибаюсь, ночью, улетала в Подмосковье к своим бывшим воспитанникам, которые учились там. Нужна была помощь. От подробных объяснений отмахнулась, в спешке готовясь к отъезду. Чуть позже я узнал, что у Беллы Степановны были две ужасно непослушные девочки, которых она воспитывала не с малолетства. Привели их к ней уже в старший класс, выпускной. Курили, матерились, убегали с уроков – не давались педагогическому влиянию. Однажды крепко досадили Белле Степановне – публично курили на выпускном танцевальном вечере. Белла Степановна к ним с уговором, урезонивала, но они – что-то такое заносчивое, даже грубое в ответ.

– Какие же вы суперхамки! – вырвалось у воспитательницы.

Дочери пошли к завучу и пожаловались на свою маму – оскорбляет, мол, унижает. Беллу Степановну начальство поругало. Через несколько дней дочери укатили учиться в Подмосковье, холодно, надменно попрощавшись с мамой.

Белла Степановна горевала и, быть может, решила, что потеряны для неё эти отступницы. Однако примерно месяцев через десять раздался в интернате телефонный звонок; я присутствовал при разговоре.

– Алло, – говорит в трубку Белла Степановна. – Не поняла: какие мои хамулечки? Откуда-откуда? Танюша, Вера?! Вы?! А я думаю, что за хамулечки. – Улыбается, но вижу – заблестели за очками слёзы. Шепчет мне, прикрыв трубку ладонью: – Помните, помните, я вам рассказывала, как назвала двух своих суперхамками? Вот, звонят! «Это мы, мамулечка, твои хамулечки». Да, да, я вас, девочки, слышу. Ты, Танюша, говоришь? Что стряслось? Давай-ка выкладывай начистоту.

Слушает минут пять. Слёзы высыхают, сползшие было, как всегда, на кончик носа очки резко сдвинуты на своё место, согнутые локти рук как-то так раздвигаются от боков, как для полёта крылья. Произносит жёстко, твердо:

– Кладите трубку, я вылетаю. Утром, думаю, буду у вас. Всё.

– Что такое, Белла Степановна? – спрашиваю, обеспокоенный.

– Некогда, некогда! Вылетаю. Пожалуйста, вызовите мою напарницу: пусть побудет с детьми.

И – улетела: с её ребёнком – беда.

Девушка Таня хотя сначала с юмором и улыбкой поприветствовала Беллу Степановну по телефону, да вскоре расплакалась. Оказалось, что не у кого в целом свете этому непутёвому дитяти попросить помощи и сочувствия, кроме как у своей недавно отвергнутой мамулечки. А история её беды была проста и нередка: неизвестно от кого родила, живёт в студенческом общежитии, в комнате четыре человека, сквозняки, младенец простыл, чуть не при смерти, отдельного жилья не дают, денег нет как нет. Что делать, как жить-быть?

Улетела мамулечка к своей хамулечке, чтобы отдать ей своё тёплое одеяло. Чтобы вручить немного скопленных деньжат. Чтобы до боли в пальцах стукнуть по столу в кабинете у несгибаемого местного чиновника, который просил несколько лет обождать с отдельной квартирой или комнатой для матери-одиночки. Чтобы в бессонных ночах отхаживать младенца. Чтобы поплакать вместе, наконец.

Таким людям нужно долго жить. И чтобы она не надорвалась, не упала, хотя бы чуточку облегчи её праведные пути, Господи.

(1992)

Широка страна моя родная…

Ярко, но и горестно помнился и умом и сердцем Афанасия Ветрова один жуткий день, поворотивший его мысли и чувства.

Однажды, в мае 53-го, в том чудесном солнцегревном мае, когда яростно набирались цвета черёмухи, а подснежники и багульники уже рассыпались своим скромным и ласковым первоцветом по земле сибирской, Афанасия, в те поры секретаря райкома комсомола Иркутска, на несколько дней направили с комсомольским студенческим десантом на стройку, развернувшуюся сразу после окончания войны у реки Китой невдалеке от её впадения в Ангару. Нужно было «аврально-ударно», «с огоньком», так понапутствовали их в райкоме партии, подсобить на вспомогательных работах – заливке бетона, перетаскивании бруса и досок «и всего такого прочего».

Сама строительная площадка – соцгородок (социалистический городок) и промзона (промышленная зона), которые несколько позднее стали повсеместно известны как город Ангарск и АНХК – Ангарский нефтехимический комбинат, – была огромна, грандиозна, с размахом на другой десяток километров. Афанасий и его парни-комсомольцы впервые здесь оказались – сидя на занозистых лавках в открытом кузове грузовика, лихо подпрыгивавшего на кочках разбитой гусеничной техникой дороги, ошалело озирались от самой Суховской.

– Фу ты, чёрт: во наворотили!

– Ну, братцы, страна даёт!..

Куда ни глянут – нескончаемо возводятся объекты: дома и цеха, мосты и виадуки, водонапорные башни и многометровые дымовыводящие трубы, тянущиеся выше и выше. Бульдозерами пробиваются в лесных чащобах и следом обустраиваются дороги, вбиваются железобетонные сваи, устанавливаются столбы, поднимаются растяжками мачты высоковольтных линий, монтируются провода и трансформаторные будки, и невесть что ещё творится вокруг и всюду. Грохочет, дымит, рычит, скрипит, семафорит всяческая техника. Снуют туда-сюда, как муравьи, люди, облачённые в робы и кирзачи. Кумачовым ором отовсюду, чуть ли не с самого неба, величают и взывают плакаты и транспаранты:

«Партия и народ – едины!»,

«Да здравствует великий Сталин!»,

«Рабочий, тобою гордится Страна Советов!»,

«Даёшь 6-й пятилетний план в три года!»

А из репродукторов рвёт кондово-смолистый, густо-прелый воздух недавно оттаявшей тайги:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

И дым, и пар, и свист, и крик, и лязг, а кругом в необозримости вселенской – тайга, великая, безбрежная тайга, она горами-волнами накатывается и откатывается, будто ещё может пребывать в сомнениях: отдать ли людям свои приволья и леса?

Вдали, отстранённая от всего мира и суетности людской, лучится Ангара. Сковываемая растущей дамбой (перемычкой) в Иркутске, подчиняемая там человеку, здесь она – всецело вольна, величава, привередлива, поворачивая свои воды, как ей хочется, по какому-то своему умыслу тысячелетиями торя русло в неведомые далёкие земли Севера. «К Переяславке бежит», – ласково подумалось Афанасию.

Заметили сразу, потому что и невозможно было не заметить, очень высокие, безобразно вычерненные и покоробленные солнцем и непогодами заборы, увенчанные накрутками колючей проволоки, с торчащими смотровыми вышками, на которых бдят солдаты с автоматами ППШ. За заборами, с высоты кузова, проглядываются седо-серые шеренги неказистых бараков, однако встречаются и необычные строения – юрты, но нелепо огромные, щелисто дощатые.

Понятно: зоны.

Зона на зоне.

Слышал Афанасий, что помимо вольнонаёмных работников на стройке трудятся и заключённые, однако никак не ожидал, что лагерей столько много. Нетрудно догадаться, что здесь десятки тысяч невольников.

У одного из строений, какого-то склада, машина затормозила. Спрыгнули на землю. Размяться бы, стряхнуть пыль с себя, повынимать занозы, да из-за заборов обвалились звуки, перебивая желания и недомогания: озлобленный лай собак, рубленные командные окрики, вязкий и тяжкий топот сотен ног.

– Смотрите, смотрите, ребята: заключённых ведут!

– Где, где?!

– Тихо вы, горлопаны! – с начальственной строгостью прицыкнул Афанасий.

Но сам, однако, весь вытянулся, даже, будучи изрядно рослее своих подопечных, на цыпочки привстал, чтобы получше рассмотреть, как по длинному коридору из колючей проволоки конвойные с раззадоренными, науськанными собаками гнали чёрными пыльными шеренгами заключённых из жилой зоны в промышленную – на строящиеся многоэтажные дома, по периметру целого квартала обтянутые колючей проволокой. Афанасий жадно всматривался в лица заключённых, впервые в жизни им увиденных, – сплошь безобразно серые, мертвенные, задеревенелые.

Эти люди представились ему какой-то однообразной жидко-грязной массой, которая перетекала из одного места в другое. И воли у этой живой консистенции нет как нет: куда подтолкнут, накренят чашу жизни – туда и течёт, переваливается всей своей тяжкой грузностью.

Афанасий заметил: какой-то горбоватый, безобразно отощалый, с неестественно маленьким, представилось, что засохшим, личиком старик-арестант, перед тем как со всей колонной унырнуть внутрь подвала строящегося здания, замедлился на мгновение-другое, поднял голову и посмотрел, точно в последний раз, в небо.

Небо жило в нежной юношеской недоразбуженности этого раннего тёплого утра. Его искрасна подкрашенный восходящим солнцем лазоревый купол уже поднялся неведомыми, но могучими силами довольно высоко и будет раздвигаться ободом окоёма всё шире, подниматься всё выше, в какую-то беспредельность свободы и величия.

Неожиданно к этому жалкому, возможно, доживающему свои последние дни старику подскочил сопровождающий окриками и тычками колонну заключённый, видимо, бригадир, хотя и упитанный, но такой же серый, и – пинком его. Старик, с внешне шутовской подскочкой лёгкого предмета, подпрыгнул и выстелился на строительном мусоре. Казалось, что не встать ему уже, не жить, не видеть более этого чудесного, вечного неба. Однако он, как нередко случается с затравленными зверьками, переполошно подскочил на ноги и что было сил метнулся к чёрному зеву подвала. Бригадир успел ещё разок подцепить свою жертву сапогом и даже хватить кулаком по спине. Всё это он проделал в какой-то мрачной весёлости, несомненно, на усладу себе и на потеху конвоирам, которые, ласково потрёпывая скулящих собак, благодушно посмеивались.

У Афанасия невольно сжались кулаки.

К нему и его комсомольцам подошёл бойким шагом бравый мужчина в спецодежде, в залихватски заломленной, захватанной кепке, с погасшей и обмусоленной на мундштуке беломориной в углу рта:

– Здорово, что ли, комсомол! Молодцы, что приехали. Нам помощники до зарезу нужны. Три дня ударно поработаете – каждому по грамоте выпишу. Ударно! Уговор? Кто у вас старшой?

– Ну… я, – мрачно отозвался Афанасий.

– Я тебе не лошадь – не нукай. Чего такой кислый, командир?

– За что того старика?

– А-а, брось, не бери в голову! У зэка свои законы. Потому их с собаками и под прицелом водят, что они и сами уже зверьё лютое.

– Зверьё? – возможно, судорогой повело щёку Афанасия.

– А что, не зверьё, думаешь? Зверьё, зверьё, говорю тебе. Я тут с ними уже пятый годок маюсь – только из-под палки и способны работать. У нас, вольнонаёмных, жёсткий план, а они, сволочи, раз за разом срывают его. Им что: хоть работай, хоть не работай – срок один хрен отматывается назад. А у нас – государственный план. Государственный! Понимать надо, братишка. Хорош кукситься, всякую кислую достоевщину с тухлой поповщиной мне тут разводить! Давайте-ка знакомиться: прораб Захарьин Иван Степанович. Под моим чутким руководством три этих денька-денёчка и поработаете. Пойдёмте, покажу вам бытовку, где будете отдыхать и поночёвничать. Покормим вас и-и – на стройучасток шагом арш! Ну-кась, ладошки покажите, хлопцы. Ай, розовенькие какие! Маменькины сыночки, видать, все вы. Загнать бы вас на зону на недельку-другую – людьми бы, глядишь, вышли оттуда. Испужались? Шучу, шучу! Я и сам боюсь туда угодить. Порой план трещит по швам – вот и ночами маешься, да так, что и про жёнку забываешь, а она, родная душа, под боком сопит, посапывает. Мыслишка так и свербит мозгу мою: вот-вот постучат посерёд ночи, загребут, скрутят, печёнку да почки отшибут и – хана мне. Папиросу за папиросой смолишь, всю подушку затрухаешь – жёнка утром свирепеет. Поэтому план – и наш бог, и чёрт в одном лице. Молимся, выходит, и богу, и чёрту. Ну, хорош лясы точить. Айда в бытовку, племя младое, незнакомое! Шагом арш! Эй, конвойные, собак сюда! Шучу, шучу, хлопцы! Ать-два, левой, ать-два, левой!

«Тоже мне, массовик-затейник, – притворялся сердитым Афанасий, но Иван Степанович ему явно глянулся. – Сейчас, чего доброго, на кладбище приведёт нас и пляски устроит. Н-да, кому горе, кому потеха. Эх! пойми нас, человеков».

* * *

Проходили дорогой вдоль забора жилой зоны. Обочина и кювет казались припорошенными снегом – в каких-то клочках бумаги.

– Записочки. С того света, – охотно пояснил Захарьин, зачем-то расшвыривая сапогом бумажные навалы.

– Что? – не понял Афанасий.

– Мимо этого забора вольный народ на работу и с работы ходит, а зэка денно и нощно записочки подбрасывает: жалобятся, сердешные, на своё житьё-бытьё, просят переслать письмо их родственникам, деньжат да харча выканючивают: перебросьте, мол, сердобольные граждане, через забор. Находятся жалостливые – чего-нибудь бросают им. Как собакам. Но узрит постовой – может и пальнуть. И не в воздух, а – безотлагательно по цели. Тут у нас порядки ещё те!

Афанасий, как и ещё несколько парней, подмахнул рукой одну из бумажек, пожухлую, схожую с палым листом. Ясно, уже давно здесь лежит. Развернул:

«Здравствуй, добрый Человек! Я, Ильенко Александр Петрович, ни за что ни про что десять годов мыкаюсь по лагерям. На тюрьме гнобили меня два с лихвой годка. Выколачивали, чтоб братовьёв своих сдал с потрохами. Что-де они колхозные вредители и ненавистники колхозного строя. Не сдал. А братовья после ушли на фронт. Сложили головы за Вождя и Отечество. А меня кинули в Тайшетлаг. Гнил в болотах на торфяниках, лес валил и корчевал. Обморозился, нутря застудил смертно. Потом лазарет. А там блатота заправляет. Бугаи месяцами отлёживаются, спирт хлещут, медсестрёнок насилуют. Однажды ночью они нас, доходяг, подвели к раскочегаренной печке. Накалили тавро в виде звезды. Сказали: если дёрнетесь – пёрышком брюхо вспорем. И – калёным железом всем нам, доходягам, на ж… по звезде выжгли. Сказали: от коммунистов вам по звезде героя Советского Союза. Я чуть не помер, а они ржут. Потом – Китойский ИТЛ, вот эта промзона. Вроде ничё: кормёжка – не баланда, да норма выработки мне уже не по силам, кровью я харкаю, спину едва-едва разгибаю. Товарищи! Невмочь уже измывательства и пытки терпеть. Особенно лютуют чечены и ингуши. Все хлебные должности скупили, собаки, нам, русским людям и другим нациям, никакого продыху не дают. Товарищи, пожалуйста, напишите нашему дорогому Вождю и Учителю товарищу Сталину. Сообщите ему о невмочной доле честного зэка».

Афанасий смял бумажку, но не выбросил – в кулаке держал. «Помер вождь!» – подумал, зачем-то взглянув в сторону промзоны, где трудились заключённые.

– Чего, паря, там нацарапано? – поинтересовался Захарьин. – Плачутся, поди? Эт-т они мастера ещё те, а чтоб поработать на славу – дудки вам! А ты чего с лица-то спал? У-у, не с привычки, молод ещё! Ну, ну. А я уж, брат, тут, кажись, зачерствел в корень. Из меня жалость не вышибешь даже, пожалуй, кувалдой. А вот она и ваша бытовка. Располагайтесь, переодевайтесь в робу, потом – шагом арш в столовку и – на участок. Во-он к тому домику подойдёте. Я вам наряд на работы выпишу. Бывайте. Да выше нос: коммунизм как-никак строим! А то записочку прочитал и – скуксился.

– Да я не… я ничего… я так… – бормотал смешавшийся и густо покрасневший Афанасий.

– Рассказывай мне, стреляному воробью, – хитро подмигнул Захарьин.

Но неожиданно склонившись к самому уху Афанасия, жарко выдохнул:

– Да у меня, братишка, у самого нутро переворачивается, когда я читаю их чёртовые писульки. Что ж мы творим, что ж мы творим, ироды рода человеческого!

И снова – неожиданно и бодро:

– Выше, выше, ещё выше нос! Не сегодня завтра – коммунизм, а вы тут развели, понимаешь ли, поповщину с достоевщиной!

Допоздна Афанасий со своими комсомольцами на лесопильном заводе подкатывал и затягивал на траспортёрную ленту брёвна. Звенели и трубили пилорамы, раскраивая туши брёвен. Весёлым роем вылетали из станков и пуржили опилки. На выходе, на погрузочном пятачке, – солнечно-жёлтые новорождённые крепыши-бруски. В воздухе бродил молодой, терпкий дух смоли и корья. Работалось бодро, радостно, споро, с доброжелательными подначками друг другу, однако мысли Афанасия переваливались в голове тяжёлыми жерновами, словно бы перетирая его ставшими нелёгкими по приезде сюда чувства. Хотелось с кем-нибудь поговорить, да с кем?

Усталые, разгорячённые, пропотелые и пропечённые щедрым солнцем, поужинали, помылись. Многие завалились в бытовке на нары и лавки. Некоторые поперебрасывались шуточкамии, поперекидывались в дурака, пощёлкали по столу домино, однако вскоре отовсюду послышался сонный посвист и храп. «Умаялась моя кабинетная комсомолия», – последним расположился ко сну Афанасий. Тоже утомился, тоже гудели у него кости и мышцы с непривычки к непосильному физическому труду. Когда ездил к родственникам в Переяславку помочь по хозяйству – забыл уже, заверченный в своей, понимал с горечью, «бумажной» и «речистой» райкомовской жизни. Уснуть бы, но решительно не спалось. Ворочался, про себя считал, а то и притворно зевал, – не помогало.

Наконец, встал, слегка облачился, вышел на воздух. Ночь приветно приласкалась бархатистой прохладой, можно было подумать, что поджидала его, не давала сна, как всем. Млечный Путь вольным разбросом звёзд пытливо заглянул в его глаза. Стоял под этим прекрасным небом, дышал воздухом тайги. Вроде бы для того и вышел. Однако неожиданно, по какому-то внутреннему толчку, рывку сердца – пошёл. Казалось, не по воле своей шёл, а ноги сами несли его.

Записки, как и Млечный Путь, светятся здесь, на земле, дорожкой. Где-то скулят и подвывают овчарки. Где-то уставные выклики и команды:

– Рядовой Иванников пост сдал!

– Рядовой Подлузский пост принял!

– Шагом марш!

Афанасий воровато огляделся, сгрёб ворох бумажек, запихнул в карман брюк. Ещё подцепил, в другой карман втиснул, чуть не разорвал его.

В бытовке не стал включать свет – в аварийном ящичке свечка нашлась.

Вынимал из кармана по одной – читал, темнея или зажигаясь душой.

* * *

«Нет тебя, Бог! Нет тебя, Бог! Нет тебя, Бог! Пусть будут прокляты все люди, вся Земля! Мои страдания пусть лягут неподъёмным бременем на всё человечество! Проклятая, проклятая, проклятая жизнь! За что, за что? Я завтра удавлюсь, а вы живите, радуйтесь – жрите, пейте, сношайтесь и испражняйтесь в удовольствие, но вы прокляты мною! Прокляты, прокляты, прокляты! Вы все там, на свободе, вы поганые трусы, приспособленцы, холуи! Вы создали для себя угодливого Бога, чтобы он вас ублажал. Ладно, ублажайтесь! Но вы прокляты, прокляты, прокляты! И Бога настоящего, природного у вас нет и никогда не было и не будет! Потому что вы черви, а не люди! Ублажайтесь, скотьи племена, а я ухожу! Ша!»

«Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь. Люди добрые, пожалуйста, сообщите моим родным в город Белозерье Архангельской области, на улицу Партизанскую, 45, Душновой Марии Сергеевне, моей благоверной, что я жив и здоров, что верую во встречу с ней если не на этом свете, так непременно на том. А я, кажется, уж скоро сгину. Сообщите ей, где я сижу, чтобы она потом приехала на мою могилку и чтоб мы с ней поговорили. А куда нас, зэков, свозят потом, вы, люди добрые, знаете. И хотя без крестов и табличек нас хоронят, как собак или скот, да земля-то едина. А если она, голубка моя, окажется рядом где, так я её учую и подманю к моим косточкам. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь. Душнов Сергей Павлович я. Не забудьте про меня, люди! И про Бога не забывайте».

«Эй, вы, сучары! Чё тама бродите, зенки пучите на честного зэка? Я, гвардии сержант 8-го полка краснознаменной Ровненской дивизии, прошёл с кровопролитными боями от Суглинья до Вены, а таперя вы на меня как на зверюгу зырите гляделками своими погаными? Да я вас, вшивогонцы, засранцы, передавлю как курят, только бы выйти мне! Ждите гвардии сержанта, орденоносца! Он фашистское гадьё бил и до вас доберётся, шкуры!»

«Товарищи, умоляю, отправьте весточку моим родным. Напишите: жив-де Иван Прозоров, подал на пересмотр, ждёт благополучных вестей. Адресок: Павлоградская область, Усть-Каменский район, улица Октябрьской революции, 128–47, Прозоровой Марии Мартемьяновне. Она мама моя. Не забудьте, товарищи, умоляю. Мама у меня сердечница, ей непременно надо знать про меня. Я один у неё. Понимаете, один как перст. Прямо вот сейчас и напишите. Ноги ваши буду целовать. Маму спасите. Одна она у меня, и я у неё один. Напишите, письмо в почтовый ящик спустите. Вам же не трудно! Она у меня сердечница, мама моя. Не забудьте!»

Вырезанные из газеты буквы наклеены на бумагу:

«Я бандеривец. Я в котлах варив ваше росийске мьясо живцем в лисах Прикарпаття. Ми не здалися. Ми ще нагадаемо вам про себе. Ми перейдемо Днипро и вашу ё… Москву зитримо з лица земли. Великому визволителю народив Гитлеру помешали морози, а нам помешает тильки наша смертынька. Никто не забыт, ничто не забыто, – ваши слова? Ну, ми у вас их займемо на час. Ждите нас, ё… москали».

«Братушки, людиё, от сердца лекарства какого-нить не забросите? Маюсь сердцем. В лазарете фельдшар баит: дуру, мол, гоню я. Ишак он, коновалом работал на воле. 18 апреля буду стоять, как пёс, у забора с 18.00 до 19.30. Пожалуйста, перебросьте хоть чего-нить! Подыхаю».

«Товарищи, пропишите в Политбюро и куда ещё надумаете, што неможно ужо терпеть измывательства чеченов и ингушей. Ента проклятая нерусь купила на зоне все хлебные должности и теперя гнобит и давит нас, быдта тараканов. Пайки урезают, в лазарет не попадёшь, пока не отстегнёшь им. Сами, сволочи, не работают, а нам наряды выписывают неподъёмные. А не сполнишь – карцер получи, сука. Избивают и унижают нашего русского брата за малейшую провинность. Да и хохлов гнобят с братьями нашими грузинами. С лагерным начальством живут вась-вась, магарычом их, сучар, задобряют. Жалуйся, не жалуйся – один х… выходит. Пособите, товарищи! Мы ведь с вами советские люди, а тут какой-то рабовладельческий каземат, а не строй наш советский, самый гуманный и справедливый в мире. Верю, Советская власть наведёт порядок!»

«Бей жидов, спасай Расею!»

«Господи Иисусе Христе, помоги мне, грешному рабу, справиться с жизнью тяжёлой, душа моя стонет, душа моя грешная помощи просит. Помоги мне, Отец мой Небесный, дай силы мне, душу очисти от скверны мирской. Пусть мысли мои к Тебе обратятся. Погибаю, спаси меня, грешнаго, в мире тяжёлом, где много насилия, разрухи, войн. Спаси мою душу от дьявольской силы. Не дай ей погибнуть от насилия чужого, ненавистного моей православной душе. Господи, прости мне грехи. Господи, помилуй мя, грешнаго. Помоги мне справиться с дьяволом во мне. Хочу я молиться, хочу быть ближе к Тебе, хочу быть рядом с Тобой, молитвы читать Тебе о спасении души моей грешнай. Прими молитву мою, грешнаго раба Твоего. Прости меня, грешнаго, прости мою душу раба недостойнаго. Хочу я молиться всё чаще и чаще, молиться Тебе, Отец мой Небесный. Не отвергни молитв заблудшего в вечных страданиях грешника. Спаси меня, Боже, душу очисти от силы жестокой, от дьявольских козней. Погибну я, грешный, без Тебя, Иисусе Христе. Помоги, умоляю, дай силы мне справиться с силой чужой – силой зла и жестокости. Молюсь я Тебе, прощения прошу и помощи душе моей грешнай. Славлю Тебя, молюсь, помоги. Слава Тебе, Боже мой, слава Тебе.

Граждане, братья и сестры, занесите мою записочку в храм, передайте батюшке. Да свечечку поставьте, ради Христа».

«Чеченов буду резать, а кровь их поганую спаивать собакам!»

«От Солоницына Ивана послание. Передайте родным моим, что я ни в чём не виноват. Что не шпион я, а был и остаюсь простым русским слесарем с трубного завода в Николаевске. Сюда напишите: гор. Николаевск-Слободской, ул. Яловицкая, 17, кв. 5, Солоницыной Марии. И ещё сообщите, что люблю я её крепче жизни. Вот всё. Эх, ещё охота сказать! Ещё много чего охота передать зазнобе моей. Да как сердце вынуть перед чужими людями? Уж простите. Отпишитесь. Молю вас».

«Люди, я люблю вас! Вы – счастливые. И долго вам в счастье жить-поживать желаю! Пётр я из 3-го отряда. Крановщик я с Победовской промзоны. Подходите, помашите рукой, а я – вам. Може, улыбнёмся друг другу. Ничё, гражданы дорогие, живы будем – не помрём. Русский человек живущой».

К напечатанному на машинке двухстраничному блёклому, замусленному до крайности тексту неразборчиво, похоже, левой рукой, было приписано:

«Мы тут тоже просвещаемся, мы тут тоже готовимся. Читайте, товарищи, и думайте! Думают-то головой, а не ж…! Забыли или не знали?»

Затем следовал отрывок, видимо, из повести:

«…Дальше кулак встречался гуще. Уже через три двора медведь зарычал снова, обозначая присутствие здесь своего классового врага. Чиклин отдал Настю молотобойцу и вошёл в избу один.

– Ты чего, милый, явился? – спросил ласковый, спокойный мужик.

– Уходи прочь! – ответил Чиклин.

– А что, ай я чем не угодил?

– Нам колхоз нужен, не разлагай его!

Мужик не спеша подумал, словно находился в душевной беседе.

– Колхоз вам не годится…

– Прочь, гада!

– Ну что ж, вы сделаете изо всей республики колхоз, а вся республика-то будет единоличным хозяйством!

У Чиклина захватило дыхание, он бросился к двери и открыл её, чтоб видна была свобода, он также когда-то ударился в замкнувшуюся дверь тюрьмы, не понимая плена, и закричал от скрежещущей силы сердца. Он отвернулся от рассудительного мужика, чтобы тот не участвовал в его преходящей скорби, которая касается лишь одного рабочего класса.

– Не твоё дело, стервец! Мы можем царя назначить, когда нам полезно будет, и можем сшибить его одним вздохом… А ты – исчезни!

Здесь Чиклин перехватил мужика поперёк и вынес его наружу, где бросил в снег, мужик от жадности не был женатым, расходуя всю свою плоть в скоплении имущества, в счастье надёжности существования, и теперь не знал, что ему чувствовать.

– Ликвидировали?! – сказал он из снега. – Глядите, нынче меня нету, а завтра вас не будет. Так и выйдет, что в социализм придёт один ваш главный человек!

…Ликвидировав кулаков вдаль, Жачев не успокоился, ему стало даже труднее, хотя неизвестно отчего. Он долго наблюдал, как систематически уплывал плот по снежной текущей реке, как вечерний ветер шевелил тёмную, мертвую воду, льющуюся среди охладелых угодий в свою отдалённую пропасть, и ему делалось скучно, печально в груди. Ведь слой грустных уродов не нужен социализму, и его вскоре также ликвидируют в далёкую тишину.

Кулачество глядело с плота в одну сторону на Жачева; люди хотели навсегда заметить свою родину и последнего, счастливого человека на ней.

Вот уже кулацкий речной эшелон начал заходить на повороте за береговой кустарник, и Жачев начал терять видимость классового врага.

– Эй, паразиты, прощай! – закричал Жачев по реке.

– Про-щай-ай! – отозвались уплывающие в море кулаки.

С Оргдвора заиграла призывающая вперёд музыка; Жачев поспешно полез по глинистой круче на торжество колхоза, хотя и знал, что там ликуют одни бывшие участники империализма, не считая Насти и прочего детства…»

«Ура, гражданы, Первомай! Курицу имай! Бабу хочу, ух, как бабу хочччу!

Чё, курочки, отираетесь возле забора? Погодите, перемахну к вам, ух, пёрышки ваши полетят! Я трудяга ещё тот, без отдыху всю ноченьку могу! Федя Протасов я. Поспрошайте про меня возле шестой промзоны. У нас там закуточки имеются, с матрасами, с подушками. А простынки накрахмаленные! Приходите, не стесняйтесь!»

«Господи и Владыка живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».

* * *

«Народ вольный, хочу я вам рассказать о жизни моей.

В НКВД я служил, на северах, в Бодайбо родимом. Тихо, мирно служил, не рвал постромки, в младших милиционерах ходил, народ знал, а народ меня, как облупленного, и знал, и уважал. Народ-то на северах простой, работящий, без дури, ни воров, ни убийцев, ни сумасбродов, ни психов разных что-то не замечалось раньше. Жили себе поживали мы, исправно золотишко для Родины добывали. Да однажды, в 37-м, прислали к нам из Иркутска старлея ГБ Кульвеца. Вот уж Кульвец, всем Кульвецам Кульвец! Хотя и расейского происхождения, родом, кажется, из Казахстана, да латыш. А прибалты-то они по крови своей ух злючие и злопамятные! И в революцию на них насмотрелся, и на зонах. Ну так вот, этот Кульвец (мы, бодайбинцы, его Курвицей и Курвой прозвали), помню, впервой когда зашёл к нам в управление – зенками жух-жух по головам, показалось – бритвой полоснул каждого. Аж в наши глаза крови нахлынуло. Ощущалось до боли, что взаправду порезал.

Ну, что дальше? А дальше вот оно что: этот самый Курвиц начал ворошить нашу тихую трудовую жизнь. Нежданно-негаданно откуда-то откопал полтора десятка японских шпионов, целый троцкистский параллельный центр (что за бяка?! – по сей день не раскумекаю), вскрыл пан-монгольскую диверсионно-разведывательную повстанческую организацию. Эта тарабарщина к бурятам, как понимаю я, относилась, однако ж арестовывали и русских, и русских немцев, и какого-то поляка подцепили, инженером он работал на прииске «Солнечногорском», и скотника эвенка Трифона, и якута какого-то командированного, но больше русских загребали. А бурята, кажись, ни одного не сыскали: их в наших краях раз-два и обчёлся. Так, что ещё он вскрыл, этот Курва? Да много чего ещё. В основном шпионов всяческих наций, особенно китайских и английских. Тысячами со своими подручными выцеплял.

Однажды наш местный телеграфист показал мне писульку, которую этот Курвиц направил в УГБ НКВД в Иркутск, какому-то Троицкому. Запомнил я писульку ту дословно, потому что жуть, братцы, жуть она сущая. Сообщает: «Явился для переговоров. Закуплено 900 голов скота. Забито на мясо 280 дел. Скот продолжает с мест прибывать. Очевидно, ближайшие 3–4 дня будет тысяча с лишним голов. Следовательно, до 10 марта произвести забои закупленного мною скота не успею. Как быть?»

Скотом он называл людей, которых незаконно арестовал. А «забой» – это повальные, и днём и ночью, убийства, которые он сам же и осуществлял.

Помню и ответ из Иркутска: «Вам послали приговор по тройке на 326 человек по первой категории, приводите их в жизнь – вот вам некоторая разгрузка». «Приводить в жизнь» – значит, убивать. То есть забивать и забивать скот, чего там раздумывать! «Приводить в жизнь» – во измыслили!

Но убить-то ладно: убил – и человек отмучился. Правильно? А то, что творили эти курвы-курвицы с человеком перед его «забоем», – вот ужас, вот изуверство, вот непостижимость, если думаешь и знаешь, что такие же, как ты, двуногие существа сие совершали.

Я присутствовал на допросах: большей частью вёл протоколы, иногда заводил и уводил жертв. Курва этот, если жертва упорствовала, отказывалась подписать протокол, как поступал: склонится к человеку, улыбнётся ему, что-то этак ласково да вкрадчиво скажет как бы на ушко и внезапно стрелой-острогой воткнёт ему в глаза два вилкой растопыренных пальца. Взрёв, стоны, обмороки, припадки, рвота, кровища, мочой и калом разило. А то и – вытекший глаз. А то и – оба вытекут, искровенятся на пол, с пылью смешаются. Мне становилось муторно и мерзко, меня, как двумя руками, душили и страх, и ненависть. Потом человека волокли во двор в сарай, бросали на земляной пол, а март на северах ещё зима, морозюки зачастую сорокаградусные жали. Если один глаз вытек – перевязывали чем попадя. Если оба вытекли – пристреливали жертву, и протокол оформляли: мол, «при попытке к бегству».

Снова – ясное дело, живого – волокли на допрос, снова Курва улыбался, снова – вилкой. И человек, если не сходил с ума или, понятно, не умирал, подписывал всё, что ни подсунут. Да, люди сходили с ума, вешались на шнурках или разорванных кальсонах, гвоздём рвали себе грудную клетку, чтобы сердце убить. А один, на моих глазах, с разбегу головой в торчащий в стене костыль впоролся. Только бы не к Курве!

После десятого – или какого – допроса мне уже невмочь было, край моей душе пришёл. Что там! – свет не мил стал, жить не хотелось. Попросил начальство: ослобоните, товарищ командир. «Цыц, гнида!» Вечером забрался я на чердак моего дома, намотал на стропилину верёвку, оттолкнул носочком сапога табуретку, ан верёвка, сука, оказалась гнилой! Провалялся я до утра на чердаке. Уж не помню, как выполз наружу, как явился в управу, как сел за стол с писчими принадлежностями, как и когда ввели новую жертву, как и когда появился Курва, но ясно помню, как Курва с ласковой улыбоночкой склоняется над жертвой, а жертва-то – кто? А жертва – Машка Степнова. Пацанкой знал её: по соседству мы жили. Шустрой выросла девахой, языкастой, комсомолией на прииске Горбатом заправляла, недавно замуж вышла, счастливая ходила, чуть не вприпрыжку, живот уж обозначился. Видать, где-то чего-то брякнула, глупенькая, ну, вот и сцапали её.

Понял я: и ей – вилкой в глаза. И только Курва приподнял свою руку, и только за своей спиной стал растопыривать и напрягать пальцы, и только чего-то стал нашёптывать Машке на ушко, как я – уж и не помню как – схватил его за руку:

– Товарищ старший лейтенант, брюхатая она. Помилосердствуйте.

– Помилосердствуйте? – с протяжкой переспросил он и ласково улыбнулся мне в глаза. – Какие мы тут все старорежимно культурные… затаились. Уведите Степнову! – скомандовал он своему подручному. – Ну а ты, милосердная душа, садись на её место, – с притворным лакейским поклоном указал он мне на табуретку широким жестом руки. – Милости прошу, господин… Как вас?

Опустился я на табуретку; понял: хотел смерти – получишь.

– На какую разведку работаешь, гнида? – спросил Курва.

– На английскую, – с ходу ответил я.

У Курвы аж пасть раззявилась. Оторопел, лупит на меня буркалами. Очухался – улыбочкой одарил. Подошёл ко мне, склонился к уху, шепнул:

– А на японскую не работаешь, падаль?

И – вилкой в глаза саданул. Со всех сил, наверное, на какие способен был.

Вы, дорогие соотечественники мои, конечно же, знаете, что такое боль. Но как, как мне описать, что я испытал, – не знаю. Невозможно, думаю, обрисовать то, что за пределами человеческих ощущений. Наверное, нет таких слов ни в русском языке, ни у человечества всего. А может, и есть, но, однако, подыскивать и напрягаться не буду, чтобы вы не подумали, что жалоблюсь я перед вами. Мне, поймите, не пожалобиться надо, а чтоб правду вы знали, чтоб ясными глазами смотрели в жизнь.

У Курвы, похоже, были заострённые пилкой толстые ногти (а может, и когти), наторелые, крепкие пальцы, – он мне в клочья разорвал веки. Но сквозь кровь я чего-то разглядел – значит, глаза ещё целы: наверно, я изловчился их закрыть.

– На японскую не успел, – смог ответить я.

А может, и не ответил вовсе ничего, не смог ворочать ни языком, ни мозгами, а только мне померещилось, что я могу. Могу! Что я могу оставаться человеком. Что я могу сопротивляться и этому эсэсовскому подонку, и самой Судьбе со всеми её и чертями, и богами. Кто знает!

Снова – вилка.

Я упал. Ни сознания, ни жизни: ничего не чуял, не видел, не слышал. Предел всему во мне и всему сущему. Если бы осознавал что-либо, то порадовался бы: сдох, наконец-то, сдох, и, как говорится, слава Тебе Господи, что и про меня, грешного, не забыл.

Но я не сдох, как вы понимаете. Очнулся. В тепле нахожусь. Чую, рядом шевелится что-то живое, человечье. На лицо моё намотана повязка, трогаю – она кроваво жухлая, как запечённая буханка хлеба. Я её мало-помалу, полегонечку отлепил, отодрал. Понял: один глаз вытек, другой малёхо зрит. Вокруг в плотном месиве тел шевелятся, стонут, вскрикивают, тяжко дышат и вздыхают. Народ вповалку лежит на полу и по нарам.

После, уже у другого следователя (Курва отбыл в Иркутск, и я слышал, что его повысили в звании), я подписал протокол, что я шпион, что нечаянно напоролся глазами на гвозди, торчащие в стене. И даже покаянное письмо подписал: что прости меня, великий вождь и учитель товарищ Сталин, прости меня, народ советский, самый гуманный на свете, простите меня, родные и близкие, и так далее. Направили меня в тюремную больничку на излечение и вскоре пихнули мне по полной – вышку. Да потом, по моей апелляции, пересмотрели дело. Следователь порядочный попался – старый большевик. Да и надо по справедливости сказать, что не мало в моём родном НКВД было людей, именно людей. Суд учёл мои заслуги по обезвреживанию в своё время опасных преступников, а также мою безупречную и многолетнюю службу в дорогой моему сердцу милиции.

Хотя без глаза я остался и второй не полностью восстановился, но я зрячий теперь настолько, что вижу сердцем жизнь человеческую далеко-далеко наперёд. И вижу я там впереди разумное, благородное человечество при человеколюбивом строе всемирном. Верьте: человек победит в себе зверя.

Ну, что вам ещё сообщить? Вот мотаюсь вторую десятку годов по зонам. Привык, притёрся к неволе. Слухом благодатным пробежало по земле русской после смерти главного нашего Изувера – можно подать на пересмотр. Но я уже больной неизлечимо: дотяну, не дотяну до воли? Да и зачем она мне, воля-то? Детей у меня не было, жёнка где-то затерялась, мать и отец померли от тоски по мне, а потому расклад таков: смерть – вот моя воля.

Я вам и фамилию мою сообщаю – Рукавишников я Иван Силыч. Хотите заложить меня – сделайте одолжение. Я ничего не боюсь: я уже весь избоялся, исстрашился. Да мне уже и жить-то неохота.

Ну вот, вольный советский народ, вы прочитали мой рассказ. Поступайте с ним как хотите.

И напоследок вот чего охота сказать: будьте людьми, просто людьми. Прозрейте, наконец-то.

На том позвольте откланяться. Не поминайте лихом Ивана Рукавишникова».

* * *

Ещё были записки, и маленькие, и в несколько листов, однако Афанасий не смог читать: какая-то сила перехватывала горло, ломала грудь. Выходил на улицу, рывками втягивал ноздрями холодного, росного воздуха раннего таёжного утра. Не помогало. Спать ложился – и сон не шёл, какой-то замутью крутился образами в голове, взъерошивая мысли, чувства, кровь.

Задремал. Вскоре, однако, очнулся в каком-то детском, но жутком испуге, что ни света белого больше не увидит, ни воздуха в себя не вберёт.

Работал точно слепой, оглоушенный: то пойдёт не туда, то не за ту доску схватится, то на кого-нибудь наткнётся, то ответит невпопад, и всё ему мерещилось, что глаза у него болят, что – вилка стрелой-острогой несётся из какого-то пространства-времени и вот-вот вонзится в его глаза.

– Ты чего, Афоня, пьяный, что ли? – с похохотцей спросил прораб Захарьин. – Выходил я ночью до ветру, вижу, в вашей бытовке огонёк теплится. Не спали, шурымурчики, видать, устроили с местными девчатами или водку хлебали, черти?

Афанасий мрачно промолчал. Низово смотрел тёмным взглядом вдаль.

– Будя супиться, паря: шуткую я.

Задумчиво, с приглядкой в чистое, лазорево распахнутое небо помолчав, подмигнул Афанасию, но сказал серьёзно, на протяжных, каких-то бабьих подвздохах:

– Знаю, за писульками ты сходил потемну и читал их всю ночь. Что ж, дело, думаю, нужное… для души твоей да памяти нашей общей. Человек ты, Афанасий Ильич, ещё молодой, вижу, что впечатлительный, совестливый, хотя и чиновный. Может, с такими мы и выбредем когда-нибудь на правильные пути-дороги. А пока у нас задача предельно чёткая и, главное, благородная – строить города, поднимать страну, растить детей. И думать: только б не было войны. Выше нос, младое поколение! Вперёд к высотам коммунизма! – в натуженном смехе и с ласковой грубоватостью подтолкнул он в плечо Афанасия.

– А вы их знаете, как сказали, правильные пути-дороги? – прямо, но тёмно посмотрел в глаза прораба Афанасий.

Захарьин с шутовской опасливостью огляделся по сторонам и в ёрнической шепотливости произнёс театрально-торжественно:

– Знаю! Прямо, прямо топай, а потом – хоп: налево. В малинник к б… как раз и угодишь. Смотри только, чтоб жёнка твоя не усекла.

И тут же – с деловитой озабоченностью, без малейшего актёрства:

– Мне сейчас нужно забросить в грузовик десятков пять-шесть брусьев и увезти их на промзону комбината. Поедешь со мной? Ну и добро. Ещё одного хлопца захвати с собой. Вот это на сегодня будет самый правильный путь, потому как строители этого самого будущего ждут строительные материалы. А если серьёзно: каждый день, Афанасий, иди и иди, но не теряй из вида людей – и выйдешь куда надо. Понял, унылая твоя морда?

Афанасий по-мальчишечьи смущённо и благодарно ответил:

– Понял, Иван Степанович.

– Ты меня, Афанасий, конечно, извини за резкость: не до философствований мне и обхождений. Я ведь прораб! Про-раб! Чуешь слово «раб»? То-то же! Как в Древней Греции или Риме. Там на рабах столетиями жизнь стояла и процветала. А теперь так же в России нашей матушке: прорабы – главные люди, хотя и начальников над ними, всяких патрициев, – как собак нерезаных. Знаешь, верю, что потихоньку, полегоньку и отыщем путь. Главное, понял я, идти надо. Идти и идти. Не топтаться на месте, не распускать слюни. А ещё – строить и строить. Строить, строить и строить, мать вашу! Города, заводы, мосты, корабли – что угодно! Да хотя бы заборы и уборные, если в какой-то момент окажется казна небогатой! Так-то, брат Афанасий! – И громко, командно: – Ну, слушай приказание от раба Советского Союза Ивана Захарьина: вон те бруски забросить вон в тот грузовик, вдвоём – в кузов, я – в кабину, и дуем на комбинат. Там шустро сгружаем. Потом – ещё две-три ходки. Стройка ждёт, великая стройка коммунизма. Действуй!

– Есть! – ответил по-военному Афанасий, силой воли сламывая своё уныние, отодвигая жуть из души и мыслей.

Такие люди, как Захарьин, Афанасию любы, потому что и сам он деятельный и напористый строитель новой жизни, комсомольский вожак. За колючей проволокой горе и страдание, но здесь жизнь как жизнь, здесь народ строит коммунизм – самое светлое будущее не только для советского народа, но и для всего человечества планеты Земля. Разве не так? Так, только так!

Лихо загрузили бруски, запрыгнули в кузов. Захарьин, когда залезал в кабину, с подножки подманил пальцем Афанасия, тихонько сказал:

– Один знакомый лейтенант мне вчера шепнул: не сегодня завтра могут случиться волнения среди зэка. Тут, знаешь ли, каких только загогулин не приключается, как только они не убивают и не калечат друг дружку. А нынче что: заключённые крепко недовольны чеченцами и ингушами. Впрочем, ты уже понаслышан. Так что, ребятишки, на промзоне будьте осмотрительнее, никуда не суйтесь без спроса. Там сплошь всякие урки и паханы и чёрт его знает чего ещё. Водила, погнали!

После тщательного досмотра въехали на территорию будущего комбината. И та же грандиозность и дерзновенность, что и в соцгородке: хитросплетения трубопроводов и эстакад, витьё и ощеренность зарослей арматурных, рыки и чихи упирающихся на каменистом грунте бульдозеров и трель звонков с небес крутящихся стрелами подъёмных кранов, повсеместные, как в новогоднюю ночь, фейерверки огней и искр сварок и газорезок, трубные зовы и свисты паровозов. И куда ни посмотри – то же половодье и мельтешение людское. Видно по одежде, робе – и заключённые, и вольные работники: заключённые в однообразных чёрно-синих спецовках с табличками на куртках, у вольных наряд хотя и разнообразный, но изрядно замызганный, изгрязнённый, а потому отличить вольного и заключённого друг от друга порой довольно сложно. И Афанасию отчего-то радостно думается: все, несмотря ни на что, одинаковые, все – «люди-человеки». Стройка коммунизма кипит – и ты в ней кипишь: вот узловое и значимое, вот что съединит, наконец-то, людей, людей всего человечества, каких бы наций и мироощущений они ни были, съединит в товариществе и взаимоуважении. В душе Афанасия играл и переливался свет, как и в этом утреннем большом небе всё ярче, напористее раскрывался перед людьми новый день – новый день жизни и, конечно же, свершений, а возможно, и подвигов.

Вдоль нескольких веток железной дороги – ворохи, а то и груды, горы сгруженного с платформ промышленного оборудования. Афанасий слышал, что все эти богатства немецкие – вывезенный из поверженной Германии завод по производству искусственного жидкого топлива. Приглядывался прищуркой: не мелькнёт ли где свастика? – ведь фашисты создавали. Не мелькнула, но надписей на немецком языке в изобильности. Часто и крупно, а то и красно, броско, – Achtung! Афанасий знает – «Внимание!»; на советском оборудовании нечасто встречаются такие надписи. «Заботливые, сволочи!» – подумал без злобы, по своей давней, юношеской, с военных пор, привычке – немцев нельзя любить: сколько горя из-за них, проклятых. Но немцы, однако, теперь разные, знает Афанасий из газет, лекций и политинформаций, еженедельно проводимых у него в райкоме комсомола или в горкомах или обкомах комсомола и партии. Одни – в ГДР, другие – в ФРГ, а потому, помнил он бойкую, но простоватую фразу из одной лекции, «восточные немцы – наши братья по гроб жизни, а западным совместно с американским империализмом – тамбовский волк сват и брат».

* * *

Когда разгружали бруски, неожиданно прогрохотало – стрекотом, раскатами. Насторожились, но сначала подумали – не гроза ли подкралась из-за ангарских холмов? Споро подхватили следующий брусок, чтобы успеть до дождя, однако мимо полусогнуто отмахали сапогами двое или трое вспаренных, одичало вертевших глазами солдат с офицером, у которого в руке на изготовку аспидно-ярко горел пистолет. Потом, в каких-то секундных промежутках, – ещё и ещё вооружённые военные, но уже, как в атаке, в бою, – перебежками с глубокой присядкой.

Захарьин зацепил одного капитана:

– Фёдор Иваныч, чего стряслось?

– Жуть, что творится! Заключённые по всей промплощадке арматуринами и заточками убивают чеченцев и ингушей, бросают их в опалубку и заливают бетоном. У них и оружие. Пригибайтесь! А лучше, Ваня, сматывайся-ка со своими пацанами отсюда, как уже многие поступили: шальная, а то и прицельная пуля может поцеловать в лобешник.

Следом грохот стрельбы. От бетонной стены отскочил осколок и рассёк Захарьину щёку. Афанасия осыпало, лишь скребнув по лицу и шее, бетонными зернинками с цементной пылью.

– Перебежками, за мной! Лечь! Встать! Бегом! Лечь!.. – заправски подавал команды Захарьин Афанасию и его напарнику.

Наконец, в километре, а может, и в двух-трёх – перевороченным умом было нелегко понять, – распластались под первой встречной кучей гравия. Сердце гудом – бух-бу-бух, бух-бу-бух, едучий пот застилал и грыз глаза. Воды бы! Афанасий мельком взглянул в небо – чистое, ясное, высокое, чудесное небо. Дождя бы, ливнем чтобы!

Залпы в ошалелом метании отстукивали где-то справа вдалеке. Бой идёт, что ли? – дивился Афанасий. Может быть, война вырвалась наружу, фашистская нечисть объявилась нежданно-негаданно? Да кто же, чёрт возьми, там вдали с кем воюет?!

Здесь, в плетении металлоконструкций, труб, арматуры, возле вырытых под фундаменты котлованов, безлюдно, безмолвно. Похоже, народ разбежался, попрятался.

Однако что там за копошение возле опалубки строящегося цеха? – приподнял Афанасий голову, смахнул с глаз влагу, вгляделся. Захарьин, приметивший пораньше, напрягается, тянет шею, но с опаской великой. И видят – за руки за ноги, с раскачкой двое заключённых сбрасывают в траншею тела. Одно, два, три. Других два заключённых из бетономешалки опрокидывают туда серую массу замеса.

Вдруг из траншеи – взмах руки. А может, не руки, но чего-то, несомненно, живого, человечьего. Следом – голова, а может, не голова. Неужели – голова? Неужели человек живой, недобитый, недоубитый, встал, залитый, отяжелённый бетоном?

И – голос, его – голос:

– Аллах акбар!

Один из заключённых – другому:

– Притворялся, сучара, мертвяком, пока тащили! Эй, Петруха, наверни его по башке кирпичом. Успокой.

А голова, забитая бетоном, как ожившая глыба камня, в страшном нечеловеческом надрыве:

– Смерть неверным! Аллах акбар!

– Мочи его! Ну, Петруха! А то в тебя шмальну – падла буду!

Взмах – Афанасий рванулся. Захарьин вцепился в него, навалился сверху:

– Лежать, пацан! Их четверо, а то и больше: они и тебя и нас порешат, как курят. А горцу, пойми, отчаянная голова, уже не жить.

– Человека убивают! Пустите!

– Тихо ты! Лежать, сказано! Убили уже… твоего человека.

Афанасий – сильный, Афанасий – богатырь, однако щупловатый, но жилистый Захарьин оказался хваток и ловок.

Над головой со спины просквозили пули. Там, возле опалубки-могилы, – брань, вскрики. Ещё пули. И – тишина.

Тишина, казалось, обвалилась на землю. Густая, непроницаемая тишина. Может, вечно и была она тут, царила в этом прекрасном мире тайги и Ангары, а люди на какие-то мгновения своей жизни посмели обеспокоить, встревожить её.

Захарьин сторожко высунул голову из-за насыпи.

– Хана: и зэка прикончили, – хрипнул он нутряно, глоткой, задавленной сухотой, песком, цементной пылью, и бессильно откатился от Афанасия, разбросался по земле. Смотрел в небо вглядчиво, пристально до ненасытности. Наверное, только небо и нужно ему было сейчас. Вбирал в себя его высоту всеблагую, животворную его синь.

Солдаты с офицером – мимо к опалубке полусогнуто перебежками, с оружием на изготовку. Чуть погодя Захарьин и Афанасий с напарником подошли. Заключённые – вповалку, скрюченные, изрешеченные. У одного зубы оскалены, «как у пса», – подумал Афанасий, отворачиваясь, ища глазами реку, даль, простор, небо – что-нибудь. В недозалитой опалубке из бетона торчат руки, ноги.

Вытянули всех. Почистили, «привели в божеский вид», – сказал Захарьин, пытаясь прикурить, да спичка отчего-то чиркала по ребру коробка, не зажигалась. Так и не высек огня, бесцельно, но тщательно жевал мундштук папиросы.

Жертвы и их убийцы вместе лежат под этим прекрасным и вечным небом.

Люди хотя головные уборы – прочь, как и принято у людей, но не хотят смотреть вниз. Лицом, глазами, сердцем выше хочется.

* * *

Под вечер Афанасий, после торопливого и, видимо, необязательного, формального опроса у дознавателя, раньше срока уезжал со своими в Иркутск. Заключённых согнали в бараки и юрты, посты утроили, вольным велено было сидеть по домам, на улицу – ни шагу, а прикомандированных в спешке развозили кого куда. Стройка обезлюдела, обмерла, соцгородок, в необоримой тоскливости ощутил Афанасий, – как брошенное навеки, а то и разорённое, разгромленное обиталище человеческое. Ни техника не движется, ни люди, даже собаки куда-то пропали с улиц, только по зонам рычат и взлаивают науськиваемые немецкие овчарки. Да ещё солдаты с офицерами в патрулях хмуро, но с цепкостью в глазах бродят туда-сюда, покрепче держась за ремни «калашниковых», закинутых на плечо.

Провожал Захарьин. Комсомольцы перепуганным гуртом уже в кузове сидели, невольно притискиваясь друг к дружке. Прораб, отозвав Афанасия в сторонку, тихонько говорил:

– Душ, шепчется народ, под сто пятьдесят полегло сегодня. Двоих солдатиков уложили, офицера навылет прошили – едва живой. Десятка два-три зэка улизнули, почему и оружием запаслись, учинили стрельбу. Может, им и резня нужна была, чтобы под шумок ноги сделать. Зэка – они ещё те стратеги. А нам с тобой и твоему напарнику, паря, можно сказать, выше крыши повезло: не дай боже, приметили бы нас там, за кучей. У-у, кирдык бы нам был полный и окончательный. Да и военный какой мог бы сдуру пальнуть по нам, когда бежали мы: попробуй-ка издали распознай, заключённые мы или вольные.

Помолчал, вздохнул. Сказал по-особенному, очень тихо, но не без приподнятости, столь трогательно свойственной ему, человеку по натуре весёлому, балагурчивому:

– Жить, Афанасий Батькович, нам судьбой назначено, выходит. Да-а, не веришь, не веришь, а Боженьку часом и вспомянешь.

Привычно пожёвал, уже измочаливая вконец, мундштук докуренной до предельного края и давно погасшей беломорины. Прищуркой поглядывал на Афанасия. Тот понуро стоял перед ним, чувствуя, как неотвязная тяжесть тянула его душу вниз, казалось, надрывая, кровеня и её, и жилы. Захарьин потрепал его за плечо:

– Понимаю: ошарашен ты. Ясное дело: молодой ещё, душой и умом жидковат. А я-то уже ломаный да тёртый. Я – старый пятак. Но тоже, паря, стою перед тобой и, чую, не могу совладать с сердцем моим. Да и умом ещё пока что не по силам мне охватить содеявшееся нынче. Знаешь, о чём думку думаю? Фашистов понимаю, почему они уничтожали и мучили нас: я войну от звонка до звонка пропехотил в миномётном взводе, выжженные этими ублюдками деревни Белоруссии и Украины видел, штабеля скелетов замученных людей. Да-а, кое-что знаю. Но как понять – как! – почему мы друг друга уничтожаем и мучаем? Не надо, не надо, Афанасий, не торопись с ответом. Я так спросил. Как говорится, риторически. Пар надо выпустить из груди: кипит она, бурлит, саму себя обжигает. А то, что ты узнал здесь, – ну, вот и знай. Но для себя знай. До поры до времени знай. Крепко знай. На всю жизнь знай.

Помолчав, зачем-то подмигнул и усмехнулся:

– Завтра придёшь в свой райком комсомола, начнёшь какое-нибудь совещание и – чего скажешь людям?

– Ничего не скажу, – неожиданно сорвался природно крепкий голос Афанасия на свистящее сипение.

Смутился, кашлянул в кулак, с предельной отчётливостью произнёс, будто продиктовал:

– О текущем моменте поговорим: Америка Корею терзает, не даёт нашим братьям-корейцам социализм построить на всём полуострове.

– Вот-вот! – неясно отозвался, зачем-то держа на губах усмешку, Захарьин. – Пусть люди живут мечтами – о справедливости, о гуманности и обо всём таком прочем красивом и высоком. Без мечты человек, кто-то умный сказал, как птица без крыльев. Во как!

Шофёр нервными рывками посигналил:

– Эй, начальники, поехали! Или – как? Мне ещё машину надо в гараж загнать, а потом в потёмках пешедралом три кэмэ переться до дому. Совесть-то имейте, ядрёна вошь!

– Правильно насчёт совести говоришь, друг водила! Ну что ж, прощай, брат Афанасий.

– Прощайте, Иван Степанович. Так, говорите, жить нам судьбой назначено?

– Назначено. «Не сумлевайся», как говорила моя бабуся, а прожила она за девяносто годочков. И коли жить нам дозволено, так давай жить… давай жить… знаешь как? Не на собрании же мы с тобой, а потому скажу по-простому: по-человечески чтоб было у нас. Понимаешь, по-человечески. Везде и всюду и на все времена по-человечески. Не скоты же мы безмозглые, наконец-то. Ведь люди мы, – соображаешь? Русские люди. Советские люди. Всякие люди. Эх, мать вашу!

И они неожиданно и враз распахнули друг перед другом руки и обнялись, хотя с полсекунды назад и не думали о таком поступке. Афанасий успел заметить какую-то блёстку в морщинках окологлазья Захарьина. Неужели – слеза? Но взглянуть открыто в лицо не посмел: не обидеть бы человека своим досужим любопытством.

Запрыгнул в кузов, хотя, будучи начальственным лицом, мог ехать в кабине. Он и сюда приехал в кузове, отказавшись от шутливо-дружеского предложения шофёра занять «тёплое руководящее местечко» в кабине. Он всегда хотел быть среди людей, в милой его сердцу толчее дел и событий, а сейчас, после пережитого, после писем «с того света» и чудовищной расправы над горцами, после того как он по-братски обнялся с Захарьиным и увидел его слезу, он уже не мог находиться в стороне от людей и минуты, каким бы то ни было образом и предлогом отъединиться от них.

– Афанасий Ильич, садитесь сюда, – спешно и суетливо уступили ему лучшее место на лавке: в серёдочке у переднего, кабинного, борта, где, известно, и трясёт поменьше, и, прижатого с обеих сторон плечами, не мотает из стороны в сторону, и от ветра и дорожной пыли более-менее надёжно защищён кабиной.

Но Афанасий помотал головой и уселся, где было посвободнее – у заднего борта, на самом углу его. И здесь, как на корабле в шторм, все качки и болтанки твои, трясёт и подбрасывает на кочках и колдобинах так, что порой – душа вон. И выхлопными газами и пылью зачастую щедро опахнёт, а то и камень или шматок грязи прилетит «по траектории подлости» из-под колеса или от встречной машины.

– Живые? – спросил он, обернувшись ко всем, и, не дожидаясь ответа, отмахнул рукой: – Что ж, поехали!.. – И тихонько присказал, всё же заглянув – сызбока, мимолётно – в глаза Захарьина: – …Жить.

И действительно, Захарьин, «ломаный да тёртый», «пропехотивший» всю войну мужик, плакал. Он призакрывался ладонью, притворяясь, что почёсывает висок и лоб. Афанасий деликатно отвернул голову в сторону и посмотрел вдаль. Ему хотелось сказать громко, как на митинге, как любил и умел он выступать перед людьми: «Нас убивали и убивают, но, смотрите, наше сердце живёт!»

Оба молчали, не находили последних слов прощания. Но что ещё они могли друг другу сказать в эти минуты расставания, если уже по-братски обнялись?

С того света уезжаем? – глянул Афанасий на заборы, вышки и колючку ближайшей зоны.

Но тут же во всём его существе с наставительным одёргом сказалось:

– Дурак! Здесь рождается свет и энергия будущего – коммунизма. Долой уныние!

За соцгородком, когда на задорном, лихом разгоне машина вымахнула в просторы полей и лугов, от распахнувшейся Ангары густо, но приветно дохнуло её снежистой свежестью – запахом талых снегов и ледников Саянских гор, хребта Хамар-Дабан. И сама она, по бурятским легендам, молоденькая, страстная дева, ослушавшаяся отца своего – Байкала-батюшку – и устремившаяся к суженому своему – богатырю Енисею – с зеленоглазой искристой приманчивостью взглянула на молодёжь. Над её холмами блеснула молния, другая. Кто-то, встав во весь рост и с трудом удерживаясь на тонких юношеских ногах, продекламировал:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний, первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом…

По небу, ещё просторному, высокому, раскатился мелкой трескучей позвонью гром: можно было подумать, что там, в высях, испугавшись молний, рассыпали шкатулку с украшениями. Кучеряво и игриво взметнулась пыль, но едва не тотчас же пала под крупными, ядрёными каплями шлёпающего дождя.

Вскоре машину и всю округу накрыло ливнем – буйным, обвальным, но весёлым, фривольно щекочущим. Парни суматошливо попрятались под широким, от борта до борта, полотном брезента, припасённым шофёром.

Афанасий отказался лезть ко всем: и места было маловато, и – хотелось дождя. Хотелось утоления жажды, хотелось с тех невозможных, нестерпимых минут, когда на его глазах убивали человека. Часа два назад у дознавателя он из мутного графина жадно выпил два или даже три стакана воды. Вздохнулось тогда наконец свободнее. И – вот: чудо, не чудо, неважно, но получил, щедро, в великом избытке, даром исцеления и обещания, дождь.

В каких-то заулках сознания стала роиться и зреть, облекаясь нестойкой плёночкой-плотью слов, мысль: а может быть, и душу дождь омоет, стерев из неё память обо всех этих страшных деяниях людских?

Дождь выполнял свою извечную работу – очищал и напитывал землю, чтобы жизнь никогда не кончалась на ней. Афанасий всматривался в даль, и ему казалось, что он видит сейчас и больше и дальше, чем позволял этот густой ливень.

«Вижу сердцем, что ли?» – вспомнились ему чьи-то хорошие слова.

* * *

Где теперь Захарьин? Что с Рукавишниковым? – частенько бывая в Ангарске и по комсомольским, и потом по партийным делам, хотелось узнать Афанасию с чувством какой-то неизбывной томительной грусти.

Но жизнь в городе разительно преобразилась в каких-то два-три года, и никто уже ничего хорошенько не мог ему сказать ни о прорабе, «рабе Советского Союза» Захарьине, ни тем более о мученике-зэка Рукавишникове. Да и никаких зон с заборами, с колючкой, бараками, юртами, смотровыми вышками там сейчас не было. А может статься, и быть не бывало их никогда на этой ныне предельно ухоженной земле, облачённой красивыми домами и просторной площадью имени Ленина.

Город, видел Афанасий, удался на славу, на радость людям – распахнутым на все четыре стороны света и в то же время уютным, каким-то домашним, «свойским». Горожане не без гордости и нежности именовали его «наш маленький Петербург», потому что спроектирован он был ленинградскими архитекторами и потому что своеобычным образом для Сибири он был устроен весь: улицы уже не просто улицы, а – проспекты, бульвары, и они геометрически выверенно расчерченные – параллельные и перпендикулярные. Только что речных каналов не было, как в Ленинграде-Петербурге. Да и зачем бы им здесь появиться, когда рядом и бурливый, «серебристоструйный», сказал один именитый столичный пиит, несущийся с Саянских гор Китой, и «царственная очаровательница», отметился другой стихотворец, Ангара. И дворики не образовывали знаменитых петербургских «колодцев», потому что двориков как таковых и не было вовсе, а повсеместно – раскидистые и светлые, почти что таёжные елани, дворы. Они с детскими и спортивными площадками, с клумбами, с приспособлениями для просушки белья, выбивания ковров, сбора мусора и даже с вольерами для выгула собак.

– Цивилизация! Европа! – говорили друг другу люди.

Особо выделялись, радуя и дивя глаз, строения возле главной площади, и прежде всего и броско – благородно-дымчато-серой, с блёстками дроблёного камня отделкой Дворец культуры нефтехимиков. На парадном входе его – торжественный взъём гранитных ступеней, массивные, классического манера колонны, образующие римский портик, далее – анфилады с колоннами поменьше, с изящной лепниной по карнизам. И здание сие, несомненно для любого, именно дворец, и по внешнему, и по внутреннему убранству. Внутреннее убранство, прицокивал и вздыхал народ, – «просто шик»: изысканный – говорили, что «аж из самой Италии» – мрамор полов, замысловатые, обвитые лаврами и плющом историко-героические барельефы на колоннах, карнизах и арках. На стенах – яростная красочность грандиозных масляных полотен художников, воспевающих Сибирь, революцию и человека труда. Золотыми аршинными буквами над беломраморным бюстом Ленина горит:

ОТНЫНЕ И НАВЕЧНО ТЫ, ЧЕЛОВЕК ТРУДА, – ХОЗЯИН ЖИЗНИ!

Одна старушка, говорят, даже перекрестилась перед бюстом и вскликнула:

– Сыне Божий, как в церкви, и даже чище!

– Вот тут, бабка, и молись, поклоны бей, – посоветовали ей с хохотцой. – Да смотри, об пол лоб не расшиби!

– Не то, не то советуешь: пол не расшиби, бабуся! Государственное, а не Богово добро-то! Го-го-го!..

В зрительном зале – кумачово-пурпурный, точно распахнутое полотнище знамени – на ощупь же трогательно-ласковый, – велюр кресел.

– Сидю, быдта в коммунизму уже угодил, – ходили по городу слова одного приехавшего из деревни старичка.

Над головой – бронзовое величие люстры. К Дворцу примыкает великолепный парк с молоденькой кленовой аллеей, с интимными тропками середь акаций и сиреней, с фонтаном в виде кубка и львиных голов, с высокой кованой ажурной решёткой ворот и ограды, явственно напоминающей о знаменитом Летнем саде.

– Не наврали люди: и взаправду дворец! – озирался какой-нибудь человек, впервые пришедший на концерт или записываться в один из многочисленных кружков. – И в Ленинград не надо ехать: вся красота под боком.

К ансамблю Дворца примыкает необычное высотное здание с готическим шпилем, увенчанное алой звездой в пышном обрамлении золотых колосьев, и, совсем уже диковинка для Сибири, таёжного медвежьего угла, – с курантами. Это не бывший или какой-нибудь новомодный костёл, а государственный банк и почтамт.

– У нас точь-в-точь как на Красной площади: куранты бьют! – похвалялись перед гостями ангарчане.

По всему городу – сады, парки, аллеи, скверы, уголки отдыха со скамейками, а то ещё и с навесами.

– Культу-у-у-ра! – с припевочкой поясняли гостям или друг другу горожане.

Там, тут, ещё где-то – сосново-лиственнично-пихтовые рощи: рачительно сохранённая богатыми лоскутами первозданная тайга. О рощах знающие люди значительно и важно говорят:

– Перед вами, товарищи, лёгкие нашего города.

Чем ещё хорош Ангарск? Комнаты в квартирах просторные, потолки высокие, на кухне – газ; об удобствах счастливые хозяева хвалятся:

– Что уж говорить: любой каприз угадан.

А коммунальные выплаты – мизерные. Магазины, не в пример другим близлежащим городам и посёлкам, полны разнообразными продуктами и промышленными товарами, даже ввозными из-за границы.

– Спецснабжение! Валюта, нефтехимия: понимать надо! – не без придыхания едва упрятываемой зависти судачит вся область.

И по выходным с корзинами и мешками валом валит народ в Ангарск отовариваться. Эти дни так и назывались – мешочные.

– Ангарск, товарищи, город, рождённый Победой, поистине социалистический город, город будущего, город утверждающегося на всей планете коммунизма! – слышал Афанасий отовсюду: на комсомольских и партийных собраниях, по радио, читал в газетных и журнальных передовицах.

И понимал: так оно есть. И так оно по всей планете будет.

Бывал он и на нефтехимическом комбинате – радовался: живёт стальной гигант полнокровно, с размахом поистине сибирским, ни полсекундного простоя не допускает. Круглосуточно вовсю дымят, пыхтят, скрежещут его заводы и фабрики. По трубопроводу беспрерывно гонят откуда-то из глубин России нефть, а отсюда – железнодорожный состав за составом: с бензином, керосином, мазутом, битумом, парафином, с какими-то порошками в мешках и смесями в бутылях и флягах. И чего только ещё отсюда не везут.

И всё бы хорошо и благостно, да некоторые горожане, случалось, роптали в узком семейном или приятельском кругу, а то и возмущались публично:

– Опять газов напустили, сволочи! Устроили из города, понимаешь ли, гестаповскую душегубку!

Другие рассуждали резонно и благоразумно:

– Сытно, уютно живём-поживаем, как у Христа за пазухой, говаривали наши деды до революции. Ни голода, ни холода и войны нету. А чего, скажите-ка, простому человеку надо бы ещё? Газы иногда тревожат? Да тьфу на них и – забыть!

По соседству с городом, за таёжными дебрями, но невдалеке от Транссиба, другой комбинат-гигант начали возводить, но уже без шума, без лозунгов, почти что украдкой. Шепоток крался по городу:

– Слышь, болтают, что атомное топливо будут производить у нас.

– Мать моя!..

– Тихо ты, горлопан!..

И город, и комбинат дивят и радуют молодое и зыбкое сердце Афанасия: после войны всего ничего минуло, а сколько повсюду уже наворочено добра всевозможного! Но, бывало, задумается о «письмах с того света», о судьбе горемыки Рукавишникова, об убиенных кавказцах, о словах Захарьина: «Что ж мы творим, что ж мы творим, ироды рода человеческого!»

«Хм, иродов нашёл! – мысленно противлялся Афанасий. – Советские люди мы, Иван Степанович, и нечего нас обзывать и хаять. Смотрите – бодро, весело и умно мы зажили. Выходит, те жертвы были не напрасными? А? Что вы, Иван Степанович, ответили бы, повстречайся мы сейчас на улицах этого прекрасного города, в цехах нашего чудо-комбината или на Иркутской ГЭС?»

И его огорчало и мрачнило, что он, коммунист, комсомольский вожак, всё ещё «болеет душевно» о тех жертвах.

«Победой, говорят, рождённый? Но только ли Победой?»

«А в революцию сколько погибло людей? А в войну: и в боях, и в концлагерях, и от голодухи? Эти все люди – те жертвы или не те?»

Вопросы сбивали, путали, гневили, не давая умолкнуть сокровенным чувствам, застыть и притихнуть совести и разуму.

«Мой сын и другие дети и внуки уже будут жить при коммунизме. А мы? А мы – потерпим! Мы, советские люди, умеем терпеть и ждать».

Порой вслух мог сказать:

– Так-то, Иван Степанович!

Собеседник, конечно, ответить не мог, и лавры первенствования в полемике на какое-то время вновь оставались за Афанасием.

(1995, 2013, 2018)

Яблоневый сад

Я попал в яблоневый сад одним февралём, студёным, но уже попахивающим клоками подтаявшей на днях землицы. Пробегал меж сереньких яблонек жгучий ветер, именуемый у нас в Сибири хиусом, дышало на землю яркими, но холодными лучами высокое и вроде как не причастное ко всему земному, человечьему солнце. Дрожали кривые, тоненькие, колючие ветви. Отчего знобко и неуютно мне – понятно, но почему же прилегли грусть и скорбь к сердцу?

А потому, видно, что есть у этого сада история – простая-простецкая, но горестная и неизгладимая. Жили на Волынщине и Харьковщине мужики, с жёнами, детьми; хозяйственные были мужики, зажиточные, мастеровитые. Но вздумалось кому-то в тридцатые годы 20-го ураганного и нещадного века назвать этих мужиков кулаками, да в придачу врагами народа. Без суда и следствия отправили их ещё не заросшим каторжным этапом ушедшей в небытие царской России за тысячи километров в Восточную Сибирь на поселение. Попали бедолаги в Батаму Зиминского района Иркутской области. Что поделаешь, надо жить, обживаться. Охи-вздохи лиху не подмога. Год к году на батаминской земле – хозяйство у каждого всё крепче, зажиточнее, краше. Землю вспахивали и засевали, в совхозном пруду карпов разводили, – да что описывать: обычные и извечные крестьянские хлопоты и труды. Разбили гектара на полтора яблоневый сад – памятный узелочек о рiдной Украине. Весна – и в белом, розовом тумане нежного цветения яблони и вишни, смородина и рябина. «Добре! Гарно!» Особенно яблоньки тешили душу и радовали глаз: «Дивчата, розумниця!» Люди рады. Земля и солнце приветны. Пчёлы медоносят.

Но вот оказалось, что не все люди довольны, а чем недовольны – по сей день непонятно, незрозуміло. Однако вели себя достаточно определённо, открыто, напористо: как-то поутру, буднично позёвывая и потягиваясь, арестовали тридцать шесть батаминских мужиков и после недолгого церемониала, или, возможно, ритуала, суда чернокожаной троицы – рас-стре-ля-ли. И вся недолга!

Не стало на батаминской земле тридцати шести хозяев, тружеников, душ. Обмелел и запескарел – карп словно бы испарился – пруд, зарастал травой и этот славный яблоневый сад. Деревья стали расти уродливыми изломами, яблочко год от году – всё кислее и неказистее. Так, мало-мало ухаживали за кустами, а в последние десять – пятнадцать лет забросили сад: и без него, мол, забот, как мух, – не отобьёшься никакой хлопушкой.

Да, хозяина не стало.

Но не о саде я хотел рассказать тебе, дорогой читатель, а о батаминской школе. Однако живёт в моём сердце яблоневый сад: не мог с других слов начать.

Школа в Батаме хорошая. Добротное кирпичное здание. Разговариваю с директором – Валерием Ивановичем Лашуком. Невысокий, крепкий мужчина за сорок, духом и плотью крестьянин, а потому и недоверчив ко всякого рода праздным визитёрам. Но приехал я к нему затем, чтобы познакомиться с первой в Иркутской области школой молодых фермеров, порадоваться за её создателей, а потом и другим помочь с организацией таких учебных заведений.

– Ну-у, что же вам рассказать о школе? – раздумчиво начинает Валерий Иванович, сильно скрепляя в замке смуглые, мозолистые пальцы, казалось, помогая ими выжимать из себя слова. А идут они тяжеловато, как у всякого немногословного занятого человека. – Когда-то школа была церковно-приходской, потом – семилеткой, а теперь – учебно-производственный комплекс: детский сад, средняя школа, филиал ПТУ.

– А не обуза для вас детский сад? Зачем он вам?

– Не-е! Мы хотим выйти на модель крестьянской семьи. В ней как? Дети разных возрастов – один другому помощник. Вот и у нас разновозрастные производственнные отряды. С малолетства эти дети с нами, со всеми – миром живём, помаленьку втягиваем в крестьянский труд…

Миром – славно, славно! Не вся ты, оказывается, ушла в небытие, наша добрая старая Русь, Русская земля!

Несколько часов мы беседовали с Валерием Ивановичем. Он показал мне своё большое хозяйство. Школа, оказывается, владеет шестьюдесятью гектарами земли, восемью единицами техники – тракторами, комбайнами. Урок труда в школе отменён, но программные темы при всём при том изучаются. Где и как? Весьма и весьма просто: в семье, с матерью и отцом, с дедом и бабкой. И этот своеобразный домашний учебный процесс контролируется и направляется школой. Никаких указок и другой чепухи дети теперь не изготавливают, а только то, что пригодится в жизни – дома, в семье. Справедливо? Несомненно! Так же проста и незатейлива и система подготовки фермеров и сельхозрабочих: после окончания девятого класса дети могут пойти в фермерскую школу – она находится в этих же стенах. Им предлагается две ступени. Первая: осваиваешь два года сельскохозяйственные профессии без общешкольных дисциплин – получаешь квалификацию сельхозрабочего. Вторая: два года изучаешь сельхозпрофессии и общешкольные дисциплины, а потом год в 12-м классе через практику под руководством педагогов наращиваешь профессиональные навыки и знания – на ферме, в поле, в саду – в саду! – на пасеке, в швейном цехе и гараже. В результате выдают сертификат на право ведения фермерского хозяйства.

– Сколько же человек учатся на фермеров? – спрашиваю.

– На сельхозработников нынче – пятеро, а на фермеров – трое.

«Трое? Всего трое!» Я несколько разочарован, даже обескуражен, я недоумеваю.

Помолчали. Ещё поговорили о том о сём. А разочарование и недоумение всё не рассеиваются. Я надеялся услышать, конечно, не о трёхстах воспитанниках, а хотя бы о тридцати.

Чуть позже я разобрался в своих чувствах: мы крепко когда-то привыкли к большим цифрам – зачастую дутым, – к гигантизму, многолюдству, переполненности, другим невесёлым нелепостям общественной и политической жизни, что уже в скромном, в малом не видим значимого.

Ну и что же, что три? Во-первых, это начало. Во-вторых, кто сказал, что такие школы, в которых готовят работников индивидуального хозяйствования, должны быть большими, многолюдными? Да и вообще, что за воспитание в многолюдстве, толкотне? И я склоняюсь к мнению, что в Батаме очень даже неплохой вариант наполняемости фермерской группы. И уже радуюсь: хорошо, что мы начали с троих! Неспроста говорят: Бог любит троицу.

К фермерству, к крестьянскому труду в школе, к слову, готовят всех детей – не только этих восьмерых. Все ученики объединены в производственные бригады. Создаётся учебно-фермерское хозяйство, в которое войдут столярный цех по производству мебели, туесов и других предметов народных промыслов, кроликоферма, пасека, пруд. И – сад. Яблоневый сад.

Да, тот самый сад, который заложили волынские и харьковские поселенцы. Он заросший, неухоженный, яблоки, говорят, рождаются ужасно кислые – выродились окончательно.

Напоследок я пришёл к саду.

Он отгорожен от мира забором, и ему, наверное, одиноко. Ветер качает веточки. Тихо округ, покойно. Но где-то в стороне заговорили мужики, они загружают в грузовик спиленные осенью сухие ветки и стволы, и я хочу сказать работникам: «Тише. Сад спит. Ему надо набраться сил. Ему скоро придётся много работать с людьми и для людей». И хочу сказать саду: «Потерпи ещё немного, дружище. К тебе скоро придут новые хозяева, и твои яблоки снова будут сладкими и желанными».

Но сад ещё спит – и я ухожу молча.

(1993)

Довольно!

Долго и неспокойно размышлял, можно ли назвать словом «мульткультура» тот многоцветный, тропический ливневый поток западных мультфильмов в кино-, видео- и компьютерных вариантах, который принесли ветры недавних перемен в Россию и который точно бы обрушился на незащищённые головы и сердца наших детишек. Наверное, можно столь широко, глобально охарактеризовать это явление современной жизни – мульткультура, культура, потому что она настойчиво, напористо, без передышки пропитывает духовные, интеллектуальные запросы и капризы подрастающего поколения. Но что потом? А потом идёт с ними по жизни, вгрызшись в сердце, в душу, в саму суть человеческую, видоизменившись, утвердившись в каких-то уже взрослых проявлениях и влечениях.

По-настоящему любящий родитель хотя бы немножко, да строг, требователен со своим ребёнком. А если с тем же любящим взыском взглянуть на то, что дети видят и слышат в мультфильмах?

Многие из нас – говорю об относительно взрослых людях – перед невообразимыми и несусветными 90-ми годами и далее, далее интересовались или даже, что греха таить, увлекались западными мультфильмами. Дети же повально прилипали к экранам. Помнится, поначалу было до чрезвычайности занятно и любопытно взрослому человеку: оказывается, вот они какие, мультики на Западе! Отличаются от наших, да ещё как. Единственно, «Ну, погоди!», может быть, из того же ряда. Бывало, с азартом смотрели мы многокилометровые истории о привидениях, о приключениях Тома и Джерри, о космических войнах. Да, не скрою, впечатляло, притягивало, заражало. Однако в человеке, в котором надёжно, умно засеяно хотя бы с десяток зёрен от всегда благодатной национальной культуры, зёрен лучших, высшего сорта, провеянных на ветрах исторических и личных, сбережённых от дыхания плесени или огня, в таком человеке уже на какой-то недалеко убежавшей вперёд энной серии начинает в сердце закисать скука, интеллект – противиться, тупить. Причём эти люди принимаются скучать до того, бедолаги, отчаянно, невыносимо, что если не дети – щёлк выключателем: довольно! Но, однако, сдавливают в себе протест, сминают гнев и с интеллигентской старательностью начинают обдумывать: как же, собственно, по-настоящему оценить то, что мы увидели и услышали?

Да, исстари привыкли мы ко всему заморскому относиться с почтением, даже с некоторым пиететом, но вот незадача – потянуло на гнев, на злое слово, покритиковать. И призадумался исторически робкий российский культурный обыватель: скажу что-нибудь не то да не так – обвинят меня, назовут дураком, ретроградом. Пока, однако, помолчу, братцы. Надо бы подумать, обмозговать это дело!

Вот и думает, размышляет, а ливень крепчает, расходится не в шутку. Стихия разрушает тропы и даже магистрали национальной культуры, прорывает дамбы. Где была почва для засева зёрен – там образовалась хлябь. Пузырится болото, в котором сгнить, сгинуть зёрнышку. А мы, российские культурные люди, всё думаем, колеблемся, совестимся.

Ребёнок же тем временем смотрит мультфильмы, в компьютерных играх уничтожает врагов. Что же он видит? Сразу отметим то, что в сознании стоит как вогнанный кол: он видит много-много уродов – космических, лесных, человеческих, звериных, гермафродитных, маниакально-извращенческих, психически ненормальных, непонятного происхождения. У каждого уродливого варианта десяток подвариантов: например, урод космический с рогами, или в доспехах рыцаря Средних веков, или с хвостом, или с особенно большими, обязательно клацающими зубами, обладающий неограниченной, порой какой-то вселенской властью, или просто прихлебатель, ублюдок. У подвариантов с десяток подподвариантов: например, уродливый правитель-интеллектуал или же обозлённый против всего на свете тупица. Впрочем – довольно перечислений. Дело не в вариантах, а в том – детскую душу-то зачем калечить, господа хорошие?! Зачем растаптывать её, растлевать полчищами уродов, бессмыслицей, заумью? Остановить, загородить поток всех этих героев, порождённых жаждой наживы, которая перекривила, изранила эстетический вкус художника, если, конечно, вообще наличествовали какой-нибудь хотя бы тривиальный вкус, какая-нибудь простенькая, незамысловатая эстетика! Хотя один из этих мультуродов носил бы на себе божественный отпечаток оригинальности, был бы заряжён каким-нибудь высоким, душевным содержанием, которое воспитывало бы наших детей, развивало бы умственно! Но перед нами – банальность, разукрашенная, позолоченная, озубаченная, изрыгающая маты, сленговый мусор и чёрт знает что ещё такое.

– Опротивело! Надоело! Довольно! – раздаётся в наших сердцах.

Разве не так?

Так!

Мы столь язвительно и гневно не выступили бы против современных мультуродов, западных мультфильмов как явления нездорового, бесталанного, даже страшного, если из великих литератур мира не знали бы высоких, поистине захватывающих, интересных образов, образцов уродов, уродства – Циклоп, Квазимодо, Вий, ведьмы-оптимистки. А неувядающая, прекрасная, великолепная наша Баба-яга? А сонмище дурачащихся чертей, домовых, водяных, другой сказочной, народно-сказовой нечисти? Ни нахальных вычурных красок в них, не ослепляет и не отупляет интеллект эта тысячелетиями идущая с людьми – и, несомненно, для людей, для их становления и развития, – братия, а воспламеняет детский мозг благородным протестом, случается, жалостью, сочувствием. Воспитывает. Душой принимается. Устрашает в том, в чём не грех устрашить ребёнка; если надо – проучить его. Побуждает к небанальным творческим поискам – в рисунке ли, в слове ли, в карнавальном ли костюме, во многом другом.

Доброго слова не можем сказать и о так называемых положительных героях, или, если оставаться в рамках нашей, конечно же, близкой к доморощенной, классификации, о неуродах, – чего-то среднего, как правило, в современной мультипликационной героике не встречается, или же оно настолько бледное, что его не замечаешь и не осознаёшь вовсе. Положительные тоже многовариантны и – подподвариантны. Вся эта мешанина ужасно избита и нередко даже с налётом пошлости. Первое: либо перед вами невероятно красивая и невероятно добродетельная девочка; иногда, правда, не разберёшься, маленькая она или подросток; или – уже умеющая кокетничать, краситься, примерять наряды и вести светские разговоры, к примеру, о деторождении девушка-женщина. Второе: либо силач, обязательно в одних только трусиках или с набедренной повязкой, но самое главное – обвешанный мускулами, как мясные ряды на рынке – тушами. Третье: либо сначала невообразимо глупые, а чуть позже существенно поумневшие, правда, исключительно от пары ударчиков в челюсть или какой-нибудь болванкой по башке; и человеческие персонажи, и утиные, и собачьи, и бес знает какие ещё. Не будем перечислять, потому что на хотя бы беглый анализ – или даже перечисление – вариантов и под-, подпод- уйдёт немало бумаги и времени. Выделим ключевое, режущее глаз, поднимающее в нас возмущение, протест, практически в каждом сериале встреченное, – персонажи жаждут славы, денег, удовольствий, власти.

Мы понимаем, что иной наш российский обыватель может нас остановить, одёрнуть, иронично усмехнувшись:

– Стоп, стоп, уважаемый критик, правильный человек! Разошёлся ты, однако! Сначала узнай-кась у детей, что им нравится и почему.

Если у нас спросили бы так – попали бы в самую больную точку.

Да что там! Уже спрашивали мы и огорчились: нравятся нашим детям современные мультфильмы и игры. Восторгаются они ими. А нам – грустно, очень даже как грустно и – обидно.

Мы, взрослые, по крайней мере та часть – или всего частичка? – взрослых, которые имели счастье познать истинные восторги от истинного искусства, не знаем, как быть, что делать. Мы понимаем, что нынешняя мульткультура – грязевая лава, уже не только джунглевый ливень, а потоки, реки грязевые, которые забивают наши уши, глаза, души. До островов истины, которые где-то робко зеленеют в смраде испарений лучащегося грязевого болота, добраться нелегко: кругом каша, слизь, трясина. Вязнут в тине ноги. Идти, продвигаться тяжело, тяжко, временами невозможно. Тучи комаров. Жутко. Не напугаемся ли, приняв друг друга за уродов? И не сойдём ли с ума?

Однако давайте, друзья, единомышленники, задумаемся, пока, кажется, ещё не поздно: мы лишь только в грязи. Может, всё же дотянем до островков – а вдруг там целые материки! – и очистимся?

Детям, несмышлёнышам нашим дорогим, может нравиться всё что угодно, но мы-то ещё способны думать и чувствовать! Да, урод нагрянул и победно шествует, но всё же временами возникает сомнение и надежда – окончательно ли одолены мы?

(1994)

Как реки сливаются в море

Советский Союз не хочу ругать – он моя Родина, там моя колыбель. Но и не ругать не могу, потому что крепко хочу, чтобы восставшая своей государственностью и культурой Россия отныне и во веки веков никоим образом, никакими силами и соблазнами не ступила на зыбкие пути, которые в итоге и сгубили великое государство с гордым и славным именем СССР.

Об одном из этих зыбких путей – о заклятой (нерушимой = мёртвой (обр.) – слова-синонимы) дружбе народов – было сложено немало талантливых, заразительных стихов и спето, несомненно, замечательных, душевных куплетов. С высоких и другой величины трибун, из теле, радио и газет, в классных комнатах и в студенческих аудиториях сведущие товарищи и клятвенно, и минорно, и по-разному уверяли нас, что все мы дружны, что мы одна семья – семья народов. О, если бы так, если бы так! Однако до поры до времени скрытые язвы национального недружелюбия, подозрительности, обид, зависти изначально разъедали великое государство, которое воистину было призвано историей всего человечества сдружить народы, примирить в них на первый взгляд непримиримое. Не получилось. Однако надеемся, что не получилась попытка номер один.

Возможно, не надо много читать томов скрупулёзных и по большей части добросовестных исследований учёных мужей и хлёстких, местами, к сожалению, не без вральностей художественных, журналистских разоблачений, но постараться сквозь годы и расстояния своей памятью и совестью хотя бы вслушаться в нашу повседневную речь той эпохи – в ней сплошь и рядом сквозили свинцовые мерзости. В ней вполне уютно чувствовали себя словечки – «чурка», «чуркистан», «жид», «налим», «кацап», «хохол», «азер», «злой, как татарин», «русская свинья», «москаль», «чукча» (как синоним предельной, или даже запредельной, глупости и тупости), «узкоглазый», «черномазый», «чернож…» – да, хватит, конечно же, хватит! До сквернословия не дело опускаться. И эта взаимная нелюбовь, увы, и по сей день в ранжире едва не обыденщины, автоматизма, культуры, если хотите. К тому же она ловко использовалась и используется поныне, нужно отметить, разных мастей авантюристами из так называемых цивилизованных держав, а также нашими доморощенными правдорубами. Но винить можно, конечно, кого угодно и как угодно, однако и к себе самому пристальнее присмотреться не будет лишним и зазорным. Присмотревшись и уразумевши кое-что, следовало бы подумать хорошенько, сделать выводы и – действовать. Да, действовать. Но уже правильно – с умом и с душой – действовать: без идеологических бредней и бравады, без суеты и агитации с барабанными лозунгами и тем более без вранья, выдавая желаемое за действительное. И самолучший способ для такого действования – малыми каждодневными делами на местах; тише едешь, говаривают исстари, дальше будешь.

Нам известен один социально-педагогический опыт, хотя и совсем негромкий, скромный, будничный, но настраивающий на кропотливую созидательную работу и нынешние, и другие, подрастающие, поколения наших граждан. Послушайте, пожалуйста; возможно, и вам сгодится что-нибудь.

* * *

Расскажем о приангарском посёлке Тараса, который находится в Боханском районе Усть-Ордынского бурятского автономного округа и который как бы миниатюрная модель России с её национальной разветвлённостью, переплетениями судеб. Основных ветвей в посёлке три – буряты, русские, татары; а есть ещё немного, совсем наперечёт, поляков, литовцев, чувашей, цыган, украинцев, белорусов, выходцев из Средней Азии и с Северного Кавказа. На деле никто никогда ни в посёлке, ни в районе не терзался над вопросом, быть или не быть национальной культуре русских, бурят или татар. От случая к случаю устраивались какие-то национально окрашенные мероприятия, празднества, проходившие разок в год-два-три и заканчивавшиеся или, напротив, начинавшиеся, не будем скрывать, пьянкой. Оторванное от литературных источников владение родным – бурятским и татарским – языком, который от десятилетия к десятилетию высыхал, как беспощадно высыхают даже большие реки или озёра, если не подпитываются ручьями, речушками. Родной язык становился неинтересен, чах, исподволь отторгался из жизни, по преимуществу, конечно, молодёжью. Национальную одежду с её особенной философией орнамента и покроя, формировавшейся веками радости и страданий народа, можно было увидеть единственно в школьной музейной комнатке и крайне редко на заканчивающих свой земной путь стариках.

Но вот радостный парадокс-надежда, на который мы натолкнулись, исследуя социокультурную ситуацию в Боханском районе и в той же Тарасе: как медведь в глубокой берлоге, жила и живёт – но почивала дремучим сном, только мало-мало шевелилась – тяга к своему национальному жизнетворчеству – языку, одежде, танцам, орнаменту, народной мудрости, религии, кухне, агротруду. Так и ждёшь: спит, спит медведь, довольствуясь сосанием лапы, да вдруг очнётся, рявкнет и – полезет на волю.

Однако медведь – спит. «Не отошёл ли в мир иной? – тревожимся. – Да нет, дышит!» То же самое порой и с национальной культурой: мощная, точно медведь, но – дремлет, ждёт какого-то часа пик или же того, кто её растормошит.

Мы убеждены, что без усилий по разбуживанию национального самосознания, без шагов, действий общественности, местной власти, сельского мира, наконец, – спать медведю сему неведомо сколько, разлагаться, умирая потихоньку. Кто знает, может и не сработать инстинкт самосохранения. Что ж, надо действовать: надо будить! И впрямь не почили бы медведи в своём сонном и нередко пьяном оцепенении!

Итак, очевидное и радостное: тяга к возрождению своей национальной культуры, родного языка живёт, хотя и всего-то теплится. В Тарасе мы даже большее увидели: русские более-менее сносно владеют бурятским или татарским языком; всем селом хотя и редко, но отмечают национальные праздники. С учётом этих тяг, или предрасположенностей, и была разработана программа по развитию национальных культур бурят, русских и татар.

Первостепенное: был создан на базе методического куста, многие годы лишь на бумаге объединявшего среднюю и три начальных школы, «Тарасинский образовательный комплекс с развитием национальных культур» – такое у этого нового управленческого, организационно-педагогического, научно-методического, финансово-хозяйственного и просветительского организма официальное название. Также в него вошёл детский сад. То есть если раньше начальные школы и детский сад развивались порознь, а чаще всего вообще не развивались, выпуская в среднюю школу слабо подготовленных детей, то теперь все были объединены в одну крепкую упряжь учебно-воспитательного плана, в один финансово-хозяйственный механизм – все проблемы любого учреждения комплекса решаются таким своеобразным педагогическим миром, постановления и решения которого исполняет директор комплекса. Под педагогическим контролем находится вся система подготовки детей от детского сада и до выхода из средней школы. Комплексность и непрерывность образования пропитали, охватили собою многое что: изучение конкретных предметов, вхождение и углубление детей в мир национальных ценностей, освоение языков – как русского и своего родного, так и народа-соседа, овладение трудовыми навыками скотовода и землепашца; и всё это от детского сада и выше, дальше.

Мы опасались, будут ли охотно изучать русские и татарские дети бурятский язык. Со взрослыми, к слову, несколько иначе: их быт и тесные трудовые контакты подталкивали осваивать бурятский. Нам теперь совестно за свои опасения. Дети с ещё незамутнёнными и не отравленными в условиях глубинного села душами деловито, с крестьянской основательностью своих родителей и старанием принялись за нелёгкое дело освоения языка коренного народа – народа-соседа, народа-брата. И опять напомним: с детского сада и выше, дальше – да, верим, потом они пойдут по жизни со своим благодатным многоязычием. Татарский язык, кстати, изучается факультативно, но к нему не ослабленное внимание, не второстепенный он в языковом переплетении Тарасы. Просто желающих изучать его пока что мало, предпочтительнее – бурятский и русский.

Пронизаны духом и материей национальной культуры русских, бурят и татар учебные планы общеобразовательных предметов. Например, физкультура: преподаются национальные виды борьбы, осваивается стрельба из лука; дети состязаются на лошадях. В географию органично вплелись сведения по краеведению – климат, рельеф, почвы не только далёкой Африки, но и знакомой с детства – однако, как выясняют ученики, не очень-то знакомой и удивительно интересной – родной земли. В историю влились сведения историко-краеведческого характера – о проживающих на Боханской земле народах: выясняют, волею каких исторических ветров они сошлись и теперь сожительствуют. Предметы биологического цикла расширились – небесполезно ученикам узнать о животном и растительном мире района, Усть-Ордынского округа и окрестностей своего села. В домоводство пришли темы по национальным кухням. На трудах мальчики пробуют вырезать узоры из дерева, обрабатывать кожу. На уроках литературы изучаются забытые нами бурятские и татарские поэты и писатели.

Но урока, разумеется, маловато, чтобы культура, язык своего народа стали кровью и нервами души подрастающего поколения. Семья должна лелеять хрупкое семя, зароненное педагогами, ухаживать за неловко и неуверенно выбившимися росточками. Но в семьях – во многих, увы – скверно обстоит дело не только с родным языком, но и с национально окрашенным бытом, образами, традициями. Чудом сохранились какие-то крупинки. Мы видели: хочет, очень хочет родитель, чтобы моё, родное, национальное наконец-то расцвело, обласкало душу. Как же быть? Нашлись в Тарасе люди, которые яснее понимали и вернее знали культуру своего народа. Благодаря им народились клубные объединения для сельчан и детей: «Уряал» – бурятский центр, «Рэхим» – татарский, «Светёлочка» – русский. Дети вместе со взрослыми копаются в пыли веков – составляют родословные. Утеряны некоторые ниточки, темно и беззвучно для современников прошлое многих родов: мало кого на протяжении последних пятидесяти – семидесяти лет интересовали предки, их мысли, свершения, заботы, опыт. Но древние греки говорили: начало – половина дела. Тарасинские школьники и взрослые шагнули к мудрости предков, и какую и чего половину они уже получили? Наверное, как разумнее обустраивать свою личную и сельского мира жизнь. Забота о памяти, нам представляется, – не только совершенствование настоящего, но и забота о будущем. Детей воспитывает прошлое – будем верить, что для более счастливого, чем у нас, будущего.

Начато составление летописей всех родов Тарасы. Пустот, неизвестного, таинственного, непонятного – завалы. «Помаленьку разгребём», – говорят немногословные тарасинцы.

В национальных клубах дети изучают обряды своего кровного народа, бытовые мелочи, которые хотя и пришли из старины, но оказались пригодными нынешнему времени, например навыки по выделке кож, хранению продуктов питания, приготовлению настоев целебных трав, кройке, шитью, по способам верховой езды на лошадях, по традициям народной кухни, игре на полузабытых музыкальных инструментах. В частности, дети осваивают шитьё подушек из телячьих шкур и узнают, что целесообразнее набивать их шерстью диких коз – не скатывается. Корпят над узорами – зашифрованной философией народа.

Всё то, что дети узнали, освоили на уроках и в клубах, выливается в яркие традиционные национальные праздники. Но отмечают не за высоким забором, не узконационально, а всем селом, всем многоцветным миром Тарасы и ближайших сёл. В этом году широко отпраздновали Масленицу.

Но никакой, думается, праздник не сдружит народы, если дружеством, товариществом, духом мирного сожительства и терпимости не будут пропитаны будни с совместным трудом, целеустремлениями, заботами. В головной школе образовано пять центров – трудового воспитания, спортивно-массовой работы, туристско-краеведческий, трудновоспитуемых под названием «Искорка» и центр ремёсел и прикладных искусств. Через центры подрастающее поколение и взрослые всех национальностей объединяются в общем труде: на полях местного акционерного общества, на свиноферме, в ремонте школ и детского сада, в заботах о трудновоспитуемых детях, нерадивых родителях, в подготовке праздников, в походах, – наверное, не надо перечислять. И всё это обычные, школьные, сельские будни, в которых болит голова, но в которых нередки и всплески радости – одного ли человека, всех ли – тоже неважно. Когда-нибудь, быть может, мы поймём: от счастья, радования одного человека прилетает – не может, поверьте, не прилететь! – пушинка счастья-радости к ближнему. Только научиться бы примечать эти пушинки, не обрастать бы толстой кожей.

* * *

Нынче весной мы съездили в гости к тарасинцам и порадовались – село их живёт так, как и задумано было несколько лет миром. Однако местная администрация неудовлетворительно подпитывает его финансами. Нелишними могли бы оказаться видеомагнитофон, телевизор, стройматериалы для ремонта малокомплектной школы, автомобиль, который помог бы инспекторской и методической службам комплекса почаще бывать в отдалённых школах. Но нам представляется, когда-нибудь наконец-то заживёт Россия – глядишь, и дела в Тарасе и во всём нашем народном образовании страны поправятся.

Другое покрепче обеспокоило нас: власти Усть-Ордынского бурятского автономного округа явно равнодушны к тарасинскому проекту. Была презентация достижений комплекса – ни полчеловека не приехало из Усть-Ордынского. Обращались тарасинцы в окружное ГлавУНО: мол, помогите с образовательными программами, учебниками, курсами повышения квалификации, – таинственное помалкивание. Впрочем, ладно; не стали бы вредить делу, – весьма тревожное равнодушие.

* * *

Уезжали мы из Тарасы – выдался славный день: широко раскрылось синее-синее – даже в глазах побаливало – небо. Припекало небывало яркое солнце. Тепло – долгожданное, и в груди становилось легче. Душа тянулась к ястребу, кружившему над серыми, сбросившими снег тарасинскими взгорьями, над ещё мёрзлой землёй полей и огородов. Мчавшаяся с холмов талая вода бурлила, густо-грязно пенилась и разбрызгивалась, ударяясь о коряги и камни. Ручьи сшибались в один, в два мощных потока, с гулом неслись вдоль дороги, скучивались в заводи, в которых метались щепки и сухая трава.

Мы в автобусе стремительно ехали в Иркутск. В салоне было жарко; скинув куртки и шапки, подрёмывали, но слышали тихий говорок двух стариков:

– Гляди-ка, солнце чиво набедокурило – враз растопило все снега. Влага, Палыч, не задержалась на полях – поди, не бывать нонче урожаю.

– Типун тебе, Сергей, на язык: молодой ишо, вот и мелешь без толку. Снег хотя и живёхонько сошёл, да куда шибче вернётся. Всего сполна получит земля – и влаги, и солнца. Ишо вспомянешь моё слово!

Через три дня на землю упал тяжёлый сырой снег и несколько дней не сходил, просачиваясь в поля и огороды.

(1995)

Аполлоныч

Поздний вечер; тихий прибрежный городок Байкальск, затерянный в январском белоснежье беспредельной гористой тайги. Я сплю в гостинице «У озера»; днём подходишь к окну – и замираешь: в тебя всматривается синевой льдов и далей самое прекрасное на земле озеро – священный наш Байкал. Сплю после непростых, нервных дневных хлопот с суматошливой беготнёй, нескончаемыми разговорами и вижу сон, как дар, как обещание, – о нём же, об озере, и силюсь разобраться, где озеро, а где небо. Сам же я, блаженный, стал лёгоньким, невесомым и завис где-то в поднебесье.

Вдруг – стук в дверь. Открываю – Выговский. Аполлоныч. Леонид Аполлонович. Мой начальник, мой директор. Точнее, он ректор – ректор областного института повышения квалификации работников образования. Между собой зовём его и Аполлонычем, и Аполлоном: он для нас, сотрудников, и педагогов Приангарья который год наше верховное божество, но – педагогики, образования, управленчества.

– Спите?

У меня чудовищно ломит скулы, а голова ещё полна чарующих сновидений, – что-то такое маловразумительное лопочу в ответ.

– Извините, что разбудил. Накиньте-ка что-нибудь на себя, зайдите в мой номер: надо обсудить кое-какие проблемки.

Хорошенький номер: мой начальник проводит совещание при луне. Леонид Аполлонович только что приехал поездом, я – двумя днями раньше. Спозаранок мы должны с ним начать работу в экспериментальных, связанных с нашим институтом школах, и вот – совещаемся: что да как. Пьём чай, я докладываю обстановку. Нестыковок, неувязок, шероховатостей – с избытком, кое-какие наши начинания представляются мне тупиковыми, неисполнимыми, но Аполлоныч мягко-сердито посмеивается:

– Ничего, братишка, выкарабкаемся.

Сидит он передо мной высоко на стуле, а я – низко, в кресле, крупно откусывает от бутерброда со свиным салом и шумно отхлёбывает из стакана горячий чай.

– Сало – домашнее, нынче засолил. Эх, духовитое! Угощайтесь, угощайтесь, не стесняйтесь! Все свои!

Охотно и угощаюсь, и верю, что домашнее собственного засола, потому что живёт Аполлоныч в деревне и, говорят, держит хозяйство. Я смотрю на его широкую залысину, на ещё красные от мороза уши, на крепкие плечи мужика, на большие сильные пальцы. Весь он такой сбитый, крупный, бодрый, в добротном строгом костюме, в белоснежной рубашке, с туго повязанным широким, но не броским галстуком, – истинный Аполлон, и мне мало-помалу начинают казаться простыми, даже тривиальными и неважными те наши общие с ним неудачи, из-за которых я здесь два дня изводился. И я, наконец, осознаю: появился Аполлоныч – дела поправятся, отпадёт, точно шелуха, лишнее и наносное, прояснится несколько помутившаяся даль наших педагогических поисков и стремлений.

Напившись чаю и подкрепившись поистине духовитым и таким сливочно нежным салом, я, успокоенный, насыщенный снедью и идеями, ушёл спать. И вскоре снова увидел из поднебесья наш священный и незамутнённый Байкал.

Утром бодренько убегаю по своим несчётным учёным делам и только к вечеру сталкиваюсь с Выговским в кабинете директора одной из наших школ. Директриса, молоденькая, миниатюрная женщина, всхлипывает, утирает глаза платочком в цветочках. Леонид Аполлонович взволнованно, но твёрдо говорит, а она молча мотает головой и сжимает губы; и непонятно, «да» или «нет» выражают её движения. Я присаживаюсь в сторонке и не вмешиваюсь в спор. Да, собственно, вмешиваться уже и не надо – слова с обеих сторон через минуту-другую иссякли, остались одни переживания на лицах; подсыхают последние слезинки. Видимо, разговаривали горячо, напористо, однако, похоже, друг друга не убедили.

Выговский распрощался, слегка подшучивая над приятно, но натянуто улыбавшейся ему директрисой; а я на минуту-другую задержался.

– Ну почему он такой упрямец! – разводила передо мной ручками директриса. – Хоть лопни, но сделай, как он велит! Прямо этакий Аполлон, повелитель, властелин!..

В гостинице Аполлоныч нервно начиркал для меня на бумаге какие-то схемы и увлечённо, азартно толковал:

– Вот, смотрите: всё просто, как яйцо. Современная школа не сможет работать на развитие ребёнка и выполнять заказ общества по его социализации, если останется такой, как предлагает моя уважаемая оппонентша. Она заявляет, что её, видите ли, главная педагогическая (Аполлоныч поднял указательный палец вверх и комично-кисло сморщился) задача – обеспечить успешную сдачу экзаменов в выпускных классах, а учебно-исследовательская, творческая, проектная деятельность детей – только, видите ли, помеха в достижении этой её великой цели (сморщился он так, будто разом съел приличный кус кислятины). Ого, масштабчики! Натаскал ученика по предмету, сдал он на отлично или, неважно, кое-как экзамены, получил аттестат зрелости – зрелости! – а дальше хоть потоп, хоть трава не расти. С какими мозгами и духовным запасом такой ребёнок выходит в большую жизнь? Отвечаю: духовно пустым и интеллектуально неподвижным. Живой труп, а не личность, готовая созидать и бороться, и бороться в том числе за свои идеи и мечты. Привык он, бедолага, работать, учиться по схемам, навязанным взрослыми тётями и дядями, а жизнь-то не схема, братцы! Мы обязаны понимать: современной России не нужна только лишь функционирующая школа, более-менее исправно выполняющая социальный заказ на грамотного – всего-то! – выпускника, а ей, как воздух и вода, нужно стабильное творческое саморазвитие. Запятой между «стабильное» и «творческое» прошу не ставить! Вы меня понимаете? О-о-ч-чень хорошо! Нам нужны активные люди, умеющие проектировать своё и своих близких будущее, умеющие и желающие активно действовать в изменяющемся мире, в нестандартных ситуациях, – только с такими гражданами страна способна мало-помалу подготовиться к долгожданному, уже выстраданному не одним поколением наших граждан рывку в будущее, разрабатывать новые технологии, порождать действенные, своеобразные идеи и проекты. А не будем развиваться, не будем с детства втягивать детей в творческие, исследовательские и другие реальные дела, в которых необходимо духовное и интеллектуальное напряжение, смекалка, может быть, даже дерзость и дерзновение, – все будем чахнуть, плестись в хвосте уже вон куда махнувшей цивилизации, над нами будут смеяться и издеваться. И – правильно было бы! Запомните, именно в детском саду и в средней школе закладывается наша личная успешность и успешность всей страны в целом! Извините, коллега, конечно, за несколько патетичный тон.

Не расшаркиваемся, не философствуем, а тотчас переходим к разговору о конкретных наших байкальских школах. Я наблюдаю, как резко, размашисто, увлечённо рисует Аполлоныч на бумаге новые схемы, графики, стрелки, строчит к ним термины, фразы. Он весь как в бою. И словно бы призывает меня: «В атаку, коллега!» Да меня не надо призывать или подталкивать – я понимаю Аполлоныча с полуслова, с полувзгляда и сочувствую его мыслям и планам. Однако думаю и пытаюсь угадать, понимает ли он, до чего же труднёхонько, а подчас и невозможно, просто-напросто непосильно бывает некоторому человеку переделать себя хотя бы на йоту и жить по каким-то чужим, малознакомым правилам, идеям, мечтам. Россия только-только подошла, несомненно, к судьбоносному развороту, и даже, похоже, – одновременно к развилке дорог, к очередному своему непростому историческому рубежу, но готовы ли люди проявить себя созидателями, сотрудниками, наконец, братьями, говоря высоким слогом, общего труда в новой, можно утверждать, реальности?

Иногда случалось, что я готов был противостоять напору Леонида Аполлоновича. Однако чем дольше и плотнее я с ним работал, тем реже меня тянуло как бы то ни было воспрепятствовать его начинаниям и идеям. Я с сочувствием понимал, что ему хочется видеть нашу российскую школу школой разума, духовности, добра, прогресса, а Россию – устремлённой в будущее.

* * *

Ректорская работа Выговского при желании может быть тишайшим и спокойнейшим если не времяпрепровождением, то этаким правильным функционированием: курсы проводятся по плану – и ладненько, и дай-то бог, товарищи. Но он, уверен я, не способен, не мог и не может себе позволить попусту растрачивать свою жизнь: ему нужна целина, новь, движение, преображения и преобразования. Ему нужна и по сей день, годы спустя, настоящая, а не поддельная, расписанная и расчерченная в правильных планах и графиках жизнь.

Однако продолжим разговор о Байкальске. В этом малом городе Выговский организовал экспериментальную педагогическую площадку областного значения, в которую вошли три школы, детские сады, училище, учреждения дополнительного образования. Он человек государственного мышления и понимал, что мало рассказать педагогам на курсах о новых методиках, технологиях, – необходимо вживе показать им ту образовательную модель, в которой все части, гаечки и винтики работали бы на благо, на развитие ребёнка. Байкальская площадка была и остаётся для него нелёгкой новью, и где-то она уже вспахана, разрыхлена и приняла семена, а где-то ещё не тронута и не засеяна.

Засеяны прежде всего школы. Они не так давно были на одно лицо, ученику и родителю было не из чего выбирать. После тщательного обследования каждой школы Выговский разработал программу развития. И вроде бы школы живут раздельно, по своим уставам, однако общий механизм их развития смонтирован и раскручен отныне так, что если будет давать сбои одна, то и другие станут припадать, так сказать, глохнуть. Школы теперь представляют единый комплекс, удовлетворяющий почти всем образовательным запросам байкальчан. 12-я стала школой-гимназией, настроена на серьёзную работу с интеллектом ученика по спецпрограммам развивающего, учебно-исследовательского и проектного направлений. У 10-й естественно-математический уклон, и в то же время она – городской центр здравоохранных методик, туризма и краеведения. 11-я сориентировалась на начальную профессиональную подготовку школьника. Может быть, впервые в России в Байкальске люди попытались решить проблемы образования в условиях малого города через объединение всего лучшего, что имеется в школах, и при этом лучшее одной школы деятельно работает на, может быть, не вполне крепкие или недостающие образовательно-развивающие звенья в других. Ученик теперь может выбирать место учёбы, а школа в свою очередь подбирает учеников под свой профиль, под свои задачи и цели. Адресная привязка – своего рода крепостничество – упразднена! Учреждения дополнительного образования съединились в ассоциацию, и она действует не обособленно, а в связке со средними школами и училищем. В свою очередь все образовательные и воспитательные учреждения города слились в негосударственную структуру – Байкальский образовательный округ, в котором начальником всего один человек, он же – сам себе и подчинённый. Так-то! А роль округа велика, востребована очень: он увязывает, сообразовывает в единый целевой поток всю воспитательную, учебную и частично хозяйственную деятельность всех учебных и культурных учреждений Байкальска. Несомненно, что сложилась упорядоченная система, в которой один элемент целенаправленно и результативно трудится в творческом содружестве с другими, целое работает на частное, а частное – на целое.

Впрочем, пишется легко, а в жизни устраивается куда как сложно, с нередкими противоречиями, сбоями, застопориваниями. Выговскому, когда он затевал байкальскую площадку, хотелось выстроить образцовую, показательную модель обучения и воспитания ребёнка в условиях малого города, небольшой административно-хозяйственной территории. Да, он выстроил её, и я знаю, сколько сил, нервов, времени, можно сказать по-простому, но предельно верно, угрохано. Но не легко и сейчас: для поддержания сложного образовательного, управленческого организма нужны деньги, небольшие, правда, деньги, – для переподготовки педагогов, для введения одной-двух новых ставок в школах, для приобретения учебного и офисного оборудования. Однако средств пока что недостаёт ни у города, ни у института. Вся страна непросто живёт-может. Мы видим, Аполлоныч переживает. Заводим разговор о Байкальске – бывало, вздохнёт, что-то вкратце скажет, иной раз отмолчится. Но я предчувствую, я почти что знаю: чуть только блеснёт хотя бы маленькая звёздочка надежды – наш Аполлоныч в бой!

И такие звёздочки время от времени всё-таки взблёскивают – и мы снова оказываемся в Байкальске, на берегах священного нашего Байкала. К нему тянет нас, точно к родному человеку: он, знаем хорошо мы, сибиряки, живой и – думает, чувствует, переживает, мечтает. И хотя мы, люди-человеки, не всегда внимательны к нему, не всегда почтительны с ним, случается, что дерзко нарушаем пределы его природной, своенравной самости, его владычества, сгородив, к примеру, совершенно никчёмный завод, однако лично меня не оставляет ощущение, что мы все, живущие ли на его берегах, приезжающие ли к нему на время или даже просто думающие о нём в любом местечке планеты, мы с ним всё же единомышленники, сотрудники, соратники. Отчего такие ощущения, догадки, предположения? Оттого, что высшее проявление человеческой сути – чистота, целомудрие, незапятнанность души, а она, душенька-душа-то наша, вечна и возвращается после наших земных мытарств к своему Создателю. И в живом или мысленном соприкосновении с Байкалом мы чуем, мы догадываемся или же наверняка знаем, что надо очиститься, надо позаботиться о своей душе, что надо соответствовать ему, издавна наречённому священным. И когда всматриваешься в его изумительные дали, кажется, что всматриваешься и в себя самого. От него всегда уезжаешь с надеждой, с верой и даже нередко – с любовью, которой, увы, не так-то и много по жизни.

* * *

Говорят, что Аполлоныч пошёл в своего деда. Однажды, в Гражданскую, белые взяли его деда в плен. Пытали, издевались, но ночью он сбежал, перехитрив усиленный наряд стражи. Январь, а он – босиком. В жигаловской тайге лютовали стужи, а между сёлами и заимками – немереные вёрсты. Намотал он на ноги каких-то истлевших тряпок и шкур и – бегом, бегом, по сугробам, в сопку, под сопку. Несколько дней бежал, шёл, полз в родное село; благо охотничьи зимовья встречались. Обморозился, отощал, но, говорили односельчане, был счастлив, что – свободен. «Свободен, братцы!» – первое, что произнёс он на тяжком выдохе при встрече с земляками и – упал, вконец обессиленный, истощённый.

Так получилось в жизни Аполлоныча, что пришлось ему как старшему брату воспитывать и обеспечивать своих младших братьев и сестёр. Не тогда ли закалился его характер? Они жили бедновато, но сердечной, дружной семьёй. Все мало-помалу вышли в люди. Нужда не покоробила их души: рядом всегда был сильный старший брат.

Потом они разбрелись по Сибири. Аполлоныча по его первым шагам в профессии по-доброму помнят в Братске, Иркутске, в городках и посёлках БАМа. В Звёздном он работал директором школы, организовывал летние молодёжные лагеря, вместе со своей супругой Верой Фёдоровной играл в народном театре. Театром, искусством была увлечена и школа, которую он возглавлял. Рассказывают, что весьма и весьма он был неугомонный человек: то походы всей школой затеет, то возьмётся внедрять новые методики, то – в те-то застойнейшие времена! – возьмётся за реформирование (так и говорил коллегам) ячеек, дружин общественных детских организаций. Ему – хлоп по носу: «Что там опять у вас за самодеятельность? – иронизировали в районо. – Какая ещё демократия для детей? Какие такие выдумали коллективные творческие дела? Куда подевали учкомы?..» Однако Аполлоныч всё же делал и поступал так, как было полезнее детям и школе. Выпускники помнят его, пишут, звонят, при встречах, чаянных и нечаянных, обнимутся. Строгость и требовательность без доброты больше похожи на жестокость, а его строгость, чувствовали ученики и коллеги, почти что игра, своего рода актёрство, с помощью которого он отвлекал своих подопечных от неверных, скверных поступков.

Однажды летом он директорствовал в детском военно-патриотическом лагере. Сезон закончился. Леонид Аполлонович выстроил своих питомцев, произнёс прощальное, напутственное слово и хотел было уже подать команду – в автобусы. Да завхоз шепнул ему, что пропало с десяток банок тушёнки. А воспитанники, кстати, были очень даже непростые ребята – хулиганистые, все состояли на учёте в милиции. Что делать, как поступить? Объявить о пропаже и всех обыскать? Но столько было радостных, добрых дней за сезон, так они, Леонид Аполлонович и дети, друг в друга поверили, что невозможно было сию минуту этак запросто разрушить веру и надежду.

– Ребятушки, дорогие мои, – сказал Леонид Аполлонович, – мы друг другу доверяем на все сто, но в жизни, сами знаете, всякое ведь случается. Чтобы не было никаких неприятностей – вот вам мой чемодан: смотрите, – а я мельком загляну в ваши котомки. Добро?

Не были против, весело согласились – игра! Только один худенький паренёк, всегда голодный, неспособный насытиться, потому что с малолетства скверно питался в своей неблагополучной семье, неожиданно потускнел, опустил голову и покорно ожидал своей очереди для проверки.

Леонид Аполлонович заглянул в его рюкзак, увидел эти десять банок – и вдруг сказал, хлопнув себя ладошкой по голове:

– Эх, ребята, какой же я дурной педагог: я сегодня утром наградил Васю десятью банками тушёнки за отличное дежурство на кухне, а вам-то забыл сказать! Уж вы меня простите, и ты, Вася, прости великодушно.

Парни ушли к автобусу, а Вася – не может идти. Поплёлся, как слепой, в другую сторону, присел за забором и – заревел. Это были замечательные, нужные слёзы. Они, нам думается, очищали его сердце.

Через много лет Вася, уже отслуживший в армии, встретил Леонида Аполлоновича на улице Братска.

– Вот, командир, – обратился он к своему наставнику так, как было когда-то принято в лагере, – это моя жена, – кивнул он на девушку.

Постояли, поговорили о том о сём. А прощаясь, он сказал с дрожинкой в голосе и влажноватым блеском в глазах:

– Спасибо тебе, командир: я никогда не забуду той тушёнки. Ты меня тогда спас… на всю жизнь.

Сколько было у Аполлоныча таких же историй, когда он спасал своих подопечных… на всю жизнь!

* * *

Лет десять назад подметил Выговского, бойкого, зубастого, но вдумчивого директора школы, заведующий облоно Меньшиков Лев Петрович и пригласил в свои заместители. Чиновничья работа портит живую, деятельную натуру. Так, по крайней мере, зачастую происходит у нас в России. Впрочем, не хочу обобщать, но мои наблюдения, к сожалению, таковы. Однако деятельность Выговского как крупного областного чиновника, кажется, опровергает моё же собственное мнение о чиновном люде вообще.

С Выговским я столкнулся впервые лет пять назад, когда работал директором школы-интерната. Однажды он приехал ко мне и стал, извините за выражение, прикапываться: то бумажки (планы) не так оформлены, то где-то обои отклеились, то вилки в столовой не такие. «Ну, – думаю, – зану-у-да!» Но я был очень молодым директором и, похоже, не совсем хорошенько понимал, что воспитательная работа в интернате, как нигде в другом месте, строится на мелочах быта, житейского уклада. Интернат для сироты – увы не увы, но дом, родной дом, а любой дом стоит на фундаменте, в котором много-много маленьких камушков – так сказать, мелочей жизни. Теперь я благодарен Аполлонычу, что он учил меня, но тогда – очень сердился.

Впрочем, Аполлоныч нас, директоров, не столько учил, сколько заражал своими идеями. Чем-чем, а мыслями его лобастая голова полна. Если он понял, что его идея подхвачена, – всё, измотает себя и не отступит от людей, пока написанное, вычерченное и, несомненно, выстраданное на бумаге, в конспектах и статьях не станет жизнью образовательного учреждения.

Помню, сколь драматично создавал Выговский по Иркутской области сиротские интернаты семейного типа. Но сама идея весьма проста и хороша: нужно объединить детей-родственников в рамках разновозрастной группы в одну семью, влить в неё по три-четыре ребёнка-неродственника, упразднить нянь, воспитателей и заменить их тщательно, по конкурсу отобранной мамой, открыть для семьи банковский счёт – пусть сами распоряжаются деньгами, которые выделяет государство на содержание сироты. Для семьи организуется подсобное хозяйство, общая – казарменная! – столовая ликвидируется, вещевые склады – тоже, а все бытовые хлопоты, всевозможные другие дела переносятся в семью. Много в этом заделье и других нюансов, но важно то, дорогой читатель, что ребёнок, волею судьбы лишённый семьи, отныне воспитывается именно в семье, в которой есть и старшие и младшие дети, в которой шире, богаче речевая, духовная, интеллектуальная среда. Опыт Чехии, Словакии, Германии, некоторых регионов Росиии доказал, что такое объединение сирот – благо и только благо.

Однако директорам, в особенности тем, кто в возрасте, и тем, кто интеллектуально, духовно дрябловатый, не очень-то хотелось изменять жизнь своих интернатов: с разновозрастной группой хлопотно работать, общаться, жить, чем с классом одногодок. К тому же большая доля властных, управленческих, хозяйственных полномочий переходит к маме. Да и нужно провести гигантскую подготовительную работу: например, ликвидировать казарменные спальни, на новый манер оборудовать кухни, бытовки, туалеты. Помнится, один мой коллега-директор сказал мне:

– Семейные группы, знаете ли, не более как бумажные фантазии и придумки от нечего делать. Будьте реалистом и поймите, что никаких семей не надо нашим балбесам: чуть волю почувствуют – разнесут весь интернат, поубивают, чего доброго, друг друга.

Действительно, дети-сироты – нелёгкий народец, порой изломанный с пелёнок, но, однако же, ко всему человеческому, справедливому, благому они тянутся, как и все мы. Выговский, сам испытавший тяготы в детстве и отрочестве, полусиротство, тонко чувствовал уязвлённую душу сироты, а потому не мог, не имел права отступить от задуманного: в области будут воспитательные семейные дома! Однако он не спешил, не порол горячку: потихоньку готовил директоров к такому важному и ответственному почину. Устраивал семинары, проблемные игры. По отдельности приглашал к себе директоров и убеждал. Приезжал в интернаты, выступал на педсоветах. Создал научную проблемную лабораторию, к работе в которой привлекал как несговорчивых директоров, старших воспитателей, так и тех, кто загорелся новым делом. И семьи появились-таки в области, и не одна, и не две, а уже с десяток их народилось.

Справедливости ради следует также сказать, что его институт за последние два-три года стал самым крупным и оснащённым научными кадрами среди себе подобных за Уралом; открыты и эффективно действуют кафедры вузовского типа, практико-ориентированные центры и лаборатории.

При всём при том, однако, возражателей, критиков у Аполлоныча хватает, – что ж, он на виду, открыт, настойчив, бывает ершист. За что честят? Да мало ли у кого какие мысли и притязания возникают! Отрадно, что рядом с нами оказываются люди думающие, неравнодушные, тоже напористые и неугомонные. Я хотел рассказать о целеустремлённом, увлечённом, духовно и интеллектуально красиво живущем человеке, кому же хочется в бочку мёда добавить ложечку дёгтя… впрочем, погодите, не спешите, други! Жалко ведь: целую бочку мёда испортим! Приглашаем вас к разговору. Тем более что разговор о Выговском не может, думаем, строиться иначе, как обстоятельный, заинтересованный диспут о путях и перепутьях развития образования в Иркутской области и даже шире – в России всей.

(1994, 1995)

Голоса из прошлого

Недавно в Иркутском музее народного образования развернулась необычная выставка. Под стеклом витрин – старинные пожелтевшие, выцветшие документы: свидетельства, удостоверения, аттестаты, дипломы, грамоты. Богато представлены XIX и начало XX веков. В официальных, казённых, с орлистыми гербами и сургучными печатями документах чувствуется очень бережное, великодушное отношение к человеку, будь он большим или маленьким по чинам или положению. Многое что дивит и подчас умиляет.

Например, в представлении на учителя К. Владимирцева, которое направил окружному инспектору Западно-Сибирского учебного округа директор Томского учительского института (март 1913 года), имеются такие строки: «В случае назначения Владимирцева учителем-инспектором могу искренне пожалеть свой институт, но не считаю себя вправе возводить ему из-за сего препятствия в его служебном повышении, коего он весьма достоин…» Прочитываешь – задумываешься: до чего же мы, их потомки, бываем скупы на доброе, поддерживающее слово о человеке!

В свидетельстве, выданном Иркутским женским училищем духовного ведомства, сообщается, что «сие дано дочери умершего священника Еннавии Малковой, имеющей ныне 17-летие от роду». Перечисляются предметы и отметки, а далее – любопытнейшая запись: «Нынешнего 21-го числа июля текущего 1877 года, по случаю высватывания её воспитанником Иркутской духовной семинарии Иваном Титовым, с разрешения и утверждения Его Преосвященства… училищным правлением она, Малкова, уволена из старшего класса… для поступления в законный брак». А ниже – с десяток подписей видных горожан: банкиров, директоров, управляющих, депутатов, адвокатов, священников! Такая забота о сироте не может не тронуть. Девушку не столкнули лоб в лоб с её сиротской судьбой, с чем, увы, нередко встречаешься в нашей современной жизни, а честь честью довели до поступления в брак и подписями скрепили свой помысел и впредь пособлять ей, какое-то время вести по жизни.

Ещё документ: «Предъявительница сего свидетельства Савинская Александра Михайловна, урождённая Суровцева, жена младшего штатного контролёра Забайкальского акцизного управления Николая Викторовича Савинского… подверглась в мае 1920 года испытаниям за курс седьмого класса при Харбинской гимназии имени генерал-лейтенанта Д.Л. Хорвата…» Обратите внимание, какая сила и живучесть культуры, этикета: империи уже нет, дело происходит за границей, в Китае, люди измучены войной, неурядицами, а всё то же чуткое внимание проявляется к человеку – маленькому человеку.

Любопытен документ, отражающий государственный надзор за качеством воспитания и обучения. Всем выпускницам 1-й женской гимназии Иркутска выдавалась памятка «О правах и обязанностях домашних наставниц и учительниц» (1912 год). Один из её пунктов гласит: «По окончании каждого года занятий воспитанием детей в частном доме наставница или учительница обязана предъявлять директору училища отчёт о своих занятиях и одобрительные о себе свидетельства от уездного предводителя дворянства и от лиц, у коих будет исполнять обязанности своего звания…» И далее: если точно будет соблюдать эти и другие правила, то «получит право, по выслуге в семь званий не менее 20 лет, воспользоваться пенсией или вступить в дом призренных бедных девиц благородного звания на казённое содержание, преимущественно перед теми, кои образованием детей не занимались».

Под этим текстом стоит около двадцати подписей разных государственных чинов! Несомненно, что у человека должны быть твёрдые, именно твёрдые надежды на благополучное личное будущее.

Не находите, дорогой читатель, какие же удивительные жили люди!

Ещё один документ, и хочется привести его в полном объёме, да он чрезвычайно длинный. Хочется, читатель, чтобы вы вслушались в музыку слов, в которых глубочайшее уважение к учителю, к его нелёгкому труду. Ограничимся двумя существенными отрывками: «Многоуважаемая Клавдия Петровна! Сегодня, 12-го февраля 1911 года, исполнилось двадцать пять лет беспрерывной и усердной службы Вашей в должности учительницы Чебоксарского городского женского училища. Чебоксарская городская управа, глубоко сочувствуя успехам народного образования и сознавая всю трудность учительской службы, сочла для себя нравственной обязанностью доложить о Вашей продолжительной педагогической деятельности Думскому Собранию, которое, ценя долгую службу и признавая Ваши труды по образованию детей жителей города Чебоксары полезными и плодотворными, единогласно постановило выразить Вам искреннюю признательность и назначить единовременную награду в СТО рублей… Желаем Вам сил и бодрости для дальнейшего продолжения учительской службы в нашем городе. Чебоксарский городской голова. Секретарь».

Какая почтительность со стороны властей к труду рядового – подчёркиваем, именно рядового – учителя! Сколько тактичности, душевности, в сущности, в рядовой, обычной для тех пор чиновничьей бумаге! А сколь часто и вовремя ли вспоминаем мы, ныне живущие, о нравственной обязанности?

Прочитываешь сии ветхие документы канувшей в Лету эпохи, и, знаете, становится безотчётно грустно, очень грустно.

(1994)

Удачи вам, идущие впереди нас!

Один молодой человек, горожанин, много лет ходил в тайгу. Он любовался росным, туманным восходом солнца над гольцами; он пытливо заглядывал в чёрную бурлящую пасть ущелья, и его сердце застывало от восхищения и страха; он выслеживал одинокого божка сибирских лесов – сохатого, легко и величаво несущего тучу своих рогов, – и очарованно жил до другой встречи; он дышал сладковатой прелью косматых ведьмовских болот, утробно и загадочно урчащих, разводил возле них или ручьёв ночные костры и слушал, подрёмывая или пошвыркивая горячим травным чаем, страшные, лукавые и всегда неторопливые россказни охотных мужиков; он выходил из чащобника на берег Байкала и ухом и сердцем слушал плескучий говорок водяного великана, лизавшего его лицо своими холодными языками ветров.

С годами молодой человек с грустью понял, что не все способны любоваться деревом или волной, камнем или зверем, что много рядом с ним таких – обиженных ли, обделённых ли, злосчастных ли, – для которых любование – смешное, пустое занятие, а свою жизнь они обустроили так: отнял у леса, у озера – у природы, ещё раз хапнул, потом – ещё и ещё, а отдавать, а восстанавливать, а поправлять, а извиняться – какие сантименты! Шёл к ним молодой человек с проповедью сердца – не понимали, притворялись, усмехались и даже ругались. Пришёл он к детям – они хотели понять его, и он остался с ними. Сейчас он уже немолодой, но молоды его дела и шаги. Он – Наумов Валерий Михайлович. Вы о нём слышали? Слышали, слышали, хотя бы немножко!

Он ведёт детей в природу. Не просто в лес или к озеру, в горы или к реке. Он сначала направляет юные сердца к духовному сожительству с деревом, скалой, небом, волной, муравьём, закатом и восходом. Но ребёнок не до конца поймёт вас, если вы будете его только призывать или заставлять: люби-де природу, береги её. Истинная на всю жизнь спайка непременно образуется в поступке. От любования – к поступку, от поступка – к любованию.

Зачастую Валерий Михайлович начинает с ребятами так:

– Давайте-ка поможем, – говорит он, – речке.

И они очищают берега Ушаковки или Иркута от хлама человеческой мерзости. Это традиционное дело в наумовских отрядах юных экологов.

Но всю нашу обиженную, загаженную землю детскими руками не вычистишь. Страна живёт по несовершенным экологическим законам, по нередко, увы, дурацким – или дураков? – распоряжениям. Убиваем лес, воздух, себя. Придумываем одну отраву изощрённее другой, ввинчиваем в нежное тело небес высокие железобетонные трубы заводов. Если раньше особо настойчивых, несговорчивых природозащитников могли запихнуть в психиатрическую клинику, то теперь демократично и даже почти что культурно поступают, по принципу: а Васька слушает, да сметану ест.

Как быть?

Честный, порядочный человек знает – всё равно нужно выбрасывать на ветры жизни флаги действия. Например, поступать так, как в отрядах Наумова: на опушке леса за Иркутском его дети как-то обнаружили незаконную свалку. По бумажкам из кучи выяснили – с такого-то завода мусор. Что, опять самим убирать? Нетушки! Давайте-ка взрослых повоспитываем!

Звонят на завод директору: так и так, что же, уважаемый, загаживаете лес? Возмущается директор: зачем наговариваете? Быть такого не может! Отстаньте! Не отстают: приезжайте, взгляните на вещественные доказательства.

Один день, два прошло – и, как говорится, ухом не ведёт благочестивый директор. Звонят ему: так и так, дяденька, составили на вас экспертное заключение за подписью многих свидетелей – в административную комиссию города. Прилетает, голубчик. Извиняется, уговаривает. Что ж, даём два дня!

Приходят на третий – чисто. Даже чужой мусор убрал.

Как нам порой не хватает поддерживаемого разумными федеральными и региональными законами жёсткого обращения со всей этой бессовестностью!

Наумов понимает, что сожительство с миром природы человеку не пойдёт на пользу, если мы не будем знать, понимать, чувствовать её законы. Природа – капризный для человека сожитель. В наумовских отрядах основательно изучают биологию, химию, географию. Воспитанники корпят над маленькими самостоятельными научными исследованиями – думают, размышляют, как восстанавливать леса, очищать водоёмы, тушить таёжные пожары.

Подготовленные, изучившие природные явления в делах, с рюкзаками на плечах, и по книгам в библиотеках и дома, дети составляют экологические паспорта местностей и идут с ними к чиновным людям: вот здесь, говорят они, чтобы не пересыхала река, нужно срочно сделать то-то и то-то, вот эти болота ни в коем разе нельзя осушать, на таком-то массиве лучше прекратить вырубку леса, а вот там – можно. С научными выкладками, с экспериментальными выводами доказывают современные пионеры природы. Их слушают – серьёзные ребята! Правда, выполнять советы не спешат, но – спасибо, что хотя бы слушают, не запугивают, бровями сердито не двигают.

Вот так по многу лет ходят дети по хитро и умно сконструированной спирали наумовской педагогики, в которой отправная точка – любование, потом – поступок, за ним – научный поиск и проектирование и снова, снова – любование.

А может, это уже не просто педагогика, а какая-то личностная эволюционная спираль, по которой дети поднимаются всё выше и выше в духовном, физическом, умственном развитии?

Учитель часто улыбается, но уставшие глаза выдают, что редко ему весело. И невольно подумаешь: какая же непонятная штука человеческое счастье! Наумов разгадывает её с детьми в тайге, у берега холодного прекрасного озера, на круто берущих ввысь сопках, – удач вам, идущие впереди нас!

(1995)

Что пожнём?

Нерадостный этой осенью собрал я урожай картошки. Посеял ядрёно-жёлтую, как яблоки, немецких кровей адретту. Тепло и влажно лежалось ей в земле – благодатное выдалось лето, с дождями и солнцем. Садил на новой земле, которой недавно владею. Но совсем-то я оказался незадачливым хозяином. Сначала земля показалась мне хорошей, а когда выкопал картошку, понял – хуже посадочной землицы и не сыщешь: чёрно-шоколадная обманка – глина. По своей неопытности принял я её почитай за чернозём. Картошка уродилась шишкастая, корявая, мелкая. Не узнать красавицу-немочку адретту. Видимо, картошка толком и не росла, не развивалась, а изо всех сил боролась за жизнь, как бы выискивая поблизости мягкие, песчаные лазейки. Повело её вкось и вкривь.

Конечно, к следующему посеву я удобрю землю, надвое перебороную – дождусь доброго урожая. А нынешний сбор засеял мою голову семенами озимых мыслей: подумай, в какую землю и что мы сеем? Земля – жизнь как есть, семена – наши дела и мысли. О том, что бросили мы во вспаханную землю с 85-го, о том, что уже взошло и сжато, – хочу накоротке поразмышлять.

Очевидное: хозяева мы плохие, никак не лучше меня, заточившего в глину на страдание и умирание нежный, привыкший к европейской неге овощ. Что мы хотели посеять и взрастить? Сначала – социализм. Усомнились – распахали засеянное и уже брызнувшее всходами поле. Стали раскидывать другие семена – но семена чего? Капитализма? Беззакония? Головотяпства? Мафиоизма?.. Нет, нет, я не хочу ворчать и тем более пересказывать сердитую прессу дня. Я хочу понять – понять! – себя, вас, Россию.

Приглашаю в галерею жизни, в которой только живые картины.

Сижу напротив зеленоватых стеклянных глаз, а самого человека словно бы не вижу и не чувствую, потому что буквально загипнотизирован этой мертвечиной стекла. Человек говорит нехотя, а я молчу и скучаю. Он – директор крупного завода. Но не так давно был одним из коммунистических руководителей областного уровня и жарко говорил, что до братства, равенства и свободы рукой подать. Теперь он так не говорит и не любит обменьшавших большевиков, а любит «Мерседес» и частный дом в три тысячи квадратных метров. Свой семейный коммунизм он, кажется, уже построил. Речей теперь не произносит – некогда: надо считать, прибавлять, умножать.

Лет семь назад его глаза были живыми, весёлыми, и я смотрел в них радостно, с улыбкой. Но высохла, остекленела, умерла в них жизнь, – человек считает, прибавляет, умножает. Ему лень разговаривать со мной, человеком небогатым, без власти. Он нетерпеливо поглаживает ладонью большую папку «На подпись». Подпишет одну бумагу – деньги, росчерк на другой – ещё деньги. Мы оба невыносимо заскучали, и я ухожу. За моей спиной ожило золотое перо ручки.

«Удачи тебе, воротила! – думаю я. – Почему мне грустно, когда смотрю в твои глаза? Ты как-то обмолвился, что хочешь блага для России, но я всё ещё не поверил тебе. Заводы, которыми ты руководишь, разрушаются, но ты повышаешь себе и своему льстивому окружению зарплату. Твоё производство, цеха – как шагреневая кожа, которая сокращается, сжимается. Понимаешь, что надо бежать от расплаты, но ты болен жадностью. Хочется ещё, ещё денег! Тебя посеяла Перестройка, взрастила и удобрила Реформа, и вот ты вырос, человек со стеклянными глазами большого расчёта и неимоверного риска. Зачем ты вырос? Во чьё благо? России, мира? Почему мы тебя ненавидим? Задумайся».

В галерее жизни мой взгляд остановился на портрете помельче, но пёстром. Мордочка пронырливой крысы, отъевшейся на добром, хорошо сохранившемся в общественных амбарах зерне. Бежит быстро и хватает цепко, прожорливо. Налево и направо улыбается, словно всем хочет понравиться. Он – бизнесмен, делец средних и мелких проворотов.

Вчера мою крысу в кровь избили в ресторане, в котором она сдуру или спьяну крикнула: «Официант, живее!» Ей, быть может, померещилось, что она пуп земли. А с позавчера её вылавливает простодушный, неопытный директор продовольственного магазина, которому моя расторопная, всё махом улаживающая крыса продала по дешёвке с полтонны мороженой рыбы. Подтаяв, рыба шибанула в нос директору таким святым духом, что он, некрещёный и неверующий, взмолился: «Господи, помоги и спаси!» Отчаянно искал моего упивающегося успехом бизнесмена. Но он – воробей стреляный: теперь, простак, ищи-свищи его.

В первые годы Перестройки моего знакомца крепко, порой люто ненавидели, вытравливали всякими дустами, устанавливали хитрые крысоловки, однако – жив курилка. У него имеется новый «Форд», кирпичный, под готику коттедж в двести квадратных метров. Он узнал, что я пишу о нём очерк, и попросил меня, чтобы я попутно объявил на весь свет – ему срочно требуется длинноногая, с тонкой талией и другими прелестями секретарь-референт, желательно крысиной породы.

Однако шутки в сторону: не до юмора, когда идёшь по галерее жизни и смотришь на портреты живой истории. Почему-то редко встречаются душевные, приятные лица. Нет, я уверен, что мы не так уж безнадежно плохи. Даже за стеклянным холодом и озверением глаз можно угадать уставшую душу, ищущую Божьего и человеколюбия. Я недавно встретил своего бывшего соседа. Он похож на лиса – вот незадача: опять зверь! – с потрёпанной, выцветшей шерстью. Раньше, во времена брежневского коммунизма, он протирал свою шкуру на шатком стуле в какой-то никому не нужной для настоящего дела конторе. В вихре Реформы стул надломился-таки, и лиса выгнали зимой на улицу. А нюх, бедняга, уже потерял, шнырять в поисках пищи не может и не умеет, даже его шкура никому не нужна. С горем и унижением пополам он прибился к какой-то государственной, мало кому интересной конторе, и теперь голодной пастью хватает куски подачек, которые швыряют ему полунужные госчиновники. Вчера лис уткнулся в моё плечо и – захлюпал.

Что я всё о зверином да о стеклянном! Поговорим о человеческом? Часто вижу в галерее жизни портреты нищих – стариков, детей, потрёпанный, помятый люд, который мы величаем громким и весёлым словцом бичи. Попрошайничают, юродствуют, спят в общественных туалетах, по всей России стоят с протянутой рукой. Кто-то подаёт, а кто-то – нет. Я из вторых: не могу унизить человека – человека! – который может всё, даже когда инвалид. Подачка – унижение. Но как же быть с моралью, состраданием? Не знаю, покамест не знаю. Но унижать не буду. Да и возможно ли сострадать полноценно, если нищих много не только на улицах, но – всюду? Вот обнищавший от скудной зарплаты интеллигент – он учит в школе детей. Случается, неожиданно задумается на уроке, молчит: снова жена вечером наступала на него, что мало, мало денег, что всё тратится на еду, а. спрашивает она у мужа, собирается ли он одевать и обувать семью? Стоит учитель на уроке перед учениками и думает, что надо убегать из школы. Однако школу и учеников он любит.

Портретам в галерее жизни нет исхода. Перед моими и вашими глазами два урожая: картошка из заморской страны, ставшая уродом, и мы, люди, – не могу произнести, кем и чем ставшие. Совершенно очевидно, что нежные, но чужие идеи обуродились. Наши души повело. Получился скверный урожай, потому что была плохой земля, в которую бросили семена? Может быть, дрянные семена сторговали нам? Или сеяльщик никудышный? Ответов я не знаю. Но вот что я знаю наверняка: в своём огороде я наведу порядок.

Что же мы пожнём в скором времени или через многие годы? Поколение с остекленевшими глазами жёсткого расчёта? Нищету? Каждому нужно крепко задуматься, что и зачем засевать и в какую землю на нашем бескрайнем русском поле жизни.

(1995)

В сердце всегда найдётся место для любви

Мои хорошие знакомые года два или три назад предложили мне почитать произведения Афанасия Никитовича Антипина (1922–1980) – иркутянина, талантливого педагога, сегодня забытого. Я говорил, что обязательно прочитаю, но не читал. И за книги Афанасия Никитовича, может быть, и не взялся бы никогда, если бы не его юбилей. Думаю, дай-ка почитаю. Прочитал. И всё – я его люблю. Хотите – верьте, хотите – нет. И что любопытно: ничего особенного в его прозе я не нашёл, многое очень даже знакомо: простой, человеческий язык, простые, жизненные ситуации и нравственные поиски героев. Да, его проза обычна, отражение того, что кем-то в русской литературе уже создано. Но вы когда-нибудь видели отражение неба и солнца в чистом пруду или озере, не вздрагивающем ни одной жилкой? Не буду описывать, вы сами прекрасно знаете: это не менее захватывающая картина, чем небо и солнце вживе, только она узко, тесно обрамлена берегами. Таким же прекрасным отражением лучших образцов русской литературы – Льва Толстого, Чехова, Бунина, Горького, Пришвина, Гайдара – видятся мне повести и рассказы прозаика Афанасия Антипина.

Их первое и главное достоинство – нежная, светлая нравственность. Иногда сталкиваешься в художественных произведениях с нравственной энергией иного склада и заряда – тяжёлой, воинственной, требовательной, непонятной, тёмной – и часом задумываешься: а что же в этом нравственного такого? У Антипина проза напитана именно нежной, ласковой, доходчивой – как всё доброе – нравственностью дня и света. Она неназойливо, тихо, почти шёпотом говорит тебе: пожалуйста, стань лучше, человек, хотя бы чуть-чуть. И Афанасий Антипин несложными, понятными и взрослому, и малышу, ходами показывает, как же можно стать лучше, чище, честнее. Почитайте его повесть «Первый увал» (1973), и вы обязательно хотя бы немножко, но преобразитесь: станете, быть может, сговорчивее со своими близкими, вас потянет к уютной, ладной семейной жизни. Вам, быть может, захочется побыть рядом с мудрой, но несколько ворчливой бабушкой Стёпки Королёва; с его деловым, вечно занятым, но спокойно-рассудительным отцом – надёжным мужиком сибирской глубинки; с его хлопотливой матерью, о которой вразумительно ничего не можешь сказать, но отчётливо понимаешь – славная она; с его маленькой сестрой Маняшкой, которая беспрестанно сердит своего неугомонного брата, но которую он всё одно любит, – и мы её любим. Все они хорошие люди. Они сложились в семью, спаялись в неё, хотя все такие разные. В них редко побеждает раздражение друг к другу, с ними и в них всегда нежность. Посмотрите, как она с ними живёт, как она воспитывает их, ведёт друг к другу: Стёпка однажды долго пробыл на рыбалке, поймал большого окуня, дома его уже давненько поджидали, готовились устроить ему основательную головомойку за то, что неизвестно где пропадал. И вот он заходит домой с матёрым окунем.

«…Человек, который закармливает семью свежей рыбой, заслуживает того, чтобы за ним иногда и поухаживали. Мать расчистила угол стола от ещё не убранной после обеда посуды, насухо вытерла клеёнку, поставила еду, даже стул пододвинула, словно я гость какой, и пригласила:

– Садись, рыбак, промялся небось.

– Утром-то ведь чуть хватнул да и умёлся, почитай, голодный, – в тон матери сочувственно сказала бабушка.

На другом конце стола лежал мой окунь. Отец с Маняшкой любовались им и вполголоса переговаривались:

– Большущий? Да, папа?

– Да, – вполне серьёзно признавал отец.

– Другие мальчишки только гольянов ловят, а наш Стёпка ловконько: раз – и окунища вон какого здоровенного поймал. Да, папа?

– Да, – признавал отец и это.

Маняша, считавшая своей обязанностью всеми мерами помогать взрослым и воспитывать меня – не замечать моих достоинств и не оставлять без внимания даже малейшего промаха, – тут на какой-то миг забылась и подарила мне взгляд, в котором я прочёл сияние гордости: её брат в рыбацких делах оказался на голову выше всех подъяровских мальчишек.

Я деловито заскребал остатки картошки на сковороде, стараясь показать, что все эти почести не кружат мне голову…»

Помнишь эту картинку и думаешь о ней. Хотя – о чём, казалось бы, особо-то размышлять и что помнить? Всё так просто, чисто и ясно, как воздух. Но – как без воздуха?

В первой книжке Афанасия Антипина «Разговор о детях» (1964) много историй, все они о детях, о воспитании. Они нас волнуют. Невозможно, к примеру, не сопереживать – а значит, становиться хотя бы на капельку лучше – тому, как Юра, пятиклассник, совершил в походе скверный поступок и по существующему в отряде суровому закону его следовало за это отправить домой. Юра стал горячо просить, чтобы его оставили в отряде, обещая хорошим поведением искупить свою вину. Ребята заколебались и уже, видимо, готовы были смягчиться и пойти на уступки, как вдруг случилось нечто совершенно невероятное. Юра опустился на колени и, молитвенно сложив руки, начал слёзно причитать и просить:

«– Ну, ребята, простите, пожалуйста… Я никогда в жизни не буду больше так. Вот честное благородное…

Ребята почти с испугом смотрели на Юру. Перед ними никто никогда не вставал на колени. А Юра всё хныкал и жалобно твердил:

– Ну, простите, ну, пожалуйста…

Учительница возмутилась:

– Встань сейчас же!

Юра поднялся, лицо его сразу стало спокойным, а глаза сухими и холодными. Он не спеша надел свой рюкзак, стряхнул с брюк мусор и деловито осведомился:

– А где мои деньги, которые я давал на поход?

Теперь это был совсем другой Юра. Теперь он не зависел от товарищей, а они от него, потому что у них были его, Юрины, деньги… Теперь он не просил, а требовал…»

Что бы мы ни думали об этом, но такой сюжет остаётся в голове и волнует. В прозе Афанасия Антипина вообще многое что волнует – это её второе важное достоинство. Волнует то, как трудно маленький, подрастающий человек складывается в личность, развивается, сколько в человеческом становлении, вхождении в мир неожиданного, отчаянного, порой даже гибельного, сколько ошибок, непонятного и тайного. Почему, как и зачем, например, появляются такие люди, как Юра? Автор переживает за него, и мы переживаем. «Вот он, Юра, успевающий средний ученик, – пишет Афанасий Антипин, – обыкновенный мальчишка, у которого нет ещё никакого характера. Каким он будет человеком, если он сейчас хорошо умеет пустить слезу, где это выгодно, улыбнуться, чтобы казаться удобным, угодить тому, кто посильнее, и даже встать на колени?

У учащихся бывают, например, серьёзные пробелы в математике, в русском языке. Они постоянный предмет забот, волнений учителей и родителей. Но куда опаснее и тревожнее вот тот пробел, который есть в Юриной душе».

Не буду говорить, сколь современен разговор, начатый тридцать с лишним лет назад Афанасием Антипиным. Вы и сами явственно видите: в нашей расчётливо-холодной жизни уже штамповочно, поточно формируются Юры – механические, бесчувственные наживалы, привыкающие с малолетства поступать исключительно так, как выгодно им, их делу – бизнес ли это или наука, производство или искусство. «Я, мне, моё» – три стенки их души, которые никак не прошибёшь, как сейф.

Афанасий Антипин – чуткий, деликатный художник: он вам никогда не будет надоедать напоминанием о том, какие мы Юры. Он всю жизнь искал нравственный житейский и педагогический идеал, тот идеал, который вёл бы человека с детства и до глубокой старости и смерти к простому и отчётливо понимаемому всеми: живи с собой и людьми в мире и ладу. Этот поиск автора – третье важное достоинство его прозы. И не случайно, конечно, Афанасий Антипин писал только о детстве: он глубоко понимал, что именно там камушек к камушку начинает расти в душе фундамент мира и лада. «Внимательно отбирай, воспитатель, камушки, – как бы говорит нам с каждой страницы своей прозы Афанасий Никитович, – крепко-накрепко скрепляй их. А иначе – надёжно ли стоять твоему дому?»

В повести «Сначала я был маленьким» (1971) юный, шестилетний, герой Стёпка Королёв – да, снова он! – не желает воспитываться, ему просто-напросто недосуг воспитываться: игры, общение с теми, кого он любил, и выяснение отношений с теми, кого он не любил или любил-любил, да неожиданно разлюбил на минуту, на час, на день. Но любовь к нему всё равно возвращается, как воздух с очередным глотком. Вздорит Стёпка с бабушкой, обижается на неё, однако пробегают минуты, часы – и его маленькое сердце снова не может не любить свою старенькую бабушку.

На кого бы ни сердился Стёпка, а любовь всегда оказывается сильнее и важнее. Она, любовь, и воспитывает его незаметно, тихонько. Любовь того, кто рядом с ним: любовь бабушки, любовь матери, любовь отца, любовь сестры Маняши. Да, они частенько его, проказника и упрямца, ругают, да, они нередко недовольны им, но – они все его любят.

И однажды совершенно неожиданно Стёпка задаёт себе вопрос: кого надо любить? «Перво-наперво, – отвечает он себе, – мать с отцом. Потом, конечно, бабушку. А Маняша… её тоже надо. Потом тётю Агу с дядей Сёмой, дядю Васю с тётей Катей, дядю Витю с тётей Верой, тётю Шуру с тётей Груней, за ними – их детей… Короче говоря, всех близких родственников, сколько бы их ни было».

Да, в этом отношении всё понятно растущему Стёпке. Но его душа уже так развилась от любви всех, кто его любил, что он не может не спросить себя: а как же быть с Ефимом Цаплей, которого взрослые за что-то недолюбливали и посмеивались над ним за то, что он «длиннющая сучковатая жердь, расщеплённая надвое от земли до половины, а ближе к вершине пригнутая. А там, на вершине, самый огромный птичий нос торчит»; он «не то тронутый, не то умный, нескладный, подслеповатый бобыль…» Стёпа случайно познакомился с Ефимом. И понял, что взрослые неправы, надсмехаясь над ним. Ефим достоин только любви и сочувствия. И – полюбил его. Они стали друзьями. Какие замечательные разговоры они вели:

«– Дядя Ефим, – спрашивал я его, – а почему у коровы четыре ноги, а у человека только две?

Мой вопрос приводит Ефима в восторг:

– Поразительно! Стёпа, ты умница! Да! Потому что глупому человеку такой вопрос никогда не придёт на ум…»

«– Дядя Ефим, смотри, смотри, туча-то какая! На медведя похожая. Как есть медведь: вон голова, а вон тебе и ноги…

Ефим задирает голову, внимательно смотрит на тучу, потом вниз, на меня, и снова изумляется:

– У тебя прекрасное воображение…»

Но родителям Стёпы не очень-то нравится, что он привязался к чудаку Ефиму; не отпускают мальчика с Ефимом на рыбалку. «Приворожил парня, совсем приворожил…» – ревниво ворчит бабушка.

«Я понимал, – рассуждает рассказчик, – что виноват. Чего это к чужим липнуть, привораживаться, глаза на них пялить, когда свои есть? Родные». Но Стёпке, как бы он себе ни доказывал, всё же грустно. Ему грустно оттого, что его бабушка, мать и отец не могут понять то, что ясно умудрился понять он, шестилетний: в сердце всегда есть место для любви, даже для тех людей, которые и десятой водой на киселе ему не приходились; или так понял он: кого надо любить? – надо любить всех, кто достоин и ждёт твоей любви.

Вся незатейливая проза Афанасия Антипина доказывает простую мысль: человек формируется, воспитывается, развивается в любви, а в нелюбви разрушается, нравственно сгорбливается, мельчает и прежде физической смерти умирает духовно. Такая смерть может наступить и в детстве.

(1996)

Двадцать минут с ангелом

Полки с беспорядочно расставленными книгами, их корешки потёрты, изломаны, письменный стол в навалах бумаг, за окном однотонный дождь. В расшатанном кресле сидит молодой, но с пыльцой седины в волосах мужчина. Небрит, уныл, сер. Задумался.

Словно бы очнувшись, стал ворошить на письменном столе небрежно усыпанные мелкими, косоватыми строчками листки. Досадливо отодвинул их, сжал зубы. В его руках хрустнула, сломавшись, авторучка. Пристально посмотрел в раскрытой книге на портрет драматурга Александра Вампилова.

«Вампилов, Вампилов!.. Я надеялся, сценарий фильма о тебе напишу этак быстрёхонько, размашисто: он – безобидная короткометражка. Но, уважаемый мой драматург, наседают и грызут досадные мысли, – работа тормозится, буксует. Я – завяз!

Я отчего-то мало и в спешке задумывался: кто я, что я, зачем я? А перечитал твою «Утиную охоту» и вдруг меня точно бы ударило: я – Зилов. И настроение прегадкое, как у него же. Хотя кое в чём мы разнимся. Я человек непьющий, мне никто пока ещё не додумался прислать похоронный венок, Настя не уходила от меня… и всё же, всё же: я – Зилов, твой Зилов. (Вздохнул.) Вчера в трамвае одного упитанного дядьку обругал: он, неповоротливый, похоже, страдающий одышкой, загородил выход… ну, понятно, непреднамеренно… но мне хотелось растерзать его, бедолагу. А сегодня утром соседи, как собаки, накинулись на меня: «Что вы там, скачете по полу, что ли? У нас люстра вот-вот отвалится! Хулиганы, а не соседи!» Ну, и многое другое в этом духе. В неделю разок-другой лаемся – привыкли, уже даже не обижаемся друг на друга. Вспышки злобы и гнева – хотя бы какое-то разнообразие в нашей никчёмной, пошлой жизни. Денег нет. Ни гроша. Отсутствие денег – мерзость, конечно, великая, но и к ней мы почти что привыкли! Тоска-а-а-а, Александр Валентинович! Да эти чёртовы дожди некстати разошлись. Когда, наконец, бабье лето разольётся по земле и установятся погожие деньки? Удивительно: а я тоже любитель поохотиться. Но стрелок никудышный: ни одной даже самой захудалой дичи не пристрелил. (Усмехается.) Э-э, пустяк, важнее-то вот что!»

Торопливо, с хрустом страниц пролистав книгу, читает.

«Мы поднимемся рано, ещё до рассвета. Ты увидишь, какой там туман, – мы поплывём, как во сне, неизвестно куда. А когда подымается солнце? – О! Это как в церкви и даже почище, чем в церкви…»

Мужчина взволнованно встаёт, нервно ходит по комнате, как зверь в клетке; останавливается у окна.

«Льёт, льёт!.. Чёрт бы его побрал. И без него тошно».

Видит: по улице идут люди – мокрые, невзрачные, унылые, хотя промелькивают и весёлые, юные, с розовыми лицами. Жалкая отощалая дворняга сидит под деревом, вымокла до последней шерстинки и подрагивает. Вспениваются и пузырятся лужи.

Мужчина, стоя у окна, берёт книгу со стола и снова всматривается в портрет Вампилова.

«Кто-то, Александр Валентинович, сказал: «Оккупировали всё и всюду зиловы». Да, куда ни посмотри – зиловы, зиловы, а добавочкой – слякоть, неуют, сумятица, безденежье. Что за жизнь! Как там твой Зилов заявил: «Мне всё безразлично, всё на свете. Что со мной делается, я не знаю. Не знаю. Неужели у меня нет сердца?» Он спросил жену, и – нет для него ответа. Я время от времени о том же хочу спросить себя. О многом хочу спросить! Пора!

Сколько нас, зиловых? О, ты, Александр Валентинович, честно сказал бы – легион! Вон они, идут-бредут под дождём, вымокли, озябли. Куда идут, зачем, кто их где ждёт? Ждут, ждут! Ждут, чтобы накинуться, поскандалить, выплеснуть ядом в них. У всех у нас – изломанные жизни, высохшие для Бога и любви сердца. Дунь на нас – полетит труха. Что там в журнале черкнул московский критик? (Читает в журнале.) «Крепко всосалась в нас зиловщина. Таракана можно дустом вытравить, а как же с ней сладить? Мы, зиловы, готовы ко всему. Нам плевать, что делать. Понадобится кому-нибудь в Москве новая перестройка и реформа – «Всегда готовы!» – говорили пионеры…» Этот московский критик ворчит, как старик, а. если не ошибаюсь, он ещё довольно молодой человек. И я, дорогой мой драматург, хочу бухтеть, трепать кому-нибудь нервы, потому что мне опостылела жизнь! А может, я действительно уже старик?»

Закрывает глаза ладонями.

«Мрак? Зачем мрак? Что там? Вход в тоннель? Хочу света, света! (Отдёргивает от глаз ладони и встряхивает головой, будто вынырнул.)

Может, и ты, Александр Валентинович, – а это предполагают мно-о-о-гие! – тоже был Зиловым? И показал в нём не кого-нибудь, а – себя? Однако как тяжело мне даётся этот сценарий всего-то двадцатиминутного фильма для школьников! Будто проживаю в мыслях чужую неудачливую жизнь… а свою собственную, родную, уже вкипевшую в меня, – проживу ли, хватит ли силёнок тянуться дальше? Я, наверное, никогда не закончу этот сценарий… Впрочем – тоннель! Да, да, тоннель. Будет, будет и тоннель, но потом, потом, когда начнётся у Вампилова жизнь в страшном и очаровательном мире – в искусстве. А пока – легкокрылое кутуликское детство и юность… Садись, сценарист, пиши! Чем ещё ты способен заработать на жизнь? То-то же!»

Нехотя садится за стол, пишет, перекашивая губы, сморщиваясь: «Виды Кутулика, по возможности приближённо к описанию. Вот как Вампилов сам описал посёлок: «В Кутулике, возможно, вы никогда не бывали, но из окна вагона вы видели его наверняка. Если вы едете на запад, через полчаса после Черемхова справа вы увидите гладкую, выжженную солнцем гору, а под ней небольшое чахлое болотце; потом на горе появится автомобильная дорога, и на той стороне дороги – берёзы, несколько их мелькнёт и перед самым вагонным окном, и болотце сделается узким лужком, разрисованным руслом высыхающей речки. От дороги гора отойдёт дальше, снизится и превратится в сосновый лес, тёмной стеной стоящий в километре от железной дороги. И тогда вы увидите Кутулик: на пригорке старые избы с огородами, выше – новый забор с будкой посредине, стадион, старую школу, выглядывающую из акаций, горстку берёз и сосен, за серым забором – сад, за ним – несколько новых деревянных домов в два этажа, потом снова два двухэтажных дома, каменных, побелённых, возвышающихся над избами и выделяющихся среди них своей белизной – райком и Дом культуры, потом – чайная, одноэтажная, но тоже белая и потому хорошо видимая издалека… Словом, райцентр с головы до пят. Райцентр, похожий на все райцентры России, но на всю Россию всё-таки один-единственный».

Горит молодая тонкая сосна, полыхает в жадном, трескучем огне нежно-зелёная хвоя. Потом огонь исчезает, но перед глазами зрителей – изуродованное чёрное деревцо.

Тридцать седьмой год косил людей налево и направо. Валентин Вампилов, отец драматурга, был арестован и расстрелян. Сначала Валентина Никитовича убьют, а после в казённой бумажке сообщат, что не по закону казнён.

Глаза юного Вампилова. Крупно, непременно крупно!

«Саша никогда не говорил об отце, разве что лишь с самыми близкими друзьями, – писал литератор Марк Сергеев. – Но жизнь нет-нет да и напоминала сыну незаконно погубленного человека об отце, жестоко и безжалостно. Не оттуда ли, не от этих ли переживаний в характере Александра Вампилова такая ранимость, такое беспощадное чувство справедливости и несправедливости?»

Фотографии матери, Саши, других детей семьи.

Мать Вампилова, Анастасия Прокопьевна, была истинным другом своему сыну. Она вспоминала: «Саша родился в 1937 году. Это был год, когда исполнилось 100 лет со дня смерти Пушкина. И имя ему дали в честь великого поэта – Александр. В моей семье Саша был младшим и, разумеется, был любимцем своих братьев и сестёр. Рос спокойным ребёнком, очень любознательным. Ещё в раннем детстве любил книги. И читали ему много бабушка и старшие дети. Был очень впечатлительным…»

Сцена, которую рабочие готовят к спектаклю. Потом – мальчик, похожий на Витьку – героя рассказа «Солнце в аистовом гнезде»; он широко открытыми глазами смотрит на сцену. Мельтешат лица других детей.

Однажды в Кутулике был выездной спектакль Иркутского драмтеатра, и рассказ молодого Вампилова «Солнце в аистовом гнезде» повествует о переживаниях маленького Витьки: его и других детей не пускают на спектакль и отправляют спать.

Непонятные действия, движения на сцене, всё в синем свете, туманно, таинственно. Лицо мальчика – его губы вздрогнули, рот приоткрылся.

Отрывок из рассказа: «В половине одиннадцатого Витька сбежал со своей постели и через минуту занял место у окна, среди таких же, как он, готовых зареветь от любопытства зрителей. Витька прильнул к стене клуба. В зале было темно, а на сцене он увидел необыкновенный стог, необыкновенного человека, необыкновенное ружьё. Человек вёл себя необыкновенно. Всё это было освещено необыкновенным ядовито-синим светом. И Витькино сердце запрыгало от предчувствия чуда…» «Обратите внимание, – восклицает Марк Сергеев, – на это слово «необыкновенный», которое в коротеньком отрывке звучит пять раз! И не кажется нам лишним! И ни у какого редактора не поднимется рука заменить его синонимом по газетному обычаю. Потому что приезд театра в дальнее село в те годы и в самом деле было чем-то необыкновенным, чудом. Потому что детская вера в чудо, в то, что солнце непременно сядет рано или поздно в аистово гнездо, неисчерпаема…»

Не тогда ли залетела в Сашино сердце искорка любви к театру? Наверное, именно эта любовь была счастливой и скорбной одновременно причиной его поступления на филологический факультет университета. Почему скорбной? Потому что начался долгий, изнуряющий, полный загадок и внезапностей путь в тоннеле.

«Прощание в июне» – какое грустное и таинственное название у пьесы, а ведь она всего лишь анекдот! Молодой человек заканчивает университет, полюбил девушку – дочь ректора его вуза. Простенькими, скорее избитыми приёмами Вампилов направляет Колесова к развилке дорог, и он должен определиться – по которой идти. Примитивно? Неталантливо? Так спрашивают многие».

Мужчина откинулся на спинку кресла, прикусил губу.

«Странно, я мог ругать, критиковать эту пьесу вместе со многими, прикапываться к каким-то неудачным, неопытным деталям, но… но теперь не могу. Не могу, Александр Валентинович! Потому что она волнует и тревожит меня. Да что там – она живёт во мне! Может, потому, что и мою молодость тоже когда-то хотели сломать? А может, всё же сломали, ведь неспроста я чувствую себя Зиловым? А может, и тебя, Александр Валентинович, сломали? Не дали тебе развиться до чего-то великого, всемирного, целостного, как, например, Чехов? Слишком добрым и робким мальчиком был ты как драматург! Как и в детстве, до конца своих дней верил ты – солнце сядет в аистово гнездо. Не село!.. Промахнулось? Ха-ха, солнце промахнулось!.. Стоп, я, кажется, начинаю бредить. А надо работать, работать, чёрт возьми!»

Пишет размашисто, неровно, соскальзывая ручкой со страницы: «Из тёмных, грязновато-серых очертаний является лицо Репникова.

КОЛЕСОВ. Владимир Алексеевич! Я пришёл сюда с надеждой, что вы меня поймёте…

РЕПНИКОВ. Всё, Колесов. Разговор окончен! Вы не пришли сюда – нет, вы ворвались, по своему обыкновению! И не с просьбой, а с требованием! Да знаете вы, как называются подобные визиты?

КОЛЕСОВ (тоже вспылил). Не знаю. Я пришёл к вам с просьбой, но унижаться перед вами я не намерен. И если вы меня не понимаете, то это вовсе не значит, что вы можете на меня кричать.

РЕПНИКОВ. Так! Надеюсь, вы не будете меня душить. Здесь! В моём доме!..

Промелькивают неясные, но по-прежнему грязновато-серые абрисы, и снова – лицо Репникова.

РЕПНИКОВ. Кто впустил в мой дом этого проходимца?!

РЕПНИКОВА (пожала плечами). Я впустила. Открыла дверь, вижу – приятный человек… За что всё-таки ты его так не любишь?

РЕПНИКОВ. А за что мне его любить? За что?.. (Ходит вокруг стола.) Мне никогда не нравились эти типы, эти юные победители с самомнением до небес! Тоже мне – гений!.. Он явился с убеждением, что мир создан исключительно для него, в то время как мир создан для всех в равной степени. У него есть способности, да, но что толку! Ведь никто не знает, что он выкинет через минуту, и что в этом хорошего?.. Сейчас он на виду, герой, жертва несправедливости! Татьяна клюнула на эту удочку! Да-да! Он обижен, он горд, он одинок – романтично! Да что Татьяна! По университету ходят целыми толпами – просят за него! Но кто ходит? Кто просит? Шалопаи, которые не посещают лекции, выпивохи, которые устраивают фиктивные свадьбы, преподаватели, которые заигрывают с этой братией. Понимаешь? Он не один – вот в чём беда. Ему сочувствуют – вот почему я его выгнал! А не выгони я его, представь, что эти умники забрали бы себе в голову?! Хорош бы я был, если бы я его не выгнал!.. Одним словом, он вздорный, нахальный, безответственный человек, и Татьяна не должна с ним встречаться! Это надо прекратить раз и навсегда, пока не поздно!..»

Мужчина встаёт из-за стола, понуро ходит по комнате.

«Да, да, дорогой мой драматург! Юность, молодость обязательно нужно сломить, растоптать, унизить. Нельзя терпеть рядом с собой что-то оригинальное, своеобразное, живое, в конце концов! Вот вся философия репниковых – извечных российских надзирателей и гонителей. Мы привыкли подминать своё «я», расплющивать и ломать его. Нас все и всюду поучают, исправляют, и мы начинаем опасаться всплесков собственного «я». Боимся обвинений в нескромности. Как же, ведь «я» – это эгоизм, индивидуализм. Как стать самим собой? Как увернуться от репниковых и беликовых? Мне жалко Колесова, но, честно скажу, Александр Валентинович, и Репникова тоже жалко, потому что у них, репниковых, жизнь скучна и бесцветна. А в Колесова и колесовых мне хочется верить: Колесов уезжает, но, как сказал один мой товарищ, уезжает, чтобы непременно возвратиться – возвратиться к себе, истинному, настоящему, природному. Пьеса очищает и освежает наши души. Спасибо, Вампилов!.. Нет, я, кажется, никогда не закончу сценарий!»

Садится, торопливо пишет: «Череда фотографий сцен из разных вампиловских пьес.

Потом появились «Провинциальные анекдоты», «Старший сын», «Прошлым летом в Чулимске». Рождалось и крепло то, что мы теперь называем театром Вампилова. Легко сказать – «рождалось», а ведь рождение – это мучения, боли, тревоги. Какой странный этот Сарафанов из «Старшего сына». Некоторые критики сравнивают его с мучительным стоном. Так не стонала ли и душа Вампилова в те годы? Почему его душе жилось на свете неуютно? Но – разговор о Сарафанове. Он, такой чистый, наивный, по-детски свежий, по существу чудак, напомнил всем нам, что как бы нам ни жилось плохо, как бы мы друг к другу ни относились, но все люди – братья и сёстры. Наивно? Натяжка? Далеко от жизни? Но и небо далеко от человека, а душа, известно, тянется к выси, к Богу, к высшей правде жизни».

Мужчина отбросил авторучку.

«Хм, братья и сестры!.. Благоро-о-одно, Александр Валентинович! Но помнит ли моя издёрганная душа, помнят ли души этих людей, бредущих куда-то там, под дождём, по лужам и слякоти, о Божьем? Сможем ли мы, циники, недоверы, себялюбцы, стать друг для друга братьями и сестрами? Не растерзаем ли мы Сарафанова и Валентину, да, ту самую добродетельную Валентину из «Прошлым летом в Чулимске», если они повстречаются нам в жизни?

Я чувствую, Валентина – это и есть ты сам, Александр Валентинович! Смеёшься? Смеётся тот, кто смеётся последним! Валентинович – Валентина, – понятно?.. Валентина и Сарафанов – такие слабые, незащищённые, но не могу сказать, что жалкие. Сколько в них веры! Веры в нас, потерявших себя, запутавшихся не только в дремучем лесу жизни, но и в трёх её соснах. Я, Александр Валентинович, по-хорошему завидую твоим Валентине и Сарафанову, но как я далёк от них!.. Можно гадать, что станет с Валентиной за пределами пьесы. Однако я не сомневаюсь, своей любви и веры она не обронит и не предаст. Она будет ждать с горячей верой в сердце – ждать нас, истинных, покаявшихся, очистившихся от скверны. Ну, может быть, не всех нас, но… но… Я снова забыл о цели моего труда! Сценарий, сценарий! Чую, он у меня может не получиться. А может, дорогой мой драматург, мой уважаемый земляк, он никому не нужен, как и я, зилов, сейчас не нужен даже самому себе?.. Хватит ныть! Пиши!»

Пишет: «Один критик подметил: «Через банальнейшую ситуацию в «Двадцати минутах с ангелом» Вампилов раскрыл в этой маленькой пьеске, анекдоте, самую суть российского народа. Народа в целом!..» Почему соплеменники Христа убили Его? Чем занимался Христос в земной жизни? Творил добро ради добра. И Его соплеменники, с их окаменевшими взглядами на бытие и Вселенную, не могли понять Его. Точнее – принять. Принять этот новый взгляд на жизнь, который, кто знает, не покачнул бы устои царства земного. И чтобы сохранить эти устои, эти мещанские интересы быта – они убили слишком упрямого, настойчивого созидателя добра ради добра, созидателя новой морали, нового взгляда на человека и мир. Мы, подобно этим простоватым, но не глупым героям вампиловского анекдота, тоже, как ни странно, не приняли этой новой старой морали. Анчугин и Угаров не поверили агроному Хомутову, а он предложил помощь страждущим – просто так, безвозмездно. Они разозлились на него, о, праведным гневом наполнились их сердца! Они – распинали его: заламывали руки, полотенцем пригвоздили к кровати, насмехались над ним, бичевали беднягу.

Из света является лицо Хомутова.

ХОМУТОВ. Вот уж в самом деле: сделай людям добро, и они тебя отблагодарят.

СТУПАК. Бросьте эти штучки. Кто вы такой, чтобы раскидываться сотнями? Толстой или Жан Поль Сартр? Ну кто вы такой? Я скажу, кто вы такой. Вы хулиган. Но это в лучшем случае.

ВАСЮТА. Да откуда ты такой красивый? Уж не ангел ли ты небесный, прости меня, Господи.

БАЗИЛЬСКИЙ. Увы, с ангелом у него никакого сходства. (Хомутову.) Вы шарлатан. Или разновидность шарлатана.

ХОМУТОВ. Ну, спасибо. Буду теперь знать, как соваться со своим участием.

СТУПАК. Бросьте. Никто вам здесь не верит.

Маленькая пауза.

ФАИНА (всем). А что, если в самом деле?.. Если он хотел им помочь. Просто так…

СТУПАК (кричит). Не говори глупостей!..

Хомутов – хомут, – видимо, не случайная фамилия. Автор что-то в ней зашифровал. Новый взгляд на мир, новая мораль – и они сначала для людей будто хомут? Надо его сбросить, чтобы никто не посмел мною править, как лошадью? Интересно! Неожиданно.

Вампилова, смело, талантливо предлагавшего новый взгляд на мир, на человека, на устои, как и этого героя, в жизни тоже терзали, но иначе: репниковы, беликовы, всевозможные литературные и нелитературные чиновники-мещане не пускали пьесы на сцену. А это изводило, угнетало, унижало Вампилова – Хомутова, Ангела. Разумеется, он не мог назвать себя Ангелом, назвал проще – Хомутовым. Хомутов – это Вампилов!

Тоннель, в котором медленно, на ощупь бредёт человек. Капает вода, стены чёрные, а впереди – слабенький, неверный свет.

Вампилов шёл в тоннеле на тусклый огонёк – огонёк надежды и веры. Потом, после его трагичной, бессмысленной кончины, начнут охотно ставить его пьесы, а пока – тоннель! Долгий, мученический путь в нём. Его стены – бюрократы от литературы, холодные, эгоистичные, самоуверенные, – попробуй пробить такую стену! Им, как и нынешнему обывательскому большинству, не нужна литература, не нужно искусство слова, вообще искусство. Им и Ангелов не надо: чего-нибудь не вышло бы! Для них искусство – то, что развлекает, тешит, щекочет нервы.

Улицы вечернего Иркутска, патриархальный покой деревянных домов, от них веет чем-то надёжным, добрым, долговечным. Быть может, они помогали Вампилову жить и выживать.

Литератор Геннадий Николаев вспоминает: «О чём мы говорили в тот долгий, незаметно промелькнувший вечер? Прежде всего – о его последней пьесе «Прошлым лето в Чулимске». Я был составителем и редактором альманаха «Сибирь», в котором эта пьеса, принятая редколлегией, была набрана для второго номера. На мой взгляд, это была отличная пьеса, светлая, добрая… Но, увы, на её пути встали непредвиденные трудности, которые в то время казались непреодолимыми.

Вампилов сидел на тахте, опершись подбородком о стиснутый кулак. После долгого раздумья он сказал:

– Слушай, неужели не ясно, о чём пьеса? Так обидно! И потом, ведь я написал Товстоногову, что пьеса принята. Они уже разворачивают репетиции. Выходит, я трепач?»

А вот что вспоминает Елена Якушкина, заведующая литчастью театра имени Ермоловой: «Очень много времени и сил уходило в те годы на то, что мы называли «пробиванием» его пьес на сцены московских театров. Дело это было сложным, и колотиться, как говорил Саша, приходилось много. «Вы там сильно не расстраивайтесь и не берите всё на себя, – с обычной своей дружеской заботой и теплотой писал он, – пусть режиссёры больше упираются».

Лицо улыбающегося, но уставшего Вампилова.

«Итак, суммированные замечания, – писал Вампилов Якушкиной в другом письме. – Что именно хотят от автора? Да сущие пустяки!

1. Чтобы пьеса ни с чего не начиналась.

2. Чтобы пьеса ничем не заканчивалась.

Другими словами – никакой пьесы от автора не требуется».

Во всех театрах одно и то же – вроде бы «да», но и вроде бы «нет». Друзья Вампилова говорили, что от такого обращения можно было бы озлобиться на людей, на жизнь, закрыться, уйти в себя, но Александр скорее удивлялся и хотел всё же понять тех людей, которые вели с ним эту непонятную игру. Иногда лишь просачивалась сукровицей горечь. Он писал Иллирии Граковой, редактору издательства «Искусство»: «У меня впечатление, что завлит на меня махнула рукой, и мои пьесы со стола переложила на окно, где у неё форменная братская могила неизвестных авторов». Ей же он рассказывал о пьесе «Несравненный Наконечников»:

– Представляешь, герой после всех своих мытарств бежит из театра, он ничего этого уже не хочет, бежит через зрительный зал, а за ним бежит режиссёр, который всё же надумал ставить его пьесу…

– Хочешь поделиться своим богатым опытом общения с театром? – спросила я.

– Да уж, есть о чём порассказывать, – засмеялся Саня».

Бег человека в тоннеле убыстряется, дыхание становится тяжёлым, стонущим.

Он продвигался, упрямо продвигался по этому мрачному тоннелю-пытке.

«Надо биться! А иначе зачем я послан на эту землю, а иначе зачем мне дан талант, а иначе зачем я столько мучился?» – быть может, думал Вампилов.

Хотя иногда, по свидетельствам многих, драматург уже не верил, что когда-нибудь выкарабкается. «Я не жалуюсь, – писал он Якушкиной, – я просто остервенел и просто-напросто брошу всё к чёртовой матери!» В этих словах глубокая и жестокая правда последних лет его жизни! Всю силу своего таланта он вынужден был направлять не на развитие своих способностей, а единственно на то, чтобы выжить, протянуть до света и, возможно, чтобы не кончить жизнь самоубийством.

Одинокий голос скрипки. Тоннель, человек бежит очень быстро, нервными, отчаянными рывками. Запинается, падает, вскакивает, снова бежит. Мелькают тёмные, выложенные крупным серым камнем стены.

Правильно сказал один из вампиловских героев: «Чтобы добиться признания, надо или уехать, или умереть». Пророческая мысль. Ангелы и хорошие писатели кому в какое время нужны были? А если писатель ещё и Ангел? Уничтожить его, растоптать, сделать вид, что нет такого на белом свете?»

Мужчина сутуло поднимается со стула, подходит к окну, быть может, надеясь, что дождь закончился. Нет – льёт, льёт, ослабнув, правда. Но теперь ещё и темно, глухо. Ни домов, ни людей не видно.

«Грустно, господа, страшно грустно. Зареву, заголошу, что там – залаю, завою! К чертям всю эту мою писанину!.. Но снова, снова меня беспокоит «Утиная охота», – неужели пьеса и обо мне? Нет, пусть она будет только о них! Нет, нет, лучше вообще ни о ком! Потому что Зилов вошёл тоже, как и Вампилов, в тоннель… но – с тупиком. С тупиком!.. Господи, я что пишу? Сценарий для школьников! Так о каких таких тоннелях и тупиках я могу говорить, убивать в юных душах веру в завтрашний день!»

Разрывает исписанные им листки, сминает клочки в кулаке.

«Что я там вижу? Зилов? Ты?! Мне уже мерещится? Я схожу с ума? Мне не надо писать – сама жизнь за меня напишет? Я угодил в мистерию, в «Утиную охоту» и вынужден играть Зилова? Дьявольщина!

Появляется Зилов. С ружьём и трубкой в руках некоторое время он стоит у телефона.

Не глядя, бросает трубку мимо телефона. Возвращается к столу, устанавливает на должном расстоянии сдвинутый недавно стул, и, как только он на него усаживается, Кузаков набрасывается на него сзади и выхватывает из его рук ружьё. Зилов вскакивает. Небольшая пауза.

ЗИЛОВ. Дай сюда! (Бросается к Кузакову. Борьба.)

САЯПИН. Витя… Витя… Что с тобой?

Вдвоём они его одолели и усадили на тахту.

КУЗАКОВ (с ружьём в руках). Псих. Нашёл себе игрушку…

Помешали!

Может, для Зилова и для меня это был бы единственный выход из тупика. Кому не понятно: убиваешь себя – убиваешь свои страдания? А так – продолжается путь в тоннеле. Но если упрёмся в тупик, то, получается, надо идти в обратную сторону? Или – как?..

Вновь появляется Зилов.

ЗИЛОВ. Я ещё жив, а вы уже тут? Уже слетелись? Своего вам мало? Мало вам на земле места?.. Крохоборы! (Бросается на них.)

КУЗАКОВ. Врёшь… Врёшь… Врёшь…

ОФИЦИАНТ (спокойно). Возьми себя в руки!.. Ты можешь взять себя в руки?

ЗИЛОВ (вдруг перестаёт сопротивляться). Могу… (Спокойно.) Я могу… Но теперь вы у меня ничего не получите. Ничего. (Неожиданно берёт у Саяпина ружьё и отступает на шаг.) Вон отсюда…»

Мужчина пытается закурить, роняя то папиросу, то спички.

«В зиловском тоннеле, кажется, нет и с противоположного конца света, с того конца, откуда он начал свой страшный путь. Кто-то, наверное, предусмотрительно заделал выход. Кто, Александр Валентинович? Кому, как не тебе, знать! Репниковы-беликовы – охранители сгнивших устоев? Или мещанское большинство?

А ему, этому самоуверенному, но осторожному большинству, в жизни не надо ничего такого, что хотя бы косвенно напоминало о совести. Или о поисках смысла жизни. Но этак воцарятся всяческие тупики для всех нас, и мы начнём себя истреблять!

Вампилов, скажи мне: «Не надо, дружище, раскисать. Ты должен написать сценарий. Ты обязан сказать нечто такое детям, чтобы они стали лучше тебя, нас всех, взрослых. Им – жить. И их жизнь непременно должна быть счастливой, удачливой, доброй».

Скажи!

Молчишь?»

Вздохнув, садится за письменный стол, листает книги, иногда неприятно усмехается. Снова закуривает, не докурив первую папиросу.

«Эх, брат мой Вампилов, рвануть бы сейчас куда-нибудь, где тихо-тихо, ясно и свежо. Ну, хотя бы, как Зилов, на утиную охоту!»

Пишет: «Раздаётся торжественное, но вполсилы пение.

Озеро. Туман. Восходит солнце.

Вдалеке неясен бледно-синий лес, неясны камышовые заросли, неясны, пригашены краски пробуждающегося озёрного мирка…»

Мужчина отодвигает от себя рукопись, сидит с закрытыми глазами, губы, подрагивая, сжимают погасшую папиросу.

(1991, 2011)

Молитвы Валентина Распутина (к 70-летию писателя)

В начале 80-х я, молодой рабочий-строитель и одновременно студент-заочник литературного факультета, впервые целиком прочитал «Тихий Дон» и меня неожиданно потрясло, что я современник Михаила Шолохова.

Я – современник Михаила Шолохова? Я, именно я современник его? Да что за казусы или, напротив, презенты судьбы?

Меня дивило и пьянило, что я живу всего-то в каких-нибудь нескольких тысячах километров от него, от благословенной Вёшенской, что, в сущности, я могу поездом или самолётом приехать к нему и – поговорить с ним, если повезёт, или же посмотреть на него издали, в конце концов, подышать тем же воздухом, которым дышит и он, пройти по той же земле, по которой и он ходит, пожить вблизи от него в тех секундах, минутах и часах, в которых и он сейчас живёт.

Валентин Распутин – ближе, я встречаю его на улицах Иркутска, в Доме литераторов на Степана Разина, 40, ещё где-то и как-то. Он, слава Богу, жив и деятелен. Присматриваюсь к нему – мнится обычным, если хотите, неприметным человеком, этаким внешне стиснутым, несмелым крестьянином из какой-то таёжной тьмутаракани, незнамо зачем очутившимся в городе. Порой увидишь Валентина Григорьевича на улице, а у него в руках пакеты с продуктами или портфель, или так, налегке идёт, и невольно подумаешь зачем-то: вот, смотрите, люди, обычный человек перед вами. Он в чём-то непостижимо, необъяснимо привычен, обыден, если хотите. Но сердце своё не обманешь, не запутаешь, оно словно бы захолонёт и тут же ворохнётся: а ведь перед тобой, дружище, великий русский писатель.

Я доподлинно, я наверняка знаю, что Валентин Распутин – великий писатель. Да я и не хочу никому доказывать, что он вровень или в одном культурологическом пласту с Михаилом Шолоховым или Львом Толстым. Меня смущает и заботит только лишь вот что: я встречаю его на улицах Иркутска, а ведь он великий – великий писатель. Как мне это постичь, осмыслить, как свыкнуться?

Как?

А может, не надо свыкаться?

С Валентином Распутиным мы всегда жили рядом, нас отделяло друг от друга небольшое расстояние. Мы долго не были знакомы, но я знал и помнил, что он где-то поблизости, так, как всегда неподалёку от очередного моего дома Ангара и Байкал. Он по значимости и масштабу лично для меня, для моего сердца – Байкал, а его проза – Ангара. Согласитесь, уникальнейшая на планете увязка: Байкал – Ангара – Енисей – Мировой океан. И никак не рассоединяется во мне такая вот череда: вспомнишь о Валентине Распутине – пахнёт и Байкалом с Ангарой, вспомнишь о Байкале и Ангаре – вслед вспомянется как-то и Валентин Распутин, его проза, его мысли, его обличье.

Написал и – смутился, засомневался: ну что я зачастил «великий», «великий» да ещё Мировой океан примешал? Скажут, подхалимничает, низкопоклонничает землячок. Но я-то знаю, что не подхалимничаю, не прогибаюсь, не ищу у него какой-нибудь особой защиты, хотя однажды обратился к нему с просьбой. Я говорю то, что должен сказать, о чём не могу не сказать именно сейчас, когда у Валентина Распутина юбилей. Так надо.

Так надо прежде всего лично для меня, и, кажется, пора мне сказать о Валентине Распутине так, как давно хотелось. Судите, кому охота и надо. Говорите о чём-то другом, кому охота и своя пора приспела.

Да, минули годы, десятилетия, но я по-прежнему восторженно и упоённо – не боюсь высокого слога – влюблён в литературу, в писательство, в добротную строку.

И вновь возвращаюсь к теме «великий»: никак не хочется называть Валентина Распутина великим, потому что он прост, ясен, открыт – и в творчестве, и в жизни. Но если как-нибудь по-другому называть да величать – понимаю, что мало, совсем-то маловасто, недобор выходит самоочевидный и беспокоящий. А может, никак и не надо называть? Может быть, это как раз тот случай, когда говорят, что произнесённое слово – уже ложь? Возможно, всемирно известная форма-словосочетание Валентин Распутин – уже и есть высочайшая оценка, уже и есть ориентир, вектор для нас.

Нет, называть всё-таки надо, потому что если не называть, то можем окончательно сбиться, заплутать, очароваться по самую маковку ложными, раздутыми литературными, во всю ивановскую писательствующими авторитетами, разного колера пророками, борцами за придуманную ими самими демократию. Они сейчас, сдаётся, даже из-за каждого куста, как маньяки, наскакивают на тебя и требуют любви к себе, поклонения, жертв и чёрт знает чего ещё и зачем. Но они не знают, похоже, не догадываются даже, что писательство – настоящее мужское, буду точнее, мужичье дело, а писательство в России по силам дюжему мужику, мужику-силачу, лобастому мужику, твердолобцу, которому чихать на всякую дешёвку со стороны публики и властей. А они кто? Хиляки, разомлевшие от дешёвого, всемещанского успеха, торопливо испечённая аристократия, не понявшая и не принявшая главного по жизни – Бог прежде всего труды любит. Валентин же Распутин – трудяга, мужик истый, мужик умом, обликом, норовом, каждой строкой своей.

Распутин у нас один, и мужиков от литературы настоящих пока что ещё немало, и трудятся они, как надо и должно, и к боям готовы. А современная русская литература – это поле битвы. И обе стороны ещё сильны и могут наступать. Кто ж кого?

Боязно, потому что лжелитература, лжеписательство лавой, селем прут и пучатся. И хотя хиляки, белоручки они, а ведь тьма тем их. Вдруг – задавят, сметут наёмными будьдозерами, закатают в асфальт то истинное, что скопилось и сбереглось в русской культуре за века, и нахально скажут, что так-де и было?

Жутковато временами.

Но перечитываешь добрую, подлинную литературу и радостно-зло думаешь: «Э-э, нет, ребята: ещё неизвестно, кто кого!»

Перечитал я недавно «Деньги для Марии». Боже, что же это! Прозаическое, поэтическое, драматургическое по своей сути? Нет, тривиальные, узкие, тесные определения. Нечто внежанровое, наджанровое? Нет, не надо выдумывать, изгаляясь над словами. Вероятно, молодой автор и сам не понимал хорошенько, что и зачем пишет. «Стараясь попадать в чьи-то следы, чтобы не мять снег, Кузьма через рельсы идёт к вокзалу…» Хочется всю повесть переписать куда-нибудь в дневник. Хочется попадать в следы Валентина Распутина, чтобы сохранить снег – любовь, добро, преданность, всё то немногое и хрупкое, на чём и отчего произрастает сущее человеческое счастье.

Знаете, а ведь вся повесть – молитва.

Вся!

Он не писал её, он молился, не помня о жанрах, о рецензентах, о критиках и тому подобном. Молился за себя, за свою семью, за всех нас. Он сам-то знает ли, как текст «Денег для Марии» оказался на бумаге? Сохранились ли черновики? Много ли в них правок, именно его правок? А может, есть и редакторские? Нет, хочется думать, что повесть как-то, что ли, благодатно сошла на него.

Погоди-ка, дружище! Ты же на своей шкуре изведал сполна: потому и неплохо, неподдельно может получиться иногда, что тяжело было в работе, что искал то самое неповторимое едино-единственное слово, находил его вечером, а утром выбрасывал и снова, снова искал и снова выбрасывал.

Узловой вопрос для современного писателя, вопрос, которого не любят, от которого прячутся, начинают умствовать и запутываются, отвечая: зачем писать? Настоящие ответы угадываются в подтекстах: чтобы прославиться, чтобы выплеснуть из себя помои, а ещё, полагают, можно и нужно писать для денег, для красивой жизни. И первое, и второе, и какое-нибудь десятое в этой же этической тональности так же глупо, как жить, к примеру, для того, чтобы дышать или пить воду.

И тем не менее – зачем писать, зачем?

Да, сложно ответить так, чтобы тебя не заподозрили в неискренности, чтобы ты сам был хотя бы немножко доволен своим ответом. А может, сначала задумаемся: «что в слове и что за словом?» – о чём спрашивает Валентин Распутин и нас, и себя. Но чуткому читателю доподлинно известно, что в его слове, в его прозе и публицистике она – молитва. А что за его словом, за его молитвой? А за его словом-молитвой – душа читателя, разбуженная к покаянию, к очищению, к своей неповторимой молитве. Не сомневаюсь, он пишет в упование, что его слова услышит Бог.

«И опять наступила весна, своя в своём нескончаемом ряду, но последняя для Матёры…» Хочу переписывать и «Прощание с Матёрой», и «Дочь Ивана, мать Ивана» – многое, многое. Не спеша переписывать, разбирать, вглядываться, умиротворённо попадая в распутинский след. Но опять сомнение и смута: не мучился, не маялся он над «Матёрой» (можно назвать и другие произведения), а писал, как молитву читал.

Но знаю, знаю, что молитву читают не потому, что больше нечего делать. К молитве надо прийти, её надо ещё и заслужить. А потом органично, ласково влиться в неё, текущую из веков, от предков твоих.

«В конце концов, отчаявшись куда-нибудь выплыть, Галкин выключил мотор. Стало совсем тихо. Кругом были только вода и туман и ничего, кроме воды и тумана». Можно потерять и ум, и душу, кричи не кричи: «Ма-а-ать! Тётка Дарья-а-а! Эй, Матёра-а!..», а не знаешь пути – на Бога надейся. Но говорят неспроста: «На Бога надейся, а сам не плошай». Заблудились, потому что обеспамятовали, потому что хотели ускользнуть от правды. С правдой тяжело жить. За правду не приласкают, не поблагодарят.

Валентин Распутин – писатель всея Руси, писатель той Святой Руси, которая была и остаётся высшим этическим идеалом для русского человека, потому что веками высшим законом и мерилом жизни была и будет правда.

Валентин Распутин не современный писатель, в значении модный, продвинутый, а жутко, трагически старомоден. Посконен. Сыромятен. Но где теперь весь тот легион модных, крикливых, егозливых, партийных и не очень партийных сочинителей целого ХХ века, из которого и он, Валентин Распутин, вышел? Кто ими интересуется, кроме профессуры или предприимчивого фабриканта-макулатурщика? Валентин Распутин, его проза и публицистика выстояли, нужны XXI веку, потому что в нём правда Святой Руси, потому что в нём молитва.

А какой у прозы Валентина Распутина недостаток? Есть такой, если вымерять его творчество филистерской мерой престижно – непрестижно. Валентин Распутин весь в традиции, он старомоден, а сейчас – и это вполне очевидно – устроен настоящий крестовый поход против традиции, всего корневого народного. Ложных кумиров возносят за ахинею, за чревовещательство, за ёрничество, за выполаскивание своего кишечника перед всем светом. А что же Валентин Распутин? А он традиционно, по-русски молится за нас, грешных, плутающих, молится каждой строчкой своего творчества.

И его молитвам звучать в веках, как звучать в сердцах и помыслах истинных русских людей колокольным звонам Святой Руси, которую мы – нет, нет! – не потеряли, не изжили в себе, несмотря ни на что, но которую, похоже, как время от времени вообще случается с людьми, с изменчивой, неустойчивой человеческой породой, подзабыли, подзадвинули покудова в некое укромное местечко. Подзабыли и подзадвинули, конечно, с умыслом: чтобы нагрешиться вволю, досыта, оторваться, как говорится, по полной, коли уж дозволено всё и вся.

Но ходим-то по круглой земле, да и в природе всюду круговороты и круговерти.

Будем жить и помнить, мои дорогие соотечественники, что за душу нашу молятся и что мы современники Валентина Распутина.

«Господи, поверь в нас: мы одиноки», – взмолился он ещё молодым в «Что передать вороне?».

Господи, поверь в нас.

(2007)

Бедовый крепкий орешек

Наступающий 2007 год – год у нас в Сибири Василия Стародумова. Ему исполнилось бы 100 лет.

Сказочное и сказовое творчество Василия Стародумова – как старая, старинная, нескончаемая дума о главном: зачем ты, человек, на земле живёшь? Но настоящий писатель никогда не даст открытого, исчерпывающего ответа, не будет нас поучать, тыкать, как говорится, носом, а покажет, явит со всей глубью и мощью своего дарования, с художнической смёткой растолкует нам, что да как. У подлинного писателя всё его ключевое, вершинное – в языке, в образности, в метафорах, в иносказаниях, в недоговорках. Такой и Василий Стародумов – из наших настоящих сибирских писателей этого сплошь землетряского, неприютного ХХ века, своим дарованием исподволь подзывает нас к самостоятельным ответам о смысле бытия, о назначении человека, о совести, о чести, о любви и зле, о войне и мире – обо всём том, чем жив и может жить, обживаясь и вызревая, нормальный, хороший человек.

Его книжки зачитывались до ветхости, их спрашивают и нынче в библиотеках, ан – уже давненько их нет как нет!

Его творчеством восхищались и восхищаются выдающиеся люди – классик мировой литературы Михаил Шолохов, известный советский кинорежиссёр-сказочник Александр Роу, заслуженный артист РСФСР Георгий Милляр, известные писатели Владимир Шалагинов и Евгений Суворов. В очерке «Жил среди нас сказочник…» Евгений Суворов взволнованно, заразительно и в чём-то разяще пишет: «Не на пустом месте появились сказки Стародумова. Не можем мы, не имеем права смотреть на него как на всех пишущих: дар писателя-сказочника редок, уникален, и относиться к нему должны мы бережно, с любовью. Не какой-то старичок чаще заходил в Дом писателей и крайне редко – в издательство, а человек, проживший богатую, наполненную жизнь, и предлагал не какие-то сказки, а талантливые, давным-давно высоко оценённые читателем…»

«Дорогой Василий Пантелеймонович! – писал ему Александр Роу. – Вы чудный, вдохновенный сказочник, поэт Байкала. Ваш народный талант сверкает каплями бриллиантовых россыпей росы утренней на каждой странице Ваших сказов-сказок. Творите и помните: Вам дан редкий дар поэта-сказочника. Ваши книги приносят людям радость и чистоту мыслей, учат людей добру, прививают им любовь к родной природе. Персонажи сказок и ситуации новы. Ваши сказки самобытны и совершенно не похожи ни на какие другие известные нам сказки народов СССР…»

А Георгий Милляр в своём письме к Василию Стародумову как бы обострял и усиливал мысли Александра Роу, раздвигаясь своей душой в какое-то необъятное признание дарований нашего сказочника: «Текст поражает простотой и ясностью, написан экономно, строго и непринуждённо, на благородном уровне народных легенд. В искусстве вообще, включая кино, мне непонятно разделение произведений по адресам: это – для взрослых, а это – для детей. Ваше творчество одинаково интересно и одинаково понятно и взрослому, и ребёнку, тонкому ценителю и простому зрителю-читателю. Таковое свойство и является классическим признаком произведения, представляющего собой истинную народную ценность. На Вашей стороне будут и академик, и школьник. Ещё раз спасибо за книжку, которая украсит не только любой шкаф, но и – мозги читающего».

Классическое, народное по духу творчество Василия Стародумова, превознесённое в советское время выдающимися людьми, перечитанное малым и старым читателем, ныне, увы, почти, почти забыто, задвинуто, притрушено. Причины на то есть, и одна из них в том, что ещё при жизни автора было дюжее, но по сей день не совсем понятное сопротивление со стороны писательской братии попыткам его самого и сочувствующим ему людям напечатать, широко влить в литературную жизнь Иркутска и страны его произведения. Могло бы выйти в 70–80-х годах больше его книг, если бы не это – нужно внятно, определённо выразиться! – гнусное по своей сути и хитромудрое, порой ядовито-улыбчивое по внешним проявлениям сопротивление, которое он и его рукописи встречали в Иркутске и Москве. Не помогали заступничество ни Михаила Шолохова, ни других писателей, поэтов, художников и издательских работников. Но кое-что всё же удалось протолкнуть в печать: из 40 сказок и сказов оттиснули-таки в Новосибирске, в Бурятии и в Иркутске всего какую-то сиротинушку слёзную – 12.

Автор умер, воцарились мутные 90-е, и – кому нужны были сказки в народном духе? Многие из нас ретиво, очумело преобразовывали свою жизнь в сказку под названием «Заморский рай». Впрочем, не о том сейчас речь.

Подготовленная к вековому юбилею для издания рукопись Василия Стародумова составлена и отредактирована Евгением Суворовым. Он корпел над ней несколько лет, подвижнически-скрупулёзно собирая размётанные по свету стародумовские тексты, заботливо, легонечко обстругивая их – ведь 28 произведений никем и никогда не редактировались и порой наличествовали лишь в черновом, исчёрканном варианте. Рукопись, получившая живописное, достойное название «Звёздный камень», является полным собранием сказов и сказок Василия Стародумова, созданных им более чем за полвека кропотливой и неторопливой, порой мешкотной творческой деятельности.

Структурно рукопись обдумана основательно, разбита, оформлена веско, научно выверенно. Она состоит из четырёх взаимодополняемых разделов, которые отражают видовое многоцветье, разнообразие творческих движений и достижений Василия Стародумова. Раздел «Волшебные сказки» содержит традиционные сказки-новеллы фантастического, волшебного, магического характера. Раздел «Исторические сказки» вобрал в себя своеобычные сюжеты и персонажи из сибирской истории, и многие произведения – о жизни коренных народов, о путях-перепутьях землепроходцев, обживавших Сибирь. Раздел «Сказки о животных» – корневые, привычные для русского и бурятского фольклора, но разнообразные стилистически и сюжетно новеллы о животных, за которыми угадывается человеческая судьба с её мудростью и глупостью, смелостью и трусостью – со всем тем, без чего сама жизнь, видимо, опреснела и оглупела бы. И раздел «Бывальщина» – богатая, просто роскошная коллекция зарисовок, новелл, эссе о жизни человеческой и – недочеловеческой.

Следует отметить, что почти во всех произведениях присутствует героем, персонажем Байкал – как мудрец, как трудяга, как сотоварищ, как соплеменник, как сородич. Он разный, интересный, неотгаданный. То угрожающе шумит, то погружённо взирает на труды и дни человеческие, то блещет солнечными бликами, как будто смеётся, радуется. Персонажи порой обращаются к Байкалу, как к живому старшему умудрённому существу, ожидая оценки, подмоги, быть может, указующего намёка. Они живут рядом с Байкалом и – вместе с ним. Они и Байкал слитны, едины в потоке жизни. Да, неспроста великолепный сказочник и стилист Александр Роу назвал Василия Стародумова поэтом Байкала!

Одни только названия его произведений жалуют нас таким роскошеством смысла и русских звуков! Послушаем, вдумаемся: «Омулёвая бочка», «Звёздный камень», «Рога аргали», «Хвойная невеста», «Котёл Темучина», «Кобылья голова», «Хозяин Ольхона», «Кругом – среда», «О чём плакал зайчонок», «Берестяное лукошко», «Бабушкины камушки», «Дед Тяпа и веники банные», «Кость раздора». Право – прелесть, какая прелесть! Сколько запахов, разноцветья, звуков, смыслов!

А пройдёшься по сюжетам его произведений – так словно бы выкупаешься в мёртвой (таков сказочный порядок!) и живой воде. Вдохновляет и бодрит сердце многое. Истории самобытные, хотя и подпитаны и пропитаны русским и бурятским фольклором. Например, в бывальщине «Дед Тяпа и веники банные» что-то такое в самом начине фольклорно-книжное угадывается, где-то в оны годы читаемо было, однако поворотцы и подоплёки сюжета такие, однако персоналии столь живы и выпуклы, что со второй – а то и раньше, раньше! – половины произведения уже отчётливо осознаёшь – нечто неповторимое и своевольное перед тобой. Сами посудите: веник принялся колотить деда в бане за его великие грехи; этот же веник добрался до пня – до мамы своей, приник к этому пню в печали, но вскоре пробился новыми отпрысками. Мысль понятная – отмщение природы человеку за его вольности и охальство с ней. Однако какова художественная, идейная канва, как мощно зачерпнул писатель у жизни! Чувствуется по всему прочитанному – какая-то новая дорога перед тобой, а вокруг, всюду – свежий диковатый воздух. И каким-то нежданным, застигающим видится мировоззренческое заключение автора. Не припоминается ничего подобного из традиции фольклора, вообще народного эпоса ни русских, ни бурят. Автор о своём говорит, о вытерпленном.

О «Бедовом орешке» если скажем, что шедевр – вряд ли, похоже, кто будет на серьёзе оспаривать, возмущаться. Потому что эта новелла андерсенского, пушкинского сказочного уровня. Она редкостна и свежа от начала и до конца. А в конце так даже досадно, что кончилась. Чего-то ещё ждёшь. Но потому, верно, и ждёшь, что славно вышло. Автор распахнул просторы для нашего, читательского, размышления и фантазирования, то есть ввёл нас в соавторы. А что же, собственно, произошло? Молоденький орешек выбился к жизни, и – валом накинулись на него напасти. Целое романное действо развернул автор на двух страничках. И что ни предложение – то чуть ли не повесть, над которой хочется подумать, покумекать, а потом уж шагнуть дальше. Протёрт и переверчен был жизнью бедовый наш орешек так, что уже ничего ему не было страшно: в каком-то тёмном дупле, напоминающем тюремную камеру, в которое он попал не по своей воле, он думает, что ничего, выкарабкаемся-де. И вроде бы уже какая-то сила невидимая стала ему пособлять. Медведя не испугался на своём пути. Угодил под камень, стронутый с места медведем. Ну, кажись, – теперь-то хана нашему бедовому орешку! Нет, не отчаялся, подождал, потерпел и – пророс прекрасным стройным кедрёнком. Вера в жизнь одолела неблагоприятные обстоятельства. И орешек-то прежде всего крепкий, а бедовый – не навсегда. Веришь, что не навсегда. Прочитаешь – жить охота. И жить хорошо, капитально, не труся.

Василий Стародумов – не надо сомневаться! – глубинный народный писатель. Он и весёлый в своих сказках и сказах, и кручинный, и удалой, и осторожный, и хитрый, и простоватый, и тороватый, и прижимистый – многоликий и неоднозначный, как народ. Он – крепкий орешек, хотя жизнь-то выдалась бедовой, не простой, – и до последнего своего волоска, до последней буковки своей истинно русский, истинно сибирский человек. Простым мужиком проживший, простым мужиком умерший, а ведь он большой художник. Лев Толстой всё хотел простым мужиком пожить и простым мужиком умереть, – не вышло! Не далось. А Василий Стародумов и не хотел ничего такого. Жил да жил себе мужиком. Помаленьку писательствовал. И – состоялся по-всякому: и по мужику, и по писателю.

Конечно, Лев Толстой – гений, и нельзя, негоже нам сравнивать несравнимое. Но интерес-то у нас в другом: в том, что земля русская, сибирская одаривает простого мужика иной раз по-графски: на тебе, мужик, талантища столько, сколько унесёшь! А ведь талант можно и пропить, и продать, и от отчаяния, что ему, дару твоему, нет применения должного и долго-долго, свихнуться, озлобиться – уж у кого как. Но ведь ничего подобного не случилось с нашим сибирским сказочником Василием Стародумовым: выдюжил, сохранился как самородок и оставил нам навороченное: нате, мол, ладьте, чего желаете, люди добрые.

И что же нам делать с этаким богатством?

Нужно издавать, а потом – переиздавать, потому что это – искусство, потому что это – наше, сибирское достояние, и именно то искусство и достояние, на котором можно и нужно развивать, поднимать, вести дальше, прежде всего, подрастающее поколение.

(2007)

Я уверен – ты знал Аввакума

После прочтения романа «Гарь», тогда впервые изданного в полном объёме, я при первом же удобном случае спросил у Глеба Пакулова:

– Глеб Иосифович, а роман «Гарь» вы написали не про себя?

Конечно, он вправе мог бы мне ответить не без отповеди: «Окстись, родимый: мой роман о протопопе Аввакуме!»

Мы вдвоём сидели на диванчике у лестничного парадного подъёма в Иркутском областном доме литератора, в приватной его курилке возле огромного старинного зеркала. Глеб Иосифович затяжно не отвечал, покуривал. Я, настырный, терпеливо ждал ответа. Думал, не дождусь: может быть, обидел человека? «Гарь» – исторический роман о русском Средневековье, а я возьми да ляпни: не про себя ли написали?

Глеб Иосифович докурил папироску, тщательно загасил окурок в консерной банке, встал и чётко сказал, обращаясь, однако, лицом в зеркало:

– Да.

То, что он обратился лицом не ко мне, а к зеркалу, – не показалось мне оскорбительным. Я тогда почувствовал, а теперь отчётливо осознаю: автор «Гари» посмотрел в зеркало потому, чтобы увидеть себя по-другому, что ли. Или, скажем иначе, что-то такое важное для себя проверить. Однако вряд ли в эти минуты и секунды он действовал совершенно сознательно, с целью: глубины и тьмы подсознания очевидно руководили им, манили.

Больше тогда Глеб Иосифович ничего не произнёс, не захотел беседы, ушёл в зал, где проходило какое-то наше писательское собрание. Я думаю, ему даже и слово «да» не хотелось произносить: ведь я, говоря по-простому, намерился влезть в его душу, что называется, без спросу.

Любой автор, большой или – пока – не очень большой, признанный или – опять-таки пока – не совсем признанный, да, несомненно, любой автор пишет прежде всего историю своей души: её развития, становления, всей бытийности её в перипетиях-переплетениях жизни и судьбы. Не случайно, наверное, Флобер однажды воскликнул, озадачив читающую публику: «Госпожа Бовари – это я!»

А эпизод с Глебом Пакуловым мне вспомнился в связи с тем, что в прошлом месяце вышла его новая книжка – «То знак мне был…» (Иркутск, 2014), и, прочитывая её, я продолжал, и вольно и невольно, с Глебом Иосифовичем тот – как бы точнее сказать? – наш неперелистнутый (как иногда бывает с книгой) разговор, в котором участвовало старинное зеркало. А в этом зеркале, к слову, когда-то отражался – немножко – 19-й век, потом – весь-весь 20-й, а ныне продолжает отпечатлеваться наш молодой, в сущности, пока что ещё подросткового возраста, – 21-й.

Итак, книжка. Не говорю книга, потому что она – махонькая, такие называют миниатюрными, карманными. Однако проходя, а порой пробираясь – Глеб Пакулов, сами знаете, всегда по языку густ и зачастую ершисто-колок! – по строке к строке, по странице к странице, она мне всё отчётливее начинала казаться большим зеркалом, в котором отразилась непростая душа Глеба Пакулова.

Книжка для меня неожиданная: она со стихами. Глеба Пакулова я знал по его романам, повестям и рассказам, а по стихам, к своему стыду, не знал, хотя слышал от литераторов, что стихотворец он отменный. Его стихи, выяснил, издавались в теперь кажущемся нам каким-то далёком-далёком советском времени. И благодяря стараниям супруги Глеба Иосифовича – Тамары Георгиевны Бусаргиной – стихи наконец-то вышли и в нашем, можно сказать, новом времени, хотя и, что весьма печально, через три года после ухода автора.

В «Предисловии» Тамара Георгиевна доверительно написала: «Кто из писателей в юности не сочинял стихов? Глеб Пакулов тоже начинал как поэт… В 1964 году Восточно-Сибирское книжное издательство выпустило коллективный поэтический сборник молодых поэтов, куда вошла подборка стихов Глеба Пакулова «Славяне». Отныне главной темой его творчества навсегда останется русская история, русская судьба. Критика особо отметила поэму «Царь-пушка», ритмическое богатство и образность её языка, яркость, индивидуальность характеров героев поэмы. Здесь он впервые обнаружил себя как «живописец слова» – учёба в художественном училище не прошла даром… Однажды я спросила у Глеба: отчего он перестал писать стихи? И получила ответ: «Стихи надо писать так, чтоб никто не смел позавидовать!» Пушкина, вероятно, имел в виду. Но и перейдя на прозу, Глеб Пакулов остался историческим романтиком и ПОЭТОМ».

У Тамары Георгиевны так и написано – большими буквами: ПОЭТОМ. Да, очень высоко, но – честно и достойно. Сам же Глеб Пакулов, думается, однажды увидел себя в зеркале своей творческой судьбы, если сказал столь безапелляционно и, похоже, без пощады к самому себе: «Стихи надо писать так, чтоб никто не смел позавидовать!»

Книга-книжка, как выстрелом, открывается «Царь-пушкой»:

Лунька ноги из звонницы свесил,

Потянулся, поскрёб в голове,

Пальцы в рот и – заливисто, весело,

Свистом с кровли сорвал голубей…

Ей-богу, и словно бы душу автор сорвал нашу, стремительно, азартно вовлекая в коловращения средневековой Руси. Ты сразу – в действии, ты сразу – в стихии образов, а через десяток строк – и сам уже воображаешь себя участником, соделателем:

Чохов кудри рукою тронул,

Пальцем сдвинул ремень со лба:

– Ну, суди, Русь!

И ахнула стоном

Обступившая пушку толпа.

– Люди-и! Эво бяда-то какая!

– Жми поближе!

– Ай стрелит!

– Не трусь!..

– Эту матушку в жисть не охаять,

Русь, она мастерица, Ру-усь…

Поэма втянула тебя в своё подчёркнуто суверенное, но торовато распахнутое пространство страстями, многоголосием, радугами красок и – не отпускает ни в какую, пока не дочитаешь до последнего слова, до последних всплесков чувств и мыслей персонажей и автора как лирического героя. Несомненно права Тамара Георгиевна: Глеб Пакулов – исторический романтик. Но его романтизм не устремлён к неведомому, не оторван от дольного, даже сиюминутного. Его романтизм сугубо земной. Его романтизм строг и порой жёсток.

Люд наш во гневе страшен.

Что ждать ему – плаха да кол.

Кровушкой дёшевой нашей

У неба набряк подол…

И ещё хочется уточнений, чтобы глубже проникнуть в анатомию дарования, – это романтизм почвеннический, потому что Глебу Пакулову хочется восхвалять Русь-Россию, русскую жизнь, русского человека, русское бунтарство, и ещё и ещё что-то такое зрело и ярко русское, и вообще всё великое многообразие (ужасаясь нередкому безобразию!) разноречивого, но блистающего жизнелюбием и каким-то генетическим правдоискательством русского мира.

…Чтоб рабскую выплеснув долю –

Русак, беспокоен и скор,

Пошёл-загулял по приволью,

Угрюмо крестясь на топор.

«Угрюмо крестясь на топор» – да, тоже романтизм. «…Тяжко и злобно // Пёс под плахой зализывал пол» – да, всюду этакий хмурый, исподлобный русский романтизм, продиктованный непростой судьбой народа и государства. Легковесного, занимательного, развлекающего томящуюся публику романтизма у Глеба Пакулова не найдёте ни в прозе, ни в поэзии. Он каждой строкой стучится, заглядывает в нашу душу. Ему мало сказать: «Нам от хмеля не проспаться», ему надо тут же озадачить нас, заставить оторопеть: «Хмеля дымного»; ему мало – «Станут головы кататься», ему надо уточнить, чтоб содрогнулись мы: «В поле дынями». Кажется, он ни на секунду не забывает о читателе и как бы говорит нам: «Ты – мой! Читай, вникай, не ленись!» Так и слышатся в подтекстах неистовые протопоповы отзвучья: «А я, грязь, что могу зделать, аще не Христос? Плакать мне подобает о себе…» И тот и другой неумолимы ни к себе, ни к людям.

Трудно поверить, что поэма написана в 1960 году, настолько она – снова ищем слова поточнее – несоветская, что ли: протопоповское аполитичное, но природное, стихийное бунтарство так и хлещет с её страниц.

Видимо, «Царь-пушка» требует более пристального литературоведческого, текстологического внимания, а не беглых записок собрата-литератора.

Ещё под обложками стараниями Тамары Георгиевны собран великолепный венок стихотворений, изъявляющих разносторонность интересов автора. Ведущая (и, несомненно, ведущая нас, читателей!) тема – о ней же, о гаревой:

Ой, ты, Русь, ты моя неизмерная!

Песни-стрелы куда домечу?

Гаревую тебя, нерассказанную,

С тех до этих времён волочу.

Эти строки пришли к Глебу Пакулову во сне и записаны им были ночью на обоях в доме на Байкале. И недаром однажды сказал его друг – Александр Вампилов, что «писать нужно о том, отчего не спится по ночам». Романтическая душа Глеба Пакулова не спала, кажется, и во сне – работала, скапливала.

Здесь же – Киевская Русь: «Приумолкли князья // Под могучей рукой Ярослава…»; Сергий Радонежский: в «Предполье Куликовом» митрополит Алексий наставляет игумена: «Ты, отче Сергий, оком зорким // Бди князя, молод он, горяч…»; а недалече стихи о декабристе Волконском и его жене, княгине Марии: «Крыжатый шпиль // Крестовоздвиженья // Оплавлен полымем рассвета. // Народа русского подвижница // Пришла в храм Божий за советом…»; а у вольнодумца, вольтерьянца Радищева «синий томик Вольтера // Дрогнул в пухлой руке. // Взгляд, нахмуренный, серый, // Стыл на дерзкой строке…»; и через несколько страниц – мы на дуэли Пушкина: «Выстрел сдунул с берёз // Ошалелую галочью стаю. Он упал на Россию, // Не простив, не разжав кулака…» А – Байкал, Сибирь? Они всюду в стихах, и зримо, и незримо, потому что Байкал и Сибирь – его судьба, его и материальные и духовные небо и земля.

Но здесь же – размёт тончайших паутинок любовной лирики, и порой встречается нечто запредельно сокровенное:

То знак мне был. Была примета:

Лучистым схвачено венцом,

С другого, горестного света

Твоё проглянуло лицо…

Видимо, Тамарой Георгиевной глубоко и ответственно продумано название книжки – «То знак мне был…»; в нём, конечно же, подтекст, шифр, которые, полагаем, сугубо и трогательно личного характера.

Ещё хочется сказать о стихотворениях, что в них много души, души одного человека – автора. Но во множестве строк звучит открыто или угадывается и нечто общее наше, подчас облекающееся в одеяния молитвы – самых сокровенных на земле слов:

И мне безбоязно, мне свычно

Ступать под благостную Скинь.

«Отверзи двери ми, Владычный,

Я в Отчий Дом толцусь. Аминь».

Венчается книга (можно ли и нужно ли книжкой называть?) подборкой стихов, посвящённых Глебу Пакулову. Его ценили и ценят, его помнят, о нём говорят. Может быть, в чём-то и что-то недооценили, проглядели, что-то такое важное забыли, задвинули в подзапылившийся угол не очень-то расторопного современного литературоведения, но то, что Глеб Пакулов напрочно остался в сибирской литературе с романом «Гарь», – бесспорно. И отрадно. О том и поэт Владимир Скиф, обращаясь к своему литературному однополчанину и доброму многолетнему соседу по байкальскому дому:

Глебу Пакулову, автору романа «Гарь»

Я уверен – ты знал Аввакума,

Потому – над собою – возрос

И достойно, рачительно, умно

Аввакумову славу вознёс.

С ним ты мыкал и горе и море

Как соузник, душой не кривил –

На Москве, на сибирском нагорье

Русским Словом его оживил.

С ним прошёл крестный путь страстотерпца,

По Байкалу бездонному плыл –

В нём узрел Аввакумово сердце,

Что Господь в светлых водах сокрыл.

Ты засел, словно раб на галеру,

За сказанье, где кровь и обман,

Охраняли тебя староверы,

Осеняя двуперстьем роман,

Где свивались судеб перепутья,

Волновались лихие стрельцы,

Взнялись ядрами жерла орудий,

Всполошились святые отцы.

И ожил несгибаемый, властный,

Столп высокого духа и дум,

Для раскольничьей нови – опасный,

Всеблагой протопоп Аввакум.

Там не зря пел юродивый: «Ниха-ан,

С того света чертями к нам спихан!»

Пел юродивый, славил Христа

И держался за камень креста.

Ты кружил по метели кинжальной,

Натыкался на тяжкий сугроб,

Где горел в низком срубе опальный,

Не сгоревший в веках протопоп.

Как ярко, рельефно Глеб Пакулов отразился в зеркале поэзии Владимира Скифа! Однако, убеждены, самое верное и нередко немилосердное зеркало для Глеба Пакулова – его «Гарь».

Когда ещё представится случай опубликовать Глеба Пакулова, когда он сможет прийти к читателю? Стыдно произнести: тираж книги «То знак мне был…» всего-то… 100 экземпляров. А нынче, кажется, Год культуры. Следующий же годок – литературы. Ничего мы не перепутали? Надо бы по давней русской традиции узелок завязать.

(2014)

Складень

Читателем попадая в книгу Валентины Сидоренко «Складень» (2012), попадаешь как в окиян-море: перед тобой раскрываются немереные просторы жизни и судьбы, земли и неба. Однако на этих просторах тебя подстерегают шторма. Ты подчас испытываешь страх не доплыть до берега, повстречаться с неодолимыми, неведомыми силами природы. Но и светлые, чистые дали радуют тебя, маня плыть дальше. И на путях своих ты сможешь пристать к берегу в тихих гаванях островков или целых континентов, где можно передохнуть, подготовиться к новым испытаниям, узнать что-то неизвестное, полезное для тебя; и встречные суда могут поприветствовать тебя, при нужде поделиться пресной водой, припасами, дать совет.

Книга «Складень» всеохватная. И не размером складня, то есть двух- или в основном трёхстворчатой иконой, она определяется, а тем, что в иконе, из каких далей времён она, икона, пришла к нам и кто теперь владелец её, призванный, молясь, считывать, разгадывать духовное послание и богомаза, и предков наших, и, верится, вышних сил. О сиюминутном и вечном, о грехе и святости, о горе и счастье книга сия, да, тематически необъятна, окиянична, что ли. «Складень», скорее всего, не только и не столько книга стихов, как примерно обозначено в ремарке, а целый роман. Или даже сага в стихах. Или – хочется быть ещё точнее – плач в стихах; плач – в смысле исполнен труд в жанре древнерусской литературы. Роман-плач в стихах, пожалуй так поточнее будет.

Складни средневековой, да и более поздней Руси-России, поясняют нам толковые словари, «могли являться путными, то есть их брали с собой в дорогу (в путь), на богомолье, в поход; некоторые многостворчатые складни так и назывались – походные…» Дорогой, походом, знаете, может быть и целая жизнь. А сама жизнь может стать неустанным духовным поиском. А поиск – это неизменно творчество. Валентина Сидоренко в прошлом много и интересно работала в прозе, создавая не рядового порядка повести, и вот теперь в дороге своей жизни она нашла себя ещё и как поэт. Это интересно; обычно от стихов уходят в прозу. Смеем предположить: если бы Пушкин пожил ещё, да пожил бы многонько, то он опередил бы аж самого Льва Толстого: высококлассные – но уже пушкинские – эпопеи были бы явлены русской литературе и миру раньше на два-три десятилетия, в том числе об эпохе Наполеоновских войн или о декабристах с Сибирью и возвращением их. Впрочем, известно, что сослагательного наклонения в истории – и в истории литературы, разумеется, в том числе – нет и быть, слава Богу, не может.

Мы обратились к сослагательному наклонению и предположению только потому, чтобы отчётливее понять и увидеть проблематику отхода интересного, рядом с нами живущего писателя от прозы, которая по преимуществу является стихией ума, и перехода его в поэзию, которая, по сути, выражает собою стихию чувств. И это не праздный интерес, если задать вопрос и попытаться на него ответить: почему Валентина Сидоренко не смогла работать в прозе? Не говорим «не захотела», потому что истинному таланту, как, к примеру, дождю или снегу, не дано хотеть в полной и безоговорочной мере, как, где и когда явить себя. Талант, как дождь или снег, явление природное. И, разумеется, стихийное, не очень-то подвластное обстоятельствам. Но стихия сама по себе не является: для её зарождения, развития и последующего проявления в мире нужны предпосылки, некое предначалье силы её.

Что явилось предначальем рождения поэта Валентины Сидоренко? Почему она не смогла работать в прозе и на протяжении уже многих лет издаёт поэтические книги?

Наиболее ясный ответ в книге «Складень»: причина – боль.

Боль большая, сложная и, похоже, свычная.

И она, боль её, в книге – стихия, явление природное, кажется, неодолимое уже и самим автором. Нерв боли, следует отметить, отчётлив и в прозе Валентины Сидоренко, но в её нынешнем творчестве, в поэтическом, он уже как раскалённые уголья, на которых стоит голыми ступнями поэт. Стихия чувств захватила и одолела душу! Но одолела в значении очаровала, пленила, повлекла за собой. Собственное страдание, возможно, стало культом (что, не будем скрывать, настораживает и печалит).

В «Складне» есть сюжет вполне романный: в меру сложный, кажется, спиралевидный, в данном случае, с периодическими возвращениями к болевым точкам страдания, но уже на новом витке развития и души, и мысли. Сюжет с ответвлениями, что можно отнести к канонам классического романа. Современная романистика, к слову, в большинстве своём по сюжету однолинейна, вроде как побаивается шагнуть в сторону, чтобы посмотреть, а что там; боится изгибов, поворотов, вставных новелл или даже повестей: зачем-де осложнять себе жизнь!

Есть в «Складне» главный герой, разумеется, лирический. Но он многоаспектный, даже многоликий, если хотите, поэтому не совсем к нему подходит формула из классического литературоведения лирический герой, которую обычно применяют к одному конкретному стихотворению или небольшому циклу стихов. «Складень», повторимся, целый роман, состоящий, правда, из отдельных и по преимуществу вполне самостоятельных стихотворений. Герой «Складня» подвержен колебаниям, сомнениям, порывам, унынию, озарению, радости, печали – всему бытийному многообразию явлений жизни с человечьей силой и немочью. Право, не намного преувеличим, если условно назовём его – Поэт!

«Не рыдай мене, Мати»,

Не рыдай мене, Мати,

Не рыдай, не рыдай, не рыдай…

В вражьих смертных объятьях,

В вражьих смертных объятьях

Русской кровью исходит мой край…

Это первые строки «Складня», и вы – уже в действии, в страстях, а то и на угольях вместе с Поэтом, душа которого в плаче. Вместе с Поэтом мы входим в библейские истории и заворожённо слышим:

И падая ниц, и вздымая как прах,

Пласталась блудница в песках, как в снегах,

И стыла в пустыне Мария…

И – молитвы, молитвы, преисполненные древлерусским плачем. На Байкале оказывается ли Поэт, в одиночестве ли у иконы, с прихожанами ли в храме, на улицах ли селений и во множестве других житейских проявлениях, он помнит и просит:

…Ты в битвах и войнах на свете возрос,

Ты внуком был Божьим и Спасом планеты,

Мечом в силе Отчей, неистовый росс,

К истокам родимым, молитвой согретым,

Вернись, как литовка на зрелый покос, –

Калёною сталью и песней распетой…

В книге четырнадцать глав, и их названия весьма красноречиво отображают путь развития главного героя – Поэта – гражданина современной, ещё говорят, новой России, такой разнообразной и нередко удручающе непоследовательной, противоречивой в своих проявлениях и устремлениях, но – ежели Родина она наша, как же нам быть? Каждый, видимо, решает сам. Поэт – решил, определился!

Первая глава «Складень» – точно бы напутствие направляющемуся в дорогу, в дорогу жизни, судьбы, познания. Главный герой сетует, обращаясь к Богу:

…Близких не было…

Эти ушли

По дороге проторенно-белой,

В глубь мирскую житейской земли.

Уходили они, величаясь

Алчным знанием, сытью земной…

Я лампадами иван-чая

Устилала им путь отходной.

Я вернуться их не упросила –

Не услышать им плачей моих,

Но помянников крестная сила

Имена вековечает их!

Вторая – «Великое стояние» – это не остановка, это преодоление, это поиск источника сил, и поэтому неслучаен в самом начале главы несколько бунтарский посыл-выкрик трибуна:

Пока свеча пылает в храме

И не заброшен дом родной –

Не страшен зверь! И пентаграмме

Заслоном – русский наш устой!

Но снова – молитва, молитва, как итожение нового опыта и смысла, как упование:

Матерь-Владычица, свет Богородицы,

Встань над землёю своей,

Злых и мятежных и жертв их усобицы

Кроткой любовью согрей!

Сила – в молитве, но не в крике и кличе. Молитва – сила, а посему Поэту важно сказать нам:

Не будь ты пылью…

Будь ты почвой.

И, не гадая по руке,

Свой русский дом построишь прочно

На камне, а не на песке…

Домостроительство, поиск государствообразующих начал жизни – стержневая тема второй главы. Здесь неустанное и строгое обращение Поэта к истории России, к житиям святых, к Библии, к недавним временам кровавого распада и разрухи, к идее русской правды в русской крови. Но боль нарастает, уголья раздувает ветрами судьбы, и Поэт подходит к черте отчаяния:

Погибают глаголы в душе –

Птицы – вестники Божьего света.

Ни вопросов в душе, ни ответов.

Жизнь мертва, как шиши камышей!..

На том бы и действию романа-плача конец. Но Поэт – герой, а герой, по законам жанра, не может не действовать, и перед нами открываются новые картины бытия, но уже во вставном сюжете-ответвлении – поэме «Егорьевское стояние». Автор неторопливо повествует:

В те уже невозвратные годы,

Чтоб совсем уж с ума не сойти,

Надышавшись безумной свободы,

Мы искали возврата пути…

И это, кажется, уже звучит сама судьба, а судьба – это движение, развитие в какую-то из сторон, минуя распутья, а то и преграды.

В осенцы те случилось заехать

В край, заглохший, как камыши,

И, залатывая огрехи,

Как избушка осевшей души,

Я входила в притихшие сёла,

Я заросшие зрела поля.

Мыслям-думам моим невесёлым

Эхом вторила наша земля…

В полной неспешности и бессуетности, в традициях добротной русской прозы, ступает Поэт по земле. Встречает старца. Жалуется ему на жизнь, на громадный, стальной мегаполис, на порядки не народов, а инопланет, что «…радость светлая и удачи // Отошли от пределов Руси». Старец сказывает Поэту о прежней русской жизни, подытоживает:

В старой жизни один был изъян –

Сколь она ни была длинновата –

Вдосталь так и не нажилось…

А потом революции, бойни

На Гражданской, нечистой войне,

Комсомольцы на колокольне

Службу правили сатане… –

рассказывает старец и о своей, и страны судьбине.

После Великой Отечественной –

…подымали хозяйство с детьми…

Нас любили, и мы любили,

Как бывает на свете с людьми

Целомудренными, не лукавыми…

Напоследок Поэт поинтересовался именем старца.

Я Егорий! И в близком соседстве

Было принято называть

Всех Егоров в деревне Егорьево

Иль Егоршами, иль Егорушкой…

Минули годы –

…загнанным табуном,

Душу горечью ископытив,

Проскочили, и пыль за окном

Оседает под эхом событий,

Невысоких и мчавшихся жизни повдоль,

Своей дикостью оскорбивших…

Я одна прошагала земную юдоль,

Полусном-полужизнью забывшись!..

И случилось Поэту снова попасть в то село:

Воробьиный да враний неистовый крик

На колдобины вытолкнул вновь…

Село разорено, провалы разрушенной церкви, плетни завалились, единой живой души не видно. Могилы.

Боже, кто тут со смертной косой

Так прошёлся, что воздух здесь меркнет?!

Я кричала: «Ау, отзовитесь!

На погибшем кто есть корабле?»

Вышел лунь, нереальный, как витязь,

Ноги шаркают по земле.

Встал согбенно, на сук опираясь,

Взгляд пытливый спокоен и смел…

Синих искр голубиная стая

Из очей вылетает в предел.

«Здесь народ жил, – спросила я. – Где он?

Был он духом высок и велик,

Он веками слагался, и демон

Осквернить не сумел его лик!

Защитив племена и народы,

Он освоил несметную ширь

Здесь, под небом суровой свободы,

Что издревле зовётся Сибирь…»

Старец отвечал неторопко и просто, прорывая негулкую тишь:

«Я хранитель разрух и погостов

И живу здесь неслышно, как мышь.

Не забыла ты первой той встречи,

Её ради вернулась сюда…

Ждал тебя я все зимы и лета,

Не считая ломот и простуд!..

Тебя привёл Господь недаром –

Душа до раннего утра

Последним вызреет пожаром!

И я к Создателю вернусь.

А ты запомни слогом мерным

И, вызубрив всё наизусть,

По буквам передай неверным:

Свои Устои Мать-земля

Слагала долгими веками,

Так росы в вешние поля,

Чтоб напитать их, истекают.

И без законов не стоит

Земля. И ничего не стоит!

Она уйдёт, как в море кит,

В пучину ада без устоев!..»

Былинный дух, былинный слог заветов и обетов!

И заканчивает старец:

«…Теперь прощай,

А я пойду готовить душу

В намоленный свой, бедный рай –

Я клятвы Богу не нарушил.

Я не покинул край отца,

Погост родимых я не бросил,

И милосердием Творца

Была дарована мне осень…»

И необыкновенная, чародейственная картина распахнулась перед нами, гармонируя и с былинами, и с Пушкиным, и с Лермонтовым, и с русскими народными сказками: старец –

…уходил в землю главою,

Холмами горбилась спина,

Над его белой головою

Кружился вран, как сатана!

Но странный свет, как у святых,

Над ним сливался с осенцами,

И сойки скорыми гонцами

О переходе в мир иных

На редкость праведной души

Леса и сопки огласили,

И столп живой алмазной пыли

Юдоль земную разрешил…

И тут же из былины, из сказки – в мир реальный:

Теперь хожу за поворот,

Гляжу на рваный купол церкви.

Над ним уже который год

И днём и ночью свет не меркнет!..

Воистину: и днём и ночью свет не меркнет! И Поэт верит, и автор верит, и мы, читатели, ему поверили, что и днём и ночью свет не меркнет. Как это важно! Через преодоление человек находит источник силы. Поэт тяжко, но отступил-таки от черты отчаяния и позвал нас с собой.

Следующие главы – «Святцы», «Земной поклон», «Думы», «Свете тихие…», «Материнские песни» – пристани радостей и печалей, отдыха и сборов, молитв и – песней, праздников. Сюжет тот же – Поэт в дороге. Но если в дороге, мы уже говорили – значит, в развитии. Вот Поэт перед нами в отраде мелочей, любований, невинных утех:

Как я люблю предчувствие начал,

Канун волнует более, чем праздник.

Совсем недавно вепрем проскакал,

Сугроб взметая, хиус – злой проказник…

А вот Поэт в предчувствиях:

Медлит свет. Ржаная ржавь уныло

Оголяет тихие леса,

Дым из труб, как голубь сизокрылый,

В серые взлетает небеса.

И глазами древними крестьянок

Глядя на Саяны и поля,

Слышу я, как с самых спозаранок

Всё быстрее вертится Земля…

И мы – затаены, и мы – чего-то ждём, всматриваясь, вслушиваясь.

Поэт говорит с нами:

Счастье – крошечный тот полустанок,

Сенокосов ромашковый цвет,

Где мы вскакивали спозаранок

Помахать электричке вослед.

И капель земляники, смородины

Красной – заводи на берегах…

Что незыблемо в слове «Родина»

Уложилось и светит в веках!

Поэт тих-тих, да вдруг – звонит слогом и вскликом, словно сзывая нас, таких разных, разнопёрых, но побольше, побольше чтоб возле него собралось, хочет:

Разве можно насладиться

Крепким говорком?

Как же так – наговориться

Русским языком!..

И сколько ещё таких же дивных происшествий-открытий приключается с Поэтом, а следом – и с нами! Сколько на страницах слов высокой эмоциональной красоты! Но и здесь – плачи:

Мои окна заплачут зарёю…

И прошедшая ночь не обман…

Луч как ястреб мелькнул за горою,

А потом всё туман и туман…

Однако Поэт уже знает, что –

…не бывает ни рано, ни поздно,

Сослагательных «бы» не бывает…

Предназначенно вызреют звёзды,

В точный срок ветер листья срывает…

Поэт мудр; это его думы, а думы свойственны мудрецам. А мудрыми, бывает, можно стать после долгой дороги.

В «Свете тихие…» уютно расположился удивительный стих – главка, вставная, можно сказать (и не ошибёмся!), новелла. Его (или её, новеллу!) невозможно пересказать, переложить на язык прозы – ей-богу! – текст сей надо вдохнуть в себя, как аромат:

Но строк моих никто не сбережёт

И не заплачет над моею болью,

И всё, что жгло и пламенело кровью,

В сырую землю навсегда уйдёт.

Но мой потомок, проходя в ночи

По вешним травам легкокрылой тенью,

Воззрит на несказанное свеченье

Под кроною и горько помолчит,

Чуть приклонивши резвые колени.

Мою любовь прочтёт он по воде,

По млечному сиянью над дорогой,

Над ковылём, ракитою убогой,

Под кровлей, у колодца – и везде,

Где я просила милости у Бога.

И плачи мои, словно бы свои,

Он повторит от слова и до слова,

И затрепещут в песне соловьи,

И всё на свете повторится снова.

Возможно, это плач плачей, как есть Песнь песней. Впрочем, не надо определений и величаний, когда видно – сделано душой для души другого.

В «Материнских песнях» Поэт строг, порой нещаден, если женщина, мать на поругание, если дитя брошено, без пригляда осталось. Разворачиваются и разветвляются сюжеты судеб:

И стоят они – матери с жёнами,

Сёстры в духе и сёстры по крови,

По Руси всей свечами зажжёнными,

Преисполнены горькой любовью…

Ой вы женщины русской России,

вражью силу сломив на века,

Ни о чём вы Творца не просили,

О спасении лишь мужика,

Своего, безнадёжно-родного,

Заплутавшего в дебрях живых,

Полумёртвого-полуживого,

Потерявшего честь, как обнову,

Как ключи на дорогах земных…

И «Заговор» драгоценной короной в алмазах слов венчает эту главу:

…Мой росточек дочь,

Крепкой будь.

Кровью и судьбой

Русской женщины

Пролагает мать

Тебе добрый путь!

Последующие главы «Жили-были», «Истоки», «Одинокие окна», «Осенцы», «Старые письма», «Последний разговор» – собрание сюжетов и картин, для которых славно подошло бы название, взятое из «Жили-были», – простая повесть.

Но простота, бесхитростность, однако, здесь всюду кажущиеся, обманчивые. За этой простотой и скрытно и прямо являющий себя несладкий опыт большой и деятельностной жизни, и он минутами прорывается отчаянием: нам не понять уже друг друга; или вдруг – мазок тёмной итоговой черты:

Уже любви нет, но осталась нежность

В глубинах отцветающей души.

Она в остатке уходящей жизни

Из глуби вынет писанное кровью,

Как мы любили милую Отчизну,

А в ней друг друга смертною любовью…

Такая простая непростая повесть.

Здесь тоже всюду плач, но плач тихими слезами, наверное, искушённой смиренности; проблесками – плач слезами счастья или же светлой грусти по давно ушедшему, так и несостоявшемуся счастью:

И всё пронеслось, пролетело, опало,

Как в грозы осенние листопад.

Всего побывало, казалось – всё мало!..

А ныне на небо вгляну невпопад,

Увижу, как луч запоздалого солнца

Короной зажжёт на берёзе листву,

И плачу дитём в крестовину оконца,

И большего счастья изведать не рвусь…

Тональность разлита минорная, осенняя. Но – хорошо, очень хорошо.

Похоже, закончились витки спирали, повороты, а потому Поэт, герой романа-плача, здесь всюду зрелый, чуткий, внимательный, светло-одинокий, никуда не спешит и никого не торопит.

Книга в наших руках на предпоследних страницах, и образ Поэта видится логично законченным, даже округлым; а округлость формы лица, к слову, даже подчёркивается в нескольких стихах.

Ах осень, осень! Горьких лет,

Падений шумных без побед

Ты одинокая подруга.

Как сокол, ввысь летит упруго

И златом блещет пегий лист!..

MEMENTO MORI

Так называется последняя глава «Складня» – да, помни о смерти.

Сюжеты и сцепки картин о главном для каждого человека, о том, от чего не увернёшься, как ни уворачивайся и ни хитри, от чего не откупишься никакими деньгами и златами.

И было так странно, так горько и странно

В пространном, как свет, ясновиденье сна,

Ни изморозь слов, ни сказанья тумана,

А то, что тебя провожаю одна.

Одна, наяву над развёрстой могилой,

Как зазимок стылой в предутренней мгле…

Душа лишь мелькнула птенцом сизокрылым,

Оставив единой меня на земле!..

И глядя сквозь чёрную брешь краснотала,

В предзимнике грозном, седом, как зола,

И просто и ясно я вновь увидала,

Что это не он, это я умерла!

Вся глава – плач души, но души просветлённой, ждущей встречи с Богом.

Плач без слёз.

Со слезами было бы излишне и навязчиво поэтично, то есть тривиально, нехорошо. Здесь нужна проза, и она появилась.

Как часом случается с нашим братом-литератором? Написал просто, а утром перечитал и сказал себе: «Нужно, дружище, ещё проще!» Например, вот так:

Пусть другие войдут в наш запущенный сад,

Распахнётся калитка витая.

Не зови ты меня ни в какое «назад»,

Я в небесный свой край,

Сквозь златой листопад,

Где высокая жизнь, неземная…

Или так, чтоб ещё лучше было:

Водка гордого съела соседа.

Ну а тот,

С кем любима беседа,

Он ушёл. Просто так. Не со зла.

Он ушёл, чтобы я умерла…

Книга закрыта.

Мы молчим.

За окном – январь.

Ещё один год позади.

Думаем и грустим.

(2013)

Таёжный хлеб поэзии и прозы Александра Никифорова

Александр Никифоров давно известен в Сибири как поэт, но в апреле 2014-го вышла его первая книга прозы – повестей, рассказов «Таёжный хлеб» (Иркутск). О метаморфозах с литераторами мы уже писали в статье «Складень», посвящённой творчеству Валентины Сидоренко. А что явилось предначальем рождения прозаика Александра Никифорова? Почему он не захотел работать в поэзии? По творчеству Валентины Сидоренко мы попытались дать ответ по её переходу из прозы в поэзию, и, если следовать нашей логике, отход Александра Никифорова от поэзии был продиктован тем, что его захватила стихия ума.

Похоже, действительно захватила стихия ума, потому что в прозе он зачастую выраженно скуп на краски, в проявлении чувств. В поэзии же, напротив, расточителен, щедр. Любопытно, к примеру, его обращение к Анне Ахматовой:

Волшебные, неведанные звуки

Коснулись в тишине души моей.

Как будто знал я Вас

И был в разлуке,

А Вы меня манили всё сильней.

Как страшно вдруг понять –

Всё безнадежно…

Я тихо жил, смиряя в сердце боль.

Господь в награду

Отворил мне вежды.

Я вижу Ваш божественный глагол.

Все признаки высокого стиля, пиететности молодой души, неизменно связанной с неосмотрительностью в проявлении чувств. В прозе он, похоже, бдительно следит за каждым своим словом: как говорится, слово – что воробей… А в поэзии слово, словомысль его время от времени превращаются в оружие, в возможность раскрыться, если можно так сказать, наотмашь:

Ночами напролёт

И днями быть в ответе

За Слово, что пойдёт

Батрачить по планете.

Батрачить! Ёмко, хлёстко, по максимуму, чего обычно и ждём от поэтов, которые призваны, известно со школьной скамьи, глаголом жечь сердца людей. Поэты – это трибуны, смутьяны, вообще отчаянные люди.

Что ещё сказать о прозе и поэзии Александра Никифорова? В прозе он нам показался будничным, порой до скукоты, возможно, и для себя самого, и уж точно для нас, его читателей. В поэзии же он изначально парадоксален, предельно необычен в своих умозаключениях:

Нам дали жизнь,

Но не дали к ней лоций;

Вот потому мы все –

Первопроходцы.

Первопроходцы! Ей-богу, мысль достойна словаря афоризмов.

В прозе он редко и, подозреваем, неохотно обращается к инструментам метафоричности, вроде как не очень-то доверяет им. Возможно, побаивается излишеств, чтобы быть логичным, математически точным (стихия ума). А вот в поэзии, напротив, тропы и фигуры речи различных мастей теснят друг друга, стремятся заявить о себе ярче, словно бы даже соперничают друг с другом:

…За чёрною дранью забора

Сибирский проносится тракт.

Там где-то есть каменный город

Надежды её и утрат.

Следует отметить, что к стихам Александра Никифорова читающая публика относится благосклонно. Не раз и не два отмечали его поэзию критики и в Иркутске, и в Москве. «Стихи Александра Никифорова привлекают здоровой непосредственностью, естественным нетривиальным чувством природы, языковой полнокровностью, – писала московский критик Ольга Постникова, член жюри международного конкурса поэзии «Глагол». – Они полны точных свежих штрихов жизни, например, «двухтрубный пятистенок»… Стихи мужественные, темпераментные, органически оптимистичные без бодрячества; хотя автору доступно и глубокое понимание драматизма, касается ли это социальных явлений или одиночества…»

Но давайте внимательнее присмотримся к прозе Александра Никифорова, которую мы, и вольно, и невольно сравнивая с его стихами, уже назвали скупой на краски, даже скучноватой. Может быть, понапрасну, поторопились?

В издательской ремарке к «Таёжному хлебу» справедливо отмечено, что «герои повестей и рассказов Александра Никифорова – сибиряки, его земляки, люди, которых он хорошо знает, и это помогает ему показывать их поступки правдиво и строго, не превознося мужество и не осуждая слабости…»

Воистину: «Не осуди…»

Повесть «Осень Никодима» – и заглавная, и стержневая в книге. Она о том, как Никодим Белов, разведённый техник-механик, снова женился, на этот раз вполне и всецело счастливо; у него родился сын. Сыну уже шесть лет, жена намного моложе, дом, хозяйство, идиллия семейной жизни простого трудового человека. А собственно само действие начинается со сборов и с поездки по орехи вместе с совхозными мужиками, среди которых, к слову, были и местные начальники. Здесь выпили мужики, там выпили, – привычное дело. По дороге Никодим всё вспоминает жену, сына и, кажется, уже тоскует, хотя и нескольких часов не прошло, как расстался с ними. А тут ещё – дождь, сырость, таёжная дорога окончательно раскиселилась; Никодиму пришлось добираться пешком. С горем пополам, наконец, все прибыли на место промысла – на стойбу с зимовьем. Чредуются разные хорошие мысли и ощущения о том, что ты чувствуешь себя не хозяином природы, а сыном её. По всему тексту рассыпаны мужичьи шуточки:

– Никак без спиртного ехали? Трезвый, аж противно смотреть…

С начальством Никодим отчего-то суров.

– Где вода, дед? – строго спросил Королёв.

– А мы что, уже на «ты» перешли? – осадил директора Никодим.

Но потом вполне мирно и чинно за столом в зимовье сидели, пили разведённый спирт, который действовал серьёзно.

К утру спирт уложил всех.

Проснулись, тотчас поступило предложение:

– Надо бы брызнуть…

Все согласились. Ещё бы! Спирт – не водка: долгого уважения требует.

Тосты:

– Чтоб дети грома не боялись и он до старости стоял!..

Разговоры, что называется, за жизнь, и про политику не забывали:

– Распутили народишко! Раньше попробуй опоздай или своруй – враз угодишь на нары…

– …мне с политикой не по пути… Говорить людям одно, а творить другое…

– …не хрен нарушать законы истории… – Это Никодим говорит.

– Опасный вы человек! – Это один из начальников подытожил.

Потом били шишку, снова пили, спорили, играли в тыщу. Дождь стал расходиться всё сильнее и сильнее. Никодим страшно заскучал. К зимовью подъехал трактор: оказалось, с другого стойба шишкари заблудились. Никодим прикинул: пока дождит, смотаться в баньку, что ли? Ведь оттуда до дома – рукой подать. И – Никодиму загорелось домой, хоть всё бросай и беги. Бросил и – убежал. И орехов, кажется, уже не надо было ему. Мотивировка поступка прослеживалась такая: остаться в орешнике, значит, придётся вольно или невольно быть втянутым в «глубокомысленные» разговоры о перестройке, об ошибках и просчётах государственных деятелей его родного Советского Союза, обо всём том, что было не по душе Никодиму. Ему ничего и никому не хотелось доказывать, тем более противостоять людям, живущим в других условиях, нежели он, и, соответственно, мыслящих другими категориями. Никодим же в последние годы полагался только на Господа Бога, свято уверовав в Его волю. Дома – любимая жена, смекалистый сынишка, баня, хозяйственные расчёты, виды на урожай, приятные разговоры. После бани муж и жена допили оставшийся в бутылке самогон и заснули глубоко за полночь. Утром на душе было благостно и спокойно. Заканчивается повесть мыслями Никодима: сено в зароде, и полна поветь, овощи в подполье. Варенья и соленья в достатке. Рыбу успею наловить. А орехи, так если и не набью нынче, велика ли беда. Побыл в орешнике, развеялся, и слава Богу!

Развеялся – узловое слово.

Вопрос: нужно ли было разворачивать повесть – что там! целое повествование – на восьмидесяти страницах (листов в 5–6 авторских) на столь незатейливый, мотивационно, мягко говоря, слабоватый сюжет и кропотливо ткать ковёр идейно-нравственного посыла бытового, в некоторых местах общественно-политического, а то и газетного уровня? Ладно бы, что-нибудь существенное, индивидуально-личностное было скрыто (сокрыто!), зашифровано в языке.

Несомненно, выводы в «Никодиме» дельные, поступки героев, не спорим, показаны – но частично, кусочками – правдиво и строго. Однако всюду доминирует нейтральность автора к проблематике произведения, прошивает произведение скованность языка, а отсюда, видимо, вытекает какая-то одноходовость, холодная разумность в поступках героев. Словно бы чётко выполняется программа, частично изложенная в ремарке: автор должен не превозносить мужество и не осуждать слабости. Боится: не осуди, да не судим будешь? Зачем же пишем, если боимся ясных оценок? А в истинной оценке неизменно – явно или потаённо – осуждение, то есть позиция.

Интересно, а какое у Александра Никифорова получилось бы стихотворение о том же самом? Можно предположить:

Я убежал. Уехал. Скрылся.

Я сам себя похоронил.

Но не забыт и не забылся

Тот мир, который я любил.

Там, на берёзовом раздолье,

Сияли радугой венцы,

А над безбрежным, майским полем

Всю ночь звенели бубенцы.

Весенний плач лесной кукушки,

Жар, закипающий в крови,

И утром – слёзы на подушке

Святой, молитвенной любви.

Прости, прощай! Навстречу солнцу

Не полететь в счастливом сне.

Лишь пепел на душевном донце

Да ночь тревожная в окне.

Я убежал. Уехал. Скрылся.

Я сам себя похоронил.

Но не забыт и не забылся

Тот мир, который я любил.

Конечно, конечно, это стихи другого поэта, поэта из Новой Игирмы Анатолия Смирнова. Они напечатаны в номере третьем за прошлый год журнала «Сибирь». И хотя отдалённо напоминают сюжестику (= логистику перемещения героев) «Никодима», но могут быть для нас, литераторов, примером того, как на нескольких квадратных сантиметрах можно развернуть картины мощного событийного действия, как с помощью нескольких десятков слов (красок, оттенков, нюансов) очаровать читателя рассказом о жизни и судьбе мятущегося героя.

А что касается «Никодима», то в утешение и себе и автору можем сказать определённо и – торжественно даже: конечно же, Никодим молодец – от дураков надо бежать, прятаться от них, петляя, запутывая следы! Бежать что есть силы, невзирая на преграды в пути! От дураков с их суетной жизнью, примитивной, нередко хитро мудро расцвеченной моралью, досужими разговорами (трёпом), времяпрепровождением (например, с попойками) вместо полнокровной живой жизни и т. д. и т. д.

Надо признать, хороши в книге рассказы – «Седая любовь», «Зелёная дорога», «Старшина в отставке», «Перкалевый самолёт». Там, где автор переходит на поэтические ритмы и колориты, он блещет, поёт подлинными голосами – голосами сердца, раскрывается неожиданными оттенками, деталями. Там же, где пытается быть строго-логичным, злободневным, острым – теряет и блеск, и остроту, скатывается к умствованиям, а то и хотя и к лёгкому, но резонёрству.

Хороша, не надо замалчивать, и повестушка, давшая название всей книге, – «Таёжный хлеб», хотя концовка в ней не вполне прописана и там-сям выползают, как сорняки, занудные длинноты. Ни сюжетом, ни мотивировками созревания героев не удивила она нас, однако – каков язык местами! Здесь мы снова имеем честь лицезреть Александра Никифорова поэтом, лириком, даже стилистом. Когда читал вступление к повести впервые, хотите верьте, хотите нет, – задыхался. «Чёрт тебя дери, Александр Никифоров, какой ты талантище!» – сказал бы я ему в те минуты, если бы он оказался рядом. Перед нами четырнадцать строк высочайшей поэзии, зачем-то, правда, облечённой в язык прозы! Слушайте, внимайте!

Север мой, Север… Север дикий, студёный, бескрайний. Выморозил ты горячку молодости моей. Когда-то непокорные кольца огненных кудрей выправил временем и обкорнал. Остатки выбелил инеем бед, а затем и до бороды добрался, подарив взамен удивительную жизнь. Сколько светлых и жутковато-угрюмых пейзажей ты открыл мне в местах, где не ступала нога человека. Сколько горьких, сколько счастливых судеб переплелось с моей судьбой на твоих необъятных просторах! И хотя я расстался с тобой, мой любимый Север, с мужественными твоими жителями, тьма забвения не застит главного, скорее наоборот, чем дольше живу, тем дороже память о тебе.

Это было давно, это было давней давнего, на заре моей зрелости…

И потом, перечитывая, снова задыхался я. Может быть, ещё и потому, что сам – северянин: родился и жил на Таймыре, потом жил-был и работал в Якутии, на Колыме, бывал по служебным делам на Русском Севере. Задыхался и – грустил. Чудесно. Чудесно!

В конце мы только лишь можем повторить, что отход Александра Никифорова от поэзии был продиктован тем, что его захватила стихия ума. И – уточнить: отход прошёл не без урона, и прежде всего для нас, его читателей. Но Александр Никифоров бывалый литератор, а потому с нетерпением ждём от него новых книг, в которых он зримее и ярче явит себя в наиболее выигрышных самородных ипостасях своего дарования.

(2014)

Улыбка мастера жива

К 350-летию Иркутска издан многотомник «Бег времени». Первый том – о городе; второй, под названием «Автографы писателей», состоит из двух книг: в первой – поэзия, во второй – проза. Все три тома съединили около 250 авторов – поэтов, прозаиков, драматургов, издателей, журналистов, просто толковых людей. Проект, несомненно, смелый, в чём-то дерзкий и даже грандиозный; кажется, впервые столь широко, всеобъемлюще, внушительными фолиантами представлена в печатном виде пишущая элита Прибайкалья – члены писательских союзов, автономных творческих групп и, как говорится, новички, и старички писательского ремесла.

Не будем скрывать, нелёгким оказалось чтение, но одолели-таки все три тома: любопытство манило дальше – от страницы к странице, от автора к другому автору, минуя эпохи и времена.

Заглянем в дома… извините, в тома. Знаете, а можно и по-настоящему оговориться, потому что в каждом из томов-домов немало живого, самостоятельно живущего материала с бьющейся в жилах – строках – кровью.

Но перебрать и переглядеть в нашей журнальной статье столь великое число авторов и текстов – дело, смекаем, бесполезное, неблагодарное и даже легкомысленное. Однако всмотреться в первый том, повествующий о городе, хочется попристальнее, если хотите, попридирчивее, потому что когда ещё будем кругло отмечать юбилей родного города и печатать о нём столько текстов. О первом томе, однако, – чуть ниже, а пока, по возможности накоротке и сдержанно, – проза и поэзия.

Хотя составители и заявили, что издание носит информационно-справочный характер, но не телефонный же справочник или адресная книга получились! Опубликованы, обнародованы художественные тексты, произведения, если не сказать, творения, поэтому скромность составителей, пожелавших скрыться за листочком с надписью «Информационно-справочный характер», совершенно неуместна. Что получилось, то и надо будет разобрать! Правильно?

Авторов в «Поэзии» и «Прозе» – тьма, примерно по сотне на каждую книгу, однако света – даровитости – в текстах больше, чем тьмы – серости. Подбор неплохой, ответственный, по-серьёзному попрекнуть составителей, по всей видимости, не в чем, если не придираться к мелочам. Не будем!

Ясно увиделось: проступающие сквозь многие строки три времени русской жизни ХХ и нынешнего веков – время буйства оптимизма, чуть ли не былинной доблести:

Куда бы гневно ни кидала

Меня нещадная судьба,

Душа в скитаниях не знала

Слепой покорности раба.

Несусь, мечтою увлечённый,

К желанным сердцу берегам

И, к бурям жизни приучённый,

Ладьёй проворной правлю сам…

(Александр Балин, 1919)

Разгляделось время самокопаний, сомнений, если хотите, вериг, избранных добровольно или предложенных – всученных? – Судьбой:

В душе с рожденья два начала.

Добра начало. Зла начало.

Кто в этой победит борьбе?

Душа, ты мучилась. Молчала.

На мир взирала одичало.

И без конца тебя качало.

И было страшно здесь тебе.

…О, эта двойственность всемногих –

Два ожиданья… Две дороги.

Два направления в пути.

Ты перед дьяволом и… Богом

Как перед дверью на пороге.

Так будь решительным и строгим.

Решай – куда тебе идти!..

(Виктор Соколов, 1980-е годы)

И лёгкими, ещё слабо развитыми крылышками взмахивает время оторопи, но и нередкого протеста, а то и литературного хулиганства, озорства, причины которых, возможно, в отчаянии художника перед неумолимостью Бытия:

Вся в плевках,

в окурках остановка.

Я стесняюсь собственных детей.

Мне за взрослых стало вдруг неловко –

Невозможно понимать людей.

…Дочка затянулась сигаретой,

Что ей не хватает в жизни этой?

(Анна Рандина, 2000-е годы)

Возможно, спросите: а пример про хулиганство, озорство? Пожалуйста: в трёх томах да не найти смельчака!

Я не люблю мужчин, которых я люблю.

Они чуть-чуть подлей, чем остальные.

Мне врут, а я их, в сущности, терплю –

На грошик дела, да слова пустые…

(Марина Шамсутдинова, 2000-е годы)

Нет-нет, конечно же, это не хулиганство. Знаете, встречаешь хорошие стихи – хочется перечесть и кому-нибудь сказать о них. Вот, воспользовался случаем.

Однако – к делу. Сразу оговоримся: три времени – несомненно, условность, фигуральность, призванная упорядочить собственные впечатления от прочитанного и познанного со страниц. А хорошая литература, полагаем, – явление многослойное, многокрасочное, многовекторное; хорошая литература обычно не вмещается в своё время, но и в другом времени ей бывает тесно, неприютно, одиноко. Возможно, ей не хочется быть во времени, то есть в рамках, в тисках правил, установлений, предрассудков, суесловий, возгосподствовавшей идеологии. Она – как облака: высоко и в движении всегда, даже если внизу ни единый листик не шелохнётся. А облака как живут? Где захотят – прольются дождём, вспоят нивы жизни, потом – снова к высям. Да, несомненно, в книгах «Поэзия» и «Проза» собрана, в сущности, неплохая литература, есть, думаем, даже шедевры. Очевидно, что составители старались отразить через представленные и тексты, и имена, и судьбы переменчивость эпох, вкусов, пристрастий, вообще развитие человека, в том числе неизбывное влечение художника, в частности художника слова, как подметил Валентин Распутин в очерке «Иркутск с нами»: во всякое время в укреплении жизни ступить вперёд; и здесь же сказано: не допустить упадка – значит подпереть старое новым.

В обеих книгах и встречаем эти разнообразные подпорки, позволяющие развиваться литературе, писателям, творческим артелям. Молодые учились и учатся у более зрелых, именитых авторов; те и другие осваивали и осваивают передовые (может, правильнее – новые) или вечные (но, надеемся, не ветхие) темы, бывали и бывают изобретательны или консервативны в сюжетах, легки или строги в плетениях узоров из слов и образов. Традиция и новаторство (новшество) – в едином потоке Времени и Судьбы. И всё бы оно хорошо, однако нет-нет да призадумаешься: а кто же читатель?

Среди «Автографов писателей» повстречались строки, которые насторожили, обеспокоили:

Я останусь в долгу

у великой российской словесности.

А она этот долг не заметит –

у ней до фига

и долгов, и шелков,

и трагедий, и драм, и безвестности.

Но плывёт сквозь века её флот,

и вдали не видны берега.

Я бы мог, я б хотел

к несказанному или несказанному

небывалое что-то добавить

или скрижаль.

И она позволяет

со словом играть безнаказанно.

Только вот проигравших

ей, в сущности, вовсе не жаль.

(Олег Кузьминский, 1990–2000 годы)

Похоже, не в бровь, а в глаз: она позволяет и – кто из нас, литераторов, не знает – ей, в сущности, вовсе не жаль. Действительно, какие из представленных в двух томах текстов будут нужны, кто станет их читателем, ценителем или, если хотите, оценщиком? Чему так и остаться на веки вечные на страницах этих томов, а чему шагнуть на иные страницы-дороги? Для кого обложка сия – уже надгробие, а для кого обе они – два крыла: захочу – взмахну и полечу, а захочу – посижу ещё немножко, силёнок подкапливая?

Но всё же, всё же: надеемся и уповаем – читатели будут, из воздуха ли явятся, как привидения, или время в муках породит их всамделишными. Надеемся и уповаем – найдутся ценители и оценщики. Надеемся и уповаем – оба тома станут территорией – а в чём-то или в ком-то terra incognita – для исследований литературоведов, другого учёного люда, а также лучших друзей писателей – критиков. Неспроста составители сообщили, что издание… адресовано культурологам, исследователям литературы, критикам, студентам-филологам. Подчеркнём – критикам! Несомненно, нужны новые Тендитники и Трушкины, не говорим, затаивая дыхание, – Белинские и Писаревы. Литераторы хотят получить оценку, как прилежный ученик, тянущий руку; они хотят почувствовать свою причастность к жизни России и своими литературными трудами послужить ей, чтобы всем нам – опять-таки! – не допустить упадка.

Впрочем, пока живём – живём, и нечего раскисать! Правильно?

* * *

Что же первый том, к которому захотелось присмотреться зорче? Он, собственно, и есть юбилейный, иркутский, он так и называется – «Слово о городе». Составители ясно и однозначно информируют нас в ремарке: в сборник включены произведения иркутских писателей, посвящённые родному городу. Написанные в разные годы, они рассказывают об истории Иркутска, событиях, происходивших в его культурной и общественной жизни, судьбах иркутян. Издание посвящается 350-летию Иркутска. Однако о городе, о самом Иркутске, – маловато; и в первой части, беллетристической, мемуарной, публицистической, – как, помогайте, точнее? – маловато, и во второй, исключительно поэтической, маловато. Везде и маловато, и даже скупо. Обо всём о разном – помаленьку, разношёрстно, порой пёстро и сбивчиво. Довеском тут и там – о непростых путях-перепутьях иркутской литературы, но тех, далёких-далёких, эпох; видимо, к 80-летию писательской организации. А современность? Кто задумывался, исследовал, почему в Иркутске три писательские организации? Когда-то была одна, единая. Что развело людей, что озлобило друг против друга?

В томе незначительное число новых, свежих текстов, рассказов о современной, такой необыкновенной, чертовски интересной своими противоречиями и устремлениями жизни. Нет ни слова о прекрасном фестивале русской духовности и культуры «Сияние России» (или коротенько упомянули? покажите, где), о наших выдающихся земляках – Денисе Мацуеве, Александре Сокурове, Леониде Гайдае, о многих других интересных личностях искусства, литературы, науки, бизнеса, менеджмента. А о деятельности Валентина Распутина, Марка Сергеева, Ростислава Филиппова, Алексея Фатьянова, Анатолия Стрельцова, Михаила Корнева, Галины Солуяновой нельзя было рассказать? Список можно и нужно продолжить – у нас столько замечательных людей! Почти что нет во всём томе историй, о которых ты не слышал раньше, о которых не читал в великолепных изданиях дворянской России или советской эпохи, а также 90-х, 2000-х годов. Не отражены в книге новые исследования по истории города. Или их совсем нет? Также нет ничего нового (или даже совершенно ничего) и о жизни писательских организаций: какие книги издают нынче, о чём спорят, чего опасаются, кого хвалят, кого ругают, вообще – чем дышат.

О старом Иркутске – хотя и хрестоматийно, но однообразно от автора к автору: купцы, меценаты, ссыльные, каторга, произвол властей, острог, сказочные богатства, Кяхта, деревянное зодчество, – назовите ещё темы?

Некоторые статьи напоминают путеводители, рекламные проспекты, лекции, параграфы из школьных учебников.

«Рост интересов сибирского читателя, развитие его вкусов и художественных увлечений были крайне разнохарактерны, они зависели от местных общественно-культурных событий, но в первую очередь тесно связывались с интересами общерусского читателя…» (Гавриил Кунгуров, из книги «Сибирь и литература»).

«Многие годы отданы углубленному изучению историко-литературного процесса в Сибири. В 1970 году была защищена докторская диссертация на тему: «Пути развития литературного движения Сибири (1900–1932 гг.)». За последние два десятилетия опубликовано было несколько книг на ту же тему…» (Василий Трушкин, «Временем проверяя себя»).

Наверное, достаточно цитат: не хотим прослыть занудами, утомить читателей. На страницах тома всевластие прозаичных, в лучшем случае этнографического, учебного, дидактического, рекламного (только что не зазывающего открыто на иркутскую старину, на сибирские изюминки), информационного и бог весть какого ещё толка и окраса текстов абсолютно занудного характера. Составители словно бы сговорились обкормить нас, читателей, этой мертвечиной. Не о городе любимом и живом писано и пропечатано, не о людях, родившихся, радовавшихся, горевавших и умерших в родном городе, не о жизни и судьбе, а – словно бы о музейных экспонатах. Составители перетряхнули архивный, печатный тлен – долго откашливаться нам.

Однако надо быть справедливыми и сказать, что встречаются и добротные, полезные для вдумчивого читателя тексты. Некоторые – будто вскрик, и чувствуешь – жизнью пахнуло, неподдельной горечью. На страницах Франца Таурина – жизнь: движение, противоречия его эпохи, судьбы. Понятно, приукрашивал действительность, неуклонно с обозом писателей следуя методу соцреализма, но видно, что с верой и любовью жил человек, потому и в строках – пульс, жар, порой запальчивость, но благородная, из души вырывается. Симпатична в статье «В минуту поздних сожалений» хозяйственная взыскательность Анатолия Шастина. Видел человек неустройства и несообразности иркутской жизни – писал открыто, и чиновникам напрямки говорил. Стоящий мемуарный материал у Валентины Мариной – «Мой сталинский век». Строгое, человечное, бережное отношение к фактам. «Такие вот картинки прошлой жизни, – итожит автор. – Стоит оглянуться на них. Чтобы лучше понять и оценить сегодняшний день». Несомненно! Чего и ждали от первого тома. Хочется понять: кто и что мы теперь? Куда идём, куда ведём?

Огорчила и озадачила концовка беллетристического раздела. Это длинное интервью, данное в 1990 году, как написано, альманаху «Голос» бывшим редактором альманаха «Ангара» Юрием Самсоновым, о том, как он спасал альманах от нападок и произвола властей в 1965–1967 годах. Несомненно, честь и хвала Юрию Степановичу Самсонову, помним, любим его, но том, позвольте напомнить, посвящён 350-летию великого сибирского города, он так и называется – «Слово о городе», а нам предложен изрядного объёма текст, повествующий о многом и многом, несомненно, важном для нас, но, к сожалению, не о городе. Этот любопытный и достойный материал наверняка вписался бы в книгу, посвящённую истории писательских организаций, издательств, журналистики Иркутска. Или куда-нибудь в серёдочку его, что ли, нужно было поместить.

Если уж так мало современные и не очень современные литераторы рассказывают об Иркутске, может быть, следовало было присмотреться к другим текстам, к другим авторам? Например, можно было дать пару кусков из воспоминаний о жизни Иркутска Николая Салацкого – одного из блестящих градоначальников иркутских советской эпохи («О былом как было»). Наверное, не были бы лишними строки из книги Юрия Ножикова «Я это видел, или Жизнь российского губернатора, рассказанная им самим». Два-три крохотных отрывочка из нашего незабвенного протопопа Аввакума украсили бы том-дом, может быть, его фасад. Помните, как он восхищался природными богатствами нашего края, Ангарой, Байкалом: а всё то… наделано для человеков, чтоб, успокояся, хвалу Богу воздавал?..

Но – помним, помним ремарку: в сборник включены произведения иркутских писателей, посвящённые родному городу. Хорошо, хорошо, давайте присмотримся к писателям. Разве помешало бы взыскующее публицистическое слово нашего славного поэта Василия Козлова, однажды заметочкой опубликованное в журнале «Сибирь», о надписях-рекламах по городу, об этих нравственных химерах, уродцах, отражающих убожество толпы, обывательскую ретивость некоторого предприимчивого народца («Последний оплот. О языке рекламы», «Сибирь», 2006)? Почему-то – ещё позволим себе пример – не предложены читающей публике материалы добросовестнейшего исторического писателя Сибири Олега Слободчикова. Работая над своими эпопеями («Русь заморская», «Похабовы» и др.), он скопил немало оригинальных, живых сведений об Иркутске, о сибирской старине. Материалы хотя и архивные, отчасти книжные, но свежие, новые, острые. Можно ещё вспомнить пять-шесть забытых составителями знаковых для Прибайкалья писательских, литературных имён, которые сказали своё слово об Иркутске, оставили нам воспоминания о своём родном городе, о своём служении ему, о своей тревоге за него, терзаемого, обделённого.

А сколько интереснейших материалов появилось в последние годы в областных газетах – в нашей доброй старушке «Восточке», в ершистых «Байкальских вестях», в официозно-томной «Областной газете»! И так далее и так далее. Писатели писали! Так куда же смотрели составители тома, почему их тянет исключительно в книгохранилища, к музейным экспонатам?

Но!

«Удивительно и невыразимо чувство родины… Какую светлую радость и какую сладчайшую тоску дарит оно, навещая нас то ли в часы разлуки, то ли в счастливый час проникновенности и отзвука! И человек, который в обычной жизни слышит мало и видит недалеко, волшебным образом получает в этот час предельный слух и зрение, позволяющие ему опускаться в самые заповедные дали, в глухие глубины истории родной земли…»

Да, конечно, это Валентин Распутин, он тоже в первом томе. Возможно, одного его очерка «Иркутск с нами» и десять – двенадцать взыскательно отобранных материалов других авторов, в том числе из тех, что напечатаны в первом томе, и достаточно было бы, чтобы передать наше общее большое чувство к Иркутску: Ты с нами, мы с тобой, наш любимый город! – отметиться перед ним в его нешуточно юбилейную годину, рассказать о давнопрошедшей, но по-прежнему волнующей нас жизни писательского содружества.

Будем надеяться: наступят лучшие времена. И далее, из него же, из Валентина Распутина: но и в худшие, и в лучшие каким-то вседержительным оком, тревожным и внимательным, всматривается Иркутск в нас: какие бы вы ни были, все вы мои… Этим оберегом и вздохнём утешенно: Иркутск с нами.

Конечно, с нами. Просто, но насколько вдохновенно сказано.

«Иркутск. Бег времени. Слово о городе» – название, наверное, хорошее, из Анны Ахматовой. Её книга «Бег времени» была запрещена властями. А начиналась она, позвольте напомнить, такими словами:

Что война, что чума – конец им виден скорый,

Им приговор почти произнесён.

Но кто нас защитит от ужаса, который

Был бегом времени когда-то наречён?

(10 июня 1961, Комарово)

А кто во времени? Конечно, люди, люди со своими пристрастиями, делами, устремлениями. Но куда бежим, почему бежим, нередко сами себя погоняя? Произносим слово о городе на бегу, абы как, суматошливо, отмахиваясь от глубокого, взыскательного разбора, от любования, наконец? Некогда подумать, перевести дух и сказать так, как надо?

Несомненно, нужны новые исторические изыскания, нужны новые тексты об Иркутске, тексты, преисполненные реальной, осязаемой, деятельностной жизнью, не академическими, что ли, переживаниями, чтобы бег времени, переменчивость жизни, перемены в ней не становились для нас только ужасом.

Может быть, составителям нужно было попристальнее присмотреться к известной книге «Иркутск. Три века. Страницы жизни» (страницы жизни, – как это важно!), изданной в 1986 году. Помните разделы из неё: «Острог Иркутский ставлю», «От Енисея до Америки», «Опорный град державы», «Двадцатый век ещё лежал в пелёнках», «И мы растём, как вырастает идущий к пристани корабль», «Сибирь стояла под Москвой», «Пришло дыхание второе»? Вспомнили? Насладились? Только одни эти превосходнейшие наименования выявляют великую гордость за родной город, за нашу родовую сибирскую землю, великую любовь к ним. А пересмотрите-ка на досуге тексты из этой книги. Ещё, казалось бы, царствовала воинствующая идеология, однако сколько гордости у составителя – Марка Давидовича Сергеева – за достижения той, стародавней, дворянской Сибири! В разделе «Опорный град державы» он любовно сообщает:

1806. Начата постройка больничного дома на сто кроватей Н.С. Чупаловым, открыт 12 декабря 1807 г.

1807. Издана в Иркутске первая книга.

1808. Российско-Американской компании разрешено учредить заселения свои на о. Сахалин.

1839. В Иркутске открыта первая частная публичная библиотека М.А. Болдаковым.

1843. Начало добычи золота на Ленских приисках.

1849. В Иркутске открыт театр.

1858. 8 мая открыта главная контора Амурской компании.

Разумеется, довольно. Вы почувствовали эпоху?

Конечно, конечно, помним ремарки: издание носит информационно-справочный характер; в сборник включены произведения иркутских писателей, посвящённые родному городу. Правильные пояснения, но – какого действия? И каков итог этого действия?

* * *

Поэтический раздел первого тома гораздо удачнее, интереснее. С первых строк, после убийственно длинного, незадачливо угодившего не туда, куда надо было, интервью, наконец-то, оказываешься именно в Иркутске:

Смеркается, и август на исходе,

и близко время, право, золотое…

Настанет осень, съедутся студенты,

и их жилища яркими огнями

закружатся в весёлом хороводе,

даря тепло и жизнь студёной ночи.

А улицей пройти в такую пору –

мелькают лица и не счесть улыбок,

не встреченных до этого, быть может,

но всё ж знакомых, нужных мне, иркутских…

(Геннадий Аксаментов, «Город»)

Правильно, спасибо, Геннадий Васильевич: нужных мне, иркутских! Нужных, несомненно, всем нам.

С первых же строк начался, наконец-то, разговор писателей – поэтов – о родном городе.

Прежде всего: в разделе много пейзажной, рисовальной лирики. Много-то оно бы и ничего, да однообразие, однолинейность притупляют восприятие, когда переходишь от поэта к поэту. Словно бы если не скажешь о Байкале, Ангаре, Иркуте, тайге, сосне, кедре, омуле, нерпе, ягодах, диком звере, грибах, покосах, рыбалке, о других бессчётных приметах нашей любимицы Сибири, тешащего наши сердца сибирского житья-бытья, то про Иркутск, про Сибирь будет непонятно, неполно, неубедительно, – так, что ли? Мало в стихах людей, судеб, событий, в том числе исторических, в особенности современных. Мало, очень, очень мало самого его, юбиляра нашего славного. Не вдохновляет город? Понимаем, понимаем: пишу, чем живу. Но ежели, милостивые государи и государыни, снаряжаем стихотворчеством юбилейный том, то давайте не забывать о виновнике торжества. Для других стихов – другие книги и сборники. Верно? Заявлено же: включаем в том… произведения… посвящённые родному городу. Или слово посвящённые нужно растолковывать?

Но Иркутск, слава Богу, всё же прозвучал. Конечно, прозвучал. Порой великолепно, искристо, полнозвучно. Ведь 80 славных наших поэтов населили первый том-дом. И по швам сие поэтическое общежитие, кажется, не затрещало, как-то выстояло.

Где-то, простосердечно принимая жизнь и Судьбу, слово об Иркутске прозвучало неподражаемо торжественно, звонко:

Здравствуй, улица Большая!

По тебе шагаю я.

Светит, сердце утишая,

Церковь Спасская моя.

Кружится снег над белым городом,

Над суетою городской.

Ангарский мост пушистым воротом

Висит над зимнею рекой.

Вижу Тихвинскую площадь,

Вижу строгий Белый дом.

Каждый камушек на ощупь

Знаю в городе моём…

(Владимир Скиф, «Песня об Иркутске»)

А где-то, разгребая – подчас бесцельно, но самозабвенно, – каменья канунов и канонов, поэтам пропелось поистине минорно и скорбно:

Мой грустный город, мы одной породы:

ты мой отец, а я – твой грустный сын.

Цветут картофельные огороды,

льнёт к площадям бензиновая синь…

Я перерос твои дома и трубы,

но, о полынной не забыв пыльце,

на грязь дворов молящиеся губы

неугасимо рдеют на лице.

…Мне ни за что не есть чужого хлеба:

уйдя совсем, я сразу же вернусь

и на твоё задымленное небо,

как старовер на скит, перекрещусь.

(Анатолий Змиевский, «Мой грустный город, мы одной породы…»)

Вот видите как оно: есть же что сказать и пропеть о родном городе современному литератору-трубадуру!

Но давайте серьёзно: Иркутск – наша судьба. Наша беда и выручка. Он плохой и хороший. Он отец нам и отчим. Он пьяный и трезвый. Он умный и глупый. Он золотой и серый. Он скромный и беспардонный. Он святой и грешный. Мы его любим и клянём. Несомненно, Иркутск удивительно живой город, очеловеченный в нашем восприятии. Его подчас разящие противоречия и несообразности, но и устойные, вековые добродетели и достижения замысловато перевиваются, огорчая или радуя, озадачивая или окрыляя, отталкивая или же привлекая:

Да, не всякий вспомнит русский,

За что Господу хвала.

Духов день. Звонят в Иркутске

Всех церквей колокола…

(Татьяна Миронова, «У Спасской церкви»)

Я в плечо его плакал, за охапку рублей

я прочёл в кабаках его книжки Рабле;

на последний червонец, с предпоследней треской,

я в кафушках его пропитался тоской –

и качает меня, и несёт в никуда

заводская бурда, городская беда…

(Анатолий Кобенков, «Я люблю этот город, потому что люблю…»)

Кто-то тебя называет сибирской столицей,

Серединой земли и туристской Меккой…

А мне не гордиться, мне бы к тебе прислониться,

Город мой, как человек к человеку…

(Сергей Корбут, «Кто-то тебя называет сибирской столицей…»)

Иркутск, мой учитель, спаситель и брат,

Будь свят неизменно, вовеки будь свят!

(Татьяна Назарова, «Ода Иркутску»)

Плывут и плывут прибайкальские шири,

Саянские горы синеют вдали.

Нас встретит столица таёжной Сибири –

Любимый Иркутск – середина земли…

(Марк Сергеев, «Иркутск – середина земли»)

Всё течёт. А в Ангаре зелёной

Город сам себя не узнаёт.

И ушедшим солнцем ослеплённый,

Мыкается в небе самолёт…

(Георгий Эдельман, «Иркутск»)

Не улочка – скорее рана, шрам…

На мраморных ступенях телеграфа

Я вижу в осени иркутской некий шарм

Высокого, но спившегося графа…

(Анатолий Кобенков, «Не улочка – скорее рана, шрам…»)

…Был город днём продымленным и грязным,

А что теперь случилось – не пойму…

(Юрий Аксаментов, «Блистал Иркутск над гладью Ангары…»)

Почему над Иркутском бушуют невзгоды?

Здесь почти как в Бермудах – опасно летать.

Хоть целебны Байкала чистейшие воды,

Но здоровье и жизнь как в тисках непогоды,

И злой рок подгоняет быстрей умирать…

(Виктор Бронштейн, «Памяти А.В. Колчака»)

Прямые тополя. Звезда. Кривые клёны.

Родных до слёз земли и неба по клочку.

Пред родиной стою коленопреклонённый,

Молясь на нищету заборов и лачуг…

(Анатолий Змиевский, «Прямые тополя. Звезда. Кривые клёны…»)

Разгар весны. Потеет населенье,

всё той же рыбой тычась в тот же лёд.

Здесь пьяницы бормочут за углом

и бродят неопрятные солдаты,

и рвётся к небу хохот из палаты,

где сумасшедший бреется стеклом…

(Анатолий Змиевский, «Иркутск пасхальный»)

Проникаю несуетным взглядом

В тот Иркутск, где не будет меня…

С нестареющей церковью рядом

Пробегают трамваи, звеня.

А над ней, в поднебесье взмывая,

Как в былые, мои, времена,

Мельтешит голубиная стая –

Слава богу, сыта и вольна…

(Сергей Иоффе, «Проникаю несуетным взглядом…»)

Смотрите: кажется, получилась маленькая поэма, слепилось коллективное я об Иркутске в хоре отточенных голосов, преодолевших годы и расстояния, через страницы под одной обложкой духовно слитых вместе восторгом и отчаянием, надеждой и погибелью, – жизнью как она есть. И вчитываясь в строки о нём, и всматриваясь в него наяву, и вспоминая сны о нём, понимаешь: Иркутск – совершенно невозможный город. О том и пропели нам, как каждому смоглось, поэты – чувствоведы и провидцы человечества.

Но снова повторяю: мало, мало стихов об Иркутске. Мало и плохих, и хороших, и разных, и не очень разных. А что, можете спросить, тебе, собственно говоря, ещё надобно, старче? Могу ответить: мне нужно больше жизни – движений, звуков, запахов, шёпотов, криков, глаз, восторгов, ненависти, огня, воды, золота, тлена, красоты, уродства – всего-всего изо всех вселенных под названием человеки – твари Божьи. Той жизни, в которой любовь и ненависть, наивность и мудрость, святость и грех, непогода и погожесть, вечность и миг – всяческое и всевозможное и даже невозможное повиты и повенчаны Судьбой.

Какое крепкое искусство

Пилить лихие кружева!

В старинном городе Иркутске

Улыбка Мастера жива.

(Владимир Скиф, «Кто мастер этого карниза…»)

Так пожелаем Иркутску и всем нам, чтобы улыбка Мастера была жива на улицах и в домах, поколе жив Иркутск.

(2012)

Скифотворения о скифотворении

А что, Владимир Скиф нахулиганил, наскифотворничал в своей новой книге «Скифотворения» (Иркутск, 2014), и мы – туда же!

Он сотворил себя, чтобы посягнуть даже на само солнце:

Поймаю солнце,

как мотылька,

и засушу на память.

(1964)

И тогда же, девятнадцатилетним, он нам доходчиво разъяснил:

У каждой упавшей звезды

есть своя ёлка.

И в пятьдесят годков не успокоился, уча нас, растолковывая:

Мощнокрылое солнце,

как мельница,

машет крыльями лучей,

мелет звёздную муку,

а Господь

выпекает Вселенную.

(1995)

Он даже самого себя принялся учить – во вступительной части «Скифотворений» «Диалог с самим собой»:

– …Почему «Скифотворения»?

– В книге опубликованы не просто стихотворения, а мои стихотворения, творения Скифа, то есть скифотворения.

– Тогда это открытие нового жанра, что ли?

– Не совсем так. Это, конечно, стихи, а не проза, но это ещё и моя поэтическая лаборатория, где выпекались новые поэтические формы. Допустим, стихи с рифмами не в конце строки, а в начале… или стихи, где по звучанию совпадает концовка предыдущей строки с началом следующей… или стихи со сквозным прорифмовыванием… Правда, стихи такого порядка писали и другие поэты, допустим, Борис Пастернак…

– А графическое стихотворение – это что такое?

– Графические стихи – не моё изобретение, такие стихи писали и другие поэты, например Андрей Вознесенский. У меня в книге их несколько. Сочинять или рисовать графические стихи не так-то просто…

– Теперь рассказывай про звуковые стихи. Как их понимать?

– Это стихи, в которых очень много близких по звучанию слов. Я как-то своему внуку Лёне прочёл подобные стихи, он тут же назвал их звуковичками… Как точны дети в языке!..

– Любопытно! А какова сверхзадача подобного творчества?

– А она обязательна – эта твоя сверхзадача?.. Мне всегда нравилось экспериментировать, искать что-то новое, неожиданное. Это было предельно интересно прежде всего мне самому. А если это станет интересно и читателю, то сверхзадача выполнена… Стихи живут своей, им подаренной жизнью…

Но вначале, перефразируя самого Владимира Скифа, – поэт живёт своей, ему подаренной жизнью. И этой жизнью он творит свою судьбу, а судьба помогает творить стихи, а стихи – судьбу. Круговорот круговоротов, движение движений, в которых даже –

Солнце выпало

из гнезда рассвета.

(1963)

А также –

И стол, и стулья безобразны

в своём немыслимом

спокойствии,

в своём железном средоточье

не подчиняться мне…

Они устали

и мне сказали: – Помолчи!

(1989)

И невозможно оспорить слова из «Диалога с самим собой»:

Наверно, в каждом поэте, в каждой книге живёт определённая тайна. Без тайны и таинственности нет поэзии. Вся поэзия – это великая тайна.

Владимир Скиф не простой человек и не простой поэт. Недаром, видимо, он время от времени может позволить себе сказать:

Сижу на вражеском пиру

или на дружеской пирушке?!

Мои собратья по перу,

наполним ядом наши кружки!

Или – ещё крепче:

От моего дома

во все стороны

расходятся

тернистые пути.

Иду по терниям,

несу венок терновый,

колючки мне царапают лицо.

За что? За что?

За опиум рассвета.

За что? За что?

За опус на столе.

За что? За что?

За вихри поцелуев.

За что? За что?

За музыку души…

Да, жди от людей, что они поблагодарят тебя за творчество! А если ты ещё и счастлив, поэт!

О нём невозможно сказать: он вот такой человек или вот такой он поэт. Он – тайна. Он тайна даже, кажется, для самого себя:

Ищу кого-то,

входит кто-то…

Но этот

кто-то

был не тот.

Он всюду ищет

не кого-то

и не находит никого.

Кого-то, кто-то, не тот, а кто – тот? Может быть, отгадка здесь:

Вчера колибри

маленький

разбился:

ему какой-то

попугай-завистник

осенней ночью

крылья подменил…

Попугай-завистник – хотя и ещё одна загадка, но мы всецело переходим на сторону поэта, потому что поэты так ранимы, потому что они живут музыкой души.

Его путь по жизни в литературе – путь преодолений, разочарований, но и восторгов, которые неизменно у творческого человека связаны с открытиями, озарениями, читательской благодарностью, вниманием. Об этом ясно и ярко, а порой яростно рассказала нам книга «Скифотворения».

И юношей восемнадцати-двадцатилетним –

Меня удивило,

что ты

не боишься времени.

А я тороплюсь жить…

Потом, уже будучи поэтом многолетним, –

Небо тонет во мне,

я тону в небесах.

Небо тучи-стада

гонит через меня,

Я отару стихов

через небо гоню…

Он не сдаётся и не сдаёт её, поэзию свою, да и всю поэзию в целом, хотя сколь неверна её планида:

Ты где,

поэт? Ты Богом зван…

И вот явился

графоман…

А где

Воспевший

Красоту?

Ату его!

Ату!

Ату!

(1973)

Книга «Скифотворения» чем особо ценна и увлекательна, что охватывает творчество Владимира Скифа с восемнадцатилетнего возраста, с 1963 года, по 1995-й, а также немножко захватила 2011-й, когда поэту уже шестьдесят шесть. Почти пятьдесят лет творчества! И в его поэтической лаборатории выпекались не только новые поэтические формы, но и выпекался он сам как человек и поэт.

И – что выпеклось?

Из юноши с поэтической душой, каковых миллионы вокруг нас, выработался в ежедневных трудах и треволнениях оригинальный русский поэт Сибири. Он почувствовал в двадцать три, что что-то такое особенное, не общего порядка должно с ним статься:

Пророчьте мне, Главкомы,

заголовки –

вы будете меня короновать!

И краны, словно жертвы

на закланье,

для памятника камни понесут…

(«Запрещённые стихи», 1968)

Конечно, написано не без озорства и молодечества, и стихи эти, похоже, в 1968 году не печатались, потому что далее такие слова:

Ко мне придёт однажды

Вознесенский,

предложит с денег

Ленина убрать,

и вместе с ним мы новую валюту,

как лучшие стихи, изобретём…

Но он, главное, не ошибся в своих ощущениях: стихи, поэзия, литература станут Судьбой его. И ничто не может быть препятствием, закавыкой, от кого бы они ни исходили. Потому что –

Из ниток дождя

мне сшили

смирительную рубашку.

А я – громоотвод.

Стихи молодого Владимира Скифа – поэзия. Поэзия заразительная, дерзкая, опаляющая, и по форме и по содержанию она нередко такая, чтоб совестью светиться. Или –

…чтоб Пушкина вовеки

не забывали

русские сердца.

Это написано уже на исходе молодости, в 80-м, когда начало происходить и с годами благодатно расширяться, такое явление-проявление, как –

…и у меня наутро получился

Мой самый необузданный сонет!

А вот это написано несколько раньше 80-го:

Я записался

добровольцем –

расстреливать

себя

ночами.

Ей-богу, необузданный!

Молодая поэзия Владимира Скифа редко издаётся. А жаль!

Жаль, что заносит пылью времени многие и многие блестящие строки. Хочется ещё цитировать и, к примеру, привести – и непременно записать их в свой дневник – вот такие словесные фейерверки, празднества:

Тишина обрывалась,

как тонкая нить,

я связывал её

губами.

Это были

узелки

памяти.

Или – такие:

Небо ранено,

раны зияют, не заживая.

А вы говорите:

звёзды!

А вот, друзья поэзии и поэтов, ещё лучше, ещё роскошнее:

Я жду ещё, я верю

в добродетель.

Обманутый,

обману удивлён.

Ещё на что-то доброе

надеясь,

я ухожу

с последним кораблём.

(1967)

Ну да полноте!

Боимся, что потом кто-нибудь будет откапывать эти залежи поэтических блёсток, счищать с них пыль, а она, зараза, въедучая, и, чего доброго, этак как-нибудь неосмотрительно поцарапает или что-нибудь оставит без внимания – да смахнёт в общую кучу.

В его стихах много страхов, но они происходят не оттого, что жизни боязно, а оттого, что сделаем что-то не так – и жизнь наша личная и вокруг станет беднее, бледнее.

…А утром дети

во «Вторчермет»

сдают металлолом:

истрёпанные фразы,

ржавые сюжеты

и тонкое крыло

Экзюпери.

Да, да: и тонкое крыло Экзюпери можем выбросить, потому что стереотипно-обыденно подумаем: «А, собственно, куда его, на что оно нам?» Но поэт верит, что –

Мы все

под боком…

Мы все –

под Богом.

А потому сущности своей, сущности борца, он не изменяет, как бы с ним не обошлись люди:

Ах, странный случай –

я попал

под пресс пера.

О, пресса!

Шинкуют шинами

автобусы

тела газет, лицо асфальта.

Прочтите резолюцию

тупого властелина,

он отказал мне

в праве – сострадать.

Тут всё же чувствуется слеза.

Однако через годы –

Хочу взреветь медведем разъярённым:

коль ты мой враг, не прячься за спиною!

Коль ты мой враг, открой своё лицо!

Но что же бережёт поэта, его юно-ранимую душу? Собственно, то же, что и всех нас, потому он и интересен нам как поэт:

Упадёт капля дождя

на моё село,

на тесовую крышу

моего дома,

стечёт

по жёлобу разлуки

к маминой руке…

То детская моя слеза

из времени упала.

У него много поразительно проникновенных строк о маме, отце, родном доме, детстве, селянах. В каком-нибудь внешне нечаянном полуторастрочье поэт может рассказать о щемящей и большой правде жизни и истории, которую некоторые отчаянные головы всё-то хотят пересказать по-своему, казуистически выхолостив, главное, из неё правду, правду жизни:

У дома

сидел старичок,

растирал

больную руку.

Этой рукой

он остановил

войну.

Минутами – отчаянно, но и протестующе:

О,

одиночество!

Так ли

Всемогуще

ты?

Однако одиночество зачастую и дар для поэта, потому что сосредоточенность становится просто-таки зверской: видишь не только глазами, но, что называется, шкурой, а потому могут проявиться такие глубинные мысли и чувства:

Обернусь на себя,

увижу

уходящего вдаль

одинокого

странника.

И свою жизнь переосмыслишь, будто перекатаешь её вместе с булыжниками:

Почему-то

у меня

и у моря

не стало

честных врагов

и милосердных друзей.

Это – вечное, это каждый из нас может спросить себя, но, конечно же, не каждый столь ярко может выразить, дерзновенно пройдясь по кромке глубокого парадокса-ямы. А в юности Владимир Скиф мог так воскликнуть, как, возможно, Маяковский:

Я – тоже мост,

вколоченный в планету,

несущий вечность

на спине.

И – жить охота, с хрустом и треском.

Но молодой поэтической натуре и не вызреть в изначальной своей сущности-даре, если растерять веру в людей, в добродетель, в высшую, если хотите, справедливость. Юный Владимир не сдался, не свильнул с выбранного пути – вызрел, пройдя через свои ад и рай самотворения, которое он, уже будучи Владимиром Скифом, обозначил в своей последней (конечно, конечно же, крайней!) книге как скифотворение (удачно, что в этом слове расширительный смысл: рассуждая и дознаваясь, можно столько всего охватить!), а потому и стихи, хотя и написанные давно, – какой-то новой симфоничности, нагущённые, как смола, свежими силами:

Человечество

не вымирает,

потому что

есть Отечество.

(1993; а годы-то ой какие не простые!)

Но что бы ни было – Владимир Скиф безнадежный жизнелюбец. Он трогателен в любовной лирике: в молодых летах мог, как ребёнок, попросить – позови ладони мои. Или в классическом, а потому несколько театральном духе воскликнуть:

Меня губили

Ваши губы,

я очень глупо

умирал.

Или же, как коршун, налететь на читателя с неким окончательным и бесповоротным итогом-выводом, будто уже целую, целую жизнь отмахал:

…Душою искалеченной

тебя не позабыть.

(1969)

Но поэт если не философ, то это не совсем поэт или даже совсем не поэт. А потому в спокойно-мерном тоне до нас доносится:

Верность. Неверие –

всё переплелось, как струи дождя.

И возможно, в который раз – ремонт души начну с рассветом. А дальше – снова, снова она – любовь. И с верой. И с надеждой. И – с поступком:

Ресницы любимой

барьер

и

я

иду

стреляться

на дуэли

за всех

на свете

оскорблённых

женщин

(1972; знаки препинания, к слову, отсутствуют; быть может, потому, чтобы ничто не мешало поступку. Шутим!)

Поэт-философ неизменно большой шутник, а то и ёра. Даже про любовь – с издёвочкой:

Розга твоего взгляда

сечёт моё сердце.

День ото дня

я приветствую

всё новые шрамы,

всё новые рубцы.

Как вкусно пахнет

свежая кровь!

Как ярко алеет на снегу

моё сердце!..

Но и любовь может ответить, при этом не забыв о каждом знаке препинания:

Мой телефон

молчит сегодня,

в нём пир молчанья.

Этот пир

устроен тобою,

чтобы я

молча

задохнулся в себе.

И как повершение, и как благодарность и одновременно покорность Судьбе – зазвучал на весь белый свет, для всего честного народа гимн, с посвящением, редкостным в любовной лирике своей хотя и сугубо интимной, но окрылённой распахнутостью, – «Женечке»:

Я этой осенью верен тебе

Я этой осенью вверен тебе

Я этой осенью нужен тебе

Я этой осенью мужем к тебе

Я в этой осени соло с трубой

Я в этой осени полон тобой

Я в этой осени встречен тобой

Я в этой осени вечен с тобой

Вот тут бы мы здорово удивились и, кто знает, не заругались бы, встреть хотя бы одну-единственную козявочку-запятую! Здесь поёт душа поэта; а душа живёт по своим, маловедомым нами законам.

Но, однако, вернёмся, так сказать, к теоретическим аспектам темы жизнелюбия и самого Владимира Скифа, и, соответственно, его стихов: что-то ещё из существенного мы не сказали, потому что с радостью сам поэт воскликнул:

Я понимаю

суть существованья!

Но в чём же суть? Не в этом ли? –

Крылья

мешали мне спать,

и я вставал в полночь,

чтобы извлечь из них перо.

Ночь сползала

по стенам

на серебряный поднос утра.

Стихи не получались.

А рядом, за перегородкой,

у счастливых соседей, смеялся

маленький Пушкин.

Да, мы порой хотим ясно и определённо сказать: суть существования – в творчестве, в развитии, через что мы и можем творить-созидать свои миры и себя в них. Но если уж быть совсем точным и справедливым, прежде всего, к самому себе, то – не хочется, не хочется, и всё ты тут! знать, в чём суть существования. Пусть и она и оно будут загадкой в нашей жизни земной, чтобы мы не расслаблялись, не успокаивались, не засиживались на одном месте, а – искали, переживая, отчаиваясь, воспаряя.

Ноты жизнелюбия, жизнерадостности поют на разные голоса, как птицы, то там, то тут в его стихах, и в молодых, и не очень. В двадцать шесть он заявляет, почти что с вызовом:

Уйду бродячим псом

обнюхивать деревья,

хватать прохожих за штаны

и радовать мальчишек.

В тридцать:

Я пью зелёный чай,

выплёскиваю в горло

напиток обжигающий,

как солнце…

И – кажется,

что ночь необратима,

и пишется,

и думается всласть.

А в пятьдесят (или около этого) – похоже, что он – безнадёжно безнадёжный:

Перепутаю

Север с Югом,

перепутаю

утро с ночью,

потому что

открыл дорогу

в тёмном небе

длиною в жизнь.

Безнадёжно безнадёжный, конечно же, для греха уныния.

И если в период его поэтической зрелости и – её же – поэтической мужественности появляются такие стихи:

…И волка я нашёл в пустом логу

за дальней сопкой, за деревней,

еды принёс, он есть не стал,

он умирал в крови заката.

Прости меня, мой серый брат,

я – тоже волк, я – одинокий…

то они же, стихи его, думается, как предтечи больших, глубинных обобщений, в которых заложены и опыт ума, и опыт души:

Обкатаю камень,

как Демосфен,

во рту,

запущу в небо

и стану ждать

возвращенья,

но камень не вернётся.

Ожил Демосфен!

* * *

Мы не коснулись в своих записках лаборатории поэтических форм, ценностью которых, и по праву, гордится автор «Скифотворений». Чтобы правильно и достойно провести анализ этого весьма и специфически характерного и, подозреваем, характерного явления поэзии, нужны долгие годы работы с таким материалом. Мы же претендуем лишь на – относительное! – умение рецензента, а не лингвиста, словесника, литературоведа, тем более остепенённого. Совершенно справедливо в ремарке издателем обозначено, что книга рекомендуется преподавателям вузов, специалистам-словесникам, учителям русского языка и литературы, а потому надеемся, что таковые специалисты, несомненные энтузиасты и виртуозы своего дела, своей благородной профессии, выскажут взвешенные соображения о поэтических формах «Скифотворений»; а также хочется, чтобы и других сибирских авторов не проглядели.

И напоследок, с самой последней страницы, – рисунок-подношение от Владимира Скифа, как, допустим, граффити, предложенное нашему сердцу:

жизнь

прекрасна

и опасна

где сияние Христа

видит пред собою паства

у Соборного Креста

есть

в народе

ощущенье

в день

Святого

Рождества

паства

вымолит

прощенье

и останется

жива

Вспомнилось сейчас из книги, молоденьким Владимир Скиф как-то раз сказал:

Земля поражена

окаменевшей

молнией

границ.

Да, люди разделены, чудовищно несправедливо разделены. И если на какое-то время они тесно соединяются, то магнитом соединения нередко и всё чаще в последние десятилетия истории человечества оказывается очередная распря, а то и война, бойня, резня одичания и отупения. Воистину, жизнь прекрасна и опасна. Но когда паства вымолит прощенье, чтобы остаться живой, жить в радости и мире и в мире радости земной и вышней?

(2014)

Свет дневной есть слово книжное

Книга «Прошлое – будущему» (Иркутск, 2012) славного нашего библиографа, неутомимого исследователя и хранителя книжных богатств Сибири Надежды Васильевны Куликаускене, как сердечно и в то же время высоко отмечено в редакционном вступлении, – её прощальный поклон и наказ на будущее всем нам. Автор не дожила нескольких месяцев до выхода этой замечательной книги – нелёгкого, но любовного труда десятилетий, под обложками которой кропотливо, выверенно собраны материалы о светоче нашем триедином – познавательном, интеллектуальном, духовном – о книге (и рукописях), а также о тех безымянных или именитых людях, которые отыскивали, восстанавливали, берегли, лелеяли её и, как венец своих трудов, а то и жизни всей и как дар бесценный, передавали последующим поколениям.

Теперь они у нас.

С нами.

И нам передать их дальше.

В века, верится.

«Ум без книги аки птица спешена, – приводит Надежда Васильевна в качестве эпиграфа свои любимые слова из рукописного сборника XIV века. – Яко ж она возлетати не может, тако ж и ум не домыслится совершенна разума без книг. Свет дневной есть слово книжное…» Аж из XIV века, из яростного и тёмного – правильно? – Средневековья какого вдохновения и света слова! Не можем удержаться: божественна, божественна музыка мысли сей! Конечно, конечно же, мы помним, что век тот хотя и беспрерывных и кровавых княжеских распрей и свар, но и – поля Куликова с его бессмертными для наших сердец героями, светоносного Сергия Радонежского, роскошного Феофана Грека и ступившего уже Мастером в другой век Андрея Рублёва.

Землепроходцы, крестьяне, промысловики, торговцы, священники, служивые разных мастей, заселявшие на протяжении столетий Сибирь, вместе со скарбом, всевозможными пожитками и семенами везли с собой и книги, рукописи. И государство, к слову, не чуралось, как, к сожалению, ныне, книжного дела: закупки книг в Москве неизбывно и торовато осуществлял Сибирский приказ. По всей Сибири устраивались библиотеки, – и частные, и церковные, и государственные, и общественные. Одна из них, при Иркутской духовной семинарии, стала крупнейшим и ценнейшим хранилищем рукописей и книг в Сибири – к середине XIX века числом в 32 тысячи единиц, да к тому же на разных языках – на древних, европейских, восточных, старославянском и русском. Надежда Васильевна справедливо и, похоже, выстраданно замечает: «Долгое время Сибирь эпохи землепроходцев, крестьянских переселений… считалась страной бескнижной. Но миф об «исконной» бездуховности сибиряков постепенно развеивается…» И автор всю жизнь собирала и обнародовала материалы об интересе сибиряков к книгам, к духовному кормлению через них, с самоочевидной надеждой, что и нынешние, и последующие поколения будут достойны своих предков.

И книга, если можно так сказать, не оставалась в долгу перед сибиряком. Надежда Васильевна приводит любопытное высказывание первой и, несомненно, всевозможно одарённой сибирской писательницы Екатерины Авдеевой-Полевой (1789–1865), сестры известных литературных деятелей всероссийского размаха Н.А и К.А. Полевых, из её «Воспоминаний об Иркутске»: «Даже общая первоначальная образованность распространена в Иркутске больше, нежели во многих русских городах. Лучшим доказательством этого служит то, что нигде не видела я такой общей страсти читать. В Иркутске издавна были библиотеки почти у всех достаточных людей, и литературные новости получались там постоянно… Там любят литературу, искренно рассуждают о разных её явлениях и… не чужды никаких новостей европейских…» Ей-богу, такие слова нас, сибиряков, за душу берут!

В Иркутске на протяжении XVIII–XIX веков образовались огромные частные библиотеки, прежде всего купцов. Среди них самые известные – Старцевых, Щегориных, Саватеевых, Баженовых, Апрелкиных, Прянишниковых, Трапезниковых; и ещё можно вписать десятки именитых родов. Много, к примеру, говорили о библиотеке купца Степана Фёдоровича Дудоровского. Надежда Васильевна ссылается в своей книге на весьма занимательный отзыв о нём самом и его собрании; слова принадлежат известному сибирскому литератору Матвею Александрову: Степан Фёдорович «…и газеты, и книги, получаемые прямо из Питера, бережёт словно ассигнации, задушевному другу листочка не даёт… А сколько у него книг, ужас! Есть даже на иностранных диалектах. Сам говорит по-монгольски, по-бурятски, по-якутски, по-китайски и немецкие диалекты, кажись, понимает».

Вот так, братцы мои, купчина! Книги бережёт словно ассигнации, а какими и сколькими языками владеет – страсть! Тут уже не просто за душу берёт, тут ажно дух захватывает! Какие человечищи были, а?!

Отдельная глава в книге «Прошлое – будущему» – купцу Василию Николаевичу Баснину, под трогательным названием «С малолетства люблю чтение всего хорошего…». Его огромная для своего времени – около 5000 экземпляров книг, более 600 комплектов журналов, периодических изданий, в том числе газет, – библиотека не была замкнута на хозяина, она была щедро распахнута им для учёных, гимназистов, чиновников, разночинцев – для всех, что называется, алчущих света дневного. Он ассигнации если и берёг, то чтобы людям они приносили прибыток в их развитии и становлении. «Думается, – пишет Надежда Васильевна, – что из всех занятий В. Баснина библиотека являлась главным делом жизни. Именно во многом благодаря книге купец-самоучка стал образованным, с разносторонними интересами человеком, ценителем науки, литературы, искусства, музыки, театра». Вы понимаете: для купца, как говорили – миллионщика главное дело жизни – библиотека! И невольно задумываешься о нашем времени, о нашей жизни, в частности, о вкусах и пристрастиях нынешних миллионщиков. Нет-нет, ворчать, укорять, разоблачать, неистовствовать не надо. Кажется, без толку! Но нам всем здорово задуматься бы: что мы, кто мы, куда идём-бредём?

Книга «Прошлое – будущему» интересна вся. Не надо пересказывать книгу, тем более хорошую, – пожалуйста, найдите её, прочитайте! Какой бы раздел её ни взяли мы – явные и яркие свидетельства долголетних трудов Надежды Васильевны – собирательницы, хранительницы, берегини книжной.

Закончим свои заметки ещё одними любимыми Надеждой Васильевной словами, высветляющими её чаяния. В главе «Путевые записки преосвященного архиепископа Нила» она приводит выдержку из этих его записок вместе с таким эпиграфом: «Божественный промысел, призвавший меня на чреду пастырского служения, указал мне поприще деятельности в дальних окраинах обширного Отечества нашего. От берегов Волжских до Ангары и от Лены до Нерчи, Шилки, Онона и Аргуни был я странником и тружеником. К местностям сим относятся записки. Издавая их в свет, не восписую им хвалы и всю речь о них ограничиваю словами: librum lektor dedico – книгу читателю посвящаю».

Здесь легко прочитывается потаённая мысль автора книги «Прошлое – будущему»: книга, несомненно, посвящена читателю, о котором Надежда Васильевна всегда думала возвышенно, к которому относилась с доверием, верой. Неспроста своё предисловие она заканчивает выдержкой, относящейся к древней традиции переписчиков книг на Руси, которые в самом конце могли поместить вот такую приписочку: «…егда учнёте в сию книгу… смотрети, аще что узрите в ней моим забвением, или нерадением, или неведением пройдено, или пропущением букв, и не исправлено, прощения прошу – простите, а не кляните…»

Её последнее прости – читателям.

…Аще кто в вас искусен, сам да исправит, инех да научит… – заканчивает она предисловие, и слова, и многоточие которого звучат как напутствие нам: исправлять свои и ближних своих вольные и невольные погрешности.

Знаете что? Она жизнь посвятила нам, не только книги свои!

(2013)

Дорога судьбы Карлоса Баляна

Новая поэтическая книга Карлоса Баляна «Дорога судьбы» (Иркутск, 2013) о двуединой дороге его судьбы – сибирской и армянской. Несомненно: его сердце – там:

Армения! Спой песню мне,

Родную песню святых гор…

Его жизнь – здесь:

Там, в гранатовом сердце моём,

Много зёрен для целого мира.

Унесла меня жизнь далеко,

Щедро их разбросать попросила.

А потому пепелят душу вопросы:

…когда подарит крылья мне

Судьба в чужой и шумной стороне?

Карлос Балян – восточный эпический поэт. Эпическими становятся не потому, что хочется написать что-нибудь этакое масштабное, всеохватное, величаво-героическое, а потому, что Судьба призвала, если не сказать крепче – велела. И жизнь так сложилась, что сердце – в надрыве:

Я – человек, и я – поэт – не золота прошу.

Прошёл я по дорогам мук, не потеряв себя…

Эпический поэт кровеносно и нервно с народом в узле:

Доживу ль до поры самому увидать,

Как единый порыв соберёт всех армян,

Как в большую, Масису подобную, рать

Мы сольёмся из дальних неведомых стран…

Армения! Спой песню мне,

Родную песню святых гор.

Где кровью павших на войне

Алеют камни до сих пор.

…Я мой величавый Армении мир

Оглядывал гордо с вершин голубых…

Эпический поэт спросит, бывает, так, словно бы глас небес раздался:

Какой ты армянин, когда

С Арменией ты сердцем врозь…

…Как заблудившийся олень, не знаешь, где пути.

С чужбины звать какую тень, родной? Куда идти?..

И скажет, как клинком взмахнёт, осеивая воздух блеском стали:

Святыня – дом, где я рос…

А потом в горечи великой сердца своего будет сетовать, сетовать, не ведая исхода и утешения:

Там, где вчера была единая страна,

Теперь десяток стран – заставы на границах.

И за чужой стеной нередко брань слышна,

А то и синяки видны на гневных лицах.

Где общий стол?

За ним сходились в дни побед.

Где общий гимн?

К нему мы не остались глухи.

Всё в прошлом!

А теперь нам застилают свет

Лишь вороньё вражды и неурядиц мухи…

Карлоса Баляна от скуки не почитаешь – его горящий стих ранит, обжигая. И эту восточную страстность не охладила в десятилетиях вторая родина поэта – Сибирь. Он полюбил её, но, видимо, по принуждению благоразумия и обстоятельств. Сердцем же, каждым своим сокровенным помыслом и вздрогом чувств – он, повторимся, с родиной – с родиной своего детства и юности. И сыну своему Армену посвящает стих – как завещает:

Луна над озером сияла,

Великим таинством полна.

Улыбку чистого Байкала

Сумела высветить она.

Улыбку-рыбку мы поймали

И с животворною водой

Перевезли в родные дали,

Чтоб оживить Севан родной.

Завидная страстность любви и преданности! А страсть всегда искренна, потому что, точно огонь вулкана, вырывается из самых глубин сердца, не успевая продумать, решить: зачем, для кого, что будет потом? (Головой написанные стихи – другое.)

Книга «Дорога судьбы» – маленькая, скромно оформлена, и тираж её невелик. Но многие строки её, впитавшие вековую мудрость Востока, несомненно, достойны долгой жизни. И, кто знает, может быть, судьба её будет такой же благодатной, как у текстов древности глубокой, пришедших к нам в обрывочках, в лохматинках, порой в единственном списке и – оставшихся с нами навсегда.

Хочу, пропев, песню мою оставить в веках.

Сердце хочу ярким цветком оставить в горах.

Но об одном Бога молю: «Только оставь

Горе и боль в чёрной земле – там, где мой прах».

В веках?

Но ведь и душа человеческая нетленна.

(2013)

Не надо бы забывать: Иосиф Уткин – наш поэт

В преддверии 110-летия Иосифа Уткина прошёлся по книжным магазинам Иркутска: искал его книги. Не нашёл. Что ж, бывает: ведь не 100-летие отмечаем. Хотя – о 100-летии: 10 лет назад отметили, но – как? Переизданные книги, библиографические указатели, научные и читательские конференции, семинары, медиапроекты? – не припоминается что-то. Если кто-нибудь хочет поправить меня – поправьте, пожалуйста. Но знаю доподлинно: в Иркутске с давних пор его именем названа улица, областная юношеская библиотека и в школе, в качестве региональной прибавочки, факультативно, кажется, в 5–6-х классах (!), проходят его стихи; в советское время ещё была литературная премия его имени – комсомол награждал лучших писателей Приангарья.

Но главное – стихи, конечно, стихи, его поэзия. Она, несмотря на невнимание издателей и наш общий недосмотр, она, слава Богу, с нами. К примеру, в моей домашней библиотеке в знаменитой и по сей день чтимой народом (и читаемой!) двухсоттомной серии «Библиотека всемирной литературы» (издания 60–70-х годов), в томе 179-м он – наш Иосиф Уткин, к тому же в кругу великолепного поэтического ожерелья – Владимира Маяковского, Валерия Брюсова, Сергея Городецкого, Велимира Хлебникова, Николая Клюева, Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Галактиона Табидзе, Максима Рыльского, Степана Щипачёва, а перед ним – как щит – одногодок его Михаил Светлов:

В этой бешеной круговерти

Я дорогу свою нашёл,

Не меняюсь я, и к бессмертью

Я на цыпочках подошёл.

А за ним – как плечо друга – тоже одногодок – Илья Френкель:

Об огнях-пожарищах,

О друзьях-товарищах

Где-нибудь, когда-нибудь

Мы будем говорить…

А дальше – Александр Жаров, Муса Джалиль, Николай Рыленков, Семён Липкин и много кого ещё из тех, кого читаем подчас как собственную исповедь.

Поистине, жизнь многих из них – бешеная круговерть, но дорогу свою они нашли – к тем читателям нашли, к нам нашли, а от нас они не могут не пойти к другим поколениям.

Своей дорогой шёл по жизни и в поэзии и Иосиф Уткин. Детство – Хинган, Китай, тревожная КВЖД, которую строили родители. Потом возвращение в родной Иркутск, нелады в вышеначальном училище, из которого юного Иосифа исключили за своенравие и вольномыслие. Отец бросает семью – Иосиф, мальчик, вынужден работать. Первые стихи, первые публикации в иркутских газетах, напряжённая литературная учёба, ожидания. Но снова лихо: с добровольческой группой иркутского комсомола – на Дальневосточный фронт, на войну. Бойцом. Семнадцати-то годков! Потом – Москва, Институт журналистики, в который он был направлен в качестве поощрения, выходы первых книг, непростая работа в газетах, издательствах. Весь – в литературе, в общественном котле, до донышка – герой своего времени. А время, известно, не выбирают.

Я видел, как в атаках

Глотали под конец

Бесстрашные вояки

Трагический свинец…

Это он в своём «Слове Есенину», тогда недавно ушедшему из жизни, горестно итожит и свой жизненный опыт, а ведь ему всего было 23. Паренёк, но – внешне. Строкой, а значит, душой, – уже бывалый, уже мудрец. Потому и веришь написанному им тоже в 23:

…Что пуля? Пуля – дура.

А пуле смерть – сестра.

И сотник белокурый

Склонился у костра…

Очередное лихо – Великая Отечественная. С первых дней поэт на фронте, не поэтом, не при газетке, а – бойцом. Однако поэзия – в сердце, под гимнастёркой, и чуть передышка – стихи, стихи:

Если я не вернусь, дорогая,

Нежным письмам твоим не внемля,

Не подумай, что это – другая.

Это значит… сырая земля…

Чуял поэт смертыньку свою раннюю. Но она пока что игралась с ним: на Брянском фронте под Ельней ему оторвало осколком мины четыре пальца правой руки. Ташкент, госпиталь, передышка для духа и плоти – писать, писать! Несколько книг взахлёб написал и издал. Прекрасных книг военной лирики, если, конечно, можно применить к слову лирика слово военная.

Командир усталый спит,

Не спешит савраска,

Под полозьями скрипит

Русской жизни сказка…

Торопился, писал много: чуял, чуял её. Она извечно подстораживает всех настоящих поэтов чуть не сызмала, словно хочет сказать: «Написал, дружок, хорошо в молодости – и довольно: не надо самого себя повторять до старости. Останься в памяти людей свежим, озорным и – любимым».

Мог бы по тылам отсидеться, в редакциях городов. Нет – рапорт за рапортом: на фронт.

Снова попал на Брянский, страшным для России и мира летом 42-го, но уже как инвалид – корреспондентом, спецкором. И можно было бы дотянуть до Победы, исшаркивая в редакционном кабинете пером бумагу и статьями, и стихами, но стихия души его была другой стати – ратника-бойца и вечного юноши. Он – в боях, в походах с солдатами. Нет, он не ищет смерти, он ищет истинную жизнь, чтобы рассказать о ней правдиво и ярко, а часом и хлёстко.

Я видел девочку убитую,

Цветы стояли у стола.

С глазами, навсегда закрытыми,

Казалось, девочка спала…

И какие могут быть вопросы, нужен или нет нам сейчас Иосиф Уткин, когда читаешь его «Сестру» (1943):

Когда, упав на поле боя –

И не в стихах, а наяву, –

Я вдруг увидел над собою

Живого взгляда синеву,

Когда склонилась надо мною

Страданья моего сестра, –

Боль сразу стала не такою:

Не так сильна, не так остра.

Меня как будто оросили

Живой и мёртвою водой,

Как будто надо мной Россия

Склонилась русой головой!..

Он погиб, разбившись в авиакатастрофе, в 1944-м, за полгода с небольшим до Победы, возвращаясь на самолёте из партизанского отряда. Да, смертынька улучила момент и – не ошиблась в своём выборе.

В его закостеневшей руке нашли томик стихов Лермонтова. А незадолго он написал:

Над землянкой в синей бездне

И покой и тишина.

Орденами всех созвездий

Ночь бойца награждена.

Голосок на левом фланге.

То ли девушка поет,

То ли лермонтовский ангел

Продолжает свой полёт…

А ещё раньше:

Подари мне на прощанье

Пару милых пустяков:

Папирос хороших, чайник,

Томик пушкинских стихов…

«Произведение подлинно художественное само по себе является источником духовного света, – сказал Иосиф Уткин в одной из своих статей. – Появившись, оно, безусловно, несёт на себе печать и современности и актуальности. Но для последующих поколений, утратив, быть может, что-то в своей актуальности, оно приобретёт какой-то новый интерес, не переставая быть источником этого духовного света. Сила, степень этого, так сказать, духовного фосфоресцирования скорее всего определяется степенью одарённости писателя. Требовать от поэта, чтобы сила поэтического накала его произведения превышала законы природы, читатель не вправе. Но блюсти чистоту своего внутреннего света, света своей поэтической натуры – долг художника».

Голосок на левом фланге

Оборвётся, смолкнет вдруг…

Будто лермонтовский ангел

Душу выронит из рук…

Наверное, довольно слов, давайте помолчим.

(2013)

Оказывается, у меня есть отечество!

Так воскликнул в 1818 году, дочитав последний из недавно вышедших восьми томов «Истории государства Российского» Николая Михайловича Карамзина, самый, наверное, пёстрый и шальной граф Российской империи Фёдор Толстой, прозванный, к слову, Американцем. Нет-нет, он не пылал любовью к молодой североамериканской республике, лишь какое-то время пожил на одном из островов Русской Америки, взашей согнанный с корабля капитаном Крузенштерном за непристойное поведение с пьянками и дебошами. И Россию-матушку он по-своему любил и не рвался из неё. Ключевое, конечно же, в его восклицании слово – Отечество.

Отче – Отец – Отчизна – Отечество – извечный смысловой ряд, который, оказывается, может прерываться и сокращаться. Прерываться и сокращаться либо для некоторых из нас, либо даже для какого-то слоя населения или же для целой эпохи жизни государства и народа. Сумасброду и неприкаянной душе Фёдору автор «Истории» по-отцовски заботливо и благовестно словно бы нашептал, как сиротинушке, что у него, как и у любого другого человека, есть отец. И тридцатишестилетний детинушка Федя, начав читать первый том, к восьмому, по крайней мере для самого себя, в своих ощущениях, обратился в Фёдора Иваныча, отныне знающего и накрепко помнящего своё родство, потому что нашёл, хотя и нежданно-негаданно, но нашёл-таки, Отца-Отечество.

В эти же годы сам Н.М. Карамзин упрекал своих сограждан в том, что мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России.

В каких же, хочется спросить, теперь, по прошествии двух веков, некоторых случаях мы не граждане России? Несомненно, нас есть в чём упрекнуть, есть во что, как говорится, ткнуть носом. Если, к примеру, перебрать событийность ближайшей русской истории, то мы в период великого потрясения и смуты – горбачёвской Перестройки и ельцинских Реформ всерьёз и, похоже, надолго усомнились в выстраданном старшим поколением наших сограждан принципе социальной справедливости: точно ли, что в обществе не должно быть ни бедных, ни богатых, а все могут и должны быть зажиточными, и должно быть, верили, так: от каждого – по труду и каждому – по потребностям? Мы расшатались нравственно, нудно и порой озлобленно выясняя: точно ли, что нам нужно крепкое государство, которое, убеждали нас особливо ретивые наши сограждане, непременно закабалит в нас личность, изотрёт в порошок индивидуальность, оторвёт от светоносной заморской цивилизации? И наконец, мы обескровились и обесформились духовно, разными способами и средствами, в том числе через искусство, в особенности благодаря кину и телеку, поначалу осторожненько и зачастую гаденько выясняя: точно ли, что так уж важны для нас заповеди Божьи, религиозные установления, правила и правила, а может, лучше, если – жить не тужить, этак потихонечку греша, в хитромудрой надежде, что Он не узрит?

Впрочем, ничто под луною не ново: примерно так же жили-были и современники Н.М. Карамзина, в частности небезызвестный Фёдор Толстой, да и весь тот разнопёрый великосветский сонм. Прочитали они «Историю» – восхитились. И – призадумались. Эта призадуманность в особенности красочно и ярко проявилась у нашего всё – у Александра Сергеевича. Сначала он восторженно написал, кажется, в каком-то из писем:

Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную… Древняя Русь, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом… Карамзин есть первый наш историк и последний летописец…

А попозже, призадумавшись, как бы – многозначное и весьма любопытное словечко уже нашей с вами эпохи – уточнил:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам без всякого пристрастья

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Так-так, Александр Сергеевич! И на обломках самовластья… напишем чьи-нибудь имена?

Нет-нет, парадоксальная игривость ума, свойственная гению, не подтолкнёт нас к оргвыводам и, как следствие, менторскому порицанию буквы и духа творчества Александра Сергеевича. Мы понимаем, что молодость не терпит рамочности, правил, нотаций. Но, однако, если молодость не созреет, не остепенится, когда срок ей пришёл, то можно смело сказать такому человеку: «Ну ты, батенька, загнул!» А.С. Пушкин вызрел, стал нашим всё, и этой искромётной эпиграммой и письмом, как и Американец своим просто-таки архимедовым – «Эврика!» – возгласом, всего-то отразил господствующие настроения общества. Высшего, светского, разумеется, общества, которое, прервав на минутку своё французское чириканье, насторожилось и призадумалось: «А, собственно, что это такое, государство наше Российское?»

Мысли, как водится, породили действия: окрепли и вскоре совершили свои романтичные безумства декабристы, окрепли и чуть позже воздвигли мысль-памятник почвенники: «Православие – Самодержавие – Народность… составляющие, – пояснил в 1832 году в своём докладе императору Николаю Второму граф С.С. Уваров, – последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества».

Совершенно очевидно, что идеологическая армия «Православие – Самодержавие – Народность» лоб в лоб противопоставилась другой идеологической армии, порождённой Великой французской революцией, – «Свобода – Равенство – Братство». А ныне уже наша с вами современность выдвигает новые лозунги-армии, и один из них год от году, возможно, будет звучать всё мощнее и чище: «Нравственность – Державность – Справедливость». И если так, то необходимо понять, что нравственность шатка без религиозного чувства, державность неуверенна без единства физического и нравственного начал могущества государства (определение Н.М. Карамзина), а справедливость так и вовсе невозможна без справедливости во всём и к каждому. Что называется: поживём – увидим.

Возвращаясь же в эпоху «Истории», следует отметить, что через десять лет граф С.С. Уваров развил свою мысль, и нам показалось, что она – полновесно и чисто – говорит и о нашем с вами времени – времени очевидных идейных и идеологических войн:

Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, ввиду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить Отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная, найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие… Русский, преданный Отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов нашего Православия, сколько и на похищение одного перла из венца Мономахова. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нем, как на краеугольном камне своего величия… Наряду с этими двумя национальными находится и третье не менее важное, не менее сильное – Народность. Вопрос о Народности не имеет того единства, как предыдущий, но тот и другой проистекают из одного источника и связуются на каждой странице истории Русского царства. Относительно к Народности всё затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий, но Народность не заставляет идти назад или останавливаться, она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид свой по мере возраста, черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Неуместно было бы противиться периодическому ходу вещей, довольно, если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий, если примем их за основную мысль правительства, особенно в отношении к общественному воспитанию. Вот те главные начала, которые надлежало включить в систему общественного образования, чтобы она соединяла выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и с надеждами будущего, чтобы народное воспитание соответствовало нашему порядку вещей и не было чуждо европейского духа.

Не о том же и мы сейчас печалуемся? Как сопрячь вольтерьянский европейский и национальный российский дух?

А другой граф – граф Лев Толстой лет через двадцать в «Войне и мире» начертал, будто высек на камне:

Мы, русские, не пожалеем крови для защиты веры, престола и отечества.

И снова лезет на глаза риторический вопрос: а мы за что или во имя чего не пожалеем крови?

Но что же Н.М. Карамзин? О! нынешний год воистину карамзинский: родился Николай Михайлович в 1766 году – 250 лет тому назад, со дня его кончины минуло 190 лет, и два века отмечаем со дня начала печатания первых томов его эпохальной и по сей день блистающей, как венец, драгоценными каменьями «Истории государства Российского». Первые восемь томов были напечатаны в 1816–1817 годах, и невероятный для того времени трехтысячный тираж разошёлся за несколько недель. Весьма любопытный факт: далёкий-предалёкий Иркутск, чего раньше никогда не случалось с беллетристикой в России, разом закупил аж 400 экземпляров! И разумеется, потребовалось переиздание, и оно было тотчас осуществлено. В 1821 году был представлен сгорающей от нетерпения публике девятый том, а через несколько томительных лет – десятый и одиннадцатый. И тот же головокружительный успех у автора. И то же головокружение у публики. Почему? Думаем, потому, что, как отметил через полстолетия, уже на исходе XIX века, известный историк К.Н. Бестужев-Рюмин, высокое нравственное чувство делает до сих пор эту книгу наиболее удобною для воспитания любви к России и к добру.

Несомненно, что главный герой «Истории» Н.М. Карамзина, его любимый герой, его именно герой, и именно всей отечественной истории герой, – российское самодержавие. Государству для его безопасности нужно не только физическое, но и нравственное могущество, – был уверен Николай Михайлович. Великие народы, – облюбовывал он свою мысль, – подобно великим мужам, имеют своё младенчество и не должны его стыдиться: отечество наше, слабое, разделённое на малые области до 862 года, по летосчислению Нестора, обязано величием своим счастливому введению Монархической власти (писал только с большой буквы!). В монархической власти, осиянной крестом православной веры, Николай Михайлович и видел нравственное могущество государства.

Он, как мужик, верил в царя-батюшку, в благотворность силы монархического государства, но, как мыслитель эпохи Просвещения, преуспеяние для России видел в монархе высокой культуры, в монархе-мудреце, в монархе-рыцаре. А потому в своей «Истории» русских государей, которые не соответствуют его идеалам, он – подчас нещадно – бранит, а государей, соответствующих его идеалам, превозносит сколь возможно высоко, хотя некоторых из них, к слову, и надо бы ну хотя бы пожурить.

Николай Михайлович так возлюбил монархию, что невообразимые и вероломные – прежде всего лично для него – события 14 декабря 1825 года на Сенатской площади сразили его морально и, как потом оказалось, непоправимо пошатнули его здоровье. Он весь тот несусветный день до самого поздна находился в толчее народа на морозе и ветру и, не отличавшийся крепким здоровьем, жестоко простыл. Все старые болячки и хвори коварно и враз заявили о себе. Лечился – не помогало, день ото дня ему становилось хуже и хуже. Из последних сил он дописывал 12-й том своей «Истории», но не дописал. В конце мая 1826 года наш первый и единственный официальный историограф скончался.

Карамзин, – отметил впоследствии Н.В. Гоголь, – представляет явление необыкновенное. Вот о ком из наших писателей можно сказать, что он весь исполнил долг, ничего не зарыл в землю и на данные ему пять талантов истинно принёс другие пять».

Воистину так, Николай Васильевич!

Последние слова, которые Николай Михайлович в предельном напряжении вывел пером (или же, есть сведения, продиктовал, но в состоянии чрезвычайно тяжёлом), описывая междуцарствие 1611–1612 годов, были более чем символические – Орешек не сдавался.

…И что была тогда Россия? – взволнованно писал смертельно больной Николай Михайлович. – Вся полуденная беззащитною жертвою грабителей ногайских и крымских – пепелищем кровавым, пустынею; вся юго-западная, от Десны до Оки, – в руках ляхов, которые по убиении Лжедимитрия в Калуге взяли, разорили верные ему города: Орёл, Волхов, Белев, Карачев, Алексин и другие; Астрахань, гнездо мелких самозванцев, как бы отделилась от России и думала существовать в виде особенного царства, не слушаясь ни Думы Боярской, ни воевод московского стана; шведы, схватив Новгород, убеждениями и силою присваивали себе наши северо-западные владения, где господствовало безначалие, где явился ещё новый, третий или четвёртый Лжедимитрий, достойный предшественников, чтобы прибавить новый стыд к стыду россиян современных и новыми гнусностями обременить историю, и где ещё держался Лисовский с своими злодейскими шайками. Высланный наконец жителями изо Пскова и не впущенный в крепкий Ивангород, он взял Вороночь, Красный, Заволочье; нападал на малочисленные отряды шведов; грабил, где и кого мог. Тихвин, Ладога сдались генералу Делагарди на условиях новгородских; Орешек не сдавался…

Да, маленькая русская крепостишка Орешек не сдавалась. И эти внешне простые слова теперь воспринимаются сакральным завещанием Н.М. Карамзина всем нам, чтобы не… прибавить новый стыд к стыду россиян современных и новыми гнусностями… не… обременить историю.

Так и слышится через века:

– Братья мои россияне, не сдавайтесь, что бы ни было!

(2015)

Германия – Россия: пусть говорят поэты!

К открытию 10-го германо-российского фестиваля «Мы вместе!»

По сердцу мне хочется сказать вам просто: «Братья и сёстры, здравствуйте». Но в современном мире принято по уму иметь дело с другим человеком, и я говорю: «Дамы и господа». Однако в сердце моём вы братья и сёстры мои, потому что по-другому русский человек жить не может и не хочет. И уж коли я заговорил о русских, то вкраплю маленькое пояснение: русский, давно сказано и благодатно пошло по свету, – это не национальность, а это состояние души. Как недавно пояснил глава Чеченской Республики Рамзан Ахматович Кадыров: «Я – русский. Чеченской национальности», так и многие из вас, собравшихся на наш ежегодный, уже 10-й, форум германо-российской дружбы, думается, могут сказать: я – русский, а про себя или деликатно-тихонечко прискажет: такой-то национальности.

О взаимоотношениях между государствами и народами весь ХХ и нынешний век отчего-то много и громко, порой очень даже громко, как рычание царя зверей, говорят-вещают политики, особенно всевозможного рода-звания депутаты, а с ними за компанию – разношёрстные ватаги газетчиков. Может быть, им кажется, что они лучше знают нашу с вами жизнь с её семейными, глубоко личными маленькими и большими горестями-радостями? Время от времени такими расшвыриваются словечками, что у нас, простых граждан, как говорится, волосы шевелятся. И думаем мы: «Ну чего они к нам прицепились? Вот банные листы!» Но банные листы – сия пустяковина выпадает на нашу скромную долю, конечно же, в лучшем случае.

Однако где же правда, как у нас говорят, правда-матка? Как её распознать, не пройти мимо неё, не впасть в искушение? Русские пословицы учат: мир правдой держится; ржа ест железо, а ложь – душу. Или так: шила в мешке не утаишь. И уже на высшем накале: за правду-матку и умереть сладко. Несомненно, что любой народ чтит правду. И правда, уверен, всегда таится в сердце человека, даже самого плохонького из нас. А кто, скажите, издревле главные на земле сердцеведы и правдолюбцы? Конечно же, поэты! Так давайте хотя бы изредка прислушиваться к нашим пиитам, этим ведунам и певцам тайной и явной жизни душ человеческих, а не только к политикам и газетчикам. У настоящего поэта есть одна выгода – распахнуть перед нами своё сердце. А что надо политику и газетчику? Да сам чёрт их не разберёт! Впрочем, как написано в Библии: каждому – своё. Или: не суди, да не судим будешь.

* * *

Мне недавно попалась на глаза потрясающая и, к сожалению, мало известная переписка трёх выдающихся поэтов ХХ века – Райнера Марии Рильке с Мариной Цветаевой и Борисом Пастернаком. Они недолго, к тому же так и не встретившись друг с другом вживе, слали друг другу письма – несколько месяцев 1926 года, до безвременной, отчаянно несправедливой кончины пятидесятиоднолетнего Рильке.

Известно, что Рильке знал и любил Россию, даже освоил русский язык и даже, кажется, что-то писал на нём поэтическое. Впервые поэт прибыл в Россию в апреле 1899 года и уже через несколько дней воскликнул:

– Вот она, страна незавершённого Бога!

Те дни в Москве царила Страстная неделя широкой русской Пасхи. Протяжные звоны благовестников, призывающие к молитве, переклики перезвонов малых колоколов о скорби или радости, завораживающие своей красотой, но и суровостью молебны, толпы паломников разных сословий и званий, иконы, иконы, и одна чудеснее и древлее другой, а ещё – свечи, ладан, рясы, крестные знамения, точёные ангельские голоса с клироса – всё захватывающе и чарующе ново, красочно, самородно. А храмов, церквей и церквушек – не счесть! И как они прекрасны, ни на что не похожие, но в то же время – скромны и безмятежны! Поэт ненасытно глотал воздух какой-то необыкновенной, стародавней, кондовой жизни, не уступающей дороги надвигающемуся железному веку. Двадцатитрёхлетний, но сердцем ещё мальчик, Райнер был потрясён, он был счастлив, он блаженствовал. Впервые в жизни мной овладело невыразимое чувство, похожее на «чувство родины», – признавался он позже. Но поэт, конечно же, не мог не заметить половодье нищих, неустроенность быта русской жизни, какое-то старческо-младенческое невежество народа, боготворящего своего царя-батюшку, и невежественность закоснелого чиновничества. Однако все эти и многие другие несовершенства и несообразности он, чистая, отроческая, поэтичная душа, воспринимал как неоспоримые, непреложные свидетельства духовно-нравственной избранности русских людей. И Россию ощутил, невольно сравнивая её с перезрелой западной культурой, молодой, здоровой, но скромной красавицей.

Борис Пастернак и Марина Цветаева с малолетства, как в тёплое озеро, окунались с головой в немецкую культуру. Марина благоговейно почитала немецкий язык, немецкую романтическую поэзию и музыку. Из её дневников молодости вырываются, как искры, максимы:

Германия – моё безумье! Германия – моя любовь… Моя страсть, моя родина, колыбель моей души! – записала она в 1919 году. – Когда меня спрашивают: кто ваш любимый поэт, я захлёбываюсь… Мне, чтобы ответить сразу, надо десять ртов, чтобы хором, единовременно… Гейне ревнует меня к Платену, Платен к Гёльдерлину, Гёльдерлин к Гёте, только Гёте ни к кому не ревнует: Бог!

…Был бы убит Блок – оплакивала бы Блока (лучшую Россию), был бы убит Рильке – оплакивала бы Рильке (лучшую Германию), и никакая победа, наша ли, их ли, не утешила бы.

И много позже, рассудочно и строго, сказалось:

Из равных себе по силе я встретила только Рильке и Пастернака.

Уезжая в начале Великой Отечественной войны из прифронтовой Москвы, навстречу, как потом оказалось, своей трагической гибели, она выделила из своего архива лишь пакет с письмами Рильке, его фотографиями и книгами с его щедрыми дарственными росчерками. В тот же пакет были вложены одиннадцать писем Бориса Пастернака. Передала их в надёжные руки и уехала в эвакуацию в Елабугу, к своим последним дням на земле. Она, были приметы, уже знала, что жизнь её закончилась, но письма Рильке и Пастернака, был очевидный посыл всем нам, должны жить с людьми вечно.

В начале 1926 года Рильке писал художнику Леониду Пастернаку, отцу Бориса Пастернака, кажется, в Берлин:

…Я хочу Вас сразу же заверить, что Вы и Ваши близкие, всё, что касается старой России (незабываемая таинственная сказка), всё то, о чем Вы мне напомнили Вашим письмом, – всё это осталось для меня родным, дорогим, святым и навечно легло в основание моей жизни! Да, всем нам пришлось пережить немало перемен, и прежде всего – Вашей стране. Но если нам и не суждено дожить до ее возрождения, то потому лишь, что глубинная, исконная, вечно претерпевающая Россия вернулась ныне к своим потаённым корням, как это было уже с ней однажды под игом татарщины; кто усомнится в том, что она живёт и, объятая темнотой, незримо и медленно, в святой своей неторопливости, собирается с силами для какого-нибудь ещё, быть может, далёкого будущего? Ваше изгнание, изгнание многих бесконечно преданных ей людей питается этим подготовлением, которое протекает в известной мере подспудно; и подобно тому как исконная Россия ушла под землю, скрылась в земле, так и все Вы покинули её лишь для того, чтобы хранить ей верность сейчас, когда она затаилась…

В этом же письме он похвалил Бориса Пастернака.

Великий обожаемый поэт! – словно задыхаясь, выкликивал из Москвы в письме к Рильке остававшийся юным к своим тридцати шести годам Борис Пастернак. – Я не знаю, где окончилось бы это письмо и чем бы оно отличалось от жизни, позволь я заговорить в полный голос чувствам любви, удивления и признательности, которые испытываю вот уже двадцать лет. Я обязан Вам основными чертами моего характера, всем складом духовной жизни. Они созданы Вами. Я говорю с Вами, как говорят о давно прошедшем, которое впоследствии считают истоком происходящего, словно оно взяло оттуда своё начало. Я вне себя от радости, что стал Вам известен как поэт, – мне так же трудно представить себе это, как если бы речь шла о Пушкине или Эсхиле…

И тут же – фейерверком чувств как в небеса:

Я люблю Вас так, как поэзия может и должна быть любима, как живая культура славит свои вершины, радуется им и существует ими. Я люблю Вас и могу гордиться тем, что Вас не унизит ни моя любовь, ни любовь моего самого большого и, вероятно, единственного друга Марины, о которой я уже упоминал.

И ещё где-то сияют, только что не прожигают бумагу, вот такие строки:

Чувство невообразимости такого сцепления судеб, своей щемящей невозможностью пронизывающего меня, когда я пишу эти строки, не поддаётся выражению…

Кажется, в эти же дни Райнер и Марина обменялись первыми письмами. Он выслал ей из швейцарского Валь-Мона во французский Сен-Жиль-сюр-Ви свою книгу – «Дуинезские элегии», с надписью:

Марине Ивановне Цветаевой

Касаемся друг друга. Чем? Крылами.

Издалека своё ведём родство.

Поэт один. И тот, кто нёс его,

Встречается с несущим временами.

В ответ потрясённая, воскрылённая Марина пишет, как будто летит… О! послушайте, други, музыку слов и культур:

Райнер Мария Рильке!

Смею ли я так назвать Вас? Ведь Вы – воплощённая поэзия, должны знать, что уже само Ваше имя – стихотворение. Райнер Мария – это звучит по-церковному – по-детски – по-рыцарски. Ваше имя не рифмуется с современностью, – оно – из прошлого или будущего – издалека. Ваше имя хотело, чтоб Вы его выбрали. (Мы сами выбираем наши имена, случившееся – всегда лишь следствие.)

Ваше крещение было прологом к Вам всему, и священник, крестивший Вас, поистину не ведал, что творил.

Вы не самый мой любимый поэт («самый любимый» – степень), Вы – явление природы, которое не может быть моим и которое не любишь, а ощущаешь всем существом, или (ещё не всё!) Вы – воплощённая пятая стихия: сама поэзия, или (ещё не всё) Вы – то, из чего рождается поэзия и что больше её самой – Вас.

Речь идёт не о человеке-Рильке (человек – то, на что мы осуждены!), – а о духе-Рильке, который ещё больше поэта и который, собственно, и называется для меня Рильке – Рильке из послезавтра.

Вы должны взглянуть на себя моими глазами: охватить себя их охватом, когда я смотрю на Вас, охватить себя – во всю даль и ширь.

Что после Вас остаётся делать поэту? Можно преодолеть мастера (например, Гёте), но преодолеть Вас – означает (означало бы) преодолеть поэзию. Поэт – тот, кто преодолевает (должен преодолеть) жизнь.

Вы – неодолимая задача для будущих поэтов. Поэт, что придет после Вас, должен быть Вами, т. е. Вы должны ещё раз родиться…

И ещё в этом или же в каком-то другом письме – как россыпь драгоценностей, всемилостиво брошенных царицей поэзии всем нам:

…Вы всегда будете воспринимать меня как русскую, я же Вас – как чисто-человеческое (божественное) явление. В этом сложность нашей слишком своеобразной нации: всё, что в нас – наше Я, европейцы считают «русским»…

И в каких-то учёных текстах какого-то доктора наук мне отыскалось сокровенное и потаённое:

…Когда я говорю тебе, Райнер, что я – твоя Россия, я говорю тебе лишь (ещё раз), что люблю тебя. Любовь живёт исключениями, обособлениями, отстранениями. Она живёт в словах и умирает в поступках. Стремиться быть твоей Россией в действительности – для этого я слишком умна!..

Под Новый год, под этот праздник жизни Рильке умирает. И о Борисе и Марине сказать, что они потеряли дорогого человека – ни-че-го (!) не сказать. Они потеряли Солнце, они потеряли Вселенную всю. Как жить, как жить в обрушившейся на них тьме жизни и судьбы!

Борис, – неразборчиво, как слепая, пишет Марина Пастернаку, – он умер 30-го декабря, не 31-го. Еще один жизненный промах. Последняя мелкая мстительность жизни – поэту…

Они, как обезумевшие, оба пишут письма-поэмы Рильке… на тот свет. А Марина 31 декабря того же 1926 года написала ему по-немецки, а потом, кажется, ещё и по-французски, и по-русски:

Год кончается твоей смертью? Конец? Начало! Ты самому себе – самый новый год. (Любимый, я знаю, Ты меня читаешь раньше, чем я пишу.) Райнер, вот я плачу, Ты льёшься у меня из глаз!

Милый, раз ты умер, – значит, нет никакой смерти (или никакой жизни!). Что еще? Маленький городок в Савойе – когда? где? Райнер, а как же гнездо для сна? Ты, ведь, теперь знаешь по-русски и знаешь, что Nest – гнездо и многое другое.

Не хочу перечитывать твоих писем, а то я захочу к тебе – захочу туда, – а я не смею хотеть, – ты ведь знаешь, что связано с этим «хотеть»…

Спустя годы, мало-мало оправившись, Марина стала обдумывать несколько замыслов, которые были связаны с жизнеописанием возлюбленного поэта. Одной из задумок она поделилась в 1932 году с Н. Вундерли-Фолькарт:

Прежде всего мне хотелось бы выбрать из писем Р<ильке> всё, что относится к России, и – перевести. R.M. Rilke et la Russie или La Russie de R.M. Rilke – это звучит глубже, поистине глубоко. (Его Россия, словно его смерть: всё и только то, что не принадлежит никому, принадлежит ему. Его жена – нет, его ребёнок – нет, его Россия – да.) Имею ли я право сделать такую подборку (и – французский перевод)? La Russie fut le grand evenement de son etre – et de son devenir (Россия была огромным событием его бытия и – его становления) – так начиналось бы моё предисловие. Мой французский был бы в точности как его немецкий. Это не должно превратиться в книгу, то есть для книги ещё не пришла пора, ведь в последующих томах о России будет ещё не раз говориться (ещё не раз – повеет Россией). Пока что это могло бы появиться в каком-нибудь хорошем журнале. И в конце концов стать книгой, той книгой Рильке – Россия, которую ведь он хотел написать. И в конце концов написал. Её нужно всего-навсего составить – и – вот она!

Не Рильке о России, не Рильке и Россия – Россия в Рильке, такой она видится мне.

Россия Рильке, переведённая русским поэтом на его второй поэтический язык – французский. Я думаю, он был бы (будет) рад.

Но задумка Марины о книге «Россия в Рильке» на французском языке не была воплощена, потому что Марина тоже рано и отчаянно несправедливо ушла из жизни: наверное, неспроста она когда-то написала умершему Рильке: я захочу к тебе – захочу туда. А может быть, душа поэта не вынесла, что её Германию и что её Россию снова столкнули лоб в лоб в мировой бойне? Мы можем только гадать.

Так что же книга, задуманная Мариной? Смею сообщить вам, что эта ненаписанная книга всё же существует! Существует с той поры, когда Рильке, Марина и Борис обменялись первыми строками. Сама жизнь написала эту книгу – книгу культур, книгу жизней, книгу судеб. Думается, есть книги, которым не надо ни бумажной, ни иного другого рода оболочек, потому что они уже живут и в национальных культурах, и в культурах народов мира; и задуманная Мариной книга – именно такая книга. И если бы даже до нас не дошли письма Рильке, Цветаевой и Пастернака друг к другу, мы всё равно увидели бы, распознали бы в их произведениях их взаимную и страстную любовь друг к другу, мы распознали бы – и распознали – их взаимный и страстный призыв ко всем нам.

Смотрите, в этих трёх поэтах как-то предельно гармонично, природно, судьбоносно переплелись три, по крайней мере отчётливо видимые, культуры – немецкая, русская, французская. И, скажите, где в этом сплетении, в этой изысканной вязи начинается одна, а заканчивается другая? Не прищуривайтесь, не напрягайтесь – не заметите! Потому что в людях высокой духовной жизни все культуры мира, то есть всё добро мира, – в единстве. Культуры притягиваются в лучших людях человечества друг к другу, единятся, при этом не утрачивая ни на грош изначального своеобразия, магнетизма, масштабности. И пример этих трёх глубоко и ярко национальных поэтов – пример для нас к тому, как можно было бы и как нужно образовывать, обустраивать и длить для других поколений свою жизнь. Как лично свою жизнь, так и общественную, государственную, а то и межгосударственную.

Мы интересны друг для друга прежде всего потому, что мы разные. Но в современном мире буйствуют стихии, стремящиеся перемешать всё и вся, чтобы, возможно, Восток стал походить на Запад, а Запад – на Восток. Это путь к однообразию, бесцветности, безликости нашей жизни. Не дай, Святый, нарушиться природному, богодарованному строю мира людей, соединиться востоку и западу друг с другом! Не будет на нашей прекрасной Земле ни рассветов, ни закатов, а – либо тьма кромешная, либо жар адов.

* * *

Незадолго до ухода Рильке посвятил Марине Цветаевой стихотворение:

О утраты вселенной, Марина, и звёздная россыпь!

Мы не умножим её, куда мы не кинься, к любому

в руки созвездью. А в общем-то, всё сочтено.

Падая, тоже святого числа не уменьшить.

И исцеление нам есть в безнадёжном прыжке…

Может быть, стоит нам хотя бы изредка, хотя бы мельком оборачиваться мыслью к Вечности, поднимать голову к звёздам, когда хотим исторгнуть из себя худое слово? А словом, как известно, можно и убить.

Разумные, причастные к высотам своих национальных культур люди должны искать другие слова – слова поддержки и дружества. Может быть, тихим гимном наших встреч на много претерпевшей, но терпеливой, трудолюбивой, доброжелательной немецкой земле-объединительнице могут стать слова Булата Шалвовича Окуджавы?

Как вожделенно жаждет век

Нащупать брешь у нас в цепочке,

Возьмёмся за руки, друзья,

Возьмёмся за руки, друзья,

Чтоб не пропасть поодиночке.

(2016)

Антон, мы у тебя в гостях!

На телесно-нежного колера обложке книги «Весь мир у тебя в гостях» изображён молодой человек с бумажным самолётиком в руках. И пускает он этот самолётик… в космическое пространство – к мириадам звёзд, туманностей, галактик. В вечность? В никуда? К вышнему разуму? Кто знает! На оборотной стороне обложки самолётик летит уже в полном одиночестве, но не в космических сферах, а на том же телесно-нежном фоне; и сам самолётик такого же цвета, только контурами и светотенями угадывается.

Телесно-нежное, без пошлости розовенького, – что-то в этом ангельское, может быть, не совсем возможное на земле.

Автор этой книги ушёл из нашего мира. Ушёл молодым, кажется, тридцати пяти лет не достиг. И книги этой он не писал. Точнее, с юношеских лет он вёл разного рода записи для себя – и на бумаге, и с помощью компьютера: к примеру, некоторые стихи, прочитанные им, сохранились в аудиоформате, – и к изданию книг, к писательскому признанию никогда не стремился. Записи были тщательно отобраны его женой Дашей и опубликованы в скорбную годовщину – в марте нынешнего года. В иркутской типографии «Форвард» вышел скромный тираж книги. Имя автора – Антон Киселёв.

Он жил так, как писал. Для себя писал, будем настойчивы в уточнении.

В «Предисловии» читаем:

Громкий, эксцентричный, человек-театр, человек-импульс, человек-фейерверк, и вместе с тем – ранимый, ищущий и не находящий ответов на многие свои вопросы о смысле жизни, о бессмертии души…

Прочитывая и перечитывая его записи, мы всё отчётливее и порой всё взволнованнее понимали: записи ему нужны были для того, чтобы – расти. Расти духовно, философски, научно, эмоционально, чувственно, умственно, эзотерически, мистически и как-то, видимо, ещё и ещё. Навсегда прекратить. Стать настоящим. Научиться понимать, – на ультимативном срыве записывает он в дневнике за несколько месяцев до смерти.

Стать настоящим!

Стать настоящим – легко ли?

Его раздирали противоречия, – читаем в «Предисловии», – его выводили из себя обыденные рамки «привычного существования», он хотел быть вольным, свободным: писать по ночам стихи, музыку, гонять на велосипеде или на машине по ночному Иркутску… Антон никогда не искал для себя никакой выгоды, помогая тем, кто никак не смог бы его отблагодарить… Во многом он был большим ребёнком.

Стать настоящим – не иллюзия ли?

…Эпизоды – по отдельности, –

Вот что я такое.

Так скучно быть кем-то одним!!!

Три восклицательных знака – как триединый знак отчаяния; может быть – трезубец, которым метишься в собственную душу.

Но где, в чём спасение?

Свобода, Свобода, Свобода,

Я хочу тебя одну во всём мире!

Одну, одну и только одну –

Жизнь моя, Свобода!

Свобода – спасительница? Она сделает тебя настоящим?!

Когда-нибудь.

Когда-нибудь.

Мы все будем любить друг друга.

Все-все-все.

Всех-всех-всех.

Любовь – спасительница? Она твой путь к тебе – настоящему?!

Нет, нет, кажется, что-то другое твой путь!

Себя сохранить для кого?

Конец… Потом ничего.

А если сделать вот так –

Весь мир у тебя в гостях!

Огонь разожги внутри,

Потом поблагодари.

Оставь для других свой страх –

Весь мир у тебя в гостях!

Состарься на много лет,

Войди в пустоту планет.

Их свет – он будет так рад:

Весь мир у тебя в гостях!

Пойди через чертополох,

Их смех позабыл свой вздох,

Останься у них в глазах –

Весь мир у тебя в гостях!

Неловкость, шероховатость некоторых фраз, недоотточенность, неподтёсанность смысловых посылов – это как следствие продвижения в потёмках, неуверенности, излишнего напряжения: ведь найти, определить и принять нужно самого себя – настоящего! Где я – настоящий? Какой я – настоящий? Не ошибиться бы, братья и сёстры!

А может быть, я, наконец-то, раскроюсь и выявлюсь как надо, когда ко мне нагрянет весь мир в гости? Весь мир, с его светом и тьмой, ужасами и радостями, уродством и гармонией – со всем вселенским его разнообразием – мы можем в себя принять, но, наверное, только тогда, когда развиваемся. Когда развиваемся в свободе и любви. Когда жаждем свободы и любви. А жажда не может быть поддельной, как не может быть поддельным огонь. Да и вода – тоже.

Антон был одарён многими талантами, – пишут его близкие, – прекрасно знал английский, великолепно пел, играл на фортепиано и гитаре, подбирая на ходу любую мелодию. Многие из тех, кто его знал, отмечают его необычный, нестереотипный и разнообразный музыкальный вкус. Он легко мог услышать мельчайшие гармонические и интонационные детали, придающие любому произведению оригинальность, и затем объяснить каждому, что именно из-за них оно стало популярным. Музыка, от признанной классики до ультрасовременных электронных композиций, сопровождала Антона повсюду. Страсть к ней отразилась в значительной части оставшихся после него стихов, имеющих порой отчётливую куплетность и ритмику. Музыка и поэзия так и не стали делом его жизни – видимо, на них просто не хватало времени, а может быть, сил.

И слава Богу, что он не рвался в профессионалы так называемых творческих профессий. Там – нескончаемый бедлам само- и себялюбий. Там нередко человек не хочет быть собою настоящим, чтобы не раскрыть своих слабых сторон, а если слабина какая-то – значит, будут бить. Там можно столкнуться с противоестественной, хамелеоньей жизнью. Выживают там, умудряясь состояться, единицы, которых не ангелы ли Божьи ведут? И Антону, похоже, напротив, как раз хватило сил, воли, духа, чтобы не свернуть со своей верной тропки простой человеческой жизни, которая неустанно, хотя и не всегда ровно, ведёт к самосовершенствованию, опрощению, к любви и дружбе.

Он расслышал – чего многие из нас не слышат и слышать не хотят – из глубин своей души: стань настоящим!

Я никогда не смогу передать

словами, что происходит со

мной, когда выпадает снег.

Вот и прекрасно! Он, конечно же, знал, инстинктивно помнил каждой клеточкой своей беспокойной сущности, что произнесённое слово – это уже ложь.

Но человек не может не произносить слова, не может не общаться, хотя в религиях мира известны молчальники и их боготворят. Человек, простой, нормальный человек, которому не свойственно искажённое самолюбие, хочет, чтобы слово стало правдой, человек хочет, чтобы слово учило побеждать, и прежде всего самого себя, свою греховность, слабость, человек хочет, чтобы слово помогало любить и прощать. Но, замечено, для хорошего дела всегда почему-то нужно немного слов, немного фраз и вовсе не нужно речей или так, для порядку немножко. Может быть, потому, что люди ещё умеют говорить друг с другом глазами, которые, как от века бытует, – зеркало души. И Антон всю свою жизнь искал эти простые, малословные слова, чтобы – не солгать (или – не-очень-не-очень сильно!), чтобы приблизить себя к себе настоящему.

Вот. Теперь смотри. Это – я.

Ваш Антошка. Дружная семья.

Из-под губ моих едва-едва

Капают зелёные слова.

Мутные, беспутные слова.

Чёрные, топорные дрова.

Как это правильно: слова – дрова! А душа ждёт истинных чувств, и они приходят, словно бы наградой за долготерпение.

Пусть тихо падает снег.

Нас будут вместе вовек

Ночные улицы ждать.

Пускай смеются года –

Мы будем вместе всегда

По кругу друг с другом гулять.

Но Судьба не дремлет, она от времени до времени становится врагом и соперником жизни человека, проверяет, гнёт его. И надо выдержать удар, или же – пропал.

Что-то со мной стряслось,

Вдруг в голове завелось,

Сделалось вокруг вкривь и вкось,

Мысли прострелило насквозь…

Перетряхнуло, перевертело, вверх тормашками пронесло под откос, и если выжил, очухался, зализал раны – и путь может увидеться яснее ясного: как же я раньше не понимал, дурень, вот чего мне надо было, вот чего недоставало, вот о чём я позабыл!

Маме

Алкоголь состоит из тепла.

Океан состоит из стекла.

Пустота состоит из теней,

Чтобы солнце светило светлей.

Механизм состоит из мужчин.

Внешний мир состоит из причин.

Ну а я состою – из тебя.

Потому что ты мама моя.

И надо стать лучше, чище, чтобы её не огорчить – маму. И снова – искать, искать:

Растворяется муть,

Открывается путь,

На который хотелось шагнуть;

Открывается путь,

И не страшно ничуть:

Ждёт нас в гости Великая Суть!

Но мы ещё не там, мы здесь, а потому:

Кричат «ура» небесные тела,

Сирены закусили удила,

Трепещет Время стрелкой на часах,

И кот Василий улыбается в усах.

Ирония, насмешка, самоподначка, розыгрыш, кривлянье – кому что нравится. А как иначе, если душа от случая к случаю, а с годами, с мужанием всё чаще и чаще напоминает: найди себя настоящего, не успокаивайся. И найти нужно не где-то там, а здесь, здесь, на грешной земле, среди родных и друзей, среди коллег и случайно забредших в твою жизнь, во всём том, что ты ощущаешь – это моя жизнь.

И когда-нибудь сможешь гордо сказать, возможно, только лишь самому себе, существенно переударив словами: «Это моя жизнь!»

«Это моя жизнь!» – особенно отчётливо звучит у Антона в многочисленных записях его электронного дневника. Записи весьма любопытны. Давайте почитаем, коли нам разрешено.

– Я не только знаю ответ на все вопросы, я ещё и знаю ответы, вопросов на которые не знает вообще никто!

– Практикуйте непосредственность. Это отпугивает посредственность.

– Логик во мне в отпуске вовне.

– У меня крайне высокий индекс слонопосудолавочности.

– Первая российская беда особенно страшна, когда за рулём сидит вторая.

– А если из вакуума отсосать ещё и тишину?

– Цифры мыслей, ноты чувств.

– Глупой может быть только та ошибка, которая тебя ничему не научила.

– Ненавижу ненавидеть людей, которых люблю. Люблю любить людей, которых ненавижу.

– Не переоценивайте своего влияния на погоду.

– Защита прав от потребителей.

– Смотришь и отчётливо понимаешь, что человек – это НЕ тело, причём даже приблизительно не оно.

– Хочешь жить – умертвейеться.

– Меня тяжело понять. Но в этом нет необходимости.

– Не упавший с кровати ребёнком не считается!

– Маленькая книжка. О том, как человек ходил искать луну. И нашёл.

– Юмор и интеллект по нашим временам намного удобнее брать напрокат, чем делать самому.

– Я не думаю, что мне хотелось бы жить в мире, у которого есть конечная цель.

– При этом я не сомневаюсь в том, что Вселенская Истина – в проекте – существует, но вот знает ли она сама, какая она? Может, она отчаянно хочет узнать о том, что она из себя представляет – и для этого она придумывает людей?

– Ты вот думаешь: ты уедешь, а у нас тут всё останется как прежде – жизнь пойдёт своим чередом: планы, затеи, новые вечеринки… Нет! Наш мир застынет в неподвижности, как только ты покинешь его…

Книга заканчивается рассказом «Несчастливый человек», который… никогда не захочет быть абсолютно счастливым человеком.

Бумажный самолётик летит. В вечность? В никуда? К вышнему разуму? Или – к нам? К тем из нас, кто хочет стать настоящим.

Обратили внимание: хочешь жить – умертвейеться?

Давайте думать.

Чтобы отгадать самих себя.

(2015)

Оберечь первоцветы

Кропотливо и бережно, который год подряд журнал-альманах «Первоцвет» собирает, редактирует и издаёт молодых авторов Сибири. Члены редколлегии считают, что юное дарование, как первоцвет садов и клумб, необходимо всячески оберегать, защищать, лелеять, наконец. Дохнёт на первоцвет стынью, сорвётся шалый вихрь, обрушатся с хлябей небесных ливень или град, а то и снег, – и не бывать расцвету, пышноцветию, плодам, а потом – семенам.

Теперешние условия жизни – похоже, не для талантливых, даровитых людей, скорее – для способных притвориться таковыми, вообще для тех, кто ловок, ухватист приспособиться, пригнуться, когда надо, и – жить-поживать в своё удовольствие.

А талант – он потому, собственно, и талант, что не умеет подстраиваться: талант – это всегда искренность, одержимость, ранимость, порыв, раздирание пут, отчасти даже не очень умные поступки, но – от сердца. Талант и в добрые-то поры беззащитен и неприютен, а ныне угнетён и придавлен, и прежде всего – мещанскими требованиями среды, агрессивной, охочей, жадной до утех и услад разного рода, неуёмной в накопительстве и стяжательстве. Обывателю не до возвышенных раздумий и всякой там лирической чепухи – вокруг столько соблазнов, красивых, клёвых вещей и забав, только и успевай красиво жить.

Но и обыватель несчастен по-своему: и его век закончится, а кому потом понадобятся скопленные им пожитки, его, как говорится, добро? Запылится оно на чердаках и в чуланах, истлеет, неблагодарные потомки приобретут другое имущество, а весь хлам предков своих – в огонь, на свалку, в металлолом. Новые вещи и забавы возобладают в моде.

Всех, конечно, жалко. И самодовольных этих обывателей и разных простаков бедовых, и талантливого человека и не очень, и удачливых и злосчастных – всех, всех. А как иначе? У всех один неминучий конец.

Но будем тем не менее строже и последовательнее: повторимся, уточняя, – талантливому, творческому человеку живётся в нынешней России неуютно. Он то и дело выкарабкивается, выдирается, чтобы не утянуло совсем и окончательно, страдает от этого окаянного безденежья, попросту – от нищеты, от своей какой-то, начинаешь думать, фатальной невостребованности. Дарованию же юному, молодому, ещё не оформившемуся, тысячекратно тяжко, неприютно среди нас: он-то ещё не понимает, что не сможет жить так, как все. Мечется, бедолага, злится, отчаивается. И – гибнет порой молодым, несостоявшимся. А не гибнет – так спивается, опускается, пропадает где-то. Немногим дано выцарапаться к свету, к известности, к возможности работать в искусстве, получая за это достойное, справедливое вознаграждение.

Страшный век, жестокие сердца.

Да, уже слышали когда-то и где-то нечто такое, но – о другом веке, о сердцах других людей. Однако ж как сказать иначе, если так оно ведётся и посейчас?

Но сдаваться, отступать, затяжно хандрить нельзя, непозволительно никак. Отчаяние, уныние – грех большой по стародавней традиции. Необходимо, просто-таки жизненно необходимо надеяться, верить, любить, чтобы не сгинуть, а наперекор всему и вся состояться и утвердиться, дотянувшись хоть ползком, хоть как до сердец людских своим творчеством, своими мыслями, идеями, идеалами, выраженными художественно словом, красками, нотами – чем угодно, только чтобы искренно, накрепко было сделано.

Видим-видим, что и в современном обществе мало-помалу, исподволь пробуждается нравственное чутьё, потому что на подделках, на липах разнообразного пошиба не поднимешь страну, не воспитаешь новые поколения, не развиваться и не цвести человеческому в человеке. И одна из задач общества – разглядеть в молодой творческой личности эти первоцветы даровитости и помочь им расцвести, устоять, выжить.

Таланту так нужна подмога, поддержка, соучастие! Не смотрите, что он ершист и неподатлив, он – жутко одинок!

Таланту, а с ним и правде, которую он непременно несёт в себе, необходимо воссиять, а не тлеть, тлеть и – погаснуть, истаяв, иссякнув. В Нобелевской лекции, адресовавшись к русской народной мудрости, Александр Солженицын воскликнул:

Одно слово правды весь мир перетянет.

Так-то оно!

В советское время – если кто подзабыл – государство миллиарды рублей вкладывало в таланты, оно было великим, щедрым спонсором и меценатом (хотя, следует отметить, за Советским государством, точнее, партийно-государственным аппаратом, числится и немало грехов, один из них, и, на наш взгляд, неискупимый – преследование инокомыслящих). Нынешняя обновлённая российская государственность пока неохотно, скорее – нехотя, с притворством, что-де есть вопросы и поважнее, откликается на застенчивые зовы творческого люда. И богатые наши сограждане не разбегутся, по всему видно, чтобы помогать всерьёз, торовато, по-настоящему, а не вороватыми, осмотрительными подачками, кусками, точнее – кусочками, крошками со своего барского стола.

Впрочем, Бог с ними. Не осуждай, да не судим будешь. Хотя… не знаем, не знаем.

А что же может наш маленький региональный «Первоцвет»? Конечно, немного. Совсем немного. Но если сбережёт, продвинет хотя бы одного даровитого прозаика или поэта – это же такое будет большое дело для всех нас!

Мы не станем называть, кому уже помогли: они ещё молоды, они ещё могут выбрать и другую стезю, но важно, что, напечатавшись в «Первоцвете», впервые, так сказать, обнародовавшись, они посмотрели на себя как бы со стороны, как бы чужими глазами. Ненапечатанное произведение – это одно, это только для себя, это разговор с самим собой, а напечатанное, представленное широкой публике – о, уже другой коленкор! Это – сияние или же, напротив, погибель прилюдные. Это возможность развиваться дальше в литературе либо, кое-что всё-таки поняв, оставить литературное творчество, попытать себя в чём-нибудь другом. Чем раньше разберёшься, кто и что ты, тем интереснее дальше жить, – мы так полагаем.

И ещё одна надежда и подмога: в нынешнем году к нам снова, уже в двадцатый – юбилейный – раз, придёт праздник «Сияние России», праздник, подаренный нам выдающимся нашим земляком – писателем Валентином Распутиным. И этот праздник, думается, прежде всего нужен молодёжи: ведь молодость – сияющее, светлое, если хотите, светоносное явление мира сего. Но этот свет надо ежесекундно подпитывать, поддерживать, оберегать всячески, чтобы он не превратился в чад, в тлеющие головёшки, а то и вовсе чтобы не погас.

Как хочется этого вдохновляющего, живящего сияния и нови первоцветов и молодости для всей России надолго-надолго, а лучше – на все времена!

Напоследок хочется обратиться к молодым читателям:

– Дорогие ребята, наши дорогие читатели журнала «Первоцвет», вы когда-нибудь задумывались над вопросом – зачем человек живёт, зачем он пришёл в этот мир? Да, нелёгкие темы! Как подступиться к ним?

Но, может быть, не надо утруждать себя неудобными вопросами, а жить так – как бабочка, к примеру: сутки-двое порхает, радуется свету белому и – нет её, будто и не было никогда. Но человек думающий, с живой, отзывчивой душой, в какой-то крайне важный для него день может сказать себе или близкому человеку: «Я пришёл в этот мир, чтобы…»

Было бы странно и грустно, если бы все люди как-нибудь однозначно, одинаково продолжили эту мысль. Жизнь каждого человека уникальна и неповторима. Всякий торит свою тропу, утверждаясь на ней как личность, творец. Порой забредаем в непроходимые дебри, и кто-то отступает, возвращается на знакомую, более лёгкую стёжку, а другой отчего-то решает, что бездорожье – его дорога, его судьба. В Библии просто сказано: «Каждому – своё». Но как найти, распознать среди соблазнов и перепутий это своё – единственное, верное? Как важно уже в юные годы не заблудиться, не сбиться, не угодить в колесо – да, да, в то самое колесо, в котором бегает, в сущности, никуда не прибегая, одураченная, сбитая с толку белка. Разумеется, кого-то она смешит, развлекает. Но попробуйте-ка вы, как она, изо дня в день по одному и тому же кругу бежать, однако при этом оставаться на месте!

Как важно в юности задать себе правильный вектор движения, развития, становления!

Но если молодой, только-только вступивший в большую жизнь человек не будет задумываться над смыслом и значением происходящего вокруг, если он безропотно, послушно пойдёт туда, куда ему укажут, куда подтолкнут, а ещё ужаснее – запихают в это пресловутое беличье колесо, – что тогда? Важно самому ответить на этот вопрос. Мы можем единственно капельку подсказать из своего не всегда, к сожалению, радостного жизненного, житейского опыта: жизнь – это не круг, жизнь – это спираль, спираль развития, спираль подъёма.

«Я пришёл в этот мир, чтобы… заработать много-много денег… купить «накрученный» компьютер… съесть вагон «сникерсов»… объехать на джипе весь земного шар…» – конечно, конечно, никто столь примитивно и простодушно не скажет. Однако мы видим сплошь и рядом, что человек беспощадно ограничивает круг своих интересов и стремлений. Одна из западных поп-групп 60-х годов с ироничной, издевательской страстностью исполняла песню «Я, мне, моё». Напомним: она о том, что человек хочет жить ради вещей, денег, наживы, каких-то эгоистичных, чаще мелочных интересов быта. Разумна ли такая жизнь? И на этот вопрос важно ответить самому и, наверное, не спешить с выводами. Крепко задуматься бы!

Мысль, выраженная художественно, образно, сцеплением метафор, канвой сюжета, может ли она в современной жизни помочь человеку, юноше определить свой выбор, свой путь? Мы, взрослые, пожившие, тёртые и гнутые жизнью, говорим вам твёрдо: может! Жизнь человеческая всегда была нелёгкой и сложной, но даже в роковые минуты испытаний люди обращались к высокому художественному слову, проверенному временем, очищенному от всего наносного, случайного, и сами писали художественно, чтобы глубже и шире увидеть окоём жизни, чтобы поддержать слабого, чтобы укрепить свою веру, надежду, любовь. Доброе, честное, правдивое художественное слово – сила, способная изменить мир к лучшему. Мы не будем вас, дорогой наш читатель, с банальной занудностью призывать больше читать; мы вас ещё раз просто спрашиваем: зачем вы пришли в этот мир?

Убедительного, как бы взвешенного ответа, уверены, вам никто не даст, кроме вас самих. На одной чаше весов будет лежать ваш ответ, а на другой – ваша совесть, ум и честь. Знайте: от этого сокровенного ответа зависит ваше счастье, ваш путь земной.

(2010)

Чудеса без конца

Книги нашего детства с нами навсегда. Мы выросли, но помним о наших книжках – лучших – не предадут, это точно! – друзьях нашего детства. Потом эти же книжки читаем нашим подрастающим детям, внукам, соседской детворе. И они непременно подхватят эстафету любви к художественному слову, к чтению, как и мы когда-то. Если хотите, то через детские книжки растёт и развивается, духовно и интеллектуально, не только отдельный человек, но и нация, страна, а то и планета вся.

Слова «чудеса без конца» – очень верные и ёмкие слова о детстве, о той поре жизни, когда с открытым сердцем ждёшь сказки, чуда. И сказки, и старые, и новые, непременно посещают нас, и чудеса случаются, как в сказках, так и в жизни самой. Случаются чудеса внешне простые, становящиеся привычными: ночь, к примеру, сменяется днём, явь – сновидением, дождь – солнцем, грусть – весельем, – разве не чудеса жизни нашей? А случаются чудеса невероятные: собака неожиданно скажет тебе: «Привет!», гадкий утёнок превратится в прекрасного лебедя, ты произнесёшь одно из волшебных слов, такое, к примеру, как «Прости», – и тебе непременно улыбнутся в ответ, и в твоей душе расцветут самые прекрасные цветы. Поистине, нескончаемы круговороты чудес, с которыми маленький человек встречается и в жизни, и в сказках.

«Чудеса без конца», – сказала о детстве писательница из Рязани Любовь Кантаржи, назвав так свою сказку-повесть, предложенную российским детям года два назад издательством «Зёрна-Слово». А в своей новой повести, «Приключения Крылатика и Крапинки в Сказочном лесу», идейно и сюжетно продолжила рассказ о чудесах без конца. Маленькие герои этого увлекательного повествования ныряют из одного мира в другой: из своего дома – в сказку, в Сказочный лес. Приключений много, они рассыпаются перед нами красочными фейерверками – автор находчива, обладает несомненным даром рассказчика, придумщицы. Но сюжетный блеск со страниц этой повести, полагаем, не ослепляет – и в прямом и в переносном смысле слова – душу ребёнка, не забивает его интеллект всевозможной красочной, пёстрой словесной сорностью, к чему, к сожалению, так склонна современная массовая детская литература и ещё более массовая и завоевательная мультипликация, кажется, ставя перед собой цель, довольно убогую по своей сути, – прежде всего развлекать, потешать наших подрастающих чад. А то, что они способны к серьёзным размышлениям и чувствованиям, – пренебрегается подчас напрочь, как какой-то смертный грех, порок, изъян. Детский писатель Любовь Кантаржи – чрезвычайно ответственный человек: чувствуешь в подтекстах её произведений, что она всегда настороже, что она переживает, заботится, как мама или бабушка, о своих юных читателях: что с душой ребёнка происходит? Не наврежу ли я ему чем-нибудь невзначай? Не уведу ли от вопросов жизни в банальность развлекаловки, а значит, – в бездну пустоты, праздности, греховности?

Приключения, приключения от страницы к странице; однако в какой-то момент этих всевозможных забав её юный герой неожиданно задумается: «Вовсе не обязательно слушаться тех, кто громче всех кричит! Нужно просто научиться делать правильный выбор, хотя порой это бывает совсем не легко». И мы, взрослые и дети, вослед о том же задумываемся вместе с её прозревающим героем. Нам, взрослым, незаметно и деликатно как бы предложено: поговори с ребёнком о прочитанном, направь его, станьте оба соавторами писателя. И таких предложений немало в повести. Одно из них, как Крапинка попадает туда, где ей становится неприятно, неуютно, но ради приличия нужно притворяться, терпеть. Однако – как вспышка в юном сознании: «Ты никому ничего здесь не должна! Слушай своё сердце!»

Воистину слушай своё сердце, человек, в каком бы возрасте ты ни пребывал!

Героиня попадает туда, где властвует пустая жизнь, лживые привычки. «Зачем всё это?» – спросила Крапинка одного из тех, кто бесцельно проводит время своей жизни. «Тот пожал плечами и ответил: «Классно помогает убить время». Убить время? Но для чего? Крапинке, наоборот, всегда было жаль потерянного времени! «Убивать время – значит, уничтожать собственную жизнь», – всплыли в её памяти услышанные когда-то слова».

Наши слова и поступки, конечно же, всплывают в духовной и интеллектуальной памяти наших детей, ведут их по жизни, хотя нас, возможно, уже нет в этом мире. А художественное слово? Каковского заряда оно бывает?! О-го-го!

Но вернёмся к повести. В минуты гордыни, кичливости, порой захватывающей, словно бы в плен, наше сердце, сколь важно вовремя очувствоваться и сказать себе, как сказала наша славная, но слегка заблудившаяся нравственно Крапинка: «Осторожнее, девочка!.. Не стоит так хвастаться и гордиться своими успехами!» И далее в повести – по нарастающей, полегонечку подтягивая юного читателя к важным для него выводам и поступкам: «Так кто же здесь бесчувственное создание?» – промелькнула в голове беспощадная мысль. Она словно очнулась от дурного сна. Опрокинув стул, Крапинка кинулась к брату, прижала его к себе…»

Разъединённые вихревыми событиями сказки и яви брат и сестра снова вместе. И прежде всего – сердцами вместе, познав в приключениях и треволнениях нравственные законы реальной жизни.

Сюжет повести построен весьма примечательно: события в книжной, как бы, что ли, придуманной, сказочной реальности – ну, придумываем же мы для себя иногда что-то, прячась от острых вопросов жизни в воздушных замках! – вернули наших юных героев в мир – подыскиваем наиболее верное слово! – реальной реальности, в котором предстоит жить по нравственным законам, которые мы поначалу отвергаем, притворяемся, что нет их, а теперь они стали твоими, органичными лично для тебя. И этот сложный, местами перепутанный переход автором обставлен драматургически блестяще. В повести действует один примечательный герой – книга-сказка, из которой дети как бы вырастают, прежде всего духовно: «Книга на полу начала расти. Она росла, росла… И вот уже не картинка, а комната – настоящая, в их собственном домике, вырастала перед ними, и тётя Люба с улыбкой протягивала к ним руки!» Эта тётя Люба, думается, символически являет собой нравственный закон жизни, который в перипетиях приключений вызрел в сердцах наших юных героев. Этот закон состоит не из слов – он в чувствах и ощущениях ребёнка. Слова больше всего потребны, когда приспело что-то кому-то доказать, или когда невозможно молчать. Словами своё сердце не уговоришь! Но если всё же невмочь без слов, то как утаенным подтекстом проходит в повести: обратитесь за уточнениями к заповедям Христовым.

Несомненно, что повести Любови Кантаржи нужны детям: её герои на тридцати – сорока страницах растут прямо на наших глазах, при этом в невероятно захватывающем и душепользительном действии. Растут и духовно, и интеллектуально. А значит, помогают и нашим детям, вместе с другими героями хороших, просеянных временем книжек русской и мировой литературы, потихоньку и слаженно дорастать до нравственного закона человеческого общежития.

Только и остаётся пожелать: долгая лета вам, добрые книжки нашего детства!

(2016)

Я – исторический ученик

Я – ученик учителя истории Александра Васильевича Емельянова. Он с пятого по десятый класс (1971–1977, Ангарск) неустанно, но предельно деликатно напоминал нам: «Вы у меня – исторические ученики». Он ушёл от нас год назад. Мы помним о нём и грустим; но грусть наша светла, потому что Александр Васильевич – это наше детство и юность.

В неожиданное, в чём-то, возможно, дерзкое понятие исторический ученик он вкладывал чрезвычайно важный для развития и образования детей смысл. Иногда перед началом урока он сообщал:

– Мы, дети, сейчас вместе войдём в историю, будем её деятельными участниками, пропустим эпохальные события и свершения через свою душу и разум…

Да, он приглашал нас в историю и делал всё возможное и, наверное, невозможное, чтобы мы прочувствовали события и факты, произошедшие на других континентах, в дальних странах, донёсшиеся до нас из древних времён и эпох. Его уроки были захватывающим театральным действом, на них происходили поистине чудодейственные превращения. Мы на сорок пять минут забывали, где на самом деле находимся, превращаясь в участников исторических событий.

Помнится, в течение одного урока Александр Васильевич мог преобразиться в диаметрально противоположные друг другу личности: то он крестьянин, то властелин, то он богоподобный герой из мифологии, то взывающий к богам растерянный обыватель, то пиит, то каменотёс, – он бывал потрясающе многолик, чертовски интересен. Читая текст указа какого-нибудь императора (непременно в свитке!) – он величав, царствен, неприступен; рассказывая о битвах – его глаза воспламенялись, он становился энергичен, подвижен, будто угодил в пекло боя. А другой раз – он неожиданно опечаливался, грустнел, потому что начинал повествование о человеческих страданиях, потерях, разочарованиях.

Нам предлагал разыгрывать сценки, читать вслух монологи, истолковывать и даже моделировать исторические события, перипетии. И мы бывали полководцами, царями, сенаторами, воинами – на каждом уроке новые, порой неожиданные, невероятные роли, которые мы исполняли вместе с Александром Васильевичем, в творческом общении постигая судьбы человечества, народов, отдельных вершителей, деятелей. Собственно, можно смело сказать, что мы не только изучали историю, а – творили её на уроке вместе с учителем, превращаясь в исторические личности, вживаясь в невероятные для себя обстоятельства и коллизии.

Мы гордились и гордимся, что были и остаёмся его историческими учениками.

Своим педагогическим дарованием он исподволь подводил нас, своих исторических учеников, к самостоятельным ответам о смысле бытия, о назначении человека, о совести, о чести, о любви и зле, о войне и мире – обо всём том, что сотворяет человеческое в человеке, помогает нам жить развиваясь, становиться нормальными, хорошими людьми.

В школьные годы мы не знали, что Александр Васильевич ещё и писатель – писатель-сказочник, беллетрист, создающий учебные пособия по курсу истории средней школы. В своих сказках, в дидактических текстах он остаётся тем же страстным, виртуозным историческим учителем. Большинство его сказок и новелл – увлекательные философские истории. Своим творчеством он терпеливо подводит нас к мысли, что, если человек думает только о себе, о своём личном благополучии, его не поддержат люди, он непременно проиграет, преждевременно выдохнется, а то и превратится в пустоцвет. Только вместе мы – люди! – думаем, был убеждён Александр Васильевич. Его произведения призывают подрастающее поколение к благородным, умным поступкам, воспитывают душу, образовывают интеллект, прививают любовь к родине.

В своём литературном творчестве Александр Васильевич неугасимо молод, задорен: он не боялся экспериментировать с языком (особенно это относится к его последней книге сказок за 2010 год), выкапывая из лингвистических глубин совершенно невероятные вещи; он смело и решительно брался за темы, которые, кажется, переработаны были в литературе и так и этак, например, о Петре Первом. Однако эти его тексты не оказались безликими, не заслонены литературными и научными авторитетами. Новеллы о Петре, составившие дидактическую книгу «Работник на троне», к слову, печатали в Москве в издании Союза писателей России – «Роман-журнале XXI век». Он легко, красиво и очень убедительно создаёт образ Петра Великого не только как выдающегося государственного деятеля, но и неутомимого работника, труженика, настоящего русского мужика.

Давайте послушаем самого Александра Васильевича. Его рассуждения, помещённые в первом томе «Работника на троне», весьма любопытны, вполне остры в нынешних непростых обстоятельствах русской жизни, они, если хотите, своего рода урок мудрого учителя нам, и детям, и взрослым:

Петровское время и деяния самого Петра Великого – это атлантова эпоха. Она началась ещё с детских лет Петруши на строительстве первой крепости на берегу Яузы, когда, не гнушаясь своего царского происхождения, носил он на своих плечах землю для Плесбурха. Не отступал Пётр в практическом осуществлении и всех последующих своих гениальных замыслов. Мощный атлантов дух окрылял реформатора на семимильные шаги по возрождению России. На глазах изумлённой Европы вырос город Санкт-Петербург, как скала на берегах Балтийского моря, обдуваемого ветрами Атлантики. Вслед за ним следовали многие другие победы: Полтава, Гангут, Гренгам, Ништадт. На просторах Восточной Европы и Северной Азии раскинулась новая держава – Российская империя.

Военный и организаторский талант, неукротимая воля, мощная энергия, адово терпение, способность к неожиданным решениям и несокрушимая вера монарха Петра I в Россию дали возможность для уникальных свершений во всех областях жизни и деятельности государства и общества, во внутренней и внешней политике.

Плечом к плечу с царём стоял выпестованный им новый тип людей, именуемых «птенцами гнезда Петрова». Он и его сподвижники понимали, что медлить в осуществлении реформ было нельзя, ибо их противники не позволяли России эволюционно развиваться. Враждебные силы были готовы заковать её в средневековый панцирь отсталости. С одной стороны, боярская смута подкралась к царскому трону и выхватила из рук отца-реформатора наследника престола – царевича Алексея. С другой – угрожали западноевропейские державы, в особенности Швеция и устремившаяся к европейскому первенству буржуазная Англия. Известен приказ короля Свейской империи Карла XII о расправе с пленными русскими: им отрубали пальцы, ладони… Внешняя политика ганноверского курфюрста, ставшего английским королём Георгом I, доходила порой до несуразных действий. Приведу в пример трагикомическую выходку английского адмирала Норриса. Объединённая англо-шведская эскадра из 25 линкоров и менее крупных судов во главе с Норрисом рыскала по Балтийскому морю в поисках русского флота. Эскадра приблизилась к базе балтийского флота в Ревеле. При виде на рейде русских кораблей Норрис трусливо отвернул свою эскадру к небольшому островку Нарин с пустой избой и баней и высадил десант, который с остервенением предал жалкие строения огню. На этом и закончилась «боевая операция» надменного адмирала. Тогда газеты Европы известили читателей своих стран об английской «добыче», сообщая тут же о напрасных потерях 600 тысяч фунтов налогоплательщиков королевской казны.

Ведущие государства Европы видели в России не равного по силе и мощи конкурента, с интересами которого надо считаться, а отсталую слабую страну, годную на роль колонии. «В 1670 году, то есть за два года до рождения Петра, – приведу слова известного историка Н.Н. Молчанова, – Лейбниц разработал план создания Европейского союза, призванного обеспечить Европе вечный мир. Для этого естественная, по мнению Лейбница, завоевательная энергия европейских государств должна направиться в другие регионы земного шара. Каждая из крупных тогдашних держав получала свою зону колониальной экспансии: Англии и Дании предназначалась Северная Америка, Франции – Африка и Египет, Испании – Южная Америка, Голландии – Восточная Индия, Швеции – Россия. Итак, нашей родине, как и странам Африки, Азии и Америки, угрожало колониальное рабство…» Но гениальный Пётр I не допустил враждебного союза внутренней реакции с внешними противниками России. Российская империя под атлантовым руководством Петра Великого вошла на равных в число государств Европы, заняла достойное место среди них…

Почуяли в словах учителя истории дух сегодняшних противоречий и коллизий мировой политики? Не атлантовы ли испытания грядут для нас, потребующих адова терпения? Но если так, то кому предуготовлена роль нового Петра Великого?

Те давние исторические уроки Александра Васильевича сформировали во мне пытливость к фактам истории, желание всесторонне увидеть, понять русскую жизнь, судьбу России. Я как литератор нередко берусь за исторические темы и стараюсь вжиться душой и разумом в далёкую эпоху, чтобы каждым словом быть предельно достоверным, правдивым, историческим, если хотите.

(2011, 2013)

Родовая земля

Беседа с писателем, эссеистом, критиком Эдуардом Анашкиным

Александр Сергеевич, до прочтения вашего романа мне встретилась рецензия на него. Вот несколько строк из неё: «Роман «Родовая земля» – это потрясающее сочетание эпичности с лаконичностью. В небольшой по объёму книге автор сумел сказать очень много, и всё – о главном. Никогда не была любительницей «деревенской» прозы и стиля, но здесь об этом забываешь ровно на втором абзаце…» (Любовь Кантаржи, журналист, газета «Российский писатель»). Признаюсь: нечто подобное произошло и со мной, а также с моим внуком, тоже, к слову, не большим любителем деревенской прозы, возможно, в силу своего ещё относительно юного возраста. «Родовую землю» мы в семье прочитали на одном дыхании, я, по давней привычке, с карандашом в руках, – и мне захотелось поговорить с автором. Писали вы о прошлом, о России конца XIX – начала XX века, но думали, догадываюсь, о сегодняшнем дне, о молодых людях, которые так подвержены всевозможным новомодным и – нередко – погибельным влияниям и веяниям.

И о сегодняшнем дне, Эдуард Константинович, и, как говорится, о дне грядущем думал: что передадим нашим детям и внукам? Какую землю – разорённую, захудалую или цветущую, родящую? Эта земля нам наследована нашими пращурами, она – наша, родная, родовая, политая кровью и потом и – намоленная. А ещё она, вся наша планета Земля, – живая. Стародавний человек называл землю Матерью (помните, «мать сыра земля»?), а разве с матерью обойдёшься жестоко, отвергнешь её? Да, случается такое с некоторыми особями рода человеческого, но, как говорится, в семье не без урода. А дарованное нам понятие Святая Русь – ведь тоже о земле и людях, населявших её. Работая над «Родовой землёй», я думал и о хозяине, о Хозяине, что называется, с большой буквы, который холит и лелеет свою родовую землю, пусть это будет лишь только какой-то клочок, например, в городе у подъезда многоэтажки. Но когда все вместе, всем, как было принято на Руси, миром, с умом хозяйствуем, холим и лелеем – тогда и цвести и плодоносить земле, тогда и для молодёжи в радость, а не в тягость, в обязаловку, что, к великому сожалению, зачастую нынче наблюдаешь, жить и трудиться на полученной в наследство и, говоря высоким стилем, в наследие земле. В молитвах и трудах – вот истинная жизнь. Неспроста появилась в русском народе поговорка: Бог труды любит.

Чем вас тронула, заинтересовала та, старая, дворянская, императорская Россия? Когда пробудилось это увлечение? Судя по стилистике и фактажу романа, вы основательно, думаю, не один год, изучали эпоху, говоры, образ жизни и, возможно, мыслей и духовных запросов людей, живших в конце XIX – в начале XX веков.

Не просто годы, а более двух десятилетий, где-то с конца 80-х, я жил той, как вы правильно сказали, дворянской Россией, что там! – дышал воздухом её удивительной атмосферы культуры и быта! Хотя о самих дворянах в моём романе практически ничего нет – в Сибири представителей этого сословия было не много, – но именно они одушевляли своим нравом и деятельностью и сибирское, и всё российское общество в целом.

Вы, Эдуард Константинович, конечно же, помните, что в советское время не очень-то лестно историки, официальная пропаганда, да и мы, простые люди, отзывались о так называемых царских временах. Эксплуататоры, мироеды, мёртвые души, хлестаковы, трутни, кровососы, выморочное сословие – не счесть грехов и эпитетов, которыми были щедро наделены дворяне, а также священники, купцы, чиновники, офицеры. А император Николай Второй числился исключительно в кровавых, в палачах народа, зверем-царём.

А его семью, вспоминается из статьи либерального деятеля той эпохи, именовали – «его змеиное царское отродье».

Да, да! Многие, к слову, подобные титулы были присвоены дворянам и императору ещё до Октябрьской революции либеральной и социал-демократической оппозицией, удивительным образом сомкнувшейся в своей патологической ненависти к дворянской России, и в последующем эти титулы были железобетонно закреплены в «Кратком курсе истории ВКП(б)» И. Сталина. Идеализировать представителей дворянства и самого императора, конечно же, не надо – они были прежде всего просто людьми, со всеми присущими нам страстями и предпочтениями. Однако нами ещё многое недопонято, недооценено, недоузнано, недоисследовано о той России, хотя в последние годы создано и научных, и публицистических, и художественных трудов немало. Порой возникает ощущение – что-то, однако, такое важное тебе всё же не сообщили ещё, что-то такое открытое, узнанное тобою истолковано иначе, что-то недосказано, а возможно, и умолчано. Перечитывая наших великих и не очень великих классиков и критического, и социалистического реализма, живших в той России, и вовсе начинаешь путаться и настораживаться: так уж ли они, эти самые классики, правы и не безгрешны в своих выводах и оценках, щедро раскатывая по страницам своих произведений свинцовые мерзости дворянской России?

Вы подошли к изучению дворянской России как учёный? Может быть, вы что-то открыли, собрали научные материалы?

О нет: я – не учёный! К счастью – или, может быть, к сожалению, – я живу частенько не головой, а чувствами, порывами души. Я попросту влюбился в эпоху позднего русского дворянства. Она мне представилась неким многоликим, многовекторным, многокрасочным ориентиром, к которому можно было бы стремиться в своём вырабатывании, самоуглублении современной России.

Что же тогда была Россия?

Это была держава, которая устремлённо и безудержно, но осмысленно и поступательно развивалась, сказочно богатела, взахлёб изучала и искала что-то новое, свежее, яркое. Нынешний Китай, к слову, по темпам экономического роста, думаю, далеко позади оказался бы, если сравнивать его нынешние стремительные, тигриные рывки с по-медвежьи тяжеловатыми, но уверенными подвижками той России. Не случайно в Советском Союзе ориентировались по многим экономическим и промышленным подсчётам и сравнениям своего развития именно на 1913-й – предвоенный – год. При Николае Втором Россия, сама сытая, весь мир кормила – первенствовала в снабжении зерном, вообще злаковыми, другими товарами. Тогда массово, но надёжно-неторопливо нарождались различные акционерные общества, создаваемые, кстати, не только богатым, денежным людом, но и, что называется, работягами – крестьянами, рабочими, служащими. Не по дням, а по часам росло кооперативное движение. И росло-то откуда? – от низов! Зачем нужно было через несколько десятилетий сгонять народ в колхозы, когда миллионы людей уже были объединены в производственные и иного рода артели (хозяйства), кооперативы, общества?! Создавались и крепли уездные и губернские союзы кооперативов, чтобы, опять-таки, миром было легче вести как личные, так и общие дела. При этом, обратите внимание, практически без участия и подталкивания со стороны чиновников, за которыми именно тогда закрепилось прозвище – не пришей кобыле хвост!

Если же говорить о Сибири, то здесь у нас образовался крупнейший кооператив – «Закупсбыт». Его деятельность привела к тому, что, к примеру, общее поголовье скота к началу ХХ века увеличилось просто неимоверно, а пахотных земель стало немерено. Во всех хозяйствах были маслобойни, и, к слову, аглицкая королева, ходил слух, не садилась завтракать, если в меню не значилось сибирское сливочное масло. Так-то! Всеохватно вошли в производственную деятельность крестьянина технически более совершенные сеялки, веялки, многолемешные железные плуги, жнейки, косилки и даже – трактора. И многое множество других и механических, и электрических, и другого рода-звания приспособлений становились обыденным делом, правда, в основном американского или немецкого производства; но и у нас технологические линии уже разворачивались. За несколько лет «Закупсбыт» вывез из Америки товаров на 4,2 миллиона долларов – это огромаднейшая сумма для тех времён. Торгагенты закупали сельскохозяйственные орудия, инструменты, железные товары, электрические приборы и всякие другие штуковины-диковины. А продал «Закупсбыт» той же Америке сибирской продукции более чем на 5 миллионов долларов. Вот и думайте, сравнивайте с современной действительностью!

Что ещё нужно отметить? Бедноты в Сибири не было. Ну вот не было, и всё ты тут! Народ трудился, молился и – богател. В каждом подворье было по 17–18 голов крупного рогатого скота, лошадей, а остальной живности – неподсчётным оставалось, хотя какие-то цифры в официальных ведомостях назывались. А сколько храмов, монастырей народилось тогда! Есть подсчёты и мнения, что за всю предшествующую историю Руси-России столько не возводилось.

Любопытно. Но что же дворянство, так сказать, высшее общество? Как оно себя проявляло?

Я приведу несколько прелюбопытнейших документов, чтобы было понятно: дворянская, вскормленная в веках православием, самодержавием, народностью, культура пронизала собою всё, в том числе жизнь крестьянина, добытчика, заводчика, государева человека – сибиряка, одним словом. Мне посчастливилось где-то в конце 80-х или в самом начале 90-х годов ознакомиться с фондами маленького провинциального музея, что там! – музейчика: всего-то одну крохотную комнатку занимал он, приютившись при Иркутском институте усовершенствования учителей, в котором я работал методистом по проблемам сельских школ и который находился, к слову сказать, на улице Российской. А назывался он гордо и самостийно – Музей народного образования. Помню: всюду стопки потёртых папок, фотоальбомов, вороха пакетов, мешочков, связок, рулонов, коробок, теснящихся по стенам стендов и чего-то, чего-то ещё и ещё, старинного, пропылённого, ветхого, самодельного. Всё-всё я дотошливо перебрал, переворошил, совершенно захваченный новыми для меня сведениями и свидетельствами, документами и артефактами, текстами и образами.

Это было преддверие тех самых шальных 90-х годов, когда наша страна, ещё Советский Союз, искала правды, каких-то новых смыслов, озираясь по всем странам света в очевидном отыскивании ответа на самой себе заданный, уже в который раз за века, сакраментальный, порождаемый, несомненно, её страдающей совестью вопрос: что делать? В нём высвечивались разные подвопросы: как жить, куда идти, кто наш друг, кто наш враг, то ли, так ли сделали? – и миллионы других вопрошающих вариаций, которые задавали себе и друг другу и мы, граждане страны. Я точно помню – жил как в тумане, не видя ясных путей в жизни. Ей-богу, хоть кричи тогда, как в «Прощании с Матёрой». Помните?

В конце концов, отчаявшись куда-нибудь выплыть, Галкин выключил мотор. Стало совсем тихо. Кругом были только вода и туман и ничего, кроме воды и тумана…

Ма-а-ать! Тётка Дарья-а-а! Эй, Матёра-а!..

Не докричались герои повести Валентина Распутина. И мы, накричавшись тогда на съездах, митингах и собраниях, тоже ведь не докричались.

Точно! А надо было не кричать, вернее, не только кричать, шуметь, суетиться, как на пожаре. Да и как, впрочем, сдерживаться было, Эдуард Константинович, если отовсюду – ура! – даёшь революцию! – даёшь перестройку! Но тем не менее не шуметь, не егозить надо было, а – глубже, зорче посмотреть в себя, в нашу общую память, в нашу историю, культуру, быт, язык, прислушиваясь прежде всего к большим писателям, таким, как Валентин Распутин. Но – не слышали их голосов! Себя любимых слушали!

Вот мне тогда, в гуще стихий человеческих и государственных, неожиданно подфартило пристать к бережку в крохотной гаваньке и – увидеть нечто для меня тогдашнего совершенно необыкновенное, что отчасти поворотило мою жизнь, а потом мало-помалу подвело к тому, что я смог вглядеться и в себя, внешне нравственно разлохмаченного, как панк, и в русскую нашу историю, и радующую душу, но и нередко леденящую её своими сюжетами и разворотами, и к языку нашему чудесному приглядеться уловчился.

Выдержки из документов я использовал в статье «Голоса из прошлого». С вами поделюсь впечатлениями ещё от нескольких, затронувших меня. В «Учительском катехизисе» конца XIX века повстречал такие изумительные строки: …обращаясь в целом к классу, не забывай, что у каждого ученика свои собственные возможности и способности, на них и ориентируйся. Вот вам современное разноуровневое обучение, о котором мы которое десятилетие кричим, а претворить в реальные дела не могём. Школы наши в воспитательном и учебном отношении перекошенные, как старые заборы! И этими ужасными строениями отгорожены от жизни, от реальных треб ребёнка – милости душевной со стороны нас, взрослых. А потом изумляемся, почему они вырастают эгоистами, верхоглядами, всякими беспутыми.

В уставе сиропитательного дома иркутского купца Базанова встретил такую изумительную фразу: …из девочек следует готовить будущих трудолюбивых жён. Сейчас в школьных уставах понапишут столько умных, грамотных, юридически выверенных фраз, что и не пробьёшься, как ни бейся, к смыслу – чему всё же хотят научить ребёнка? Вокруг да около бродят, словоблудствуют, а сказать просто и сердечно об идеале трудолюбивая жена, мастеровитый супруг не решаются, хотя понимают или догадываются, в чём счастье семейной и общественной жизни человеческой.

Попались мне тетрадки с сочинениями гимназистов, гимназисток и воспитанниц 1910 года. Какая, скажу я вам, прелесть почерка! Но главное – мысли, мысли, в которых и логика, и душа. Вот пишет какая-то Анна Сницарева, воспитанница Девичьего (благородных девиц) института Восточной Сибири имени Николая Первого:

…если меня выдадут за нелюбимого, я денно и нощно буду молить Матерь Божью о ниспослании мне любви к супругу моему, потому как счастливыми и здоровенькими наши детки будут, только если родятся от любви. Так говорила мне бабушка моя, Царствие ей Небесное. Ради деток вымолю любовь, хотя и изотрутся мои колени в кровь…

Гм, целый романный сюжет.

Э-э, это ещё что, Эдуард Константинович! Послушайте-ка мужающий голос вьюноши, гимназиста Ивана Савового из губернской мужской гимназии с улицы Амурской. Немножко малограмотно, правда, но зато, что называется, не в бровь, а в глаз угодил сорванец: Я нынешним летом с моим брательником Кузькой из рогульки пулял по воронам. А они заразы вражьи наповадались на огородины подсолнухи выклёвывать да матушкины грядки похабить. Батюшка наш сказал нам: пуляйте, глаз пристреливайте смалу. А то не ровён час войне быть, а вы разини разинями. Мы и пуляли во всю мочь, глаза пристреливали. Нам ить с Кузькой ежели чего так знамо Отечество защищать. Уж лучшея всего смалу обучиться как надо, чем опосля врагу послабу давать…

Не поспоришь: в глаз!

Если уж говорим об образовании, то нужно отметить, что народное образование той поры было поистине народным. Например, в Институте благородных девиц учились не только иркутянки, дети родителей, так сказать, благородных кровей, а – из тьмутаракани сибирской, дети крестьян, мелких служащих, священников, солдат. И этот бойкий гимназистик Ванька Савовой явно не благородного происхождения. Народ не только богател, но и, где-то слышал словечко, грамотел.

Я слышал, что несколько материалов из того музея вы использовали в «Родовой земле». Например, в главе 61-й, на страницах 283–284 книги. Там рассказывается о прибытии будущего императора Николая Александровича летом 1891 года в Иркутск на пароходе с Байкала. Он возвращался из кругосветного путешествия в Петербург. Позволю себе зачитать небольшой отрывок: «Григорий Васильевич среди восхищённой пёстрой толпы горожан встречал цесаревича возле каменной триумфальной арки напротив острова Любви, размахивал картузом и отчего-то задыхался, выкрикивая приветствия, ура. Лобастый, строгий, но обморочно бледный городской голова Сукачёв с подрагивающими руками поднёс цесаревичу серебряное блюдо с хлебом-солью; а цесаревич растерянно и ласково улыбался. Звенели колокола Богоявленского и других соборов, люди кричали, плакали, молились, крестясь, кланялись. Цесаревич с облачённым в торжественные одежды грузным архиепископом Вениамином и духовенством вышел из арки, чуть принаклонился народу, и в какой-то момент Охотников встретился взглядом с цесаревичем. Ослабли коленки у Григория Васильевича, а дыхание так перехватило, что затуманилось в голове. Не помнит, как выбрался из толпы, слепо нашаривая дорогу руками и ногами, обессиленно привалился к жёсткой коре старого тополя, шептал пересохшими губами:

– Ангел Божий. Ангел… Господи, спаси и сохрани…

Всю жизнь любовно и трепетно вспоминал Григорий Васильевич глаза будущего императора, а что именно в них увидел и какие они были, не мог объяснить ни себе, ни людям. Только настойчиво и уверенно утверждал:

– Свет в евоных глазах стоял такой – даже вроде ослеп я на минутку-другую. Прошёл мимо меня цесаревич со свитой, а я уж ничё не вижу – ни людей, ни реки, ни деревьев, ни неба даже. Всё стало для меня светом. Вот оно как!..»

Да, вот эти удивительные слова я и перепоручил, можно сказать, герою – незабвенному моему Григорию Васильевичу Охотникову, сельскому старосте. А повстречались они мне в письме одного старика, имени которого, к сожалению, на тех выжелтенных и излохмаченных временем листках не сохранилось. Он, как я понял, писал своей родственнице, писал о том, как волею случая в Иркутске на берегу Ангары возле Московских ворот встречал цесаревича Николая.

Соопчаю тебе Алфея Пиатровна што балыкался я по городу вымотался вусмерть ан дел не порешил зараза. Злой был точно гад ползучий. Ан каким-то ветром прибило меня к воротьям Московским. Сказывали цесаревич де подыжжат с Морю Батюшки Байкалу. Ну я ругаюсь отплёвываюсь не верю. Чиво за ересь де. Вот значица со всем народом иркуцким морился я на жаре как проклятушшый. Да как увидал ево самого то тык будто благотью остужной меня обдало с головы…

И далее вот эти слова, использованные в романе:

Свет в евоных глазах стоял такой – даж вроде ослепло миня на минутку-другу…

Так в оригинале.

Вот вам, Эдуард Константинович, крохотный, но сверкучий образец той народной закваски дворянской культуры, пробившийся к нам светом души простого, малограмотного русского мужика.

И вы с тех, ещё советских пор стали обдумывать «Родовую землю»?

Для меня тогда важнее был не роман, а желание отчистить свою душу от скверны хандры, уныния, а голову, мозги – от всевозможных идеологических липучек, от наростов и копоти моей тогдашней суетной жизни. Мне хотелось стать лучше, чище, умнее, полезнее для людей. Я понял: важно трудиться душой, и она непременно засияет, и жить станет легче, когда внутри светло и просторно. И никакие внешние сумерки, а то и тьма не будут столь грозны и страшны, как раньше. А потому для меня работа над произведением – это прежде всего работа над собой. Я теперь точно знаю и могу и хочу говорить во всеуслышание: «Бог, дорогие мой сограждане, труды любит».

Радует, что роман вышел приличным тиражом, в великолепном оформлении, с иллюстрациями замечательной художницы Марии Камзелевой, в крупном, всероссийского размаха издательстве «Зёрна-Слово». Знаю: славно оно тем, что приоритетом для себя ставит продвижение произведений не только высокого художественного уровня, но и духоведческой, нравственной направленности. Но самое отрадное, что ваш роман к печатанию и распространению одобрен Издательским советом Русской Православной Церкви, возглавляемым большим знатоком литературы митрополитом Калужским и Боровским Климентом.

Для меня эта новость от директора издательства Игоря Николаевича Минина была неожиданной и даже – ошеломляющей. Я подрастерялся: какая ответственность теперь лежит на мне как авторе!

Спасибо, Александр Сергеевич, за интересную, откровенную беседу. Творческих вам удач и озарений!

Спасибо, дорогой Эдуард Константинович! И вам, и вашему внуку, и всем нам, гражданам нашей богоносной России-матери, желаю не только палат каменных, то есть достойной жизни, но, главное, трудов праведных, которые, замечено, и душу со здоровьем сберегают, и хлебом насущным обеспечивают сполна.

(2015)

Это мой мир, и это моё время

Беседа с руководителем Международного клуба православных литераторов «Омилия» Светланой Коппел-Ковтун

Хемингуэй где-то заметил, что хорошим писателем становится тот, у кого было трудное детство. Вероятно, потому, что личность начинает развиваться вглубь только при стеснённых жизненных обстоятельствах. Вы согласны с этим утверждением? Что, по-вашему, делает человека писателем?

Стеснёнными ли, к примеру, были в детстве жизненные обстоятельства у Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Николая Гоголя, Льва Толстого, Ивана Тургенева, Михаила Шолохова, Ивана Шмелёва, Ивана Бунина, Алексея Толстого, Сергея Есенина или у того же Эрнеста Хемингуэя? Правда, Хемингуэя причислили к потерянному поколению, а значит, можно предположить, что и детство у него было вроде как потерянное, но, однако, чем таким особенным, страшным оно было отягощено – мне лично неизвестно. Да, у кого-то из них не было матери, у кого-то отец по недоброй воле родственников находился в отдалении, кто-то, возможно, народился уж очень хлипким, тихоней безответным, кто-то, знаем, жил не в барской усадьбе, а в крестьянском доме. И – что? А Владимир Высоцкий, эта непостижимая трагедия нашей культуры, так и вовсе как сыр в масле купался в семье отца-офицера, с доброй, порядочной мачехой, которую называл мама Женя, в неразрывности с матерью; какое-то время в коммуналке семья жила. И – что? Все они – прекрасны, все они – божественны в лучших проявлениях своего творчества, своей души. Прекрасны и божественны и те, у кого, что точно известно, были детство и юность, зачастую с продолжением на молодость, не ахти какие, – к примеру, у Максима Горького, Джека Лондона, Чарльза Диккенса, который, к слову, кажется, единственный из великих писателей, аж в двенадцать лет, чтобы не умереть с голоду, вынужден был устроиться на ужаснейшую фабрику сапожной ваксы, а отец его тем временем находился в долговой яме. А Виктор Астафьев с потрясающими свидетельствами о детстве в «Последнем поклоне», а Валентин Распутин с пронзительной отроческой историей в «Уроках французского», а Александр Вампилов, детство которого было отяжелено тем, что он был сыном врага народа, убитого в год его рождения – в том бесовском 37-м. А Антуан де Сент-Экзюпери, живой, жизнерадостный, разнообразно одарённый мальчик, росший без отца, девятилетним помещённый матерью в иезуитский коллеж, где, как пишут биографы, царило мертвящее однообразие школьных порядков. Примерами можно жонглировать без конца, например, тем фактом, что Александр Пушкин якобы был несчастным – говорят, отвергнутым – ребёнком в своей семье, что якобы мать была к нему холодна. Брехня! Недавно перерыл воспоминания его родственников, современников – никаких ужастиков, никакого арктического холода не обнаружил. Современным бы нашим детишкам такое детство, как у нашего всё!

Знаете, что я вижу? Что ни глянувшийся человечеству писатель – то перед нами непременно уникальное детство. Но если предположение Э. Хемингуэя мы отвергаем, что, якобы, хорошим писателем становится тот, у кого было трудное детство, то как же мы ответим на вопрос: что делает человека писателем?

Понятно, что истоки писательства, художественности, зоркости к слову, к краскам, к линиям, к звукам – в родителях, в детстве, в окружении живом и неживом.

Но как проявляется в мире собственно сам художник, то есть тот человек, который жил, жил, и жил нередко так, как, принято говорить, все жили, но в какой-то, чуть ли не чудодейственный, момент многие люди начинают понимать о нём, что перед ними совершенно необычный человек – художник? У меня объяснение такое: все дети любят собирать камушки, бредя по берегу реки или моря, и поднимают только те, которые им чем-нибудь приглянулись – рисунком, размером, фигуристостью, обточкой. Поднимают и бегут к взрослым или друзьям: «Смотрите, смотрите, что я нашёл!» Что там, всему белому свету хочется сообщить о своей находке! Вот так же, мне кажется, река-жизнь, река-море обтачивают, огранивают камень-личность, а потом люди-дети, бредущие по жизни в поисках чего-нибудь необычного, находят этот камень и – «Смотрите, смотрите!..» Так является свету художник, в нашем случае художник слова. Без обточки, без огранки и без человека, который, наконец, найдёт его и явит другим людям, он обозначиться в этом мире не может. И, похоже, ведущую, зачинную роль в этом довольно заурядном колдовстве огранки и обточки играет детство художника.

Но вы можете сказать: а ведь могут и не найти камушек. Да, да, может статься, может статься! Уверен, однако: поднимут только то, что действительно достойно быть явленным многим.

Литературный процесс – это что за зверь такой? Что значит быть погружённым в литературный процесс? И насколько пишущий человек должен быть в курсе того, что пишут другие?

Мне интересно, что и как пишут другие. Я азартный, въедчивый, даже зловатый читатель. Мне не терпится с кем-нибудь обсудить прочитанное, попровоцировать человека на высказывания, чтобы проверить и перепроверить мои ощущения, развеять или подтвердить мои догадки, сомнения, подозрения. Я инстинктивно, как зверь, если хотите, настораживаюсь и напрягаюсь, если что-то где-то литературно взблеснёт – талантливый ли автор, талантливая ли строка, фраза ли, мысль ли. Мне непонятен пишущий люд, которому неинтересны новинки, новые имена, литературные разговоры. Я большой любитель позлословить, позлить литературную братию, подбросить им какую-нибудь литературную утку, чтобы… чтобы расшевелить их, раззадорить, чтобы… не разило болотом или мусоропроводом. Вот, если хотите, литературный протцэзз (где-то слышал! почти – процеживать), который мне по душе, в который я охотно погружаюсь и в который, точно леший, от случая к случаю затягиваю других… чтобы защекотать до смерти (!).

Но я не любитель творческих толпосборищ, разного рода коллективных оргвыводов, например, о том, что вот этого печатать не надо, потому что он не наш, всевозможных борьб и борьбёшек внутри Союза писателей, которые отчего-то обычно организовывают люди мало или вовсе неталантливые, склонные к авантюризму, трюкачеству, актёрству, а то и законспирированные или законспирировавшиеся шизофреники.

Ну, а если уж честно – я сугубо деревенский житель, неисправимый домосед и, подозреваю, обломов, и где же тут у нас, в тихушном сибирском углу, наскребёшь ещё хотя бы одного-двух литераторов, чтобы организовать литературный процесс? Если только из тайги зазвать в сотоварищи какого-нибудь медведя или лисицу.

А насколько важно для писателя следить за политическим процессом в стране и мире, за последними открытиями в науке? В православных кругах, к примеру, нередко в ранг добродетели возводится полное равнодушие к тому, что творится в обществе – правильно ли это?

Мир и время, в которых я живу, – это мой мир, и это моё время, и другого мира и другого времени у меня не будет на Земле. Всё, что происходит в моём мире моего времени, мне жутко интересно, где бы событие ни происходило, хотя бы на другой планете или даже в другой галактике или же в микро- или наномире.

Но земная жизнь любого человека когда-нибудь заканчивается. Заканчивается жизнь тела. А душа? А душа, от века верит человечество, живёт. Наука сего факта не подтвердила, но и не опровергла. Душа – это не твоё, это – Богово, это один из Божьих даров тебе на время твоей земной жизни. А потом – вечность. Но как ты распорядишься сим даром, таковыми будут и постановления Страшного суда в отношении твоей души, – рай или ад ей на веки вечные.

Вы спрашиваете, правильно ли то, что в православных кругах нередко в ранг добродетели возводится полное равнодушие к тому, что творится в обществе? Правильно. Но такое поведение не признак равнодушия, а. напротив, чуткой, всечасной, отеческой и материнской заботы о нас, грешных, о людях мирских, светских, суетных, обременённых земными заботами и страстями, а потому не помнящих о спасении души своей. А молитвенники наши, священники и монахи, старцы, – помнят. И молятся о спасении не только своей души, но и за всех нас, в суетности забывающих о вечности души, а то и не верящих, что ей уготована жизнь вечная (но – разная!).

Отгородиться от жизни земной, думаю, невозможно, никакими стенами, никакими постановлениями и запретами, пока ты жив и в здравом уме, но отъединиться от греха и суетности – и возможно, и – зело! – потребно.

Расскажите немного о Сибири, сибиряках и вашем журнале «Сибирь». Чем жив народ в ваших краях? Удаётся ли журналу отвечать на вызовы времени и запросы читателей?

Немного? О вселенной под названием Сибирь? Добре!

Воистину, у нас здесь как во вселенной – всего видимо-невидимо и в разнообразиствах (где-то слышал словечко! а ещё – безобразиствах) великих. Но, увы и прежде всего, как и во вселенной, – пустынность на людей удручающая. Однако ж что ни человек – то золото, а то и сам алмаз. Ей-богу! У А. Чехова в отзыве на романы Д. Мамина-Сибиряка, после поездки на Сахалин, встретились мне весьма любопытные слова:

Там, на Урале, должно быть, все такие: сколько бы их ни толкли в ступе, а они всё – зерно, а не мука. Когда, читая его книги, попадаешь в общество этих крепышей – сильных, цепких, устойчивых и чернозёмных людей, – то как-то весело становится. В Сибири я встречал таких, но, чтобы изобразить их, надо, должно быть, родиться и вырасти среди них.

Черноземьем, известно, мы не богаты, но неутомимы в работе на суровой, но родовой нашей земельке, и она торовата на отдачу. Бывали времена, когда, к примеру, зерновыми Сибирь не только себя обеспечивала, но и страну заваливала, и с зарубежьем во всю ивановскую торговала.

Что сейчас Сибирь? Да, да, всё ещё всего и всяческого видимо-невидимо и в разнообразиствах великих и удивительных пребывает еси. Но контрасты, перепады, перекосы – жутки. С одной стороны, много обустроенных, высочайшего комфорта городов, с другой – повально обветшалые до последней ветхости и убожества деревни и посёлки; встречались мне в глубинках школы, стенки которых были подпёрты оглоблями. С одной стороны, грандиозные стройки и технические сооружения, космических глубин и размахов рудники, а также, с советских времён и новых, – комбинаты, заводы, фабрики, напичканные, переоснащённые по последнему писку инженерной и технологической мысли, где работает весёлый, оптимистичный, вполне благополучный люд, с другой – неоглядно в дали заброшенная, поруганная земля, столетиями кормившая человека. Тут же обочь – озверелая вырубка лесов, гниющие, смердящие лесосеки, покорёженная, а то и напрочь убитая природа, распуганная и очумевшая живность, а главное – опустившийся и одичавший человек, старожил этих мест. Тьма тем брошенных деревень, заросших полей! У Байкала видел с горы бесхозные лесосеки: на все четыре страны света в десятки километров – пни, пни, пни и ужасающие навалы обрубков, отбракованного, переломанного бульдозерами леса. Кто хозяин, кто позволил – чёрт знает! Кинь спичку, сверкни молния – полыхнёт. И полыхает: прошлым летом Байкал со всех сторон сковало огнём и дымом.

Недавно проехал по северам Иркутской области – на БАМе был, где нефть качают, и в краю золотодобытчиков – в Бодайбо. Что говорить – края богатые. И нефти – морями оттуда гонят по трубам, и золота – тоннами переправляют на ненасытный материк. Казалось бы, местному населению жить-поживать в благоденствии и преуспеянии, как, может быть, в Эмиратах или в каком-нибудь полумифическом Брунее. Но – ничуть: дороги – разбитые, дома – ветхие, зарплаты – смешные, в магазинах – тридороговизь (хоть задавись!), в головах – безнадёга, уныние, инстинкты. «Кто виноват?» – спрашиваю на собраниях. «Всё варяги загребают, – всюду отвечают, как заученно. – Наш районный бюджет пуст». «Кто такие варяги?» «А бес их знает! Говорят: из Москвы ушлые ребята». Какое же нечеловеческое терпение в людях!

А Байкал, наш священный Байкал? С одной стороны, после многолетних мытарств добились, чтобы была, наконец, прихлопнута крышка гроба с приказавшим долго жить Байкальским целлюлозно-бумажным комбинатом. Однако, с другой стороны, год от году нарастает вал туристов к Байкалу, за сезон – тучи миллионные, саранчёвые. Берега – обгаженные, мусорные свалки и всякое недочеловеческое непотребство – через метр-два, а те, что через пень-колоду организовала местная власть, – какие-то убогие, дурацкие. Дымят, а то и полыхают; ветер всколыхнулся хотя бы чуток – для бумаги, пластика, смрада вольница. А весь остров Ольхон, этот сакральный для всего человечества уголок мира, – так и подавно сплошная свалка в не менее как семьдесят кэмэ. Ну, понятно: туристы – наши гости. Им что скажешь? Перед ними, особенно перед иностранцами, – стыдно, стыдно, глаза прячешь. А местные власти? Да сволочи они!

Спрашиваете о журнале «Сибирь»? Он один из старейших литературных журналов постдворянской России. В советские времена в издательском отношении благоденствовал, теперь – по-разному, в зависимости от очередного губернатора, его порядочности и широты взглядов. Сейчас Сергей Георгиевич Левченко – верим в него: капитальный мужик, истый сибиряк, государственник на деле, а не на словах.

В «Сибири» были впервые опубликованы знаковые произведения эпохи – «Строговы», «Даурия», «Потомок Чингисхана», «Деньги для Марии», «Старший сын», «Двадцать минут с ангелом», «Сказка о Тройке», «Утиная охота», «Дочь Ивана, мать Ивана», «Гарь». Имён авторов не называю – культурные люди знают; а список можно и продолжить. Из молодых литературных звёздочек Сибири, или камушков, если хотите, журнал явил миру прозаика Андрея Антипина и поэтов Елизавету Оводневу – она, к слову, ещё школьница – и Михаила Базилевского, человека, правда, уже в возрасте, поздно взявшегося за перо, а потому как литератор он ещё молодой.

Что торим, куда кличем, к чему призываем читателя? А вот послушайте-ка стих юной поэтессы Елизаветы Оводневой (Сибирь. 2015. № 3):

Чем хуже – тем лучше:

Все боли терпимы!

Все страхи гонимы!

И спуски есть круче!

Чем хуже – тем лучше!

Больнее – тем жёстче!

Долой всё, что проще!

Мой рок, меня мучай!

Пусть боль изъязвляет,

Кусается время.

Пусть я – на коленях,

Но жизнь прославляет!

Чтоб – крепче характер,

Чтоб – стержень пожёстче.

С упорством воюем

С фартовою мощью.

И всё ж, полагаясь

Порою на случай,

Мы жить продолжаем –

Чем хуже – тем лучше!

Ну-с, как вам десятиклассница-сибирячка? Вот: они, молодые и дерзкие, и торят для нас всех новые дороги-темы в литературе русской и, надеюсь, всечеловечьей.

Что вам кажется наиболее актуальным сегодня? О чём надо разговаривать с читателем? О чём следует размышлять писателям?

Александр Вампилов хотя и предельно кратко, но, полагаю, исчерпывающе сказал, как пружину разжал: писать нужно о том, о чём не спится по ночам. В развитие темы уточню: писатель тогда писатель, когда он обнажённый нерв. Писатель, если он писатель, не будет заниматься трёпом, пересыпанием из пустого в порожнее завлекательных сюжетцев, всевозможных философических модных бредней, развлекая и завлекая скучающую публику. Он попрёт эту публику куда следует, если таковая сдуру или по нечаянности соберётся возле него. И он, легко догадаться, останется один. Как перст. Указующий или, когда надо, грозящий. И – упьётся своим творчеством. Знаете, писателю нужно немного. И только много – тишины.

О чём надо разговаривать с читателем? Иногда мне кажется, что в нынешней России легче встретить писателя, чем читателя.

А давайте так поставим вопрос, с вашего позволения: о чём писатель с писателем говорят? Ропщут друг другу на окаянное время, в котором нет места высоким помыслам и Словам, на хроническое неразумие властей, которым, как говорил Аркадий Райкин, ка-ка-а-эцца (кажется), что первичным в жизни является экономика, а духовное само как-нибудь прилепится-прицепится к обществу, как, возможно, к сорвавшейся с цепи собаке изобильно цепляется всякое репьё, так сказать, вольной жизни. Что первоочередное – нужно сыскать денег на экономику, и эта накачавшая мускулов экономика, как ломовой конь, вытянет-де и культуру, и образование, и всё такое остальное этакое… но – к чему, куда, в какую сторону, где нужно будет сказать тпру-у, лошадка? Догадываемся, не дураки: к некой, наверное, причёсанной, благообразной, гармоничной жизни общества и отдельного человека. Но во всех этих тенденциях усматривается всё тот же вопрос – что первично: курица или яйцо? Экономисты, чиновничество, политики, заправляющие ныне жизнью общества, идеологией, чётко отвечают: курица, несущая яйца (то есть деньги), желательно золотые.

«Нет и нет! – отвечают отщепнувшиеся (отщепенцы) от магистральных идей современной жизни. – Не экономика во главе жизни государства, а – человек, человек с его и общими, и уникальными запросами, с его душой – вечной! – с нервами, с памятью и ещё со многим чем таким, чему и названия не придумали, потому что человек был и остаётся главной загадкой этого мира».

Экономика, видим, призвана будить в человеке один, так сказать, генеральный мотив – богатеть. И народился по всему свету в последние десятилетия прямолинейный мозгами и пустопорожний сердцем целый класс… затрудняюсь определить. Буржуа? Или кто они? Он сейчас хозяин жизни, и-и-и – не сметь ему возражать!

Что же те, кто считает духовные начала жизни первейшим залогом и прологом и экономического, и технологического благополучия, и неустанного и любовного совершенствования, лелеяния, если хотите, образования, наук, культуры всей? Они, те, печальные тени современной жизни, напоминают мне библейскую историю. Помните, как один из древнееврейских пророков взывал из пустыни к израильтянам, чтобы они приготовили путь Богу: нужно было проторить в степи дороги, потрудиться так, чтобы горы понизились, долы наполнились, а кривизна и неровности выпрямились. Однако призывы пророка-отшельника остались гласом вопиющего в пустыне – то есть не были услышаны.

Вы спрашиваете, о чём размышлять писателям? Не знаю. Ей-богу, не знаю. Может, всё же о том, о чём не спится по ночам? Но кто, кто их будет слушать, даже не из пустыни призывающих, а из самого всемогущего и всесущего современного пророка – телевизионного аппарата по имени Телик?

Что происходит с миром, с людьми? Почему мы так стремительно движемся к катастрофе? Что делать с этим и кто виноват?

Очевидно: мы живём в эпоху глобальных пертурбаций. Всё человечество нежданно-негаданно, после коротенькой передышки в 90-х и нулевых, взволновалось, забурлило, зашипело волнами общественной жизни. Может быть, так, в кипении, зарождалась жизнь в первичном Океане мира сего. Может быть, сейчас, в кипении же, планетарном, тектоническом, зарождается новое мышление, новый мир, новый человек. Зарождается не революцией, а эволюцией, которую современный человек научился мало-мало распознавать и кануны которой даже может вычислять.

Очевидно: Запад (считается, цивилизованная часть человечества) уже не может управлять миром по-старому, а Восток (считается, недоцивилизованная часть человечества) не желает оставаться управляемым, в роли вассала ли, младшего ли брата или – полового в кабаке, человека («Эй, человек!..» – помните из доброй старой русской литературы?).

Движемся ли к катастрофе, планетарной или какой-либо ещё? Нет, потому что человек (особенно из цивилизованной части человечества) стал осторожнее, разнеженнее, податливее, ему ценнее его уют, его маленький мирок, который он обустраивает из поколения в поколение, милы и пороки, грешки, какие-нибудь маленькие театральные сумасбродства. И если он шумит и брызжет слюной во внешний мир, то, подозреваю, чтобы оберечь своё гнёздышко, испугать шумом-криком воображаемого или – что реже – реального врага. Человек становится нравственно маленьким и недужным в своих интересах и мотивациях.

И не надо забывать вот ещё о чём: великие державы обладают ядерным оружием, и глобальные, классического образца, войны стали невозможными, в удел только – грызня, натравливание мелких сошек (собачек) на своего противника, враньё, распространение слухов, всякие подлянки, в том числе поддержка – не на своей, разумеется, территории! – радикальных, а то и террористических группировок, чтобы вносить в мир сумятицу, мутить воду, а после, возможно, вылавливать из неё, как представляется этим деятелям, золотых рыбок (в прямом смысле золотых!). Но, как говорится, дуракам закон не писан.

Думаете, зла стало больше? Ничуть! Но зло стало злее, коварнее, двуличнее. Оно даже улыбчивое, овечья шкура на нём более качественной выделки – не сразу разберёшь, волк или овца перед тобой. Почему так? Потому что, напомню, лозунг современного мира – богатей. Не воюй, как раньше, чуть не во все века так называемого человека разумного, а именно богатей. Значит, надо подстраиваться, ловчить, лицемерить.

Современным миром управляет реклама, СМИ. «Купи у нас! Купи у нас! Купи у нас!..» – кидается оно некое на тебя со всех сторон. И купить ой как охота – то, то, то, и чёрт знает что и зачем ещё. А потом – ещё, ещё. Человек запутался, сбился с проторённых предками путей добра и зла. А СМИ накручивают, наверчивают эту путаницу в мозгах обывателя, особенно что касается мнимых угроз – здоровью, жизни в целом, государству со стороны другого государства, НЛО. А зачем устрашают? Потому что боязливым человеком легче управлять, легче навязать ему товар, в том числе товар-идею, товар-идеологию, товар-искусство (искусство в данном контексте в кавычках бы написать).

Что главное потерял человек из нажитого в веках и эпохах? Бога потерял. Ловцы за душами и содержимым кошельков отняли у него Бога. Возлюби и убойся Бога своего! – сказано в Библии. Не боится, не любит! Будет ли наказание? Может статься, уже свершается.

Расскажите о вашем знакомстве с Валентином Распутиным: как, где, когда познакомились? что вас связывало? чему научились у знаменитого земляка?

Валентина Григорьевича люблю. Вижу в нём человека исконной русской души, способной распахиваться перед всем человечеством безо всяких практических соображений. Знаете, не хочется говорить о нём торопливо, скороговоркой, тем более как-нибудь хвастливо, а – хочется думать о нём.

Я когда-то написал очерковую заметку – «Молитвы Валентина Распутина», в которой сравнил его творчество с молитвой, с молитвой за всех нас, за Россию, за всё человечество. И теперь, после его ухода, в особенности тянет думать о нём молитвенно, высоко, в тишине, обращаясь к его строкам.

Познакомились мы с ним достаточно давно, в памятный день моего приёма в Союз писателей, в Иркутске, в Доме литераторов. В зале набилось много народу, обсуждали кандидатов, горячо, забиякисто; добрались и до меня. Один наш беспокойный поэт первым вскочил и заявил, что я своими толстыми романами стреляю, как из гаубиц, по воробьям, то есть занимаюсь трудоёмким, но пустым делом. Ну, думаю, забьют как мамонта. Едва разглядел из-за спин: неожиданно встаёт какой-то высокий человек в балахонном, обвислом пиджаке и начинает говорить обо мне. Я вытянул шею, чтобы разглядеть, и – обомлел: Валентин Распутин говорит! Я слышал, что он живёт в Москве, а он – вот он, как говорится, собственной персоной, за спинами спрятался, тихохонько сидит! И не о ком-нибудь говорит, а обо мне. Он, сам Валентин Распутин, о котором только и слышал я не без придыхания в голосе: классик, классик. Хвалил меня за публикации в одном московском журнале. Говорил как-то бегло-обрывочно, кусками теста для выпечки хлеба (потом записал я в дневнике) и ослабленно-тихо, но взволнованно:

– Приехал один герой впервые в своей жизни в глухое таёжное село и таких там людей увидел, таких людей, что и сам захотел стать таким же и жить там…

Закончил Валентин Григорьевич так, вытянувшись ко мне через головы:

– А роман свой не надо называть «Домом»: есть уже такой роман в русской литературе – у Фёдора Абрамова. Не тягайся с классиком – своё ладь…

В общем, приняли меня в союз будь здоров как. Тот беспокойный поэт, к слову, первым подошёл и поздравил. Поэт-то он, кстати, хороший, настоящий, только вот революционер неисправимый, завзятый охотник сплеча рубануть.

Я тогда с трудом пробился к Валентину Григорьевичу – возле него в расшаркиваниях и нашёптываниях тёрся и выгибался разнопёрый литературный люд. Поблагодарил его. Он пожал мою руку, ничего не ответил, но – подмигнул, с этакой, знаете, насмешливой заговорщической хитринкой: мол, не дрейфь, парень.

Потом мы с Валентином Григорьевичем несколько лет заседали в правлении нашего Иркутского регионального отделения Союза писателей, перезванивались, обменивались письмами, случайно сталкивались на улицах Иркутска, видались разок-другой в Москве.

Чему я научился у него? Вере в то, что Россия, и упавшая, и растерявшаяся, и растерявшая немало своих драгоценностей в последнее столетие, всё одно сияет. Сияет! Он и праздник такой с губернатором и владыкой учинил в Сибири – «Сияние России». Надо бы размахнуть его на всю Россию-матушку.

Что в Распутине вам кажется знаковым для него самого, для времени, в котором он жил, для народа, чью душу просвещал и у которого учился?

В прошлом году отмечалось тысячелетие преставления великого равноапостольного князя Владимира, крестителя Руси, и в этот же год ушёл от нас Валентин Распутин. Какое-то, почувствовал я тогда, указующее, что ли, совпадение. Словно бы совпало для того, чтобы мы о чём-то важном для нас всех, но покамест призакрытом, полуосвещённом, призадумались.

Мне представляется, что две эти личности в русской истории сопоставимы друг с другом. Нет, не равнозначны, конечно же, но именно сопоставимы друг с другом по значимому и лично для себя, и для людей многих и многих деянию, совершённому и повершённому каждым и по-своему. Князь Владимир, радея о единстве и преуспеянии молодого, ещё весьма и весьма шаткого государства своего, и силой, и уговором, и собственным примером стал собирать людей и скреплять их друг к дружке верой, именем Христовым. А сибирский писатель Валентин Распутин, через века, в наших сумбурных и смутных восьмидесятых и девяностых и даже ещё в нулевых, собирал по крохам эту веру для людей в своих выступлениях, в своей публицистике, в прозе, в своих хождениях по мукам во властные дома, чтобы выпросить чего-нибудь для русской литературы, для духовного просвещения. Уверен, если бы не Валентин Распутин тогда – неведомо, куда бы пошатнулась и побрела Россия.

Коротенько давайте вспомним, что то была за эпоха – разброд в мыслях, в делах, и личных, и государственных, какая-то поголовная безнадёга. Церковь ещё только-только ожила, выдающихся людей, проповедников, ораторов или людей пишущих из своей среды ещё не выдвинула, по крайней мере таких, к каким прислушивалась бы вся страна. А к Валентину Распутину, несмотря на разброд, всё же прислушивались, слушали его. А о чём он неустанно и ярко, часом яростно говорил и писал? Позвольте, зачитаю:

Родина – это прежде всего духовная земля, в которой соединяются прошлое и будущее твоего народа, а уж потом «территория»… Нельзя представить Родину без Троице-Сергиевой Лавры, Оптиной пустыни, Валаама, без поля Куликова и Бородинского поля, без многочисленных полей Великой Отечественной… Родина больше нас. Сильней нас. Добрей нас. Сегодня ее судьба вручена нам – будем же ее достойны… В грязном мире, который представляет из себя сегодня Россия, сохранить в чистоте и святости нашу веру чрезвычайно трудно. Нет такого монастыря, нет такого заповедника, где бы можно было отгородиться от «мира». Но у русского человека не остаётся больше другой опоры, возле которой он мог бы укрепиться духом и очиститься от скверны, кроме православия. Всё остальное у него отняли или он промотал. Не дай бог сдать это последнее!

Воистину: Не дай бог сдать это последнее! Скажите, кто ещё в современной России с такой мощью убедительности, страстности – да что там! – с непримиримостью протопоповой – спасал от поругания Родину, будировал людей к вере, к идеалам предков? Виктор Астафьев? Нет, он бился с не меньшей страстностью и непримиримостью, но на иных мировоззренческих полях. Кто ещё из писателей? А может, кто-нибудь из политиков (хм, смешно, конечно же!)? Не знаю. Если знаете – подскажите, пожалуйста.

Теперь чуток полегче нам. Народ мало-помалу потянулся к Храму, облагообразился, что ли, утишился душой. Люди стали различать в ещё смутном, но предрассветном воздухе дорогу к духовной земле. А первым в новой России духовным поводырём нашим был Валентин Распутин.

Познакомьте нас с собой как с писателем. О чём вы пишете и почему, каково ваше сообщение миру? Сколько книг вышло из-под вашего пера?

Литератора можно понять и узнать, только прочитав его книги, рукописи. Ужас нынешних дней для пишущего – нет как нет читателей. И сколько бы книг не вышло из-под пера – всё одно остаётся оно – творчество – под спудом.

Печально, печально: не учат детей читать ни дома, ни в школе, а в вузе о поэзии и прозе и помина нет. Что делать? – извечный русский вопрос. Говорят, что в Париже раз в пять больше книжных магазинов, чем в Москве. В Иркутске – раз, два, три, не помню, затерялся ли где бедолага четвёртый. Что делать? – постылый русский вопрос.

Как случилось, что вы стали заниматься литературой? Когда начали писать?

Записи – как затеси – веду всю мою жизнь, кажется, лет с пяти. А зачем – не знаю. По крайней мере, в писатели не рвался, не рвусь, потому что вызнал своим горбом вот что. Слушайте: писатель – это звание, лично для меня приравненное к званию герой. А героем не становятся по желанию. Герой – это о-го-го! В общем, думайте что хотите.

Православная литература – это что? Действительно ли это неправомочное словосочетание, ибо есть только литература и нелитература?

Православная литература – это литература. А литература – это философствование образами. А философствование – это поиск истины. А истина – это… это, думаю, нечто такое большее, чем правда и добро вместе взятые.

Есть ощущение, что это некие параллельные миры: литература и православие. Они в ком-то пересекаются, в ком-то отторгаются, в ком-то совмещаются до неразличения. Как правило, представители этих миров хорошо ориентируются только в своём пространстве, и это нормально, ибо человек ограничен. Наверное, надо стремиться преодолевать свою ограниченность, хотелось бы более полного и плотного общения ради взаимного обогащения.

Вы сказали хорошо, тонко. Спасибо за урок. Буду думать.

Кто ваши любимые писатели? Почему?

Любимых писателей было много у меня, но – когда-то тогда, тогда-тогда, кажется, в ранней молодости, теперь – ни одного (Валентин Распутин – иное). Но год от году растёт число не просто любимых, а обожаемых произведений, слов, речей. Над некоторыми страницами, над страницами о счастье и верности, я, случается, плачу. Но сладостными слезами покаявшегося и прощённого грешника. И потом сплю как младенец.

Кто такой Александр Донских?

Мечтатель, который когда-то умудрился сшить а-агромадные алые паруса, а корабля – увы, увы! – не смог построить. Вопрос жизни: что делать с парусами? Подарить кому-нибудь – хм, жалко. Продать – не умею торговать, да и опять-таки – жа-а-алко, жалко расставаться, душой вроде как сшился с ними. Завещать потомкам – глупо: опочию – выбросят на помойку, и правильно поступят: зачем моль разводить в доме, место занимать. Что посоветуете? Корабль, поднатужившись, всё же построить и-и-и – эх, под парусами, с ветерком, на зависть людям?! Но – куда и зачем?

Счастье – это что?

Счастье – это гармоничная и душевная жизнь твоя с частью. С частью чего-то целого, цельного, целостного. Но что значит часть? Значит, что без этой части целое уже не целое, а некая разорванность, неполнота, даже неценность.

Глядишь, какой-нибудь вознёсшийся в собственных фантазиях художник говорит обществу своим творчеством, а то и напрямки: «Да пошли вы!.. Я сам по себе. Я уникальный, я гениальный, а вы – винтики». И – пропал. Потому что – один. Или в кучке таких же непричастных гениев. Невостребованной частью живётся им, маленькой, колкой, как ёжик. Нет, не будем обижать ёжиков: после спячки они довольно общительные ребята. А что касаемо нас, человеков, то, уверен, нам нужно всю свою жизнь думать: частью чего я являюсь и частью чего я хотел бы быть.

(2016)

Я люблю тебя, жизнь…

Беседа с губернатором Иркутской области С.Г. Левченко

Сергей Георгиевич, спасибо, что нашли время встретиться и поговорить.

Последний раз журнал «Сибирь» помещал интервью с губернатором Иркутской области лет шестнадцать назад. Тогда наш выдающийся писатель Валентин Григорьевич Распутин, 80-летие которого Россия отмечает в этом году, беседовал с губернатором Борисом Александровичем Говориным – о власти, о добре, о справедливости. Эти, что называется, вечные темы, несомненно, остаются востребованными и в настоящее время.

Валентин Григорьевич оценивал СССР с точки зрения преемственности «великого государства, имеющего тысячелетнюю историю», и уточнял в беседах с журналистом В. Кожемяко, что советская государственность – «органичное проявление национальной силы». Как вы думаете, происходит ли сейчас, по выражению В.Г. Распутина, «возвращение национальной и исторической России»? Может быть, мы строим нечто новое, или, так скажем, некорневое, или даже вовсе случайное, навязанное нам со стороны, например, Западом, а проявление различного рода историчности, «исторической России», в нашей нынешней жизни, как порой слышишь от людей либеральных умонастроений, «всего лишь бутафорщина», «стремление выдать желаемое за действительное»? Что для вас «национальная и историческая» Россия? Как порой отличить ложное от подлинного, корневое от наносного, народное от ряженого? Кстати, ностальгируете ли вы по СССР?

Ого, Александр Сергеевич! Ну, начну с последнего. Я не могу назвать это ностальгией в чистом виде, но мне жаль, мне обидно, что на переломе 80-х – 90-х годов был «оборван полёт», я бы так сказал. Потому что, наверное, каждый из нас, особенно те, кто жил в то время, могут привести очень много примеров, когда на их глазах какой-то объект, какое-то предприятие, какой-то даже целый город, вообще, как сегодня принято называть, «проект», активно развивался, но неожиданно был остановлен.

Ложь от правды очень трудно бывает отличить, даже в случае, когда это касается, скажем, какого-то конкретного человека. Не всегда можно разобрать, насколько человек правдив, когда ты с ним общаешься. Если оценивать в сфере всего государства, насколько сейчас наличествует бутафория, что-то наносное, насколько какие-то моменты жизни не соответствуют нашим корням, то следует сказать, что сегодняшнее время характерно как раз способностью вмещать в себя многое что. Возвращаются какие-то понятия, верования, традиции, возвращаются целые пласты культуры, которые по каким-то причинам были незаслуженно забыты.

В то же время либерализм, особенно в экономике, который нам пытались привить в последние десятилетия, не проявился и не укоренился. И впредь, думаю, не проявится и не укоренится в нашей огромной стране, в которой традиционно, исторически большую созидательную роль играло и играет государство, в отличие, скажем, от какой-нибудь маленькой страны, которая живёт в более-менее комфортных географических, климатических и другого рода условиях. Как иногда принято называть, либерализм у нас не летает. Пусть, к примеру, пойдёт какой-нибудь бизнес, какое-нибудь предпринимательство, какой-нибудь частник развивать Север. Не идёт и не пойдёт! Бизнес ищет, где для него выгоднее. И такой вариант он всегда найдёт. А Север, какие-то крупные объекты, обширные территории, что называется, ему не по зубам. У нас страна в миллионы квадратных километров, две трети России в такой непростой ситуации находится.

Да, в отдельных случаях, там, где более-менее всё сложилось, какие-то отдельные предприятия, отдельные проекты работают, в какой-то мере даже лучше, чем, скажем, в советское время. Но, во-первых, это как раз исключения, которые подтверждают правила по количеству и по масштабу. Во-вторых, ещё неизвестно, как бы мы жили, если бы тридцать последних лет продолжали развиваться, как развивались в советские времена. Может быть, стали бы жить намного лучше. История, однако, сослагательного наклонения не терпит. Но тем не менее нужно учитывать, что мы до сих пор по многим видам промышленности отстаём от уровня Советского Союза. А ведь почти тридцать лет новой России!

Я по первой профессии строитель, – и мы в 89-м году полтора миллиона квадратных метров жилья и других объектов возвели. В нынешнем году Иркутская область планирует выйти на миллион квадратных метров, что составит две третьих от объёмов 89-го года. К слову, я принял в 2015 году в качестве губернатора вообще выполненных строительных работ всего на одну треть от того, что произошло в памятном 89-м.

Лихие наши 90-е и начало 2000-х проходили под лозунгом – обогащайся любым способом. Обогатился какой-нибудь человек, урвал свой лакомый кусок – и, думает, хорошо, и молодец я! Помните Лёню Голубкова? Ты, как говорится, в шоколаде, жизнь удалась и так далее. Подобного рода пропаганда в наши дни, слава Богу, затихла. Азарт лёгкой наживы стал нехарактерен для людей. Стало активно, повсеместно проявляться в жизни то, что у нас на самом деле внутри. Посмотрите, какое сейчас большое количество добровольцев, волонтёров! Несомненно, что в человеке крепнет наш российский, русский менталитет. Вот это я реально вижу. Подвижки, преобразования в нашей жизни меня вдохновляют, по крайней мере на позитив настраивают, какие-то надежды дают.

Однажды, в каком-то уже далёком августе 1991 года, я пришёл к вам на приём. А вы только что были избраны первым секретарём Ангарского горкома партии. Я увидел перед собой по-военному подтянутого молодого человека со строгостью, но и задором в глазах, – вам сорока тогда ещё не было, а сам я, можно сказать, и вовсе был мальчишкой, правда, работал в Иркутском областном институте усовершенствования учителей старшим методистом. С ходу говорю вам: «Хочу создать в Ангарске студию учебно-просветительского телевидения для школьников и молодёжи. Будем готовить программы по истории, культуре и природе Сибири и транслировать их, для начала, по Ангарскому кабельному телевидению. Материалов, тем, идей, сценариев – море разливанное. Областная студия кинохроники готова делиться своими сокровищами. Надо нашими, сибирскими, материалами мало-помалу ладить заслон перед засильем киноразвлекаловки!..» Вы, не зная меня, тоже с ходу говорите: «Добро! Помогу. Пиши бумагу – через неделю жду».

Прихожу с ворохом бумаг, в которых изложен проект такой студии, расписаны, даже уже с раскадровкой, три-четыре сценария, в том числе по творчеству А. Вампилова, а двери горкома – опечатаны, рядом позёвывает милиционер: президент Б.Н. Ельцин своим указом приостановил деятельность КПСС.

Минуло с той поры 26 лет, говоря высоким слогом – более четверти века, а вы по-прежнему душевно молоды, подтянуты, а также приглядчивы и чутки к свежим идеям и новинкам. Я об этом частенько слышу от людей. Но и сам был свидетелем и участником весьма и весьма показательного случая. В апреле прошлого года ваш советник по культуре, поэт и общественный деятель Владимир Скиф организовал первую – и не последнюю, как потом оказалось! – встречу писателей с вами, где я, в частности, спросил у вас: «Возможно ли с 2017 года возобновить издание журнала «Сибирь» в прежнем объёме – 6 номеров в год, как нередко бывало раньше и как издавна прописано в уставе журнала?» Оговорюсь для читателей: денег ежегодно хватало едва на три-четыре номера, а бывали годы – ни одного не выходило или – один-два. А запрос на «Сибирь» немал! Знаем, что казна областная в сентябре 2015 года досталась вам в скромных объёмах, потому и попросил вас о содействии к 2017 году, когда, были уверены писатели (и не ошиблись!), начнутся в области серьёзные промышленные и экономические подвижки, о которых со дня вашего избрания часто слышали. В ответ прозвучало не без этакой молодецкой задиристости: «А почему в 17-м, а не сейчас?» Я, признаться, подрастерялся. Сколько мы, литераторы, направляли писем в прежнюю областную администрацию – откликом зачастую бывала таинственная тишина или отписка. А тут вновь – с ходу!

И проблема, сообщу нашим читателям, решилась благополучно: журнал стал выходить в полном объёме, а с 2018 года, прошёл слух, государство в лице Министерства культуры и архивов области возьмёт под своё крыло, и редакция, соответственно, будет работать на профессиональной основе. Такое же, к слову, благодатное преобразование когда-то случилось и с журналом «Сибирячок».

Простите за длинное – надеюсь, не утомительное – вступление к вопросу.

Сергей Георгиевич, хочется узнать о вас побольше: чует сердце и уже соглашается ум, что именно вам, взявшемуся за гуж, вытянуть Иркутскую область, что именно вы тот человек, которого мы, граждане, избиратели, долго и терпеливо ждали. Начнём издалёка: что было ваше детство, юность, молодость? Что вы взяли от своих старших родственников – дедушек, бабушек, отца, матери? Ведь известны слова, которые по всему миру подчас приводят как весомый довод: «Все мы родом из детства». А вы родом из какого детства, из какой юности?

Наверное, я бы тоже сначала вспомнил 91-й год. Вы говорите, что я вас тогда не знал, но с ходу согласился? Дело в том, что ваши планы и мысли совпадали с моими планами и мыслями. Вы помните, средства массовой информации в те годы любили называть себя «четвёртой властью», и надо признать, что именно СМИ сыграли немалую роль в том, что произошло с Советским Союзом и всеми нами. Я уже тогда был серьёзно озабочен тем, чтобы СМИ несли в народ доброе-вечное, и занимался студиями телевидения. В частности, при «Стальконструкции», где я работал, была организована студия, она просуществовала до 2000 года. И ангарскую студию «Свет» я создавал, будучи первым секретарём горкома партии. У нас там был талантливый, опытный главный редактор – журналист Бобряков Леонид, и мы всей нашей дружной командой целенаправленно работали по привитию патриотических чувств у зрителей, воспитывали, так сказать, нормальное поколение, которому можно было бы передать страну, если говорить высоким штилем.

Что касается моего детства, юности, то, наверное, трудно спорить с утверждением, что все мы родом из детства, хотя, конечно же, всю жизнь нас чему-нибудь учат, а потому какие-то новые нюансы привносятся в характер, в образ мыслей и устремлений. Моё детство было похоже на детство многих моих сверстников. Я родился в 1953 году, восемь лет прошло после войны, и жили мы тогда ещё непросто, многого чего не хватало. Отца я не знал, воспитывался мамой и бабушкой и был единственным мужчиной в семье, а потому особо-то не приходилось выбирать, чем заниматься. Старался быть помощником и защитником моим дорогим женщинам. Это первое. Второе: моя фамилия, как вы понимаете, украинская – семья моего деда и бабушки переехала по Столыпинской реформе из Киевской губернии в Новониколаевск, ныне Новосибирск. Им дали по 15 десятин на каждого члена семьи, и они корчевали тайгу, обрабатывали землю, одним словом, крестьянствовали и промышляли. Люди они были закалённые, трудолюбивые, понимали, что достичь чего-то в жизни можно только трудом. Негласно господствовало правило: большего хочешь успеха – больше трудись. И в моём роду Левченко была основательно заложена традиция: должен трудиться и трудиться хорошо. Мама моя отдала всю себя мне. Занималась только мною и прекрасно понимала, что женщине одной мужчину воспитать очень трудно. Старалась применять все меры для того, чтобы у меня не было свободного времени нисколько. Водила меня по театрам, по выставкам и так далее, старалась, чтобы я вырос человеком образованным, культурным. Я серьёзно занимался спортом, десятиборьем, с третьего класса, – и у мамы и моего тренера в этом вопросе было полное понимание. Одновременно – музыкальная школа. Жили мы сначала в деревянном доме на берегу Оби. Когда же начали строить мост, то дом наш снесли, а нам на троих дали однокомнатную квартирку. Где ж на двадцати квадратных метрах парня приучишь к труду?! Ничего, мама с бабушкой находили для меня работёнку! Труд и учёба были то здесь, то там. Всё пошло на пользу!

Конфуций говорил: «Когда ошибается благородный муж, то это как затмение солнца и луны. Он делает ошибку – и все это замечают; он исправляет её – и все устремляют к нему взоры». Скажите, пожалуйста, почему наши современные государственные «благородные мужи» не очень-то охочи исправлять свои ошибки, признаваться в своих промахах, упущениях? Уже помянутый в нашей беседе Б.Н. Ельцин, правда, однажды во время телетрансляции смахнул покаянную слезу, – хм, очень впечатлило. А вам приходилось выходить на «лобное место»? К слову, с Лобного места в Москве царь Иван Васильевич просил прощения у земли Русской и обещал быть судьёй и обороной своих подданных. Известно, ошибаются все. А если всё же не ошибается человек – значит, бытует мнение в народе, ничего не делает. Сачкует, извините за стиль!

И в развитие темы покаяния, прощения – позволительно ли «ломать» народ? Может быть, выбрать тактику «общественного договора», многочисленных референдумов, съездов, пленумов, собраний? В Ветхом Завете повстречались и накрепко запомнились слова: «При множестве совещаний вас ждёт успех…» Как-то по-современному звучит! Знаете, Сергей Георгиевич, как важно, чтобы люди «устремили» на своего лидера «взоры»!

Я не могу утверждать, что можно выработать какое-то единственно правильное решение и, главное, достаточно оперативно и быстро сделать это с помощью большого количества совещаний. Я весьма часто сталкиваюсь с такой проблемой: люди, зачастую руководители каких-нибудь общественных организаций, говорят: «Я выступаю от имени народа!» Или так могут сказать: «Я пришёл к вам и говорю от имени всех иркутян, жителей Иркутска!» Или – от жителей Саянска, Черемхова, других населённых пунктов. Случается, заявляют: «Вам звонит Братск!» Та-а-ак, интересно! Я спрашиваю у звонящего: «Весь, что ли? Все 300 тысяч жителей Братска?» Видимо, некоторые деятели хотят себе статус поднять. Я постоянно сталкиваюсь с тем, что количество всевозможных сборов, собраний не всегда приводит к тому, что будет услышано мнение каждого или даже большинства. У нас очень часто народ отмалчивается. Даже когда в зале находятся сотни людей и сколько бы часов встреча ни длилась, – два, три, четыре человека всё время будут вставать, выступать, задавать вопросы. Все остальные безмолвствуют. Как же, спрашивается, посовещаться, посоветоваться, выработать некое коллективное мнение, принять какое-то конкретное решение?

Что в стране получилось на переломе 80-х – 90-х годов? Мы все помним прекрасно – митингов, всевозможных собраний случалось бессчётно. Люди собирались, смотрели-глазели на это всё, а с трибун ораторствовали одни и те же личности; им даже аплодировали, реагируя на забористое, резкое словцо. И создавалось впечатление, что народ взаправду поддерживает выступающих. Я на такие дела всегда смотрел и смотрю трезво. Ангарск меня многому научил! Митингов в городе в те непростые годы происходило много, в основном, по проблемам экологии, вредных для здоровья химических выбросов местных комбинатов. И я хорошо знал ораторов, которые из одного митинга в другой ходили и одно по одному талдычили. Это были ещё те деятели, ещё те трибуны! Один из них сидел за воровство, второй был уволен из двух мест работы за пьянки по 33-й статье, третий был с поражением лобной доли головного мозга и состоял на учёте у психиатра. Порой создавалось впечатление, что они говорят от имени всех ангарчан. Эти 500 или даже 1000 митингующих принимали какие-то коллективные решения, вроде как выражая волю всего города. Решения сплошь были недальновидными, скороспелыми, да попросту глупыми.

Если заглянем поглубже в историю человечества, то мы увидим: demos – это не народ, а те граждане, которые в Афинах пользовались правом голосования. А таковых насчитывалось примерно 5 % от всего населения полиса. И у них, к слову, были механизмы отзыва голоса. То есть не существовало и не существует такого, условно говоря, демократического механизма, который бы на все 100 % всегда гарантировал, что принятое решение – абсолютная воля большинства. Даже если посмотреть на выборы в нашей стране сегодняшнего периода, то совершенно очевидно – они всех замучили. Каждый год выборы – туда-сюда, туда-сюда! Будто качели раскачиваем, услаждаемся. И приходит на выборные участки всё меньше и меньше граждан. То есть решения принимаются меньшинством. В Иркутске в сентябре нынешнего года знаете сколько процентов граждан пришло на довыборы в городскую думу? Десять процентов! И мнения девяноста процентов избирателей мы знать не знаем. Можно ведь подумать, что они против всех кандидатов, против, возможно, вообще выборов. Они не встали в воскресенье с дивана, не проголосовали, однако депутаты избраны и считают себя представителями всего народа, всех горожан. Поэтому я достаточно спокойно реагирую, когда слышу от пришедшего ко мне на приём депутата: «Я к вам по поручению народа, избирателей…» Я ему говорю: «Ты присядь, успокойся. За меня всё равно проголосовало больше, чем за тебя, поэтому нам сейчас с тобой мериться негоже. Если ты пришёл по делу, то слушаю тебя внимательно».

Знаете, в истории любого государства, когда возникает непростая ситуация, то, я полагаю, такой, что ли, коллективизм вреден. Представьте, к примеру, во время войны проводился бы референдум. В сложные, критические исторические периоды должна быть большая централизация власти, народных сил. И сейчас незавидная ситуация в стране: не война, конечно, но мы обложены со всех сторон санкциями наших «партнёров» с Запада, отношение к нам, мягко говоря, недружественное, – а мы с вами увлечёмся митингами, собраниями, референдумами. Нет, такое дело не подходит!

А о «лобном месте», об ошибке «благородного мужа» что скажете? В вашей жизни случалось, что нужно было людям сказать: «Извините, ошибся»?

Были, были случаи. Были ошибки, когда работал руководителем предприятия «Стальконструкция». Ставил производственные задачи: куда поехать, где возводить объекты и так далее, но потом оказывалось, что я не всё учёл. Надо было перенацеливаться, собирать управленцев и инженеров, объясняться. Бывало, ошибался в людях. Ну, в такой ситуации перед кем выходить на «лобное место»? Только сам себе говоришь слова упрёка. Пока крупных ошибок не совершал, чтобы был повод для покаяния. Но извиняться приходится. За некоторые слова, за некоторые действия. Жизнь есть жизнь.

Каких результатов вы ждёте от выборов президента России в 2018 году? Каким, на ваш взгляд, взгляд человека, искушённого в политике, в идеологической борьбе, житейски умудрённого, должен быть главный посыл народу России от кандидата в президенты? Хочется также узнать ваше мнение о том, каким должен быть современный законодатель – депутат и регионального, и федерального парламентов: как «Отче наш» знать законы или почаще включать главный ресурс порядочного человека – свою совесть, которой, замечено, не очень-то уютно среди установлений и постановлений, статей законов и правил инструкций? Может быть, эпоха трибунов, бунтарей закончилась? Скажите, вам тяжело с депутатами, всегда ли с первого раза удаётся договориться с ними, являющимися, как мы уже говорили выше, представителями народа?

Я уже говорил, что для депутатов любого уровня у меня всегда есть что сказать. Повторюсь: за меня проголосовало больше, чем за любого из них. Им не стоит, думаю, бравировать и кичиться, что за них проголосовал народ и поэтому они якобы могут требовать и говорить всё, что им вздумается.

Каким должен быть человеком депутат? Если выбирать, должен ли он знать все законы или быть порядочным человеком, я бы, конечно, выбрал порядочного человека. И добавил бы: он должен быть опытным. Выбирать в депутаты можно с 21 года, но я полагаю, что в таком возрасте довольно трудно грамотно, профессионально, квалифицированно заниматься вопросами законодательства. Каждый в силу своего жизненного опыта должен быть на своём месте. Если говорить о юридической части работы депутата, то существует целый аппарат консультантов, и консультант обязан объяснить депутату, что ты, скажем, зря бьёшься лбом: эта дверь давно уже открыта. Но вот если у депутата нет порядочности и опыта, то тут, что называется, не займёшь.

Что касается выборов президента страны, то, думаю, ещё рано говорить о кандидатах, потому что их нет: никого не выдвинули. А главное, о чём стоит поговорить, – об отсутствии на сегодняшний день конкретности в делах и нечётко очерченных целей развития страны. Я имею в виду даже не идеологию – либерализм или государственный патриотизм. Конкретность!.. Конкретность у нас ушла. Постановка целей в советское время была чрезвычайно конкретная. Я, работая в Ангарске, отчётливо понимал – за два года моим предприятием должно быть, к примеру, построено 3 школы. И эти 3 школы к сроку, а то и с перевыполнением графика, были построены. У нас там в очереди на жильё стояли 22 тысячи семей. Была разработана программа «Жильё 2000 – каждому», и она неукоснительно выполнялась. Что-то делалось с помощью жителей – создавались молодёжно-жилищные кооперативы. Людей отпускали на время из их коллективов, и они строили себе жильё. Вот это конкретика, вот это государственный подход! В те же годы в Ангарске мы провели инвентаризацию земель, договорились с банком – многодетные семьи начали строить себе коттеджи со всеми удобствами. Я даже дополнительно приглашал строителей в Иркутске, и они возвели нам несколько домов. И таким образом помаленьку я набирал то количество жилья, которое должно было к 2000 году решить в городе проблему с жильём. Не буду говорить за всю страну, но в Ангарске мы застарелую российскую беду – квартирный вопрос решили бы: темп был набран приличный. Но!.. Но грянули перемены.

Нам настойчиво говорили последних примерно тридцать лет: «Всё приватизируем – будет счастье». Сейчас, последние, может быть, десять лет, нам говорят: «Вот если придёт к вам ответственный собственник, то у вас дела пойдут». Но это всё неконкретно. А человек, который живёт на земле, в квартире, на любой улице любого населённого пункта, должен понимать, что именно у него произойдёт через определённое число месяцев, лет. Нынче же никто перспектив с точки зрения конкретных дел и свершений не знает. Более того, сегодняшняя система целеполагания не предусматривает конкретики. Вот такой либеральный подход – рынок-де всё сам обустроит! Приватизировали 90 % всего, что было в советское время экономикой, и – что? Не летает! Не работает, скрипит! Задачи, цели, слова, термины, которыми пользуются многие во власти, увы, не несут конкретики, значит, не имеют за собой ответственности, ответственного отношения к делу.

Люди в нашей стране исторически привыкли к какому подходу при обустройстве государства, вообще жизни? К примеру, царь-батюшка указ подписал – построить железную дорогу. Всё: построили! В советское время были конкретные, чёткие планы по развитию страны и регионов. Решено было построить города Ангарск, Братск, Усть-Илимск, Шелехов, гидроэлектростанции, предприятия, жильё, школы и так далее – сделано! Я как председатель райисполкома и как в последующем секретарь горкома знал, сколько через пять лет надо будет построить школ! А сейчас кто и что знает?

Позвольте задать несколько, что ли, провокационный вопрос: народ всегда прав?

Я уже говорил, что нет, к сожалению, гарантированного механизма выяснить, а что же хочет народ. Или что народ по этому или по другому поводу думает.

Но социологические опросы общественного мнения разве не приоткрывают завесу над мыслями народа?

Не спорю, информацию о мыслях дают некоторые опросы. Но между мыслями и конкретным мнением или конкретным решением людей пролегает весьма и весьма большая дистанция. Вот я вчера побывал на так называемом форсайте: 4 дня у нас на Байкале, на Мандархане, на турбазе «Боярд», проходил сбор, так сказать, активных людей, очень, к слову, молодых, их там было человек 400, а может, и больше, и они разрабатывали разные проекты, высказывали предложения по развитию Иркутской области. Они предложили на рассмотрение «Программу развития Иркутской области до 2035 года». Что меня поразило в этой программе? А то, что более 50 % молодых людей хотят заниматься бизнесом, который напрямую касается здоровья – экологически чистых продуктов, лекарственных растений, курортологии, медицины и тому подобного. Почему так? У нас с вами возраст близкий, и я не знаю, как вы, но я что-то не припоминаю, чтобы я в столь юном возрасте задумывался о своём здоровье. Я об этом вообще не думал, у меня был ворох других дел и интересов. Почему же такая однобокость в интересах молодых людей, в понимании вопросов развития Иркутской области, почему ни слова не было в их программах и проектах о промышленности, о сельском хозяйстве, о науке? Молодые такие, а мечты о долгожительстве, – странно! Я им задаю вопрос: «Друзья мои, а за счёт чего мы будем жить-то? Ну, можно, конечно, на курорт поехать, отдохнуть, подлечиться, можно на досуге лекарственные травы пособирать, фиточая попить, но кушать что-то надо, в доме надо жить, на машине нужно ездить и так далее и тому подобное…» Вывод какой? А такой, что для разных видов общества характерно то, что люди могут то в одну сторону уйти или отшатнуться, то в другую. Сегодня одна будет господствовать правда у общества, а завтра, глядишь, – другая, послезавтра – третья…

То есть народ не всегда прав?

Народ можно сбить с пути истинного. Знаете, как Черчилль говорил? Можно одного человека обманывать сколько угодно долго, можно весь народ обманывать короткое время, но нельзя весь народ обманывать долгое время. Да, обманывать можно. К сожалению!

В эти дни мы отмечаем 80-летний юбилей нашей области – кто-то сказал: чтобы понять своё будущее, надо присмотреться к прошлому. 80 лет назад здесь и в целом по СССР наблюдался невиданный в мире для тех лет экономический подъём. В 50–60-е и частично в 70-е годы Иркутская область совершила просто рывок в своём развитии. Мы знаем, что вы оцениваете положительно советский опыт развития нашей территории и государства в целом. Но тем не менее: хотя экономически страна как-то и развивалась вплоть до конца 80-х годов, однако итог – пустые полки в магазинах, жуткая инфляция, постыдное и обидное отставание от стран капиталистического блока; ещё чуть дальше – развал и промышленности, и страны. Как думаете, не плановая ли экономика привела нас всех к печальному результату? Или виноваты отдельные, так сказать, нехорошие личности?

Я думаю, что не плановая экономика. Здесь много факторов. Сейчас у нас не плановая экономика, лет 25–26 уже, но если провести простое сравнение с точки зрения объёмов промышленности, то выводы будут не в пользу сегодняшнего времени. Поэтому вряд ли плановость или плановая экономика может быть виной негативных явлений конца 80-х годов. Плановость, к слову, наличествует во многих государствах, и они подают нам пример экономического роста. Например, Китай. Он рос 20 лет кряду по 7–8 % в год, был рекордсменом в мире. Не так давно первенство перехватил Вьетнам, обогнав Китай по темпам роста, – там тоже плановая экономика. И это не простые страны, не абы какие-то: в одной 1,5 миллиарда населения, в другой – 100 миллионов. То есть и мировой опыт говорит, и наш опыт доказывает, что за планированием будущее. И ещё два аргумента. Нам всё время пытались внушить, что в так называемых рыночных странах никакого плана нет. Это далеко не так. Только сейчас, когда уже, так сказать, обманывать стало невозможно, мы воочию увидели, как планируют крупные корпорации свою работу, свою перспективу. Там, где работают сотни тысяч, миллионы людей, планируют выпуск продукции во всём: все затраты подсчитывают, куда и как будут продавать, зарплату до грошика учитывают – всё-всё планируют и считают. А нам внушили: рынок создадим и всё будет хорошо у нас. Очередной обман! Но тем не менее фактов отрицать нельзя – у нас действительно были пустые полки магазинов…

То есть нехорошие люди замешаны в этом?

Я думаю, что здесь много факторов, в том числе, конечно, и неумелое, порой безрассудное управление страной. Мы с вами только что говорили о послевоенном времени, когда родились. Вот и давайте вспомним, за какой короткий период восстановилась наша страна по сравнению с другими? Мы карточки раньше всех отменили, хотя любая другая страна пострадала меньше, чем мы: по нам пришёлся основной удар гитлеровской Германии. И это тоже была плановая экономика, плановость с жёсткими государственными задачами. А вы посмотрите, как мы тогда выросли, поднялись по всем направлениям и какие совершили рекорды в разных сферах жизни и экономики! А перед войной – индустриализация, план ГОЭЛРО! А какие пятилетки! Мы же показывали пример всему миру, на нас смотрели, к нам ехали учиться. Почему в США начались социальные преобразования в 30-е годы, когда у нас развернулись пятилетки, а они завязли в кризисе 29-го, 30-го и 31-го годов? Они же видели, как мощно наша страна развивалась. В Соединённых Штатах поняли тогда, что нужны социальные преобразования, и преобразования как раз с точки зрения плановости. У них в те годы повсюду вспыхивали голодные бунты, на Вашингтон шли толпы разгневанных людей. И Рузвельт тогда сообразил, что нужно воспользоваться опытом Советского Союза.

В 80-е годы против нас капитально поработал Запад, но, конечно же, имели место ошибки на государственном уровне. Мы помним, как нас с вами шарахало в те годы: то виноградники вырубали, то объявляли сухие законы, то социализм с человеческим лицом придумывали, то создавали какое-то новое мышление. А делом не занимались, страной не руководили, слушали всякий бред: будет хорошо, будет хорошо, осталось-де всего ничего потерпеть. Многое что утратили тогда и по сей день не можем восстановиться. Где ж оно хорошо?..

А одни, помните, говорили, что через 500 дней будет хорошо.

Да! Совершенно верно. Ну, некоторым и стало хорошо, даже очень хорошо.

Сергей Георгиевич, что сегодня наша область? Статистика говорит: не удалось остановить отток населения в другие регионы страны. Явление временное? Хочется верить в добрый поворот в наших делах: как думаете, экономического чуда – рывка, что ли – следует ожидать?

Александр Сергеевич, я уверен, что временно. Наши сегодняшние результаты экономического развития говорят отчётливо, что мы перешли от антикризисного управления в самом начале, когда я вступил в должность, это, напомню, конец 15-го года, к масштабным планам развития. Мы потихоньку, но уверенно становимся территорией развития. Я уже ставлю задачу в своём ежегодном послании и уже дважды ставил такую задачу – задачу именно развития. Не выживать, не как-то пережидать время и трудности, не как-то переморгаться или перетерпеть в уголочке, а – развиваться и развиваться. Я ставлю задачу очень серьёзного увеличения по всем направлениям. И вот за прошлый год рост составил 5,7 %. По стране, к слову, рост порядка 2–3 %. У нас за первое полугодие 2017 года рост уже 9,5 %. Вкладываем своим трудом и достижениями и в развитие страны, потому что мы немаленькая область. Но другое дело, что сейчас проявляются точно такие же «ножницы», как и в советское время: неплохо тогда работала промышленность, особенно тяжёлая, стратегические отрасли развивались, однако до простого человека результаты этих достижений не доходили так, как надо бы было, или не сразу доходили. И нынче, для того чтобы добиться конкретного и существенного улучшения жизни, попридержать у себя в области людей, особенно молодёжь, необходимо сделать ещё очень и очень многое. Нужно время!

Мы увеличили в два раза строительство по сравнении с прошлым годом. А в прошлом году увеличили по сравнению с позапрошлым…

Строительство жилищное?

Не только! Всех видов в комплексе: и школы, и детсады, и больницы. В следующем году мы закончим все долгострои, которые висят в области по 15–20 и более лет, в особенности школы и больницы, заложенные чёрт его знает когда ещё. Мы это сделаем! У нас неплохие подвижки. И результаты будут видны, в том числе молодым людям, если не сегодня, то завтра. Отток людей из области уменьшается.

Какой вам видится Иркутская область, к примеру, через двадцать, тридцать лет? Нам уже с вами будет по девяносто, по сто лет. Пожалуйста, немножко помечтайте! Помню, в советское время была популярна присказка: мечтать не вредно, вредно не мечтать.

Кстати, чтобы уже закончить предыдущий вопрос. На меня обижаются руководители некоторых субъектов Федерации, которые находятся за Байкалом, что оттуда к нам люди переезжают. А почему? Потому что уровень жизни у нас объективно выше.

Помечтать, говорите, что будет через 30 лет? Что бы я хотел увидеть через 30 лет?

Да, да! Лично вы.

Я хочу, чтобы наша область перестала быть по преимуществу сырьевой территорией. Чтобы мы здесь, у себя дома, перерабатывали наше сырьё в конечную, конкурентноспособную продукцию.

Я хочу, чтобы у нас создавалось много разных самолётов, маленьких, больших, а также – вертолёты, беспилотники, экранопланы, которые мы сейчас разрабатываем, может быть, дирижабли, ещё какая-нибудь летательная техника. Машиностроение должно развиваться. Транспортные сети, надеюсь, станут такими, что не только в любую точку Иркутской области или страны можно будет попасть без проблем, с комфортом и относительно быстро и дёшево, но и в любую точку мира. Это было бы, знаете, так, как – сел в трамвай и остановку проехал. Мы находимся в центре азиатского региона, в Москву лететь 6 часов, в Пекин – 2. Мы должны быть коммуникативно теснее связаны со своей страной. По области хочется более активно перемещаться. У нас раньше было 23 аэропорта, а сейчас осталось 9, да и те на последнем издыхании.

Теперь что касается Байкала. Я хочу, чтобы и воды и берег нашего славного моря были всегда чистыми. Сколько мусора сейчас оставляют на его берегах! Это какое-то варварство! Нужны современные очистные сооружения в населённых пунктах по Байкалу и его притокам. Нужно, чтобы было так: всегда кружкой зачерпнул воды из озера и выпил. Хочется, чтобы Байкал остался в своём первозданном, что ли, виде.

Кстати, через три дня в Иркутске будет создана всемирная ассоциация озёрных регионов. Приедут представители из десятков стран. И у них и у нас схожие проблемы, потому что одно дело море – не знаешь, где оно заканчивается и где начинается, а другое дело озеро – закрытый водоём. Если люди допустили какой-нибудь загрязняющий сток в озеро, в любое озеро – хоть в Байкал, хоть в Мичиган, хоть в Великие озёра, – проблемы наступают те же: порой необратимое изменение биохимического состава воды, уничтожение флоры и фауны. Нам нужно научиться жить вместе с Байкалом, относиться к нему бережно, уважительно.

В коммунизм верите? Как думаете, может появиться шанс у коллективных хозяйств (колхозов), в которых все работники несут в той или иной мере ответственность за итоговый результат деятельности всего коллектива?

Ну, тут всё-таки два вопроса: собственно о коммунизме и о народных предприятиях или о коллективных хозяйствах. Конечно, я считаю, что у коллективных хозяйств есть будущее. Мало того, мы их активно создаём по разным направлениям деятельности – в коммунальной сфере, в агропромышленной, в пищевом производстве и так далее. Есть определённые сектора экономики, в которых коллективные хозяйства очень эффективны, и мы занимаемся ими отвественно.

Спрашиваете, верю ли я в коммунизм? Конечно, верю, иначе я коммунистом не был бы.

Может быть, как-то по-особенному верите? Ленин, Карл Маркс писали о коммунизме одно, другие исследователи и политики что-то другое говорили, иначе, порой по-своему интерпретировали. А поэтому хочется узнать: в вашем восприятии и понимании этой идеи общественного устройства произошли ли с годами какие-нибудь изменения?

Конечно, коммунизм был достаточно отдалённым будущим во времена и Карл Маркса, и даже Ленина. Какие-то чёткие, что ли, характеристики коммунизма мне, я думаю, было бы не совсем правильно обозначать: я не теоретик. Если основываться на произведениях Карла Маркса и Ленина, то можно заметить, что у них некоторые положения и выводы по-разному звучат и выглядят. Карл Маркс – чистый теоретик, учёный, в 1848 году он писал образно, художественно, что «призрак коммунизма бродит по Европе». У Владимира Ильича, который на практике двигался к коммунизму и столкнулся с конкретными проблемами строительства и управления народившимся государством, мы уже больше находим практического материала по теме «коммунизм». Вы знаете, что поначалу молодому пролетарскому государству нужно было просто выжить. Оно испытало на себе Гражданскую войну, интервенцию, продразвёрстку, военный коммунизм, далее – НЭП. Потом стало чуть полегче – пятилетки, строительство социализма. Всё это было продвижением к коммунизму. И, основываясь на моём личном опыте, коммунизм я вижу просто как справедливое общество, с точки зрения вложения труда, с точки зрения распределения благ, с точки зрения ответственности, с точки зрения заботы о каждом члене общества. Кстати, буквально вчера, на турбазе «Боярд», на форсайте, я с молодыми людьми на эти темы беседовал. Они мне сказали: «Давайте нового человека воспитывать!» Представляете, через какое время у молодых людей возникают такие мысли! Я им сказал: «Согласен! Но давайте с этой минуты начнём, и первое, что мы сделаем – наведём порядок на берегу Байкала». Ну, вроде бы все согласились.

Политика, экономика!.. А ещё – политическая экономия и экономическая политика! Я же, позвольте, скажу проще: без труда не вынешь и рыбку из пруда. Согласны? Что в вашей жизни труд? Как вы своих детей, внуков приучаете к труду? Любите ли вы ручной труд, что-нибудь, к примеру, смастерить, отремонтировать, вскопать огород? Вы долгие годы возглавляли в Ангарске предприятие, имевшее дело со стальными конструкциями, с их монтажом – а сами вы полазили по верхам, ноги не тряслись? Почему спрашиваю? Потому что сам работал монтажником стальных и железобетонных конструкций и навсегда запомнились мне ощущения первых недель пребывания на высоте. Итак – труд!

Да, вы правы! Человек, человек нормальный, боится высоты. Мне с лихвой довелось полазить по конструкциям, начиная со студенческой скамьи. Я выбрал себе профессию не просто строителя, а именно строителя металлоконструкций, у меня была специализация, и во время практики мне пришлось участвовать в сооружении крупных объектов. Первые дни ты себя порой через силу заставляешь подняться наверх и пройти по прогону. Потом берёшь себя в руки – работать же надо! Я монтажник 4-го разряда, овладел сваркой и всеми приёмами, которые касаются технологии монтажа. Прошёл школу рабочего, мастера, прораба, начальника участка. Многое что умею и других учил. Ручной труд люблю. Приучал детей, у меня сын и дочери выросли на стройке. В те годы выходных у меня практически не было, и как только сын и дочери стали понимать что-то, я их стал брать на объекты. Тракторы, краны, подъёмники и всё остальное они знали с детства. С объекта придёшь, бывало, в контору, видишь – а их там кормят, поят, угощают сладостями и – дарят металлические игрушки. Сын умеет всё, что связано с металлом и деревом. Мастеровитый человек. Мы с ним на пару построили на садовом участке под Ангарском сначала летний домик, потом разохотились – поставили дом: первый этаж, второй, третий; следом появилась баня. Сварили ворота на славу. В общем, что я умею, то и он умеет. Дочери, понятно, в женских делах мастерицы. Внуков тоже пытаюсь приучить к труду, чтобы они понимали, как всё достаётся.

Давайте вернёмся к вопросам культуры. На мой взгляд, именно культура, общение с книгой, с живописным полотном, вообще приобщение к высотам духа и мысли, поддерживает в человеке высокую и непременно благородную мотивацию к внутренним и внешним переменам. Культура – это смазка всей жизни. Без неё и экономика скрипит-колесит, и между людьми ржавь нарастает, отчуждённость. Помнится ещё одна встреча с вами – у ангарской писательницы, автора великолепного романа «Ингода» Любови Ивановны Щедровой, которая, смертельно больная, мужественно доживала свои последние деньки. Вы с нами, литераторами, приехали её навестить, поддержать, вручить какие-то лекарства. А вы, к слову, тогда были депутатом Государственной думы, лидером КПРФ в Приангарье, забот, понятно, через край, область жила в те годы аврально, безденежно. Я, надо заметить, ни до, ни после не слышал у нас в писательском союзе более ни об одном депутате, любого уровня, который бы проявлял чуткость и заботу о писателе. Тогда за столом мы, люди пишущие, много говорили с вами о литературе, о социальной справедливости, об ответственности власти перед народом. Как думаете, наступят ли такие времена, когда наша страна станет если не самой читающей в мире, что, к слову, признавалось ЮНЕСКО в поры СССР, то хотя бы просто читающей, уважающей книгу, тянущейся к поэзии, прозе, драматургии? Также хочется узнать о ваших предпочтениях в литературе. Есть ли у вас любимый писатель, поэт, драматург, философ, оратор? А – последняя прочитанная вами книга? Что в ней тронуло или, напротив, возмутило? Расскажите, пожалуйста, немного о своей домашней библиотеке, о любимой книге юности – с вами ли она и теперь?

Хорошие вопросы.

Спасибо, что Любовь Щедрову вспомнили. Мы с ней друг друга очень даже неплохо понимали. Она в Ангарске руководила литературным объединением, воспитывала молодые дарования. Понятно, что не все стали писателями, но люди к ней тянулись. Она была цельным, убеждённым человеком, к ней порой приходили просто поговорить, услышать её мнение, понять её позицию. Мне нравилось с ней общаться. В последние годы она сильно болела, и хотя ей уже было трудно ходить, двигаться, но она не жаловалась никогда и не давала повода жалеть себя. Чем мог, помогал ей.

Так сложилось, что я часто и охотно общаюсь с писателями, дружу с ними, поддерживаю контакты в целом с Союзом писателей России. Добрые отношения у меня сложились и с Валентином Распутиным. Он мне как-то раз сказал: «Я иногда чувствую себя больше коммунистом, чем члены партии». Думаю, просто он был честным, ответственным, совестливым человеком, поэтому, может быть, и чувствовал себя отчасти коммунистом.

Что касается книг, чтения, то могу сказать, что я с детства много, очень много читал. «Войну и мир», кажется, уже в четвёртом классе прочитал, следом – «Анну Каренину», другие великие романы русской и мировой литературы. Эти и другие книги были в нашей домашней библиотеке. Читала мама их – и я читал. Чрезвычайно важен пример взрослого. Когда стал немножко постарше, в пятом-шестом классе учился, то каждое воскресенье неизменно шёл в библиотеку и набирал на целую неделю вот такую стопку книг! Но первое время мне не давали помногу: наверно, не доверяли. А потом ничего, вошёл в доверие, – брал, сколько хотел. По крайней мере по 7–8 книг приносил домой, и за неделю я их, как говорится, просто проглатывал. Возможностей тогда купить любую книгу и сколько хочешь ещё не было – жили-то скромно. Детскую энциклопедию в 10 томах прочёл – жутко было интересно. Это прочтение было важным этапом в моей жизни. Вообще сам процесс чтения, постижения фактов, познания, узнавания захватывал полностью, очаровывал даже. Но чтобы полюбилась мне одна, две книги или сколько-то ещё – нет, как-то не сложилось. Любовь к книге, к чтению – да!

Немало писателей, книги которых мне нравятся. К примеру, люблю творчество нашего Валентина Григорьевича Распутина. Нравится весь Леонид Леонов, причём начал я его читать, ещё в ранней юности, с «Русского леса» – произведения многопланового, философски глубокого, ёмкого. Анатолия Иванова люблю, у Александра Черкасова «Хмель» понравился. Было время, когда я увлекался зарубежными писателями и многое что прочитал. Тут и Драйзер, и Хейли, и Хемингуэй, и Лондон и много, много кто ещё. Из Хейли я прочитал всё, что переведено, – увлекательное, полезное чтение.

После прочтения романа «Тени исчезают в полдень» Анатолия Иванова осталось ощущение горечи: не хотелось бы, чтобы всё там описанное было правдой. В произведении представлены герои, которые уже изначально плохие, таковыми и остаются на протяжении всего действия. Изображены там борцы, которых то в одну сторону заносит, то в другую, – такой расклад мне не очень-то понятен. Главное, хорошие, талантливо сделанные книги заставляют серьёзно задуматься о явлениях жизни.

А последняя прочитанная вами книга?

Вы знаете, я последнее время увлёкся политической, мемуарной литературой – всплеск интереса во мне какой-то произошёл. Десятка два книг ждут своей очереди на прочтение. Особенно нравится та литература, в которой даются оценки сегодняшнему состоянию общества, каким-то, что ли, политическим проявлениям и нюансам, оценки нынешним руководителям государства, вчерашним – например Горбачёву, Ельцину.

Вы ищете ответы на какие-то свои внутренние вопросы?

Да, ищу ответы. Или сверяю, может быть, свои оценки. В любом случае многое из того, что нам, по всей видимости, предстоит ещё пережить, заложено в прошлом. Причины где-то там! Я руковожу такой большой областью, и у меня, знаете ли, нет времени изобретать велосипед – я хочу знать и понимать опыт прошлого. У меня, конечно же, есть мои оценки всего того, что происходило в стране и мире, однако другой взгляд, как бы с другой стороны, под другим углом тоже весьма важен. Понятно, что любой человек, в том числе и я, может заблуждаться, неверно оценивать что-то. А мне сейчас нужна объективная оценка! Я член Государственного совета, я участвую в принятии судьбоносных для России решений, постоянно, ежедневно нахожусь на связи со всеми федеральными министрами, с правительством страны, с администрацией президента, я должен, обязан понимать происходящее, в том числе учитывая другую точку зрения. Ну а в отношении художественной литературы я пока, похоже, отстаю! Может быть, когда-нибудь наверстаю упущенное.

Сергей Георгиевич, как приобщить современных детей, молодёжь к чтению? Как думаете, переход к ЕГЭ не отобьёт ли окончательно интерес у молодёжи к книге? Ведь подготовка к сдачи ЕГЭ превращается, извините за выражение, в натаскивание по предмету, во вбивание в головы учеников различного рода фактажа, а о живом чтении художественного, исторического, культурологического текста забывают и дети, и учителя. А родители «скромно» помалкивают, потому что «экзамен нужно сдать любой ценой». Слышал, что в Париже в три раза больше книжных магазинов, чем в Москве. Раньше, и в дворянской России, и в советской, книжные лавки бытовали даже в деревнях, теперь порой и в городах не сыщешь книжного магазина (магазинчика). Люди выбрасывают на помойки целые библиотеки, скопленные старшими членами их семьи. Знаете, как-то жутковато становится, когда представишь себе человека, не прочитавшего во взрослой жизни – в детстве всё же заставят! – ни одной книги. Что, мрачные антиутопии в духе Рэя Брэдбери с его «451 градусом по Фаренгейту» начинают сбываться? Как думаете?

Меня, конечно, тоже сильно трогает, что выбрасывают книги. Долго переживаешь, когда такое безобразие встретишь. У меня был один интересный случай года 3–4 назад в Москве. Мы как-то раз шли с женой по городу и видим – люди тащат связки книг. Заинтересовались, проследовали за людьми. Они зашли в сарайчик из профнастила – оказалось, что-то вроде пункта приёма макулатуры. Мы заглянули в сарайчик и – обомлели: сколько там было книг! Прекраснейших книг классиков, и книги продавали на вес. Я не смог просто так оттуда уйти: перекупил книг килограммов на 300, не меньше, если руководствоваться их критериями…

Целую библиотеку!

Да, можно сказать, что целую библиотеку приобрёл.

Что касается ЕГЭ и чтения вообще, скажу прямо: я не поддерживаю ЕГЭ и думаю, что это не лучший способ проверить знания у молодого человека. Мне кажется, что экзамен должен быть шире, чем просто проверка знаний, а подготовка к нему – это как подготовка к большой жизни. Экзамен – прежде всего проверка на зрелость. Неспроста раньше аттестат об окончании школы называли аттестатом зрелости.

Молодой человек должен интересоваться чтением и читать книги не только из школьной программы. Школе, родителям, обществу в целом нужно неустанно работать в этом направлении. Но главное – в семье должен установиться культ книги. Я сам, как уже говорил, заядлый книгочей с младых ногтей, приучал к чтению моих детей, а сейчас стараюсь заинтересовать книгой внуков. Работать всем нам есть над чем. И подходы к ЕГЭ нужно менять, не резко, а взвешенно. И определённые подвижки в этом направлении со стороны государства уже имеются: радует и обнадёживает, что вернулось в школу сочинение в качестве допуска к экзамену по русскому языку.

От темы чтения логично перейди к философии. Лев Толстой говорил, что человек, который ни разу за день не подумал о смерти, день прожил зря. А вы как часто задумываетесь о непреходящем и бренном?

Одно дело – задумываться о смерти, а другое дело – думать о вечном, нетленном или бренном. Тут, полагаю, немножко разные всё же вещи. Мне, в отличие, к примеру, от Льва Толстого, наверное, просто некогда задумываться о вопросах смерти. Не много возможностей, к сожалению, так вот просто посидеть и поразмышлять. А может быть, у меня тип характера такой – постоянно мне движение требуется.

Но что относится к каким-то вопросам о вечном или, может быть, не совсем вечном, к вопросам истины или к каким-нибудь другим важным вещам, вот здесь, конечно, частенько приходится в практической плоскости этим всем заниматься. Почему? А потому, что любое, даже мало-мальски принципиальное решение вольно или невольно, но ты оцениваешь с позиции… ну, может быть, не вечности, но какой-то временной протяжённости и полезности для людей. Может быть, я выражаюсь как-то упрощённо, но тем не менее.

Полагаю, что любой человек должен понимать, как его действия, его шаги, такие в основном шаги – серьёзные, принципиальные, – соответствуют, что ли, вечным истинам. Наверное, подсознательно, как-то невольно, но я всегда задумываюсь, насколько моё решение правильное, целесообразное, полезное. Понимаете, ведь принимаешь на себя ответственность не только перед людьми, с которыми ныне живёшь вместе, но и перед теми, кому предстоит в ближайшем или отдалённом будущем жить и трудиться на этой земле. Необходимо чётко осознавать финансовые, производственные, временные и иного рода возможности и потенциалы, чтобы дело пошло как надо и приносило людям реальную пользу. Ежедневно от людей поступает огромное количество просьб, предложений, различных инициатив, и ты должен выбирать и опять-таки задумываться о пользе, о реализации задуманного во времени, учитывать много, очень много параметров. Каждый день приходится что-то выбирать, и, к сожалению, остаётся в среднем примерно 10 % от того, что было предложено мне для принятия решения. И ежедневно, ежечасно сравниваешь, что выгоднее, полезнее для людей, для региона. Вот тут иногда и задумываешься глубоко о непреходящем и бренном.

Сколько, Сергей Георгиевич, чудесных песен кануло в Лету! А на смену – чепуха и кривляния неврастеничных персон. Помните песню из советских времён композитора Э. Колмановского на слова К. Ваншенкина «Я люблю тебя, жизнь…»?

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново,

Я люблю тебя, жизнь,

Я люблю тебя снова и снова.

Вот уж окна зажглись,

Я шагаю с работы устало,

Я люблю тебя, жизнь,

И хочу, чтобы лучше ты стала…

А за что вы любите жизнь? Любовь взаимная?

Я не знаю, Александр Сергеевич, насколько так совпало, что вы в качестве примера выбрали именно эту песню… Вспоминается конец 90-х годов. Сложная была ситуация, вы сами, наверное, помните – задержки по зарплатам, пенсиям, неработающая промышленность, разгул преступности и тому подобное. Мы, коммунисты, однажды организовали перед Серым домом большой митинг, вышел к нам губернатор Юрий Абрамович Ножиков, пригласил делегацию к себе в кабинет на разговор. Мы пришли и выдвинули перед ним 10 требований, одно из которых было – чтобы я получил 5 минут в неделю для выступления по областному радио. И я с семи утра один раз в неделю в течение года выступал с пятиминутной речью. А перед моим выступлением звучала музыкальная заставка – мелодия песни «Я люблю тебя, жизнь…». Выбрал её я. Думаю, что она одна из тех песен, которую можно брать в качестве девиза на всю жизнь.

Взаимно ли, спрашиваете? Думаю, что да.

Хотя, если посмотреть объективно и строго, мало кто по жизни получал столько ударов и шишек, как лидер оппозиции, за не просто годы, а за десятилетия борьбы. Но я прекрасно понимал, за что и от кого получаю. И такие обороты судьбы меня ни в какую-либо грусть-тоску, в негатив, в обиды совсем не склоняли и не бросали. Я понимал, что должен бороться. Я понимал, что должен неустанно отстаивать мою позицию. И словом, и делом. Я всегда готов был показать и показываю людям, что именно намеревался и намереваюсь осуществить. Был таковым и в депутатском моём статусе, и ныне в губернаторском. Песня действительно моя, и любовь взаимная! Вот так, если, конечно, коротко говорить.

Ещё один вопрос о жизни, но уже с оттенком грусти, отчасти даже безысходности, – вопрос вопросов современности для нас, да и, уверен, для человечества всего: о Байкале. Выше мы о нём уже говорили, но сейчас о том – выживет ли? Мы все о нём думаем, переживаем за него. Хотя он и богатырь, витязь земли Русской и планеты всей, однако нас много – как навалились на него скопом в середине ХХ века, так и заскрипел, заохал старичина под нашими тумаками. А мы – и туда ему пхнём, и сюда. Раззадорились, раззудились пигмеи! Извините, с советских времён началось глумление над Байкалом, не ослабили мы своё ухарство и спесь и поныне, хотя БЦБК – крематорий хотя и медленного, но постоянного огня для Байкала – наконец-то прихлопнули. Как вы уже отметили, берега нашего «славного моря, священного Байкала» загаживаются и туристами, и местными жителями. Законодательство о водоохранной зоне сплошь нарушается, леса вокруг озера бесконтрольно, варварски вырубались и не восстанавливались так называемыми хозяйствующими субъектами. Омуля и другой рыбы, ворчат рыбаки-промысловики, снова нет как нет. Не первый год говорят СМИ и учёные об обмелении озера, изменении качества воды. Ко всем этим и другим напастям неожиданно добавилась зловещая весть из Монголии – в верховьях Селенги собираются строить гидростанции, аж целый каскад. Это будет целое войско, похлеще чингисханового, призванное подкосить и добить нашего богатыря. Байкалу будет грозить уже катастрофическое обмеление; учёные говорят, что он превратится в заурядное озеро, поросшее тиной, с закисающей мутной водой. Вроде американских Великих озёр, а их мало-помалу, но верно добивают города. Наши братья-монголы невозмутимо говорят: однако мы тоже хотим развиваться, нам тоже нужна дешёвая электроэнергия. Понятно, монголов подзуживает хитромудрый братан Запад, чтобы в очередной раз нагадить России, а также чтобы задарма выкачивать природные ресурсы из Монголии. Сергей Георгиевич, что делать, как быть? Брезжит ли впереди хотя бы слабенький огонёк надежды?

Да, конечно, обязательно! Я думаю, что мы эту проблему решим. Я капитально, крепко-накрепко уверен, что решим!

Вы правильно говорите, что в этой истории замешан Запад – стратегический антагонист России. Международная банковская система посулила руководству Монголии, что будет профинансирован этот проект. Но надо в то же время признать, что в Монголии энергетический потенциал, который был создан в советское время с помощью наших специалистов, и в первую очередь иркутских, уже, к сожалению, исчерпал себя. И наш братский сосед находится перед выбором – где взять электроэнергию на развитие. Да, войти в их положение нужно.

Как классик говорил: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Может быть, грубовато звучит в отношении государства, но мы действительно долгое время помогали Монголии, приручили её. И было бы в высшей степени неприлично поступить как-нибудь этак: «Знаете, ребята, решайте свои проблемы сами, вы уже не маленькие». Они, ясное дело, и будут решать свои проблемы, но с подсказки разного рода наших недоброжелателей. А способов, как реально помочь Монголии и одновременно Байкалу, миллион. Просто надо сесть за стол переговоров и выбрать взаимоприемлемый и для нас и для них вариант. Я как губернатор недавно встречался с премьер-министром, с председателем Великого народного хурала, с мэром Улан-Батора, и мы обсуждали в том числе проблемы энергетики. Никто из них не заявил мне, даже не намекнул: «Мы решили и будем строить, и всё тут!» Нет, они спокойно говорят, что им нужна электроэнергия по оптимальной для них стоимости и они готовы искать вариант, в том числе вместе с нами. Также встречался я с Президиумом Монгольской академии наук. Кстати, весь президиум говорит по-русски: они учились в том числе в Иркутске. Мы договорились о том, что наш Иркутский научный центр и Академия наук Монголии создадут рабочую группу, чтобы для правительства Монголии были подготовлены реальные, выверенные наукой предложения. Вот с чего надо начинать! А то какие-то банкиры чего-то предложили и – загрохотала стройка, что ли? Не-е-ет!

А почему я говорю «миллион вариантов»? Всё очень просто: мы электроэнергию можем туда продавать за приемлемую цену – у нас профицит её, она дешёвая. Она, может быть, будет обходиться им куда как дешевле, чем когда построят ГЭС, – и надо будет выплачивать по кредитам, а проценты не маленькие. Ещё один аспект: в Монголии находится одно из лучших, крупнейших в мире месторождений угля с высокой калорийностью и малосернистостью. И спрашивается: а почему бы не продолжить строить тепловые электростанции, мы у них в советское время не одну возвели. Более скажу: а почему бы не построить атомную станцию? У России в этом направлении опыт колоссальный. Вьетнам, к примеру, серьёзно задумался об атомной энергетике. Одной станции хватило бы на всю Монголию. У меня, к слову, сегодня был чрезвычайный и полномочный посол Индонезии, то же самое – мы у них прорабатываем вариант строительства атомной станции. Есть варианты, есть!

Недавно я попросил министра природных ресурсов Донского Сергея Ефимовича, а он является сопредседателем межправительственной комиссии России – Монголии, чтобы было проведено заседание этой комиссии у нас здесь, в Иркутске. Смею думать, недалёк тот день, когда мы сможем договориться с нашими братьями-монголами.

Сергей Георгиевич, и наконец последний вопрос: когда на Руси станет жить хорошо? Один мой не очень весёлый знакомый ответил так: когда рак на горе свистнет. Отшутитесь и вы? Или поделитесь своими предчувствиями, соображениями?

Вы спросили «на Руси»? Ну что ж, если такого масштаба, то я попытаюсь максимально точно и всесторонне ответить. Люди, думаю, в ближайшие годы всё же получат надежду на улучшения. Жизнь во все времена не сразу становилась лучше после потрясений, порой положительные изменения происходили через поколение-другое. Но мы прежде всего должны пережить нынешнюю непростую эпоху перемен и неопределённости. Мы должны осознать, что необходимо рассчитывать на собственные силы и возможности. Нам не мешало бы создавать, конструировать самим своё видение будущего, а не так, что кто-то посторонний придёт и расскажет, как да что нам делать в собственном доме. У нас всё есть, чтобы чувствовать себя уверенно.

В Иркутске недавно прошла конференция по развитию производительных сил «Образ будущего». Вышел к трибуне один японский товарищ и сказал: «Как известно, природных ресурсов не хватает…» Да, действительно, у них, у японцев, не хватает, а у нас их, в частности в Иркутской области, в Сибири, столько, что нам даже много. Поэтому мы живём совсем с другим ощущением, чем японцы. Нам здорово повезло, что у нас такая большая и богатая страна. Она богата в том числе и на людей – талантливых, трудолюбивых, терпеливых, энергичных. У нас много граждан, которые хотят и, полагаю, могут изменить жизнь нашу общую в лучшую сторону. У них окрепло желание верстать свою собственную политику, модернизировать экономические подходы, бороться за то, чтобы всё необходимое мы делали сами, а не заглядывали бы в чужой двор и огород, не ждали бы каких-нибудь милостей издалёка. И вот когда мы полно осознаем свою, что называется, самость, силу, то появится и уверенность. Помните, наверное, что в советское время было в нас ощущение того, что завтра будет лучше! И жизнь действительно по многим параметрам становилась лучше, не хуже – это точно. Мы когда-нибудь будем себе говорить, погладив ребёнка по голове: «Всё нормально. Государство крепкое, надёжное, у меня есть работа, неплохое жильё и всё такое прочее. Вот только чтобы у него всё было хорошо». Именно ощущение уверенности, надёжности, реальной перспективы, думаю, даже само по себе создаст такую психологическую, моральную атмосферу, такое задаст настроение всему ходу нашей жизни, что какие-нибудь внезапные трудности и препятствия не будут рождать мрачных мыслей и ощущений о твоей и твоих близких судьбе, любые трудности будешь считать временными, а то и пустяками, как банальная простуда. Нам нужна надежда, нам нужна уверенность. И нам, знаете, ещё глубже бы понять, чего же на самом деле нужно каждому в отдельности из нас и стране в целом. И, несомненно, мы ещё готовы потерпеть и подождать[1].

(2017)

Сияй, Россия!

Знаете, нынешний, 2017 год – юбилейный год Валентина Распутина и Александра Вампилова – хочется прожить как-нибудь по-особенному. Говорю не для красного словца, а потому, что сердце так ещё с прошлого года стало самонастраиваться, готовиться, ожидать чего-то хорошего, искреннего. Всё же не очень-то мы властны над своим сердцем. Отъединиться бы, к примеру, на какое-то время от людей и написать пять-шесть стоящих рассказов, и чтобы они полюбились читателям. И чтобы во время работы мыслями быть подольше близко и вместе с Распутиным и Вампиловым, близко и вместе с другими людьми, но высокого духовного и интеллектуального ряда, с людьми мудрыми, душевными, честными. И вот так спрятавшись ото всего света, в тишине тайного своего уголка неторопливо, обстоятельно думать о России, о Байкале, о нелёгком пути к человеческому счастью. Капитально подумать о том, что человек если бывает несправедлив, зол, немилосерден, то – как-то случайно, что ли, по своему, может быть, недомыслию, по вине – в этом вопросе больше у меня уверенности – неблагоприятных обстоятельств, ветровых исторических событий, в коловращение которых нежданно-негаданно он угодил с миллионами других людей и потерял под ногами землю. Что там: бывает, голову теряют!

Одному замечательному молодому писателю, которого называют вторым Распутиным, предложили произнести речь на юбилейном вечере в честь 80-летия нашего великого земляка, и он скромно и достойно ответил:

– Я по-распутински промолчу.

Он молодец: искренно, честно сказал, без оглядок на авторитеты и мнения, а – как созрелось в нём и утвердилось. И думается, многих из нас, литераторов, в особенности тех, которые большие любители толкать речи, очевидно красуясь на публике, слегка так, деликатно как бы упрекнул: мол, всё говорите, говорите, а о чём и для чего – сами ведаете ли… И в то же время в его словах угадалось какое-то важное заделье, немаловажная задумка и для писателя, и для любого другого человека, который хочет стать лучше, для которого ещё не поздно понять и принять один из первостепенных заветов Распутина:

Совесть заговаривает в тебе не сама по себе, а по твоему призыву.

Дело, кажется, за малым – безотлагательно действовать по-распутински. Безотлагательно, потому что каждый день жизни уходит безвозвратно.

Однако же не всё так просто с посылом по-распутински промолчать.

Известно, что у Валентина Распутина среди литературной братии было прозвище Молчун. Но оно при всём том происходило не оттого, что он молчал, молчал. Молчал да при этом мрачно посматривал вокруг, важничал, пыхтел, словно хотел сказать: «Я молчу, потому что не нахожу уже слов, чтобы вас, погрязших в грехах и неразумии своём, направить на путь истинный. Я смозолил язык, уча вас!» Да, он нередко замолкал, бывал предельно немногословен, потому что считал:

Чтобы понимать друг друга, много слов не надо. Много надо, чтобы не понимать.

Известно и другое: он – да, да, именно он! – был если не блестящим, то, это точно, отменным оратором, мог, случалось, говорить перед читающей публикой час-другой, без бумажек, без суфлёров, а то и без запинок, хотя гладкостью его речь, мягко говоря, не отличалась. Кто-то мне однажды сказал о его выступлении: «Коряво, но крепко, как корни столетнего кедра». Действительно, зачастую коряво, туго, как со скрипом шло у него устное слово. Но мы помним: он горячо, даже можно сказать, страстно выступал на съездах народных депутатов СССР, на съездах и пленумах Союза писателей СССР и России. Люди, слушая его, воспламенялись. А сколько великолепных, душевных слов им было произнесено на юбилеях друзей-писателей! А что за прелесть его Пушкинская речь в Пскове со сцены драматического театра! А лауреатская, посвящённая Достоевскому! А перед Солженицыным, когда тот вручил ему премию своего имени! Он не раз выступал на Рождественских чтениях, на многочисленных конференциях, перед читателями и зрителями своего «Сияния России», которое под его руководством прошло более двадцати раз. Можно, конечно, чреду нанизывать.

Я, к примеру, накрепко запомнил его короткое, но ёмкое, взволнованное выступление на читательской конференции по его недавно вышедшей повести «Дочь Ивана, мать Ивана». Тогда перед многочисленной публикой, собравшейся в Молчановке, литературоведы, критики, журналисты, просто читатели, извините за выражение, или что-то бормотали, или упражнялись друг перед другом в красноречии, в знании мудрёных терминов, или же без меры и такта превозносили автора. Вдобавок усиленный микрофоном звук нещадно бил по слуху и своей никчемной громкостью, и хрипами со свистами; у большинства выступающих слов было не разобрать. Я видел: Валентин Григорьевич скучал, был недоволен, возможно, страдал. И – многие зрители не на шутку заскучали; некоторые, особенно школьники и студенты, стали пошумливать.

В конце встречи Валентин Распутин встал. По залу:

– Распутин будет говорит. Тише, тише вы там!..

Стоял он перед нами, высокий, подтянутый, лобастый, горящий щеками, и говорил без микрофона в большой переполненный зал чётким, крепким, но всё же негромким, не напирающим голосом:

– …Я многое что перепробовал в последние годы, перебрал многие способы стояния за Россию. Может быть, не все. Может быть, остались самые спокойные, тихие, когда нужно уцепиться и не даваться. Держаться за своё и ни в какую не отступать…

Удивительно, его все услышали. Я с моими учениками и учителями сидел на дальних рядах, но слышал его голос отчётливо, словно бы писатель вблизи был и только мне одному говорил. Он в секунды съединил весь зал. Съединил этими простыми, без затей, без красивостей ораторских словами.

Уцепиться и не даваться – не раз, как девиз, как клятву, я повторял про себя, когда мне становилось невмоготу. Не раз я произносил эти два слова перед читателями, когда мне хотелось поддержать их, смахнуть с их лиц унылость дней.

Нет, Валентин Распутин был полнозвучным Молчуном, трибуном, если хотите. Его слова будили и призывали. Даже его молчание в некоторые годы звучало – ощущал я сердцем – на всю страну. А уж если он молчание облекал словами, неизменно простыми, ясными, предельно откровенными, то… то вокруг него, кто знает, и камни не становились ли слухом.

Но вернёмся к необычным и трогательным словам нашего молодого талантливого писателя. Мы ему, как брату, хотим сказать:

– Уцепись и не давайся. Держись за своё и ни в какую не отступай. И не старайся стать вторым Распутиным или вторым Астафьевым. Но возьми у них всё лучшее – и оставайся самим собой. Не ведись на всякую легковесную похвальбу, красивые, но пустые слова, а. несмотря ни на что, помало-помалу тори свою писательскую и человеческую дорогу.

Если прозвучало назидательно – простите! Но хотелось, чтобы было по делу и для дела нашего общего.

* * *

Жизнь шатка и переменчива, нередко ищешь опоры и укрытия. Бывает, находишь. Вчера перелистывал мои старые записные книжки и нашёл крохотки Александра Вампилова. Хорошо стало. Но, читая, мысленно спорил с Александром Валентиновичем и с его героями; однако иногда соглашался тотчас.

Если собираетесь кого-нибудь полюбить, научитесь сначала прощать.

Время нужно только для того, чтобы разлюбить. Полюбить – времени не надо.

У людей толстая кожа, и пробить ее не так-то просто. Надо соврать как следует, только тогда тебе поверят и посочувствуют. Их надо напугать или разжалобить.

Богатые и бедные – категория старая, но дураки и умные – категория бессмертная.

Жизнь коротка, и чем меньше мы будем вместе, тем больше упустим счастья.

Каждый человек – государство, которым безраздельно управляет эгоизм.

Счастливый человек всегда в чем-нибудь виноват. Перед многими людьми он виноват уже в том, что он счастлив.

Тосты, тосты, просто так и выпить уже нельзя.

Нехорошо, друзья мои, что других вы считаете глупее себя.

Кузаков: Ты что же, пригласил нас посмотреть, как ты напиваешься?

Зилов: Нет, зачем же. Я вас пригласил, чтобы посмотреть на трезвых людей.

Каждый человек родится творцом, каждый в своем деле, и каждый по мере своих сил и возможностей должен творить, чтобы самое лучшее, что было в нем, осталось после него.

Жизнь прекрасна и удивительна, – сказал поэт и… застрелился.

Таким взглядом можно напугать ребенка или заморозить воду.

Александр Вампилов прожил незаслуженно мало, но сколь много, согласитесь, понял о жизни, о всех нас. А мы – живём. Кто вампиловские сроки перевалил, кто – распутинские. Кто как. И тоже, конечно же, что-то понимаем о жизни. Но они оба уже в вечности, и новому слову и поступку от них уже не бывать. А нам – жить. Жить, либо усовершенствуя себя, либо – разрушая; либо как-нибудь попроще – жить не тужить, ни так ни сяк. Сами решаем, что да как. Сами говорим себе: поступлю так, поступлю этак; сегодня – скажу, а завтра лучше будет, если промолчу. И – поступаем по задуманному. В поступках обретаем опыт, сноровку. Словами и поступками творим свою судьбу. Но в сутолоке дел всегда ли задумываемся, то ли, так ли говорим, поступаем? По-разному, конечно, бывает. Но случается, что в отстаивании своих воззрений, своей позиции, в – так сказать – наведении порядка мы становимся эгоистичными до безрассудства, беспощадными друг к другу. Каждый человек – государство, которым безраздельно управляет эгоизм. Неужели Александр Вампилов прав?

Если судить о случае, который произошёл недавно, в апреле этого распутинско-вампиловского года, похоже, что прав. История в общем-то незатейливая, но поучительная. Редакция «Сибири» готовила номер, посвящённый Александру Вампилову. Обратились к литературоведам, к музейным работникам, к писателям – пошли рукописи. Мне очень хотелось получить материалы от одного замечательного поэта, литературоведа и главное – друга, закадычного дружка юности и молодости (зрелости и старости у него не случилось) Саши Вампилова. Я ему позвонил и вскоре получил материал – блестящую статью воспоминаний, которая стала бы, несомненно, украшением номера. Между нами завязалась переписка, несколько мыслей и реплик из неё необходимо привести, чтобы понять, в каком направлении мы движемся и, возможно, должно бы двигаться, чтобы имена Валентина Распутина и Александра Вампилова звучали для читателей всегда достойно и чисто. Адресата не буду называть: уверен, что он, человек мудрый, потихоньку пересмотрит свою позицию и примет взвешенное решение. А саму переписку давайте воспримем как беседу двух людей, которым было что друг другу сказать.

В одном из писем я ему сообщил (обязан был сообщить), что в распутинском номере «Сибири» появится критический материал о его книге «Валентин Распутин». Автор – Сергей Распутин. Материал резкий, жёсткий. Но Вам всё же не стоит, думаю, слишком обижаться на Сергея, потому что на его плечи Судьба взвалила огромную ответственность. И он выполняет свой сыновний долг, как может и как понимает это.

Мне ответили, что со статьёй Сергея Распутина уже знакомы и что в ней видны чужие уши. Не смешны только высокомерие и самоуверенность автора (или авторов). В редколлегии «Сибири», видимо, не нашлось людей, которые бы воспротивились превращению журнала в помойную яму. Не имея никакого желания участвовать в таком издании, я отзываю свой материал об Александре Вампилове. Прошу (а точнее, требую) не печатать его.

Мы очень огорчились такому решению и ответили, что слово настоящего друга и товарища Александра, Саши Вампилова, несомненно, самое весомое и важное для читателя. Знаем и гордимся, что Вашу книгу «Вампилов» ценят в мире, но Вам-то, сибиряку, важнее, конечно же, мнение Ваших земляков. Вот оно каково: Ваша книга алмаз, и он уже в короне русской Литературы. Касаемо книги «Валентин Распутин» – скажу следующее: я не слышал о ней дурных отзывов, кроме как от одного-двух человек. Ну, и что-с дальше-с? Один из них в письменной форме поругал её – и что? В литературе, в искусстве не может быть одного, единого, единообразного мнения. Если же случится сие – кирдык нам всем вместе с нашим искусством и литературой. Разве можно Вам обижаться на мнение Сергея Распутина? Он высказывает не позицию организации, многих писателей или читателей, а – личное своё мнение. Причём это мнение сына, именно сына, а не профессионального критика, юбилей отца которого мы все отмечаем. Он пожелал поучаствовать в номере «Сибири» и именно с таким материалом – разве возможно, разве этично запретить ему? Потом: всё же в его статье немало хвалы в Ваш адрес как автора. Ей-богу, стоит ли гневаться?

Ответ: не хочу вести дальше какие-либо разговоры. Материал о Вампилове не печатайте.

Наверное, всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Чувствуешь досаду, неловкость, недоумеваешь. Имена Валентин Распутин, Александр Вампилов должны, казалось бы, объединять нас, а то и роднить. Но мы дуемся, пыжимся, урчим друг на друга, порой воспринимая здоровую, объективную, совершенно не злую критику-реплику как нападение хулигана, разбойника, убивца, как выплёскивание в лицо автора помоев (журнал – помойная яма).

Моё мнение не изменилось, что книга «Вампилов» – алмаз, и он уже в короне русской Литературы. Книга – могу пока догадываться – уже встала в один ряд с такими признанными литературными биографиями, как «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне» Татьяны Кузминской, «Михаил Пришвин. Жизнеописание идеи» Валентина Курбатова. Из мировой биографической литературы хочется назвать «Фёдор Достоевский» и «Лев Толстой» Анри Труайя. И ещё, конечно же, можно перечислять книги; я же назвал несколько из тех, которые мне полюбились.

Что касается книги «Валентин Распутин» – уверен, она великолепная заготовка для дальнейшей, но уже кропотливой работы. И я не сомневаюсь, что автор возьмётся за такую работу – он талантливый, невзирая на возраст, очень, очень деятельный, он любит и ценит Валентина, Валю Распутина и, прислушавшись к голосу Сергея Распутина, сделает верные выводы.

И ещё раз попытаемся услышать Александра Вампилова: каждый человек родится творцом, каждый в своем деле, и каждый по мере своих сил и возможностей должен творить, чтобы самое лучшее, что было в нем, осталось после него. В этих словах – вера во всех нас. Книга «Валентин Распутин» уже родилась, но ей необходимо вырасти до уровня и значимости «Вампилова», чтобы всецело соответствовать силе таланта автора и его, и нашей любви к Валентину Григорьевичу Распутину.

* * *

Тем временем, когда в Иркутске за праздничным столом произносились речи в честь Валентина Распутина, мы, как сами себя назвали, два счастливца, я и прозаик Владимир Максимов, единственные от всей писательской братии Иркутска и даже – оказалось – всей пишущей России, ехали в «буханке» (уазике) зимником по Ангаре в Аталанку, чтобы вместе с селянами и гостями открыть музей-квартиру Валентина Григорьевича.

– Под нами старая Аталанка, – сказал какой-то мужчина во время одной из стоянок на льду. – Здесь и родился Распутин.

«Здесь и родился… родился… родился… Распутин…. Распутин… Распутин…» – эхами пронизало душу.

– А вот тут под нами храм, – сказал другой мужчина, рукавицей расчищая со льда снег и прищуриваясь в эти неимоверные глубины, на днах которых покоятся и дома, и кладбища, и деревья, и вся жизнь населявших Аталанку людей.

«Храм… храм… храм…» – уже и сама душа зазвучала, отдавая своё эхо этим беспредельным ангарским привольям снегов и льда, холмов и неба.

Ещё останавливались. Подходили к местному рыбаку – одна рыбёшка, окунёк промёрзший, скрючилась возле его ног.

– Сколько стоишь?

– Часа два. Или три. Не знаю.

– И что – весь улов?

– Угу.

– Работа-то какая-нибудь на селе есть?

– Ты чё! Какая у нас может быть работа?

И всё время разговора удочкой, как заведённый, – дёрг, дёрг, а глазами, припорошёнными пустотой, – под ноги, но без погляда в лунку или на удочку.

Ещё останавливались – пять-шесть хмельных мужиков набились в жигулёнок; и они и шофер уснули на ходу, заехали в целину. Чудо, что ни с кем не столкнулись, никого не задавили. Очнулись, не могут выбраться из сугроба, стали заводить – тосол, оказалось, вытек.

– Дай тосола.

– Нету.

– Дай пешню – из лунки воды залью.

– Нету. По какому случаю нажрались, герои?

– У нас каждый день случай. Пей да дрыхни – живём весело. Дай на бутылку.

– Да ты ни до какой бутылки не доедешь и не добежишь – замёрзнешь, дурило. До ближайшего села километров под сорок.

– Ай, один раз живём! Чё, и ста граммов нету?

Выкатили из сугроба, и больше ничем не могли помочь, своей дорогой поехали.

И ещё случались остановки. Во время одной из них с потешным, чумазым пареньком, лет семнадцати, поговорили. Его уазик занесло в сугроб, чуть не опрокинуло, двигатель заглох. Подбежал паренёк к нашему шофёру:

– Слушай, покажи, как эту чёртову колымагу заводить.

– Ты что, первый раз замужем, в смысле за рулём? – шутливо спросил шофёр.

– Да, – серьёзно ответил паренёк, шмыгая простуженным, высиненным носом.

– Ну ты даёшь! Кто же тебе доверил руль?

– Водка на лесопилке кончилась, мужики все бухие, а я ещё не умею много пить. Говорят: садись, малой, в уазик, дуй в деревню за водкой. Ну вот, я сел и поехал. От встречного КамАЗа увернулся еле-еле и забабахался в сугроб. Помогите, что ли.

Вытолкали машину на дорогу. Шофёр показал пареньку, как завести её, как переключать скорость, ещё какие-то напутствия дал.

Часа за три добрались до Аталанки, той, новостройной, в которой мальчик Валя Распутин прожил лет двенадцать до своего поступления в университет.

Произнесли подобающие событию речи, открывая музей-квартиру – маленький, старенький домик на два хозяина по улице Школьной, 24.

А улица, к слову, во всём посёлке, кажется, одна, если не считать заезды от реки и выезды к тайге; честно скажу, не разобрался. Приметно: много брошенных домов, всюду, не знаю, запустение не запустение, но село малоухоженное, безлюдное, сиротливое. Может быть, летом как-то весёльше картина.

Через стенку живёт двоюродная сестра Валентина Распутина, к сожалению, не расслышал её имени, – она теперь и смотрительница музея-квартиры. Не очень-то разговорчивая, беспрестанно хлопочет по хозяйству, кур кормит, двор метёт; маленькие ребятишки её играются у ворот, старшие – в трудах. Как ютится семья на своей половинке – непонятно.

Спрашиваю:

– Как вам живётся здесь?

– Да ничё, – отвечает со стеснительной улыбкой.

– Свет есть?

– Да вон, механизма трещит. На несколько часов включают.

– Не так уж и далеко Братская ГЭС – почему же механизма?

– А чёрт их знает, – отмахнула метлой.

Кто же они – их? Почему до Аталанки и многих других сёл по Ангаре не дотянули свет? Почему нет как нет сюда дорог? А то, что означено на карте дорогой, – не дорога вовсе, а направление. Почему пассажирский катер или теплоход редкие гости здесь?

– Молодёжь-то задерживается?

– Чё имя тут делать? Загибаться? Ну нет: пущай хоть они поживут, как люди. Не надо имя нашей лямки проклятой.

Потом в школе, красивой, кирпичной, построенной по хлопотам Валентина Григорьевича, посмотрели концерт. Пели под баян местные учителя:

…А река бежит, зовёт куда-то,

Плывут сибирские девчата

Навстречу утренней заре

По Ангаре,

По Ангаре…

Ещё, ещё пели. Пели хорошие, прекрасные советские наши песни, пели самозабвенно, голосисто, что там! – пели так, что поневоле подумаешь: не жизнь у них тут – песня разливанная.

За столом произносили тосты, пили самогонку (водке, которой перетравилась тьма народу, здешние крепко-накрепко не доверяют), ели большими ложками холодную, сочную чернику – любимую ягоду Валентина Григорьевича.

Мы, гости, тихохонько между собой говорили:

– Да как же они здесь живут?

– Не живут – выживают.

А они, местные учительницы, – во всех своих здравицах:

– Мы верим – заживём ещё!

– Мы верим…

– Мы верим!..

– Осенями на «Сияние России» давайте-ка приезжайте к нам. Примем, сколь ни нагрянет вас. Да и летом приезжайте. Когда хотите приезжайте – любим гостей. У нас тут всегда хорошо! Приволье, одно слово! Да и сами мы сияем в любое время года! – смеются, румяные, насмешливые, запевающие тут и там.

– Эх, где наша не пропадала!

– Ничё: живы будем – не помрём, глядишь.

– А что, и точно: сияем, девки!

* * *

Мы верим… мы сияем… – эти слова долго звенели во мне на обратном пути. Было и радостно, и грустно одновременно: побывал, увидел, прикоснулся, но и – растерялся, не принял, поник, ужаснулся даже.

Мы верим… мы сияем… – и посейчас звучит во мне, подчас вперемешку По Ангаре, по Ангаре… И эти простые русские женщины, можно, наверное, сказать такое бойкое, музыкалистое слово – бабы (уважаемое, кстати, Распутиным), чувствую я, словно бы говорили и пели за всю Россию и даже за не могущего уже произнести слова вживе Валентина Григорьевича.

И ещё раз, самому себе и близким или кому-нибудь при случае, как-нибудь ненавязчиво и тихо хочется напомнить:

– Надо уцепиться и не даваться.

Но сердце, однако, уже знает – и уцепились, и не дадимся. И праздникам непереводно бывать на наших улицах, как бы ни жилось нам. А душам – верить и сиять.

И снова, снова слышишь внутри себя – один голос:

Жизнь коротка, и чем меньше мы будем вместе, тем больше упустим счастья.

И – другой:

Уцепиться и не даваться.

И не могу сдержаться – говорю:

– Сияй, Россия! Сияй, родная!

* * *

Да, забыл сказать. Точнее, так: я думал, нужно ли? Наверное, всё же нужно. Когда мы ехали на родину Валентина Распутина из Иркутска и были на пути к Балаганску, а это где-то на полдороге от Кутулика, родины Вампилова, до Усть-Уды, неожиданно в небе увидели два креста – инверсионные следы четырёх военных самолётов. Кресты шли, будто вырастали, от земли, от самого её окоёма. Удивительно: я ни разу не видел, чтобы след от реактивного самолёта поднимался тотчас от земли. Может быть, кто-нибудь видел нечто подобное? Пересечные полосы начинались как бы из ниоткуда и обрывались как бы в никуда. То есть следы образовывали именно кресты. Правильные, выверенные кресты. Нас в салоне автомобиля сидело четверо, и если бы видел только кто-нибудь один, наверное, можно было бы сказать ему: мол, привиделось тебе, братишка. Нет, не привиделось никому из нас.

Кресты надвигались друг на друга и вскоре слились, но не в крест единый – в облако расплывчатое и горбистое. И оно, казалось, образовало распутье очень широких, теряющихся в небесной синеве дорог.

Думайте что хотите. А мне хочется думать о том, что с небес на всех нас, молчаливых и речистых, счастливых и не очень, всяких по-разному и разных по-всякому, на всю нашу землю, ухоженную и разорённую, родную нам и чужую, смотрели души Валентина Распутина и Александра Вампилова.

И снова, и снова, – как молитву:

– Сияй, Россия!

(2017, 2019)

Сноски

1

В 2018 году С.Г. Левченко решением правления Союза писателей России было присвоено почётное общественное звание «Литературный губернатор России».

Content

Александр Донских
Яблоневый сад

Мама Белла

1

2

3

4

Широка страна моя родная…

Яблоневый сад

Довольно!

Как реки сливаются в море

Аполлоныч

Голоса из прошлого

Удачи вам, идущие впереди нас!

Что пожнём?

В сердце всегда найдётся место для любви

Двадцать минут с ангелом

Молитвы Валентина Распутина (к 70-летию писателя)

Бедовый крепкий орешек

Я уверен – ты знал Аввакума

Складень

Таёжный хлеб поэзии и прозы Александра Никифорова

Улыбка мастера жива

Скифотворения о скифотворении

Свет дневной есть слово книжное

Дорога судьбы Карлоса Баляна

Не надо бы забывать: Иосиф Уткин – наш поэт

Оказывается, у меня есть отечество!

Германия – Россия: пусть говорят поэты!

Антон, мы у тебя в гостях!

Оберечь первоцветы

Чудеса без конца

Я – исторический ученик

Родовая земля

Беседа с писателем, эссеистом, критиком Эдуардом Анашкиным

Это мой мир, и это моё время

Беседа с руководителем Международного клуба православных литераторов «Омилия» Светланой Коппел-Ковтун

Я люблю тебя, жизнь…

Беседа с губернатором Иркутской области С.Г. Левченко

Сияй, Россия!

Сноски