Сергей Данилович Кузнечихин

Где наша не пропадала

Из жизни Петухова Алексея Лукича

Роман

Александр Пушкин оставил нам Савельича, а Сергей Кузнечихин – Лукича. Таково обретающее нарицательную силу отчество бывалого русского человека Алексея Петухова – главного героя кузнечихинской книги, от лица которого и ведёт повествование автор. Савельич – верный слуга юного барина Гринёва. А Лукич?.. А Лукич – верный слуга народа. Потому что, во-первых, все его рассказы объединяют Россию географически – от плеча до плеча, во-вторых, даже в лукавстве своём (оттого – и Лукич) докапывается до самого донышка нашей жизни, и не понять, где больше вымысла – в правде или правды – в вымысле? Лукич – это современный сказитель, наговоривший «Энциклопедию русской провинции» встреченному им на пути Данилычу сиречь Сергею Кузнечихину.

Юрий Беликов

Часть первая. Самодельные игры

Корень

Если начинать, то начинать с начала.

Я понимаю, что любой род держится на женщинах, но о наших женщинах рассказывать совсем нечего. И коней на скаку не останавливали, и в горящие избы не входили, – не потягивало их на такие мужицкие подвиги. Да и на женские – тоже. Бабка моя, говорят, красавицей была, в девках ее брандмайор сватал, специально из города приезжал, но и о ней ничего остросюжетного не вспоминают. Разве что тринадцать детишек на свет божий произвела, так по тем временам это неудивительно – жили при лучине, картошку навозом удобряли, грамоты не знали, телевизоров до часу ночи не смотрели.

Но детей, обратите внимание, именно тринадцать. Потому что дедушка был Петухов. Все, что касается заскоков, вывихов и разного рода приключений, мужчины нашего рода всегда брали на себя.

Почудили наши мужики. Ох уж победокурили. Не все, разумеется, но в каждом колене появлялся какой-нибудь герой, для которого пусть и наничку, но чтобы обязательно в отличку. Ходячие анекдоты. Про одного даже поэму написали. В честь него и папаня мой Лукой назван. Батя, сами знаете, мужик не промах, но до первого Луки ему не то чтобы далековато, просто сравнивать несерьезно – другие времена, разные масштабы. Вырождаемся понемногу. А что сделаешь, не мы одни. Мамонты вообще вымерли, и тигры уже наперечет.

Какая поэма, спрашиваете?

Веселая поэма. Был такой поэт – Иван Барков.

Не слышали, говорите.

Ну, вы даете! Его сам Ломоносов учил. Только к Ломоносову мой предок никаким боком, ни с какой стороны. Врать не буду. Чужой славы нам не надо. Со своей бы управиться. Просто ученик великого ученого сиживал с моим предком за чарочкой. И не раз. Была у них такая общая слабость. Случалось, по суткам из-за стола не вставали. У одного было чего рассказать, а у другого талант имелся. И сочинил Барков поэму о подвигах Луки. Имя в поэме осталось настоящее, а фамилию он заменил – Мудищевым обозвал. Может, для конспирации, может, для лучшей рифмовки, может, ради озорства. Бабка наша, к примеру, считала, что Лука надоел поэту пьяным хвастовством, потому и заработал такую кличку. У деда своя версия была, он подозревал, что Баркова одолела мужицкая зависть. Уточнить теперь не у кого.

Кстати, и вокруг нашей фамилии полно тумана. Дед мой, батькин отец, уверял, что мы вовсе и не Петуховы, а Орловы – ни больше ни меньше. Не совсем из графьев, и фаворитам Екатерины не родня, но мало ли на Руси птичьих фамилий: Орловы, Соколовы, Гусевы, Сорокины. Однако менять фамилию пришлось как раз из-за этих самых фаворитов.

Веселые вести не лежат на месте. Узнал Алексей Григорьевич Орлов о великих донжуанских подвигах Луки и струхнул за положение своего беспутного братца. Дело понятное – дойдут слухи до государыни, а там гадай: как она к такой любопытной новости отнесется, что в ее царскую голову взбредет, в какую сторону извилина под короной выгнется? Пока гадаешь, половину растеряешь, а вторую – отберут. И решил Алексей Григорьевич избавиться от соперника. Подослал он проверенного человека, чтобы упоил тот Луку, а там мало ли что с бедолагой по пьяной лавочке может случиться: с крыши упадет или в речке утонет – какая разница. Человека подослали проверенного, да не слишком подготовленного. Сели они за стол, а Луку сам Барков перепить не мог, сели в обед, встали вечером. Увязался человек Луку провожать. В обнимочку идут, песнюка давят. Вышли на мост. Собутыльничка заносит, и все в одну сторону, все к перилам поближе. А перила низенькие, уронить через них – пару пустяков. И уронил бы. Да ловкости не хватило, в собственных ногах запутался, и сам вниз загремел.

А Лука так и не понял, с кем гулял, спасать кинулся и даже на берег вытащил, только откачать не сумели, слишком тяжело наглотался мужик.

Провалилась операция.

Не понравилось это Алексею Григорьевичу. Разъярился граф. Экий, мол, живучий, харя твоя подлая, брыкаться посмел. Разъярился и недолго думая послал к Луке женщину, чтобы соблазнила, а ночью впустила к сонному пару головорезов. Лучшую свою любовницу отправил, не пожадничал. Но горячая голова только на второй день умнеет. Разомлела графская любовница в объятиях Луки и все ему выболтала и про свое задание, и про человека, что через перила перекинулся.

Веселенькая информация, ничего не скажешь. Пришла очередь и Луке задуматься. Вроде и не робкого десятка мужик, но против лома нет приема: раз увернешься, другой – ускользнешь, а на третий и хребет переломать могут. И чтобы не искушать лишний раз судьбу, сбрил он свои пышные усы, уехал из Петербурга в Ярославль, а фамилию сменил на более скромную.

Был Орлов, стал Петухов.

Да хоть бы и Курицын. Дело не в фамилии. Волк вон каждый год линяет, а повадок не меняет.

Но это уже мои соображения. А что касается прапра (когда дедушкой его называю, как-то неловко становится), так вот Лука, я полагаю, кровушкой обливался от такой линьки. Если было все действительно так, как дед рассказывал.

Сам дед о потере фамилии горевал, и очень сильно. Но здесь уже другое. Ему позарез нужна была красивая вывеска. Потому что случалось бывать в таких домах и компаниях, где приличная фамилия заменяла и фрак, и бронежилет, и кошелек – на первое время, разумеется.

Дедушка мой был картежником. До одна тысяча девятьсот двадцать второго года – профессиональным. Потом, конечно, пришлось для маскировки на работу устраиваться, но основной доход все равно шел с игрищ.

Жили они в деревне, недалеко от Москвы, хотя, по тем скоростям, не так и близко. Бабка моя, красавица, с ребятишками мал-мала меньше кое-как поддерживала нехитрое хозяйство, а он, как настоящий артист, заявлялся туда только после гастролей. Прикатывал на тройке с бубенцами и полную коляску гостинцев вез. Удача, сами понимаете, подруга непостоянная, случалось, я полагаю, и пешочком, босыми пятками по холодной росе. Наверняка случалось, но об этом, кроме домашних, все быстро забывали. А запоминалось, когда под звон бубенцов, с подарками, когда из каждого кармана по сотенной торчит. Батя рассказывал, что сам видел, как вывалил дед из таратайки бабий плат полный керенок, так набитый, что концов еле на узел хватило. Да летучи шальные денежки: порхают, кружатся над домом, а редко какая ассигнация в родную семью осядет.

Частенько после хорошего фарта его сопровождала свита из веселых девиц. На двух извозчиках в деревню въезжали. Забывал мужик на радостях, что жена-красавица дома ждет. Надо же перед земляками пыль пустить. Заявится на родину с передвижным борделем и начинает демонстрировать широту натуры. Направо и налево одаривает. Ни для кого не жалеет: будь там староста или самый зачуханный мужичонка-бобыль – без разницы. Всем же хочется культурной ласки отведать. Бобылей даже самыми красивыми одаривал: для них в деревне вечный пост и разговеться негде, так пусть уж потешатся. Только допризывников не баловал, очень уж пекся о чистоте нравов подрастающего поколения. Мужики благодетеля по имени-отчеству величают, а для него это важнее денег и чинов.

Не всегда, конечно, гладко обходилось. Время было смутное, медицина отсталая, и попадались в его свите гостьи с «сюрпризами». Гуляют, веселятся, а дня через три иной подарочек возьми да и напомни о себе. И появляется у деревенского мужика «гусарский насморк». Хорошо, если дед к этому времени укатить успеет. Под горячую руку-то ох как опасно попадаться. Случалось, и поколачивали, когда денег на откуп не оставалось. Но в общем-то зла на него не держали.

Потом, когда твердая власть установилась, дед на первое время притих. На собрания начал ходить. Чуть даже в начальство не выбился. Старший сын его, дядька мой, полком в Красной Армии командовал. А он, стало быть, отец героя Гражданской войны. О предках своих Орловых уже не вспоминал.

Но надолго его не хватило. На одном из политзанятий сравнил он Петра Первого с пиковым валетом, а Фридриха Энгельса – с королем треф. Сравнил из подхалимских соображений – короли, мол, запросто бьют валетов. Но председателю комбеда, или тогда уже сельские советы были, короче, главному активисту такое сравнение показалось контрреволюционным. Деду сразу припомнили и непролетарское поведение, и эксплуатацию веселых девиц, которых в деревню привозил…

Обиделся дед, уехал в Москву, устроился там золотарем, а в свободное время пиратствовал в игорных притонах. Отруби волку хвост, он все равно овцой не станет.

К тому времени уже и нэпманы силу набрали, появились места, где шальные деньги можно оставить и, главное, было с кем играть и у кого выигрывать.

Снова началась красивая жизнь.

Но длилась недолго. Нарвался дед на мужичка, ободрал его как липку: «лимоны» уже из кармана в карман перекочевали, часы с золотой цепью сменили хозяина, пиджак на кон пошел… да остановился на полпути. Вынул мужичок из того пиджака серьезное удостоверение, а из заднего кармана брюк – небольшой такой пистолетик, почти игрушечный.

И загремел мой дедушка на три года. И посадили его как левого эсера. Кто такие левые эсеры и чем они отличаются от правых или, к примеру, от меньшевиков – он не знал. Знал только, что они связаны с политикой. Потому и не удивился приговору – он ведь не у какого-нибудь нэпмана часы с золотой цепью выиграл, а у сотрудника серьезных органов. Значит, дело политическое. Значит, он действительно самый что ни на есть левый эсер.

Но первый срок оттянул он без особых лишений. Ни на Беломорканал, ни на Соловки его не отправили. Сидел недалеко от дома в какой-то пересыльной тюрьме. Организовал там обувную артель. Надо было во что-то заключенных обувать, вот он и плел для них лапти. Подобрал себе подручных посноровистей и к концу срока стал, в некотором роде, главным модельером. Бригада гнала поток, а он – сувенирные экземпляры в экспортном исполнении для жен и подружек тюремного начальства.

Так что перевоспитать за три года его не успели. Вернулся он в Москву белокаменную и снова занялся любимым делом, а числился золотарем.

Кстати, вы знаете, кто такой золотарь?

Ювелир, говорите. Нет, ребята, чуточку поскромнее. Ассенизатор – увы, мои дорогие.

Ювелиром он был в другом деле, в любимом. Квалификация в кутузке не пропадает, и нужные адреса за три года не позабылись, правда, некоторые заведения успели по десять раз координаты сменить, но хороший волчий нюх за версту уловит дух. И снова зачастил он в дома, где собираются ловцы удачи. Однако осторожничал. Подозрительных людей старался не обыгрывать.

А когда в тридцать седьмом году его загребли по второму разу, и опять как левого эсера, дедушка очень удивился и потребовал разъяснений. Да некстати потребовал. Работы у следователя было невпроворот, и ликвидировать политическую безграмотность гражданина Петухова было некогда, поэтому отправили дедушку набираться ума-разума далеко-далеко за Уральский хребет, ровно на десять лет. И только в городе Тайшете, на таежной реке Бирюсе узнал он, что левые эсеры в карты не играют, а если и случается для времяпрепровождения, то всего лишь на щелбаны. Расстроился, конечно, что целых три года зря лапти плел, но, с другой стороны, руки у него оказались развязанными, – если левым эсером его окрестили по ошибке, значит, играть он может с кем угодно. И он играл. А с его талантом даже в лагере был и сытым, и одетым, и пьяным, и с табачком.

Но это еще не все.

Гора с горою не сходится, а дедушка встретил в лагере того самого сотрудника, который сделал его левым эсером и упек на три года. Не среди кумовей встретил, а на соседних нарах. Вот такие вот зигзаги. Боженька любит иногда пошутить. Сотрудник, конечно, не узнал его – мало ли таких перед глазами промелькнуло. А для деда он все равно, что крестный. Тут хоть наголо остригись, хоть бороду отращивай – не замаскируешься. И сели они играть. Пока мусолили картишки, слово за слово, дед выведал у бывшего сотрудника, что ходил он в притон вовсе не по заданию. Так что отвернись в тот день удача, проиграйся дед – и гулял бы спокойненько на свободушке. Но в том-то и дело, что проигрывать он не любил.

Обыграл крестного и во второй раз, и в третий обыграл. Да так обыграл, что фрукт этот расплачивался до конца срока.

Чем расплачивался, спрашиваете?

Не натурой. Дедушка в этих вещах был консерватором. Он в Бога верил. Выпивкой расплачивался, табаком, чаем и мелкими услугами: принеси, подай, портянки постирай. Лакея себе выиграл. И служил он дедушке до самого сорок седьмого года.

А в сорок седьмом дед снова вернулся в Москву. Улицы в столице, сами знаете, кривые, дня не пройдет, чтобы с кем-нибудь из земляков или родственников нос к носу не столкнуться. Так и дедушка зашел пивка выпить и оказался за одним столиком с дядькой моим по материнской линии. Пивом, конечно, не кончилось, особенно когда дед узнал, что у него очередной внук растет, в честь него Алексеем названный. Выпили за здоровье внука, потом за то, чтобы внук табак не курил, чтобы водку не пил, чтобы в карты не играл и так далее. От всех пороков вроде бы огородили. Пока такой огород строишь, и устать немудрено. Легли отдохнуть под кустиками. А время весеннее было, первые числа мая. Земля еще не прогрелась.

В три дня скрутило дедушку. Сибирские морозы перехитрил, а майское солнышко в западню заманило.

Такой вот корень.

Ботва тоже нежидкая выросла. Но ботва есть ботва.

Спрашиваете, за чье здоровье пили?

За мое. За чье же еще? Знал бы, что так получится, я бы не спешил на этот свет. Подождал бы до его возвращения. Авось бы и другим человеком вырос. Да как знать?

Точное время

А начались мои приключения еще до появления на свет. Тут и прапра, и дедушка, и папаня – все понемногу постарались. Наследства от Петуховых не остается, а от наследственности никуда не денешься. Чем богаты, как говорится…

Родился я в поезде, но это ничего не значит и к приключениям не имеет никакого отношения. Поезд – вполне нормальное место для рождения человека, которому суждено всю жизнь болтаться по различным вокзалам и гостиницам. Это еще не начало приключений. Вся закавыка в том, что меня вообще быть не должно. Судите сами: отец вернулся с фронта первого сентября сорок пятого, а тридцатого декабря сорок пятого года я уже родился. Теперь отнимите. Странная цифра получается, не так ли? Пусть и записали меня на первое января нового года – все равно не складывается и не вычитается. Правда, знал я одного химика, не из тех, что над пробирками колдуют, а из тех, что определенный отрезок жизни отдают на строительство химкомбинатов. Химик рассказывал, что родился четырехмесячным, и до получения паспорта его держали в банке со спиртом, потому он якобы и распохмелиться никак не может. Но химикам я никогда не верил и к спирту равнодушен – пиво предпочитаю. К тому же появился на белый свет, имея почти пять килограммов живого веса, это я сейчас поисхудал, а тогда пухленький был, щеки со спины проглядывались, и крикливый – все проводницы сбежались. Так что походил я больше на десятимесячного, заждавшегося свободы. Но каждый лишний месяц был против меня.

В такой арифметике без алгебры не разберешься.

И все-таки батя насчет моего происхождения не сомневался. Он знал, что появился я на свет благодаря жене майора Воскобойникова.

А история получилась такая.

Заняла батькина часть польский городишко. Вошли и остановились. Немцы, грешным делом, тоже умели воевать и отступали не так быстро, как нам хотелось бы. И вот заклинило. Время идет. Победа близка, а смерть еще ближе. Оттого и завелись шашни у командира батькиной части майора Воскобойникова с настоящей полячкой. Не выносил командир простоя. Да и полячка была с глазищами в пол-лица и волосами ниже колен. На войне – день за два, а военная любовь и того круче. Да тут еще месяц март. Майор свою подругу подарками заваливает. Солдатам тоже кое-что перепадает. И муштры никакой. Хороши деньки – ни длинны, ни коротки – только жаль, что их немного. Прошел слушок, будто наступление готовится. Майор для прощания с паненкой ящик шампанского раздобыл. Но тут уже заседания одно за другим пошли, майора туда-сюда теребят, вызвал он батьку моего и велел отвезти ящик по адресу. Сел батя в танк и погнал. У него эта игрушка с пушкой послушнее лошади была. Он на ней и за водой ездил, и вдовам пахать помогал, и по снабжению мотался. Снабженец на такой машине намного обаятельнее выглядит, ему и отказать не у каждого язык повернется. Дорога до командирской крали была знакомая. Едет, соображает, как погалантнее подарок преподнести. В переулке перед домом притормозил, ящик, перевязанный бантом, подвесил к стволу своей элегантной машины и подкатил так, чтобы подарок аккуратненько повис над подоконником – протягивай руки и бери… да помни блестящих русских офицеров и русских солдат-умельцев.

Жест изобразил, а оценить некому. Панночка моцион совершала. Посидел батя на крылечке, покурил – нет хозяйки. Что делать? Обратно везти? Но приказано было вручить, а военные приказы должны выполняться, иначе не победишь. Взял он тогда гвоздик, поковырялся в замке, и дверь открылась. Для хороших рук это пара пустяков. Занес шампанское в хоромы панские, огляделся – лепота. Только порядку маловато. В стенку огромные часы вмонтированы, амурами да венерами разукрашенные, а не тикают. Мастеровой человек мимо сломанного механизма редко пройдет, а если механизм ко всему еще и диковинный, ненашенский какой-нибудь, тогда к любопытству и бахвальство примешивается. А что греха таить, есть такая слабость у моих предков. И решил батя удивить командирскую зазнобу, повторить подвиг Левши и показать ей, что русский солдат не только стрелять умеет.

Голова у моего батьки шестьдесят первого размера, с такой, если даже на треть заполненной, можно в большие люди выйти, а у батьки значительно больше, чем на треть. Только образования серьезного не хватает. Времена сложные были, дедка наш… я уже рассказывал, дома не сидел, воспитанием не занимался и помощь от него нерегулярная, а семья большая, прокормиться трудно… Однако батя пять зим подряд бегал в волостную школу. Девять верст туда, девять – обратно. Учителей там было всего двое. Один вел русский язык, историю и географию, второй – арифметику и физику. Просветители были братьями и, плюс ко всему, близнецами. Оттого у батьки и знания получились немного путаными: Пифагор у него вместо Ганнибала с римлянами воевал, а Исаак Ньютон папуасов от проказы лечил. Только и поправить его в том захолустье некому было. Мать хвасталась, что охмурила самого грамотного парня, который не только читать-писать – велосипеды умел рисовать. А что? По тем временам велосипед был все равно что для нас космический корабль. После братьев-близнецов он еще на каких-то курсах поучился, и этого ему хватило, чтобы стать великим специалистом по тракторам и заодно первым парнем на селе. Благодаря стальным лошадкам он и в тридцать седьмом на свободе удержался, когда деда и дядьку, бывшего командира полка, посадили. Кочевал из одной МТС в другую, где ремонт, где посевная, где уборочная – специалист везде нужен. Дело сделал – и дальше, пока любознательные товарищи присмотреться не успели. Так и уцелел. Вышел из окружения с минимальными потерями. Один раз патефон в спешке оставили, потом сундук в дороге не укараулили. И сестра потеряла полтора года.

Каким образом, спрашиваете?

Самым нелепым. Она родилась в тридцать шестом. А в тридцать восьмом маманя по неграмотности растопила печку ее метриками. С перепугу чуть в слезах не утонула. И не мудрено – попадешь в милицию, а там за потерю документа возьмут да и припаяют лет пять, если не больше… Батя, конечно, храбрился, утешал как мог. Только много ли сможешь, если не сегодня, так завтра в казенном доме поджидают. Но все-таки придумал: переехали в соседнюю область, и он, еще до устройства на работу, прямо с вокзала, заявился в больницу, выпил с кем полагается и получил справку, что в дороге у него родилась дочь. Восемнадцати месяцев как не бывало. Сестрицу такая потеря пока не удручает, омолаживает, можно сказать, но ближе к пенсии – как знать, там своя арифметика и счет в другую сторону пойдет.

Но батя в той суматохе о ее пенсии не думал, он и до своей-то не надеялся дожить. Одного посадили, другого сослали, третий без вести пропал… И надежда только на стальную лошадку, у которой черепашья скорость, и на госпожу удачу.

Однако вернемся к часам, они, конечно, не велосипед и не трактор, но очень уж захотелось бате себя показать.

Открыл, значит, дверцу и прикидывает, как бы в механизм заглянуть: один шурупчик отверткой потрогал, другой – покрутил… и вдруг стена подалась.

Представляете?

Чуть нажал, и она поехала, как турникет на проходной, вокруг оси. Не вся стена, разумеется, а часы, вмонтированные в дверь. Повернулись, открыли проход, а дальше – ступеньки в тайник.

Завалилась суббота за пятницу.

Батя чуть было не сунулся туда, но вовремя унюхал запах табака, запах благородный, а майор Воскобойников, кроме махорки, ничего не признавал. Да и зачем ему в тайнике прятаться на завоеванной территории? Значит, кто-то чужой… Батя потянулся за автоматом да вспомнил, что в танке его оставил – неудобно же к даме с оружием.

Как быть?

На столе – патефон и ящик с шампанским. На полочке перед зеркалом – ножницы и одеколон.

Кстати, об одеколоне. Выпил батя на День танкиста. Нет – не одеколона. Наружные напитки он употреблял строго по назначению. Выпил нормальной русской водки. И захотелось ему ради праздника постричься. А парикмахерша сдобная, как французская булка. Пока простыней окручивала, нечаянно прижалась. Потом еще раз. При ее работе без этого не обойтись, особенно если выпуклые места в избытке. А много ли пьяному надо, чтобы воспылать? Облапил за талию – и на колени. Да просчитался – дамочка оказалась чьей-то верной супругой и с характером. На его невинную шутку своей шуткой ответила. Сначала постригла под пионерскую челку, а потом вместо одеколона обрызгала какой-то вонючей пакостью. И батя с детской прической и странным ароматом отправился в гости. Хорошо еще не домой. Маманя бы растолковала ему, с чем едят французские булки. Друзья-однополчане выручили, остригли его под Котовского, а запах попробовали одеколоном перебить, но не получилось. С неделю «благоухал».

Но это уже после войны было. А там… тайник, в котором прячется неизвестный враг, а под рукой только ножницы.

И как, вы думаете, он выкрутился?

А вот как.

Поставил немецкую пластинку. Врубил музыку на всю громкость. А сам бутылку в руки – и к часам. Спрятался за ними и ждет. Ждал недолго. Немец услышал свою музыку и понял это как приглашение: все, мол, спокойно, прошу любить и жаловать. Он даже насвистывал, поднимаясь.

Ну а дальше, главное, не перестараться, рассчитать удар так, чтобы бутылку об голову не разбить и память из «языка» не вышибить.

Это у бати аккуратненько получилось.

Пленника связал, шампанское выпил.

Через неделю к ордену Красной Звезды представили. Батя, когда еще патефон заводил, понял, что там офицер прячется, – не будет же командирская краля с солдатней путаться, но чтобы в тайнике целый оберштурмбаннфюрер сидел, да еще с важными стратегическими документами, этого он не ожидал, это чистое везение.

Кстати, и майору Воскобойникову повезло – окажись немец по чину ниже, чем он, – суда офицерской чести не миновать, быстренько бы подрыв авторитета пришили. Но майор и без суда скис. Мало того, что шуточки свои всегдашние позабыл, он и материться перестал. Все чего-то думает, думает. А чего думать? Ордену завидовать не должен – свои в три ряда. Из-за крали расстраиваться – тоже не в его натуре. Но что-то с мужиком случилось. Смотреть больно. Того и гляди под пулю подвернется. Посоветовались солдаты, которые из старичков – жалко терять боевого товарища в конце войны – и велели бате переговорить с майором, снять камень с его души.

Майор словно ждал его. Без всяческих прелюдий налил две кружки до краев и говорит: «Езжай, Лука, в командировку в город Сыктывкар, живет там у меня жена законная, и есть подозрение, что не очень она скучает обо мне, езжай и разведай, у тебя нюх на этих тыловых оберштурмбаннфюреров».

Но время-то военное, просто так не проедешь, поэтому выписали батьке командировку на Урал, не помню точно, в какой город, а по дороге он должен был заглянуть куда следует.

У жены майора Воскобойникова в городе Сыктывкаре никакого оберштурмбаннфюрера батя не застал, и тайника у нее в квартире не было. Да и не шибко-то он искал, не с его характером шпионить за чужими женами. Тем более что благодаря этой прекрасной женщине выкроилась ночка домой заскочить. Рискованно, конечно, было, могли и за дезертира принять. Поэтому затемно пришел и до рассвета вышел. Как будто и не было его.

Оттого и принялись соседи и кумушки считать да пересчитывать мои месяцы. Для мужиков аргументы найти нетрудно, а завистливой бабе рта не заткнешь. Мать, бедняжка, на улицу выйти боялась. Сидит и ревет целыми днями. Тут уже и батька испугался, как бы от такой нервной перегрузки дурачок не родился. С маленьким приветом, для нас, Петуховых, вроде как норма, но чтобы совсем дурак – это уже излишки, перебор называется. И плюнул он тогда на всю сплетенную свору одним плевком, погрузил свой табор в вагон и айда в стольный город Москву.

Самую малость не доехали, всего триста километров. И во всем я виноват, потерпел бы немножко – и родился столичным жителем. Куда там – свободушки захотелось. Видать, и вправду маманькино нервное напряжение сказалось на моих умственных способностях…

Пришлось выходить на первой же станции. Еще по дороге в больницу увидел батя, как трактор на буксире полуторку тащит, и понял, что работа для него найдется. На торфоразработке без трактора не обойтись, а трактору без механика… и подавно.

Здесь и завязли.

А вскорости облигация выиграла, так что у меня с самого что ни на есть начала – из одной крайности в другую.

Близкие родственники

Играть с государством в азартные игры на деньги – занятие рискованное. Дед мой считал, что карты намного надежнее облигаций. Но деду проще, шулер – человек свободный, а советский человек должен быть сознательным. У него выбора нет. Он обязан покупать облигации. И, представляете, одна выиграла. Маманя с батей на радостях даже к имени моему примеряться начали. Жалели, что мальчик родился, была бы девочка, тогда бы обязательно назвали Облигация. Но какую-то память о выигрыше оставить хотелось. И они купили радиолу. Возвращаются с базара, а возле самого дома встречают парторга, да еще и с пустыми ведрами. Маманя у меня суеверная, ей что поп, что парторг – все равно примета дурная. Бросила она отца с радиолой и сломя голову к люльке. А я уже выпал из нее. Лежу на полу и молчу, вот вам и везучий мальчик. Со мной ничего не случилось, а мать чуть от перепугу не умерла. Мне бы извиниться за неудачную шутку, но в полтора месяца говорить еще не умел.

С юмором между нами, Петуховыми, некоторые сложности – не всегда понимаем друг друга. Я уже намекал, что не всю мою родню по кочкам несет, основная колонна катит по наезженной дороге. Тетка моя учительницей в Питере работает, и дети у нее все учителя, даже дочери в галстуках ходят. А мои братаны – оба подполковники: старший – летчик, средний – подводник. Но закавыка не в чинах… просто те Петуховы, которые воображают себя нормальными, не то чтобы не любят других Петуховых, любят, наверное, однако считают, что мы их якобы позорим, поэтому стараются держаться подальше. Учителя и подполковники – народ солидный и от этой самой солидности немного неуклюжий. Потому и неловкости иногда случаются.

Батя мой приехал в Москву к младшему брату. Подарков огородных полную сумку приволок. Пришел в дом, а квартира на запоре. Скучно стало. И в сортир захотелось. Не бежать же в скверик – понимает, что в столице находится, неудобно родню позорить. Достал из кармана гвоздик. Поковырялся в замке. А вы же знаете, что в механике он кое-что петрит. Пять минут, и вход свободен. Забросил папаня вещички – и пулей на горшок. Даже дверь за собой не запер. И в ту же самую дверь чуть ли не следом за ним врывается наряд милиции. Старуха соседская увидела, как он к замку примерялся, и позвонила, а милиция, на удивление, не задержалась.

– Руки в гору! Сдать оружие! Кто такой?

Батя объясняет – к братану, мол, приехал, из провинции, фронтовик бывший… А милиция у нас недоверчивая, особенно к честным людям. Заковали в кандалы, дуло под лопатку – и повели. Шаг вправо, шаг влево – повторение мать учения. Выходят на улицу и нос к носу с братаном. Батя ему – выручай, мол, Андрюха! А тот видит конвой с пистолетами, морду тяпкой и – мимо своего дома, чтобы со следа сбить. Милиция тоже не глухая – извините, мол, товарищ, не сможете ли опознать задержанного гражданина?

– Не могу, – говорит.

А батя от такой наглости аж заикаться начал, наверное, и лицо перекосило до неузнаваемости. Стоит, бормочет:

– Ты что, Андрюха, родного братана не узнаешь?

– Первый раз вижу, – говорит и перед милицией извиняется.

А милиция – перед ним.

Доставили батю в участок. Допрашивают, но, кроме признанья в грабеже, ничего слышать не хотят. Байками про двоюродных слесарей московских кузнецов они якобы уже сыты.

А дядька поблуждал по закоулкам, убедился, что «хвоста» не прицепили, и домой пришел. Увидел подарки деревенские. Соседей расспросил. Узнал, что к чему и при каких обстоятельствах случилось недоразумение. Совесть заныла. Ночь промучился, а наутро отправился выручать – не признал, дескать, извините еще раз, а напоследок с порога в третий раз извинился.

На батю, разумеется, извинений не хватило. С бати – бутылку, за то что выручил. Заступил, а магарыч слупил.

Думаете, перепугался? Нет. Осторожность проявил. Дело-то в сорок девятом было. Тогда многих гребли. Подумал, что в органах вспомнили непролетарского деда или какие другие грешки обнаружили – мало ли во что может влипнуть братец Лука… Короче, семь раз отмерь – один раз не зарежут.

Я, конечно, с батькой себя не равняю, но и мои братцы-подполковники порою шарахаются от меня. И началось это с самого детства.

Когда я родился, у старшего, который летчик, уже с девчонками шуры-муры налаживались. Свидания – одно за другим, а тут я, словно камень на шее. Даже хуже, чем камень. Камень молчит, а у меня голосище, как у пожарной машины, вдобавок и кран у этой машины держит не очень надежно, не сказать, что подтекает, но открывается без предупреждения. Сам я таких подробностей не помню, но братья утверждают, что именно так, и даже хуже.

Провинился братец, наказали его няньканьем, а у него свидание – пришлось идти со мной на руках.

И в его пору, и в мою все поселковые влюбленные встречались на линии – чем не бульвар: елочки в два ряда, сухая дорожка для прогулок и романтический ветер от пролетающих поездов. Какие там страсти кипели, как-нибудь после расскажу. Стоит, значит, братец и ждет свою принцессу. А я возьми да и надуй в пеленки. Не одеколоном, разумеется. Но без всякого злого умысла – откуда ему взяться в нежном возрасте – просто несчастный случай. Да как объяснишь, если в запасе единственное слово «УХО», я его на седьмом месяце освоил. Оправдаться не смог, и братан оценил мою неловкость как врожденную вредность. За добро – добром, а за вредность – вредностью. Зашел он в лес, засунул меня под елочку и скорее назад, к месту встречи. Пока бегал, подружка нарисовалась. Взялись за ручки и пошли. Маршрут у всех одинаковый: от казармы до моста, а если погода сухая, за мостом можно в березнячок свернуть. Да не ухмыляйтесь вы, им же всего по шестнадцать лет было, чистые, романтические прогулки. Весной за мостом подснежники росли, летом грибы попадались. Неважнецкие грибки, но им, на мое несчастье, повезло – набрели на выводок белых. Одну семью срезали – вторую охота найти. После второй – третью, в азарте все забываешь. Часа три бродили. Потом нанизали добычу на прутья и, счастливые, повернули к дому. Забирать меня при подружке он постеснялся, проводил ее и потом уже побежал в лес.

Прибегает, а меня под елкой нету.

Пропал мальчик. Цыгане украли. Братан чуть ли не плачет. Да какое там чуть ли! Скулил, наверное, как соблазненная и покинутая. Это он потом уже рассказывал, как вернулся домой, спрятал за пазуху трофейный кортик, подаренный отцу майором Воскобойниковым, и направился в табор, чтобы отбить похищенного младенца или умереть. Задним зрением все мы красавцы, до табора он, кстати, не добрался. Батя перехватил. Пришлось объясняться, выкладывать, куда подевалось чудо в пеленках. А братан потому и рвался к цыганам и жизнью рисковать был готов, лишь бы избежать этого разговора.

Выволочка ему потом была, а для начала они помчались в лес, чтобы еще раз поискать, а то ведь молодые елочки, как цыплята, одну от другой не сразу отличишь.

Никакие цыгане меня не украли. А жаль. Глядишь бы, и распевал сейчас: «Мне, цыгану, по карману „Волгу“ быструю купить…» Нашли меня под одной из елочек. Спал, как суслик. А что бы не поспать на свежем воздухе под птичье пение? Самый здоровый сон.

Не украли меня цыгане из-под елки и украсть не могли, потому что цыгане в лес не ходят, делать им там нечего. Волки тоже не тронули, не водятся они в том лесу. Зато водятся муравьи-ссыкунцы, и в больших количествах. Думаете, они человечину не едят? Едят. Еще как едят – и пропитую, и прокуренную, а уж от молоденькой – тем более не откажутся. Но я их перехитрил. Запах детских пеленок действует на муравьев как надвигающийся ливень. Он их по муравейникам разгоняет. Крохотный был, а уже учился выживать.

От цыган и волков спрятался, муравьев распугал – можно бы и расслабиться. Да в Библии вроде сказано, что покой нам только снится. Второй-то братец тоже в подполковники метил. Когда ему было одиннадцать, мне – четыре, и поэтому он считал меня круглым идиотом. Выйти со мной на люди для него страшнее пытки было. Особенно его раздражала моя красная рубаха, которую мать из собственной кофты сшила. А мне она, наоборот, нравилась. Откуда четырехлетнему пацану знать, что в женской кофте ходить неприлично? И брат мне тоже нравился, таскался за ним как хвост.

Забежал он как-то к дружку, а меня у калитки оставил. Сижу, скучаю. И вдруг вижу – гуси меня окружают, здоровенные, с меня ростом, шеи вытянули и шипят. Я хотел было за калитку прошмыгнуть, да опоздал – путь отрезали, не гуси, а группа захвата из войск особого назначения. Я в крик, да разве их гогот перекричишь?! Налетели, сбили на землю и на лежачего накинулись. Сначала я еще отбивался, одному ногой под клюв заехал – сразу шипеть перестал. Был бы в ботинках – лежать бы гусаку в нокауте, но ботинки по будням трепать не полагалось. Одного утихомирил, другие наступают, как те вятские – ребята хватские, полезут драться – семеро одного не боятся. И гуси такой же породы. Пришлось уходить в глухую защиту – голову руками обхватил и носом – в траву, чтобы глаза не выклевали. Но, обратите внимание, голову уже тогда берег, полагал, что это самое ценное во мне, – заблуждения ранней молодости. Когда братан спасать меня выскочил, я уже без сознания лежал. Чуть припоздай, и насмерть заклевали бы.

Братану за это побоище от батьки крепко перепало, а мне – от братана. Ну а гуси, они даже из воды сухими выходят, на то они и гуси.

Но я незлопамятный. В то же самое лето едва не погиб, спасая гусенка. Сидел на мостике, а по дороге стадо коров с пастбища возвращалось. Шло себе, да и ладно, они каждый вечер так шли, ничего интересного. Вдруг вижу, гусенок у них между копыт мечется. Пушистенький такой, малюсенький… наступят – и в лепешку. Ну, я и кинулся спасать. Так ведь он с перепугу не дается. Бегал, бегал за ним между коровьих ног и, видимо, поднадоел крупному рогатому скоту. Одна хвостом по затылку заехала, вроде как предупредила, чтобы не вертелся где не положено. Я не послушался. Тогда уже другая, которая построже, подцепила под зад и выбросила с дороги. Повезло, что на комолую нарвался. Но прелести полета и жесткость падения запомнились надолго. Кстати, летел я с куском хлеба в руке, было такое лакомство – корка черного хлеба с подсолнечным маслом и крупной солью. Так вот, когда я очнулся, сразу же начал горбушку эту искать, но не нашел, и тогда уже крик поднял. В очередной раз чуть Богу душу не отдал, но уже без братской помощи. Сам наскреб, а удача выскребла.

Потом, опять же без посторонней помощи, падал с дерева, падал с крыши и падал с лестницы.

Потом чуть не сгорел на рыбалке: придвинулся во сне к тлеющему костру и заполыхал.

Собаки меня раз пять кусали, и одна вроде немножко бешеная была – чувствую, иногда меня как не в ту степь заносит.

Из ружья в меня три раза стреляли.

Бензином травился.

В машине угорал.

С мотоциклом под откос падал.

И так далее. Короче, весь набор аварий и несчастных случаев. Не знаю, как цел остался.

Единственное, чего не случалось, – ни разу не тонул. Видимо, и впрямь – кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Но на всякий случай надо сплюнуть через левое плечо и постучать по деревяшке, то бишь по собственной, забубенной.

Дальние родственники

Я, пожалуй, обманул вас, когда заявлял, что у Петуховых сплошные крайности – или разгильдяй, или подполковник – и ужиться они не могут. Есть исключение – и тот и другой ужились в старшем брате моего отца. Обе крайности в одном человеке. Полком в Гражданскую войну командовал, а из кого в большие начальники вырос? – из самого отъявленного Петухова. Дед не прочувствовал, а пьяный поп не докумекал, какого сына Лукой обозвать, а какого – Михаилом. Ни к учебе, ни к ремеслу, не говоря уже о грязной работе, у дяди Миши тяги не просвечивало уже с детства. Зато драться был горазд. Чуть затронь, раскраснеется, как рак, вцепится в обидчика – два здоровых мужика оттащить не могут. Никому спуску не давал. Недели без драки не выдерживал. А едва усишки пробиваться начали, девки голову забили. Отправят непутевого косить, значит, – в кустах с какой-нибудь кралечкой спрячется. Отправят копнить – под первой же, самой крохотной, копешкой пристроится. Девки ради него последний стыд теряли. Отсюда и с парнями отношения не самые теплые. То в одной деревне подкараулят, то в другой. Иной раз еле до дома доползал, но день-два отлежится, и опять выбитая дурь скапливается, опять на подвиги тянет. И случилось темное приключение с приказчиковой дочкой – или с обеими – по-разному рассказывали. Приказчик мужскую родню собрал, и устроили охоту, но пока ловили – сват приказчика с проломленной головой оказался. Суд – плох, а самосуд – еще хуже. Большие тучи над домом повисли. Парню деваться некуда, чтобы родню в свои беды не впутывать, пришлось в неполные восемнадцать бежать в город. Обиженные грозились разыскать и притащить в деревню для ответа, но тут стряслась революция, не до него стало. Наши думали, что пропадет сорванец. Если уж в деревне с пути сбился, то в городе совсем заплутает. А он ничего, выдурился. Бывшие подружки за упокой грешной души его свечки уже поставили и замуж повыходили, а он в конце Гражданской возьми и заявись в деревню… и не каким-нибудь условно освобожденным, а командиром полка с маузером на боку и саквояжем подарков в руке. Погулял неделю, свел с ума молодую учительшу и отбыл на Юг для прохождения дальнейшей службы по ликвидации недобитых банд. А оттуда в Туркестан – драться с басмачами. Легенды о его подвигах, одна страшнее другой, кружили по деревне и постоянно пополнялись. И Махно он чуть ли не изловил, и у Будённого на спор броневик выиграл, и со сбитого аэроплана в речку спрыгнул, и Ленина от второго покушения спас – все это якобы рассказывал он в своих письмах к учительше. Влюбленная женщина не жалела красноречия на своего героя. Народ с удовольствием слушал и разносил славу по округе. Только наши, Петуховы, не очень верили в ее байки, они-то знали: расписываться Михаил научился, а писать, мягко говоря, не очень. Хотя в геройстве ему никто не отказывал, ну и, конечно, в том, что касается женских юбок. Короче, вернулся дядька из похода женатым человеком и отцом трех наследников славы. Двое из них в одном месяце родились, а третий на полгода моложе.

Говорите, что такого не может быть?

У Петуховых все возможно.

Те, что постарше, родились на Украине. Клима, названного в честь Ворошилова, подарила законная жена… второго, Яшку, принесла цыганка-певица. Принесла, в смысле родила, а не подбросила папаше. Ну а третий – от узбечки. Иваном назвали. Одним словом – интернационал. «Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой идти готов…»

Дед наш, как только после первого срока освободился, отыскал свою гордость, сына – красного командира, надеясь поскорее устроиться в новой жизненной ситуации. А тот и слушать не захотел ни о каких делах, пока старик не полюбуется на внуков. С женщинами дядя Миша вел себя, может, и легкомысленно, а детей любил во всю широту своей необузданной натуры. Поэтому и цыганку, и узбечку устраивал жить всегда поблизости от законной семьи и каждое лето всех троих пацанов отправлял в один лагерь – пионерский, разумеется, – для развития и укрепления братских чувств. Правда, законный посматривал на побочных немного свысока, но родитель всегда наказывал его за гонор. Деду, кстати, больше других понравился цыганенок.

Потом деда арестовали во второй раз, а через полмесяца забрали и дядьку. Сыну пришлось отвечать за отца, или отцу – за сына, или каждому за себя? – дело темное, может, стуканул какой-нибудь урод, что красный командир подает пример многоженства – и загремел красавчик. Может, простая случайность, кабы знал да ведал, загодя пообедал. Только рассчитываться за случайность пришлось сполна. Невинный дедушка освободился через десять лет, а невинный дядя Миша так и пропал.

Случилось это, разумеется, в тридцать седьмом.

Клим к тому времени уже в комсомольцах ходил. Дурную весть, как неприличный запах, утаить невозможно. Учуяли в школе, и сразу же комсомольское собрание.

Как? Почему? Откуда?

Настроились было исключать, а Клим, опережая бдительных товарищей на два хода, заявляет, что в родственных отношениях с гражданином Петуховым не состоит, и фамилия у него теперь не какая-нибудь, а Чумаченко – и даже пролетарское происхождение фамилии разъяснил, напомнил тем, кто не знает историю, что чумаками называли украинских крестьян, занимавшихся извозом. Вовремя сообразил перевести стрелку на материнскую линию. Короче, умыл ретивых и остудил горячих. Погасил волну и затаился, а перед войной без лишних осложнений поступил в институт.

Яшку с Иваном из комсомола никто не выгонял, потому как в родственниках врага народа не значились. Яшку, собственно, и выгонять было неоткуда, отряд передовой молодежи забраковал его за плохую успеваемость еще до ареста дяди Миши.

Законную супругу по допросам таскают, а цыганка с узбечкой как были в тени, так и остались. Женщины, даже подружки, тайно враждуют, а о соперницах и говорить неудобно. Мужское братство другим законам подчиняется. Попал один в беду, значит, остальным отсиживаться неприлично. Пришли Иван с Яшкой пострадавшего брата утешить, а тот им прямо на пороге повторил сказанное на собрании и дверь захлопнул. Яшка стучаться начал, потом грозить через дверь. Иван еле оттащил его, уговорил не поднимать скандал на людях, чтобы жизнь матерям не усложнить. Но настырный цыганенок все-таки подловил Клима на улице и «зажег» братцу по «фонарю» под каждым глазом за отречение от героического отца.

Потом началась война. Всех троих под одну гребенку – в пехоту. Но парни толковые, немного пообтерлись, и каждый по своим способностям определился. Клим немецкий знал и выбился в переводчики. Иван к снабженцам пристроился. А Яшку взяли в разведку. Петуховская кровь, перемешанная с цыганской, – для такого «ерша» лучшего применения на войне не придумаешь. Служил и смекалисто, и ловко, и удачливо, однако звезд на погоны не заработал. Зато на грудь – во всю ширину.

В ширину, говорю, а не в ширинку. Ухом надо слушать, а не брюхом.

Короче, осенью сорок третьего Яшку представили к звезде Героя. Но получить не успел. Обмывал награду с друзьями и по пьянке угнал машину у командира дивизии, а тому, по закону подлости, приспичило куда-то ехать. Дело повернули так, будто из-за несчастной машины сорвалась важная операция, – нашли стрелочника. И заступиться никто не посмел, и награды не помогли, цыганское счастье долгим не бывает. Трибунал, приговор к высшей мере, сразу же замененной на штрафбат. Пока в разведке рисковал – ни ранения, ни контузии, а там в первом же бою… Наповал. Батя мой уверен, что его какой-нибудь придурок из заградительного отряда застрелил.

А Иван, между прочим, вернулся с войны тоже при «иконостасе». Награды, правда, не ахти какие звонкие, но ведь не разведчик же, а самый обыкновенный снабженец. Не каждому на таком фронте отличиться дано. А он смог.

Дело в том, что кроме всяческого фуража и боеприпасов приловчился он поставлять на передовую веселых девиц для среднего комсостава.

Где он их находил, спрашиваете?

Да везде. Там, где есть земля и воздух, всюду произрастают и веселые женщины. Главное – разглядеть и уговорить. А уговаривать он умел, ласковый был, даже без выпивки в душу влезал.

Комсостав его, разумеется, ценил, только народец там неблагодарный, привыкший подарки как должное принимать. Но однажды Иван осчастливил кралей зачуханного писарчука, лысенького и с родимым пятном в полщеки. Не ради корысти, просто пожалел бедолагу. А жалость – не жадность – этот ключ самые тяжелые засовы на самых неожиданных воротах открывает. И писарчук, когда в очередной раз переписывал наградной список, внес в него Ивана. Сначала на медальку. Начальство не вчитываясь, подмахнуло. Через некоторое время операция повторилась. Потом еще…

После войны менять свою армейскую специальность Ивану не захотелось. Работы в России много, но хорошей всегда не хватает, особенно в Москве. Пришлось трясти наградами, полученными за ратные подвиги. Яшку награды погубили, а Ивана выручили – взяли его начальником снабжения в солидный трест. Самым молодым начальником стал. Был бы с дипломом, взлетел бы и выше. Но с грамотешкой не ладилось, не лезли науки в его хитроумную голову.

Клим – другое дело, тот после войны добил свой институт и прямым ходом – в научно-исследовательский, диссертацию писать. Да нелегкое, видать, это занятие. Три года писал и столько же переписывал. Неизвестно, когда бы эти писания закончились, если бы не встретил случайно незаконнорожденного брата, которого перед войной на порог не пустил. Кто старое помянет, сами знаете что бывает, тот в камбалу превращается. Врагов народа к тому времени тоже простили и тоже призывали старое не поминать. Что было, того не вернуть. Горячий Яшка наверняка бы довел старый разговор до точки, а Иван – мужик обходительный. Выпили по такому случаю. Клим рассказал о своих бедах, а Иван – о победах. У него к тому времени и впрямь была настоящая «Победа» стального цвета: купил списанную после аварии, а потом сделал ее новой. Выслушал Иван жалобы невезучего брата и попросил познакомить с его учеными начальниками. И закрутилось дело. И расклинилось там, где раньше клинило. Умел Иван разговаривать со средним комсоставом, знал, с какой стороны подойти, а военный или ученый, для него разницы никакой.

По возрасту они мне в отцы годятся, а вообще-то приходятся двоюродными братьями. Каких только ветвей ни растет на петуховском родословном древе. Я с ними не знаком, редко в Москве бываю, а батя знал их еще пацанами, правда, Клим ему уже тогда не нравился, слишком капризничал, а к Ивану и после войны заезжал, с тем попроще, хоть и полы в коврах, и горка, полная хрусталя. Иван даже к нам обещал наведаться, да так и не собрался. И с какой, собственно, стати гнать легковую машину из Москвы в поселок, где на дорогах грязища по колено?

Как ни крути, а столичные родственники, они всегда – дальние.

Первые ошибки

Первый раз – в первый класс. Тогда еще без цветов приводили, потому что черемуха в лесах давно отцвела, а в огородах сажали только съедобные растения. Георгины в палисадниках появились года через три. Но образование было всеобщим и обязательным. Не сказать, что я сопротивлялся этому, но большим желанием отправиться в школу не горел. Вроде и любознательным рос, но дурной характер уводил мое любопытство почему-то всегда мимо школьных и прочих программ обучения. А в школу не хотелось просто из чувства товарищества. Дружок мой, Юрка, родился седьмого ноября. Двух месяцев не хватило. Он до тысячи умел считать. Отец ходил к директору школы, упрашивал принять, и все равно не взяли. Уперлись в букву закона.

Пришлось идти без друга. Первый день еле отсидел. Скукотища. Представляете, целые сорок пять минут на одном месте: ни встать, ни пробежаться, сиди и слушай всякую чепуху. Не по мне такое времяпрепровождение. Во второй день уроки еще длиннее показались. А в школу идти как раз мимо Юркиного дома. И я на третий день возьми да и сверни к нему. Не скажу, что заранее придумал, как-то само собой получилось. Родители ушли на работу. Он спокойненько досыпает. Бужу. Глаза вытаращил, не поймет, то ли утро, то ли вечер. Сначала испугался, потом обрадовался.

Сели играть в подкидного дурака. Способности к картам у меня наследственные, в семь лет я уже взрослых обыгрывал. Сидим возле окошка и поглядываем, когда соседка моя, учительница, курочек домашних кормить побежит. Как только Александра Васильевна мимо окна промелькнула, я портфель в руки и домой. Мать ни о чем не догадывается. Уставшему от занятий лишнюю ложку сахара в кашу кладет. Ей кто-то сказал, что сахар учебе помогает. А кашу не только масло не портит.

На другой день снова к Юрке. Опять карты мусолим. Играем на щелбаны. У него на лбу шишка намечается, а у меня средний палец от битья заболел. Поднаскучило занятие. Хочется разнообразия. Но на улицу нельзя, заметить могут – поймают, в школу отведут. Я вспомнил про наш стог, он за дорогой стоял, рядом с огородами. Хороший стожок, особенный. Поселок-то на болоте строили, вода рядом, поэтому сено ставили на помостах. Вкапывали столбы, застилали жердями и хворостом, а на них вершили стог. Батя постарался приподнять или, наоборот, поленился глубокие ямы под столбы рыть, и у нас между землею и настилом, не только лежа спрятаться, но и сидеть было можно. Я это место еще летом облюбовал, мы с Юркой частенько там играли. Вот и решили навестить любимое логово, а заодно и огурцов посолить. Добра этого дома и у него и у меня полные бочки стояли, но интересно же самим попробовать.

Утром я исправно прошагал пятьдесят метров по направлению к школе, потом перебежал дорогу и крадучись, как разведчик в тылу врага, добрался до стога. Спрятался и жду. Юрки нет. Слышу, ворона на стогу каркнула. Чего прилетела, чего разоралась? Мне уже начинает казаться, что друга в плен взяли и допрашивают. Знаю, что не выдаст, но на душе все равно тревожно. Наконец-то появился. Проспал, как всегда. Но глиняную баклажку для засолки принес, не подвел. Где брать огурцы, головы не ломали. Чужой огород рядом. Днем, когда все на работе, боятся некого, заходи и собирай. Но идти – это слишком просто. Настоящие разведчики должны передвигаться только ползком. Ползать по мокрой траве не очень приятно. Геометриям нас еще не учили, но то, что кратчайшее расстояние между точками – прямая, мы уже знали. Однако еще не догадывались, что даже зверь не охотится рядом со своим логовом. Подползли к ближайшему огороду, раздвинули плетень и залегли в борозде между грядками. О том, что огурцы в сентябре уже отходят, мы даже не подумали. Кое-как насобирали корявых кособоких уродцев и очень обрадовались, когда попался здоровенный желтый огурец. И про укроп не забыли, с понятием действовали, даже корешок хрена выковыряли. С хреном долго возились, я палец поранил, но не сдался. Если уж взялись солить, значит, надо все делать по-взрослому.

Потом, когда вернулся домой в перепачканной рубахе, маманя рассердилась, допытываться стала, чем нас в школе заставляют заниматься. Но я же сообразительный, быстренько придумал отговорку. Сказал, что на пришкольном участке кролик убежал под сарайку, и я ползал добывать его оттуда. Выкрутился, да еще и героем себя выставил.

Огурцы посолили по всем правилам, очень хотелось сразу же попробовать, но вытерпели, понимали, что сразу нельзя, для засолки время требуется. Решили перенести пир на следующий день. Ждать, конечно, тяжело, но к тому времени я уже знал поговорку, что быстро только кошки рожают, да и то слепых.

Долго ждать не пришлось. Вечером к нам заявилась хозяйка огорода с милиционером – дядей Васей Кирпичевым.

Кто собрал урожай, пострадавшая выяснила и без милиции. Сама следствие провела. Тропа, которую мы животами и локтями пробили, подсказала, где воровское логово, а хозяина стога она и без милиции знала. Дядя Вася потребовался, чтобы предъявить иск.

Сколько стоит полтора килограмма корявых огурцов? Ну, плети поломали, так опять же через неделю сама бы их выдрала. Стоят, разбираются. У тетки голос повышенный. Батя вынужден сдерживать себя. Тетка наседает – дядя Вася ей поддакивает. Батя возражает – дядя Вася соглашается с ним. Маманя не вмешивается, молчит. Когда спор начал вязнуть и затихать, пострадавшая выложила главный козырь. Им оказался тот желтый переросший боров, непригодный для еды, на который мы по глупости позарились и оставили огородницу без семенного фонда. Кончилось тем, что батя взял с подоконника два семенных огурца, а дядя Вася ввернул, что рассаду для них аж из московского питомника привезли.

Пострадавшая смирилась. Отец пошел провожать представителя власти, а маманя стала разбираться со мной. Ремня у нее не было, но мокрое полотенце по мне погуляло, и очень изрядно. Попутно выяснилось, что и в школе три дня не был.

Исправлять меня поручили среднему брату. Он уже в седьмом классе учился. Ему приказано было сопровождать неслуха в школу, сдавать под надзор учительницы и проверять до последнего урока – не сбежал ли.

Братишка, надо сказать, тоже оболтусом рос и не очень-то радовался родительским поручениям: и грядки поливать, и уроки делать – все из-под палки. А тут, на удивление, расцвел и возгордился. Идем утром по улице, он меня за шкирку держит, как собачонку, которая в любой момент удрать норовит. А если дружки рядом появляются, он еще и приговаривает: «Я тебе покажу, как уроки прогуливать. Ишь ты, герой, учиться ему не хочется. Да я из тебя отличника сделаю».

До класса доведет, обязательно дождется учительницу, передаст прогульщика и обязательно откозыряет по-военному. Если учительница задерживается, ему приходится на свой урок опаздывать, но ждет. После четвертого урока тоже прибегает, и обязательно не один. Все должны видеть, какой серьезный парень растет. Подполковниками не становятся, ими рождаются.

За неделю такой опеки я полностью исправился. Мне даже нравиться стало в школу ходить, и на уроках почти не скучал. Мать с отцом про мои прогулы успели забыть, а брат все опекает и опекает. Я, грешным делом, попросил отца, чтобы освободил его от этой обязанности. Батя даже удивился его послушности. Поблагодарил братишку за службу и велел отдыхать в свое удовольствие. А он все равно не отступился, до самых октябрьских праздников, до конца первой четверти водил.

Кончилось тем, что я две пятерки заработал, а его в седьмом классе на второй год оставили.

Но тем не менее выдурился парень, в подводники попал, до подполковника дослужился, точнее, до капитана второго ранга. И Юрка, дружок мой, который в подкидного дурака играть не умел, каким-то секретным конструктором в Дубне работает. Но я им не завидую. Кому как, а нам эдак.

Происхождение асфальта

Теперь что в поселке не жить, теперь здесь, как в Париже. А раньше и дома были пониже, и асфальт пожиже. Ну, дома, скажем, дело вкуса. Один, чудак, за землю цепляется, боится на лишнюю ступеньку подняться, а другой и сотню готов отмахать, лишь бы его половицы оказались выше чужого потолка. О вкусах, как говорится, не спорят. Да и редко кто выбирает жилье по вкусу – берем там, где дают. С домами разобрались, а с асфальтом – еще проще. Вряд ли среди нормальных людей найдется любитель ходить по уши в грязи. А дороги в поселке были… вам и в кошмарах такие не снились.

Стоило осенним дождям выполнить свой план, и все бессапожные попадали под домашний арест. Меня самого братан на закорках в школу носил.

Так школа-то в центре поселка стояла. А что на окраинах творилось! Как вспомню – так вздрогну.

И самой грязной была теперешняя Космическая улица, бывшая Техническая. Это позднее на ней домов понастроили, а раньше там одна пекарня стояла. Пекарня по одну сторону Технической, а хлебный магазин – по другую, через квартал.

Фургон с хлебом таскал мерин Кучумка, гибрид першерона и владимирского тяжеловоза. В поселке в те времена еще конюшня функционировала. Всеми делами на ней заправлял бобыль дядя Федя. Маленький такой мужичонка, но силищи невероятной. Два мешка овса мог за раз унести. Подойдет к телеге, подхватит мешок под мышку, повернется, подхватит другой – под вторую – и попер. А лошадей любил больше, чем себя. Редкий раз его без животины увидишь. Мне кажется, он и жил-то на конюшне, в пристройке. Мы его стариком считали, а ему еще и сорока не стукнуло.

Вроде и забитый мужичок был, но наотрез отказался гробить Кучумку на распущенной дороге. Пусть, мол, начальник на собственной тройке хлебушек возит – сам в корню, а две ляжки в пристяжке. Начальник побушевал, да так ни с чем и отступился. Вынес решение торговать хлебом прямо в пекарне.

Как вы думаете – кто всех медленней ползет?

Черепаха, говорите? Ошибаетесь, дорогие. Очередь. Сколько времени выстоял я в очередях! Если подсчитать, то по месяцу в год верняком выйдет. Они мне до сих пор снятся. Хорошо еще, если с веселым дружком на пару окажешься. А если один. Тоска. Это взрослый – пока планы строит, пока в памяти копается – глядишь, и у прилавка оказался. А пацан? Ему же вспоминать не о чем. Ему играть хочется. А тут на месте топтаться заставляют. Хорошо – час-полтора, а зачастую и дольше. Тогда же не штучным торговали, а на развес. Теперешние пацаны и не представляют, что такое довесок с хрустящей корочкой…

А завершалась эта каторга форсированием Технической улицы. Редкий раз не завязнешь. Иногда вроде и проскакиваешь. Вроде и грязюка не злая, не тянет с тебя сапоги, так нет же, словно тебя черт подзуживает. Начинаешь понарошку буксовать, дразнить ее, как собачонку. А когда спохватишься – уже поздно. Торчишь, как пенек, посреди дороги. И кажется, что выползет сейчас трактор из-за поворота, сровняет тебя с колеей, и никто не узнает, где могилка твоя. Вроде и при папке с мамкой растешь, а чувствуешь себя самой распоследней сиротиной. В те годы много песен про них ходило. Жалко себя становится. Начинаешь хныкать. Сначала себе под нос, потом входишь во вкус и врубаешь сирену на полную громкость. На другом конце поселка слышно. Только непонятно, то ли пацан на дороге завяз, то ли боровка легчат. Прибегает какой-нибудь дядя, вытаскивает тебя, садит босого на перила мостика, и ты ждешь, поджав ноги, и смотришь, как он вытаскивает твои сапоги.

Так вот и жили.

Но однажды застряла на Технической улице директорская жена. Серафимой Николаевной звали, как сейчас помню, представительная женщина была, пудов семь тянула, не меньше. Что делать жене директора на пекарне – я не знаю. Какая нужда гнала, какие заботы? Может быть, искала тесто, может – чью-нибудь невесту. Что теперь гадать? В общем, застряла.

Первым ее увидел Ванька-крапивник. Такой пройдоха был, везде успевал. Прибегает ко мне и говорит: «Дашь красной резины на рогатку – чудо покажу».

Знал, что я целую калошу у батьки выпросил. Пришлось отрезать. По соседству еще кое-какие пацаны обитали, так он у кого крючки рыболовные выманил, у кого – на велосипеде покататься. Торгуется, а сам торопит, пугает, что чудо увести могут.

Прибегаем – никто не увел.

Стоит Серафима Николаевна посреди дороги и молчит. Величественно стоит, как статуя, только полы бостонового пальто поддерживает, чтобы не испачкались. Фельдшер, Филипп Григорьевич, мимо шел. Раскланялся с ней, спросил – не беспокоит ли давление. Серафима Николаевна только улыбается в ответ. Филипп Григорьевич дальше потопал. А мы хихикаем. Невдомек дуракам, что неудобно ей на помощь звать. Не хухры-мухры все-таки, не какая-нибудь Дунька из вербованных. Нам смешно, а ей не до смеха. Даже губы побелели. Так накусала их, что вся краска сошла. И время такое выбралось, что взрослых никого на улице не было. А у нас, если бы и хватило ума помочь, так силенок не хватило бы. Я же говорил, что в ней не меньше семи пудов было, если не больше.

Стоит благородная женщина в грязи, бледнеет от позора, а дурачкам смешно.

Тут-то и появился Федя-бобыль. Глянул на этот пейзаж, да как цыкнет на нас, а сам не раздумывая – на дорогу. Пробрался к ней, присел и пропал под подолом. Сгинул, словно его и не было. А дальше как в кино. Серафима Николаевна всплеснула ручками, сказала: «Ах!» и поплыла, аки по суху, едва касаясь носками хляби Технической улицы. Ни дать ни взять – бегущая по волнам. Выплыли они на мостик. Феди, бедняги, почти не видно. А она ножками по воздуху переступает, ручками балансирует, все хочет показать, что сама идет. А когда твердь под ногами почувствовала, вся зарделась, губку закусила и вперед – ни слова не говоря и не оглядываясь. А спаситель ее, потный и красный, как вареный рак, чесанул в другую сторону, тоже молчком и не оглядываясь.

Я уж не знаю, поведала Серафима Николаевна мужу о своем приключении или нет, только вскорости начали возить на Техническую улицу щебенку, потом пригнали каток и привезли асфальт. А уже после Технической взялись и за центральные.

В шестьдесят первом году, когда самой модной и знаменитой фразой стала: «Поехали!», заасфальтированную улицу переименовали в Космическую. А за месяц до этого умер дядя Федя. Его именем улицу, конечно, не назвали. А зря. Будь моя воля, я бы и сейчас ее переименовал. Старики его до сих пор вспоминают, правда, не по фамилии, а просто: Федя-конюх или Федя-бобыль.

Сладкие яблоки

Есть хороший флотский закон – подальше от начальства, поближе к камбузу. А мне все детские годы пришлось кантоваться в одном доме с учительницей. Разве это детство? Разве это жизнь, когда ты словно козявка под микроскопом на стеклышке выгибаешься. Дом двухквартирный, и все внимание на тебя. Двойной контроль. В школе не успел набедокурить, а бате уже доложено. На улице лишний шаг сделал – в учительскую волокут. Ладно, еще если за грехи, а чаще всего только благодаря подозрительности Александры Васильевны. Вечером из поджига выстрелил, а утром уже в директорский кабинет под конвоем физрука и пионервожатой. Кто-то из пацанов трубки на дрезине отпилил. А я при чем? Стащили медные, а у меня на поджиге – бронзовая с толстыми стенками. Но не предъявлять же своего безотказного красавца как вещественное доказательство. Им покажешь – и сам больше не увидишь. А в переломном возрасте нет ничего позорнее, чем оказаться разоруженным. Стою, как партизан на допросе: не знаю, не видел, не слышал… Вожатая что-то пискнула – я на нее ноль внимания, на физрука – тоже, разговариваю только с начальством, смотрю прямо в глаза. Рассеял подозрения. Выставили за дверь, велели подождать. Потом физрук выходит с ласковой улыбочкой, за плечи обнимает – и снова на ковер. Не мытьем, так катаньем. Ладно, мол, верим, что дрезину ты не трогал, но кто-то все-таки отпилил, и тебе не трудно узнать – кто. На вшивость испытывают. Где уж мне, говорю, с таким поручением справиться, здесь надо кого-нибудь из отличников привлечь или председателя совета отряда. Вожатая как взовьется: не позволю, мол, активистов позорить! Какой же, говорю, позор, если они ваше поручение выполнят. Это, наоборот, высокая честь. А она совсем озверела, слова подходящего подобрать не может, только глазами ест. Жрет, можно сказать, кусками отхватывает. Чувствую, сначала одно ухо вспухло от ее взгляда, потом другое. И физрук на всякий случай за локоток взял, нежненько так – едва слезы не выступили. Бог любит праведника, а судья – ябедника. До праведника мне далековато, но и директор не Бог. Короче – отпустил. Мужик он был, в общем-то, неплохой, жаль, в другой район перевели.

А вот соседку нашу Александру Васильевну, к сожалению, никуда не перевели. Накрепко приросла. Саженцы яблок в палисаднике посадила и урожая дождалась.

Дворы у нас заборчиком разделены, чтобы кур не перепутать, а палисадник общий: четыре грядки их, четыре – наши. Там эти яблоньки и росли. Одна антоновка, а вторая – не знаю, как называется, но яблоки – с хороший кулак, и красные такие. Идет шпана по дороге, а они сами в глаза лезут, аппетит дразнят. Ну, как тут стерпишь? Какие нервы нужны!

Но я терпел.

Мне проще было в Новоселье за три километра сгонять, а то и в Добрыни, там в двух местах еще краснее висели. В те годы в Добрынях мальчишка вальтанутый жил. Лет до двенадцати бегал по деревне без порток, но в рубашке. Попросишь загар показать, он рубашку задерет, и белой спиной хвастается. Потом приехала какая-то тетка из Питера, забрала его с собой, вылечила у знахарки, и он к тридцати годам не то профессором стал, не то кандидатом.

Я в этих Добрынях тоже в интересную историю попал.

С мешками по чужим садам мы не лазили, совесть не позволяла. Яблоки за пазуху складывали или в шаровары, тогда еще не тянучки носили, а сатиновые, широченные, как флотские клеши.

Верхнюю резинку оттянул и бросай – много уместится. Убегать с полными штанинами яблок не совсем удобно, но когда лезешь в сад, надеешься, что убегать не придется. Работали чисто.

И в тот раз набил обе штанины яблоками, выполз аккуратненько, на велосипед – и до свидания. С километр от деревни отъехал. Бабы навстречу идут, из леса возвращаются. Поравнялись почти… и здесь, как на грех, резинка на порточине возьми да лопни. И посыпалась моя честная добыча бабам под ноги… Это мужики у нас тугодумы, а бабы махом сообразили, откуда в моих штанах яблоки появились. Что делать? Была бы дорога хорошая, на скорости бы проскочил, и привет. Была бы дорога… а там две колеи и обе не свои. Пылища, еле педали проворачиваешь. Ухватили за руль, а потом за волосное управление – и к земельному суду. Бить не стали, просто спустили шаровары, вытрясли остатки яблок, а взамен крапивы натолкали.

Между прочим, крапива очень помогает при геморрое, только откуда ему взяться в юные годы, да и лечили меня от другой болезни. Но народная медицина весьма пользительна.

И все равно – соседские яблочки меня не трогали. Я их тоже. Однако пользы от моей честности не было. Кто бы ни залез – виноватым считали меня. По железобетонной логике Александры Васильевны получалось: чем проще взять, тем сильнее хочется. О том, что бывает и наоборот, она, к сожалению, не догадывалась. Это уже вне школьной программы.

Кому-то яблочки, а кому-то шишки.

А шишки быстрее приедаются. Особенно напрасные. Извилины начинаешь напрягать. Помните, как Ньютону яблоко на темечко упало, и он сразу же эврику изобрел? Я в ту пору об эврике не знал, но когда из-за яблочек соседских кое-что прилетело, изобретательность быстренько проснулась.

Спрашиваете, что я сделал?

Воспользовался подсказкой.

Вышел под утро в наш общий огород и обобрал соседские яблоки. Но не сразу. Сначала я потоптался по своим грядкам, морковку подергал, три георгина сломал, а потом уже снял урожай с чужих яблонь. Бережно и тщательно. Неплохой урожай. И вместе с нашей морковкой отнес к поросенку в хлев. Сам принципиально не тронул, хотя тайнички у меня имелись, и очень надежные. Но не тот случай. Устроил хрюшке праздник и снова вернулся в огород, подошел к забору, раздвинул монтировкой пару штакетин, бросил яблоко возле лаза, а второе выкинул на тротуар. Оно, правда, в канаву скатилось, пришлось вылезать и подыскивать место, чтобы и видно было, и никто случайно ногой не поддел.

Единственное что упустил – забыл стереть отпечатки пальцев, но Александра Васильевна о них тоже не вспомнила.

А утром возле дыры в заборе встретилась она с моей маманей, поохали они, повздыхали, поругали поселковую шантрапу, да и разошлись с миром.

Все обвинения с меня были сняты.

Для полной победы справедливости не мешало бы заставить Александру Васильевну извиниться передо мной, но сам я не догадался, маленький был еще, а подсказать эту наглую идею было некому.

Коза и капуста

Я уже рассказывал, как дед о чистоте молодежи пекся, и батяня мой следом за ним вздумал нас оберегать. Все надеялся от дурной наследственности избавить. И получалось по его словам, что городских детей в магазинах покупают, а поселковых и деревенских – в капусте находят. Вроде складно. У Ваньки Голованова ни отца, ни огорода не было, потому, наверное, и поговаривали, что его в крапиве нашли. Только странное дело, Ваньку на улице Крапивником называли, а нас Капустниками никто не звал. Я возьми да и поинтересуйся у батьки – почему? Он глаза выпучил, затылок почесал, но так ничего и не придумал, а чтобы я лишнего не спрашивал, сунул мне в руки корзинку и отправил в лес крапиву щипать.

Крапивой кормили поросенка Борьку. В те годы многие держали свиней. Нам, пацанам, чуть ли не каждый день приходилось брать эту нежную травку. И ватагами ходили, и по одиночке – у кого какой характер. Но, кстати, о детишках – ни одного ребеночка в крапиве не нашли, а в какие только чащобы не забирались!

У меня до сих пор, только сала поем, сразу руки начинают чесаться, как от ожогов.

Борьки были каждый сезон новые, а коза Майка жила долго. Сначала мы держали корову. Февралькой звали. Но с сенокосом было тяжело. Косили по-партизански, на лесных полянах, подальше от глаз – земля-то вокруг колхозная. Частенько случалось, что засекут косарей, но не штрафуют, даже выговора не сделают, а потом, когда сухое сено уже в копешки сметано, – приезжают и увозят. И никому не пожалуешься. Устал батя от таких приключений, корову продали и завели козу – на нее все-таки легче наворовать.

И вот как-то в конце каникул подзывает меня батя и говорит: «Слушай, Леньчик, коза у нас разболелась, отведи-ка ты ее в деревню к дяде Грише, а он там с ветеринаром договорится».

Сам батя отвести не мог, с радикулитом маялся, а мне все равно делать нечего и, главное, идти надо было в Новоселье, в деревню, где самые лучшие яблоки. Три километра – дорога недлинная, но одному топать все-таки скучновато, и я заманил с собой Крапивника, вдвоем и за яблоками лазить сподручнее.

За лечение Майки батя велел передать двадцать пять рублей: старыми, разумеется, но это все равно больше, чем теперешние два пятьдесят. Идем мы с Ванькой и мечтаем: вот найти бы нам такую бумажку, сразу бы купили по пистолету-пугачу, гору пистонов, а на остальные обязательно халвы.

Мечтаем, фантазируем, и вдруг Майка наша как сиганет в сторону, да как припустится, да не куда-нибудь, а прямиком на конюшню Феди-бобыля. Вроде и больная, а носится как сумасшедшая, хорошо еще не в лес чесанула, попробуй там излови. Подбегаем к конюшне, а из ворот навстречу нам – Федя. Я же говорил, что он со своими лошадьми не расставался. Встал поперек пути, посмеивается: куда, мол, пострелята, намылились? А мы: как куда? Коза убежала. Нам не до смеха. А он знай похохатывает. Ничего, мол, страшного, успокоится, потом сама выйдет. Ну, если дядя Федя говорит, значит, так оно и есть, он любую животину, как себя, понимает. Я присел у тополя, жую травиночку, жду. А Ваньке, будто муравей под рубаху заполз, ерзает, не сидится ему. Шепнул, чтобы я без него не уходил, а сам побежал за конюшню. Зачем – не сказал. А возвратился с такой ехидной мордочкой. И снова на месте усидеть не может. К Феде-бобылю пристает – не пора ли на Майку посмотреть, может, успокоилась уже? Конюх сердится, пугает, что бельма на глазах вырастут, и от ворот не отходит.

Смотрю на них, чую, что оба хитрят, а спросить не решаюсь, боюсь, что Крапивник потом засмеет.

Однако дядя Федя не обманул. Майка вышла и спокойная, и послушная. И мне как-то спокойнее стало. Один Ванька дергается. Торопит меня. Только смотрю, что Майку он не в сторону деревни погоняет, а к магазину. Я снова ничего понять не могу. Тогда он возьми да и спроси: знаю ли я, чем коза заболела. А мне откуда знать. Заболела чем-нибудь, если к ветеринару отправили и двадцать пять рублей дали. А он: «Да не надо ей уже никакого ветеринара, ее Гоша вылечил».

А Гошей звали здоровущего черного козла, которого Федя-бобыль держал на конюшне, чтобы тот своим духом ласок и хорьков отпугивал. Они ведь не только мышей ловят и кур таскают, они лошадь до смерти могут защекотать. Смелые, ничего не боятся, кроме козлиного запаха. Говорили, что Гоша этот раньше в цирке работал. Но однажды не в духе был и наподдал под зад жене начальника милиции. Та его по брюху погладить хотела. А ему не понравилось. Начальнику милиции тоже не понравилось, что его законную супругу какой-то цирковой козел боднул. Казус-то при свидетелях получился. И пришлось Гошу увольнять, потому что милиционер грозился дело на дрессировщика завести. Тут Федя-бобыль и подвернулся, купил его за бутылку «сучка». На конюшне Гоша подобрел и никого не трогал, но кое-что от цирковой жизни в нем осталось. Сунет ему беломорину кто-нибудь из мужиков. А он – чмок, чмок – как заправский курильщик дым кольцами пускает. Если водкой угощали, еще смешнее исполнял – лизнет из чашки и сразу же: ме-е-е – закусить просит.

К нему-то наша Майка и чесанула. Ванька для того и убегал, чтобы подсмотреть. Тут он и растолковал мне про капусту и крапиву, и даже про аборты.

Получилось так, что двадцать пять рублей, предназначенные для ветеринара, мы сэкономили. Оттого и спешил Ванька к магазину. Да я и сам давно уже облизывался, глядя на пугач с пистонами.

Ох и настрелялись же мы в тот день. Зашли в лесок, привязали Майку на полянке с густой травой, а сами устроили игру в пограничников. Палили, не жалея пистонов, даже по две штуки заряжали, чтобы выстрелы гремели, как настоящие.

Хватило нам и на халву.

Возвратились домой поздно вечером. Батя спросил, почему так долго ходили. Я сказал, что по дороге в деревню Майка убегала четыре раза, а ее, сумасшедшую, и вдвоем не сразу поймаешь. Дурачком прикинулся.

«А когда назад вели, не бесилась?» – лениво так спросил, якобы без особого интереса.

Спокойная, говорю, прямо шелковая.

Маленький был, а хитрый, как по нотам разыграл. Батя после таких подробностей словно забыл про Майкину болезнь. А мне только этого и надо. Через неделю я уже и пугач свой прятать перестал.

Потом, уже в сентябре, когда уроки начались, заглянул к нам дядя Гриша. И зашел, видно, разговор о Майке, тут-то все и прояснилось.

Батя подзывает меня, берет за ухо и спрашивает: «Значит, убегала, говоришь, целых четыре раза?»

Пришлось выкладывать все начистоту и по порядку.

Я хнычу, батя хмурится, а дядя Гриша хватается руками за живот и от хохота чуть ли не плачет. Все бы ничего, да велся этот допрос во дворе, у нас там столик стоял, за ним они как раз и выпивали. А через забор от нас, я уже говорил про свое невезенье, жила учительница, Александра Васильевна. Она в это время белье вешала. Дядя Гриша возьми да и похвали меня: вот, мол, какой орел растет, даром что сопли под носом болтаются, а уже соображает, что к чему.

Александра Васильевна ничего не ответила.

Зато через два дня собралась в школе пионерская линейка, и при всем честном народе меня из звеньевых разжаловали в рядовые.

Поставили перед строем, подошла пионервожатая с опасной бритвой и отпорола с моего рукава накрепко пришитую маманей лычку. И ведь какую формулировочку подобрали – за издевательство над животными.

Сейчас я уже не помню – в четвертом классе я учился или в пятом, но до самого окончания школы я так в рядовых и проходил, ни на одну выборную должность меня после того судилища не выдвигали.

Охота на моржа

Кто-то из мудрецов, Пушкин вроде, а может, и Шопенгауэр, точно не помню, сказал, что слава – это яркая заплата на грязной одежде. Им, конечно, виднее, хотя одежда, если очень грязная, она и без яркой заплаты в глаза бросается. Забавнее, когда наоборот. Ходил вроде нормальный, аккуратненький человечек, а прилепили ему эту самую заплату, и понеслось… и одежда чистая вроде не к лицу, и портки через голову натягивает, и валенок вместо шляпы примеряет.

Медсестра в поселке жила. Приехала после училища. Два года уколы ставила, и никто внимания не обращал.

И вдруг по центральному радио идет объявление: «По заявке медицинского работника Веры Терликовой исполняется „Песенка Дженни“».

Слышали такую песенку?

Так-то вот! Она знала, что заказывать. Попросила бы – «Марина, Марина, Марина, приди на свиданье ко мне» – не больно бы разбежались, таких просителей и в городе полно. А в «Песенке Дженни» только название простенькое, даже вроде игривое, на иностранный манер, зато слова самые те: «Там, где кони по трупам шагают, где всю землю окрасила кровь – пусть тебе помогает, от пуль сберегает моя молодая любовь». И припев подходящий: «Если ранили друга, перевяжет подруга горячие раны его».

Как для медицинского работника такую песню не исполнить?

Не все, конечно, концерт слышали, в рабочий день случилось, но свидетелей хватило. Сам директор предприятия позвонил в амбулаторию и поздравил. Вечером в клуб пришла – сеанс на полчаса задержали. Володька-киномеханик вылез из будки и никак не мог пробиться к ней, чтобы расспросить, каким образом в передачу попала. Почтальонша потом рассказывала, что за неделю из поселка на радио восемьдесят четыре письма отправилось. И все, разумеется, с заявками. Да без толку. Там, видно, решили, что для нашего поселка достаточно Веры Терликовой. Ни одной песенки не спели. Хорошего понемногу. А водичка-то на Веркину мельницу – единственную уважили. Каждый вечер у общежития почетный караул под ее окнами. Здоровенные парни в амбулаторию толпой на уколы валят. Да припоздали чуток. Состав уже скорость набрал. Теперь уже догонять надо и на ходу прыгать, а для этого и смелость нужна, и ловкость. Нет бы раньше угадать, когда она два года подряд на танцах в углу скучала, а в будние дни готовилась поступать в институт и зубрила: уж замуж невтерпеж… А теперь новые правила и новые исключения. Разборчивая стала. За неполный месяц дюжину женихов перебрала.

И остановилась на инженере-конструкторе. Не сказать, что самого видного или самого ловкого выбрала, она дальше смотрела. Через год у жениха срок отработки заканчивался и собирался он уезжать в родной город Златоуст, а может, и в Лихославль, сейчас уже забыл, да какая разница – из нашего болота любая дыра с красивым названием столицей казалась. Конструктор поначалу сутулился от постоянного ожидания разговора с неудачниками. Дело понятное, могли встретить и проучить, а приезжего – сам Бог велел. Но все обошлось мирно. Радио все-таки, неизвестно, какие там порядки. Короче, успокоились. У конструктора уже и спина стала распрямляться, и в кино на последний сеанс не боялся ходить. Да и поселковая шпана в те годы незлопамятной была.

Беда подкралась совсем с другой стороны.

В поселок приехали снимать кино для телевидения. Человек пять прикатило, но особенно бросались в глаза двое: оператор с тоненькими усиками и в красном берете, весь из себя приблатненный, и девица с огромной рыжей гривой, разгуливающая по улицам без платка. Не торопитесь с выводами – оператор на Верочку Терликову не позарился, а рыжая на конструктора и подавно.

Вы, наверно, думаете, что они приехали снимать какого-нибудь ударника семилетки?

Начальство тоже так думало.

А они направились к Лехе-пожарнику.

Мужик этот каждый день в проруби купался. Кто бы подумал, что за такую дурь в телевизор можно попасть? На поселке к нему давно привыкли, а для городских оказалось в диковинку.

Узнали.

Раскудахтались.

Прикатили.

Пока они в доме приезжих размещались, председательница поселкового совета прилетела, Никодимова Прасковья Игнатьевна. В те годы она еще сама бегала, а не к себе вызывала, молодая была, да и гости не совсем обычные. Прибежала и с порога: «Как так… почему пожарника, а не маяка производства?»

В маяках по добыче торфа Вовка Соловьев числился, он и сейчас, как я слышал, из президиумов не вылезает – железный мужик, ведь знает, что всему поселку известно, на чем держится его слава и сколько народу на эту славу горбатится, все знает и хоть бы раз покраснел. Но приезжие на Соловья не клюнули. Их такими баснями давно закормили, до оскомины наелись. Тогда Никодимова побежала к пожарнику, чтобы успеть подготовить к съемкам, научить, о чем говорить – проинструктировать, а заодно и посмотреть, есть ли у него в чем к незнакомым людям выйти, а то он и на работу и в кино в одной и той же фуфайчонке, в пожарке выданной. Прасковья думала, что он пальто бережет, а у него такого излишества и вовсе не оказалось. Ему-то и начхать, а ответственному работнику опять суетись. Денег на покупку он, конечно, не дал. Тогда она побежала в магазин, выбрала дорогое пальто с каракулевым воротником, точно такое же, как у собственного мужа, а деньги велела высчитывать у пожарника из зарплаты в течение года. Потом ее личная портниха до утра подгоняла обнову к нестандартной фигуре неожиданного героя. Зато на съемку пожарник заявился, как заправский барин, в пальто, надетом на голое тело, и в заграничных плавках, которые люди с телевиденья привезли специально для него.

Съемку назначили на два часа. Срок сообщили только активистам под строгим секретом, но разве такое утаишь?

Никодимова пришла намного раньше операторов, чтобы порядок навести, и все равно опоздала. Народищу на водоеме собралось, аж лед потрескивал. И не только мы, пацанва любопытная, даже мужики из механических мастерских вывалили, прямо в спецовках, благо что мастерские рядом. На этом Прасковья их и подловила: «Почему в рабочее время на улице прохлаждаетесь?»

Достала блокнотик и давай прогульщиков переписывать. А куда против блокнотика? Пацанов, конечно, этим не запугаешь, зато силу можно применить. Ванька рядом с прорубью место забил, чуть ли не с утра мерз, а она его за ушко и на солнышко, остальные сами потеснились, чтобы возле проруби достойные люди встали, ну и Никодимова со своим благоверным в их числе. Мужичонка у Прасковьи щупленький, на голову ниже ее, зато в белом кашне и при шляпе. Другие активисты тоже принарядились. Дело понятное – к фотографу идут, и то самое лучшее надевают, а здесь вся область любоваться будет, а может, и вся страна. Расфуфырились, ну и ладно, но толкаться-то зачем. Я место для знати освободить не успел, а мужик Никодимовой торопит, пихается, я поскользнулся и бултых в прорубь, не с головой, слава богу, но валенки едва не утопил. Так я же и виноватым оказался. Обидно, стою, носом шмыгаю. Мужики на Никодимова, за грудки хватают – почто, мол, ребенка обижаешь, его трясут, ну и мне пинкаря, чтобы под ногами не вертелся, не мешал справедливость восстанавливать. У Никодимова свои понятия о справедливости, ему дядя Вася Кирпичев, милиционер наш, срочно понадобился. А тот недолго думая за кобуру схватился. До стрельбы, к нашему пацанскому сожалению, дело не дошло, зато крику было на все лады. Ум за разум у народа заехал. Один только Леха-пожарник не волнуется. Стоит на краю проруби в плавках канареечного цвета, пузо волосатое почесывает и милиционера успокаивает, пусть, мол, всем же сфотографироваться охота.

Пока готовились, пока прицеливались, кинокамера застыла, или еще какая авария с ней приключилась, я в этой области не секу. Они, видать, тоже не самые великие специалисты, а если не к рукам, то и варежки снимать бесполезно. Бедного Леху раз пять в прорубь гоняли. Другой бы и с первого раза околел, а нашему пожарнику хоть бы хны. Здоровенный мужик был. Двухпудовкой, как детским мячиком, играл. Ручищи что бревна.

Глянула Верка на новую знаменитость и поняла, что поспешила с выбором. Конструктору сразу отставку – и все свое очарование нацелила на пожарника. Не посмотрела, что и староват он для жениха, и с женой больше десяти лет прожил. Жена, как в народе женском говорится, не стена… Да и кто она такая – обыкновенная бабенка, разве пара для человека, которого по телевизору собираются показывать? Кого из поселковых баб рядом с таким героем поставить можно? Некого, одна Верка Терликова достойна.

И загулял пожарник с медсестрой.

В то же самое время случилась в поселке кража. Была при бане забегаловка, и кто-то ее обчистил. Бандиты выдрали замок вместе со шкворнем и унесли три ящика водки. Кроме алкоголя, грешным делом, там и взять было нечего. Ночь для налета выбрали метельную, следов никаких не осталось. Дядя Вася Кирпичев покрутился возле бани в поисках вещественных доказательств, под прилавок в забегаловке залез, однако ни оторванных пуговиц, ни записных книжек, ни подозрительных окурков не нашел. Выпил три кружки пива, потолковал с мужиками – на том и успокоился.

Налет списали на заезжих бандитов.

А в народе поговаривали, что напроказничал не кто иной, как Леха-пожарник. Во-первых, замок с мясом выдрать силенка нужна. Во-вторых, никаких подозрительных незнакомцев в те дни никто не видел. А в-третьих, баня стояла рядом с пожаркой, и тот водоем с прорубью, в которую Леха лазал, как раз между ними. Ну и самое главное – пришла одна тетка белье полоскать в солнечный денек, когда вода насквозь просвечивалась, глянула в прорубь, а на дне – бутылки закупоренные.

Спустить их туда нетрудно, каждый смог бы, а кто, кроме Лехи, достанет?

Уравнение с одним неизвестным.

Закалочка шла по всем правилам: сначала ледяная водичка, потом – огненная. О таких опытах научную статью можно писать. Но поселковый фельдшер Филипп Григорьевич Недбайло писать не любил, у него другими заботами голова была забита. И дядя Вася Кирпичев с прохладцей к писанине относился, стеснялся своей орфографии. А разговорчик по поселку свободно гулял, и трудно было его не услышать. Но Прасковья сделала вид. И дядя Вася Кирпичев увернулся. Не думаю, что со страху. Скорее всего, пожалели. Леха на поселке вроде балованного ребенка был. Редко какая гулянка без него обходилась. Он и драку всегда разведет, и помирит. Он и силушкой потешит – вытащат мужики четыре двухпудовки, свяжут канатом, а Леха выйдет и все это хозяйство зубами поднимет – и в цирк ехать нет нужды.

Короче, народ поговаривал, а власти помалкивали.

Все ждали передачу по телевизору, каждый надеялся себя увидеть, пусть даже с самого что ни есть краешку.

А влюбленным было не до сплетен. Они и трезвые, словно под хмельком. Живописная парочка организовалась. Он – квадратный, как канистра, и она – стройненькая, как рюмочка. Впечатляющий дуэт. Гуляют, милуются, но про передачу тоже не забывают, боятся, как бы не пропустить.

В то время на весь поселок три телевизора было: один, неработающий, у директора школы, второй у Никодимовой, а третий у Вовки Соловьева, на него все и надеялись.

Верка Терликова о свадьбе поговаривала. Да случилось происшествие. Возвращался пожарник с гулянки и уснул на дороге. Закаленному человеку все равно где спать, никакие простуды не страшны, и все бы ничего, если бы не мотоциклист. Какая уж нелегкая занесла его ночью на дорогу? Только прокатилась коляска по сонному лицу пожарника. Пока Леха в себя приходил, мотоциклиста и след простыл. Исчез, как не было. И передних зубов как не бывало. Представляете, такой гигантский организм – и вдруг без зубов. Он целого гусака за один присест уминал, а ему великий пост устроили.

На тридцать килограммов похудел!

Но Верка держалась мужественно. Да и нельзя ей по-другому. Сама же заказывала: «Если ранили друга, перевяжет подруга горячие раны его» – на том и прославилась. А слава – обязывает. Ну и любовь, конечно.

Медсестра готовила пожарнику питательные бульоны, а народец гадал, что за дьявол сидел на мотоцикле. На конструктора не грешили – не тот характер и на мотоцикле ездить не умеет. Перебрали мотоциклистов – может, у кого зуб на пожарника имелся – не нашли. У него вообще врагов не было. Все понимали, что виноват нелепый случай. Ни мести, ни умысла… Но кто-то все-таки наехал.

Пока гадали да рядили, не заметили, как Леха зубы вставил, и улыбаться начал.

А если пострадавший оттаял, то и другим дрожать бессмысленно.

Обошлось, и слава богу.

Вот тут-то мотоциклист и проболтался. Сказал по пьяной лавочке одному. Один – другому. Услышал пятый. А десятый уже и пожарнику шепнул.

И этот божий человек, который за всю жизнь пальцем никого не тронул, взял ружьецо, заявился к мотоциклисту и саданул в него глухариным зарядом из шестнадцатого калибра, а потом с повинной к дяде Васе Кирпичеву.

Мотоциклист выжил, половина заряда в мебель ушла, однако моржа нашего отправили поближе к Ледовитому океану.

Передачу про него так и не показали. Никодимова специально ездила узнавать, и ей сказали, что передача запрещена, и пленка уничтожена.

А Верочка Терликова осталась в гордом одиночестве. Привезла из города пластинку с песенкой Дженни и крутила целыми вечерами. Ни на танцы, ни в кино, только на работу, и то в черном платке, а потом и черное платье купила. Конструктор, от греха подальше, сбежал в свой Лихославль или Златоуст. Другие парни тоже не отваживались. Понять их, в общем-то, не трудно. Срок у пожарника хоть и приличный, но не бесконечный. Только пацаны бегали под окна слушать: «Там, где кони по трупам шагают, где всю землю окрасила кровь…» – военная песенка.

До хрипоты пластинку загнала. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не жена Лехи-пожарника. Пока Верочка на работе была, забралась через окно к ней в комнату и растоптала пластинку на мелкие кусочки, а патефон, между прочим, не тронула – женщины, даже потерявши голову, сохраняют уважение к дорогим вещам. Да и не виноват патефон, во всем виновата песня, песня и поплатилась.

После этого Верочка за неделю собралась, уехала и адреса никому не оставила.

Плакучие ивы

Песня у Высоцкого была, где здоровенные жлобы порубили все дубы на гробы, там еще леший поблизости промышлял и вопил своей лешачихе: «А коры по скольку кил приносил?» Я как раз и хочу спросить: что это за кора и для какой надобности лешачок таскал ее, надрывался издаля?

Для еды, говорите?

Нет, что вы, кое-какого пропитания и без коры хватало: рябчиков, зайчатинки, рыжичков, боровичков – да мало ли в лесу деликатесов. Правда, козы осиновую кору любят. Но я не знаю, держал ли леший козу, а если и держал, то зачем ей кору из лесу таскать, проще саму в лес выпустить, и грызла бы свеженькую, на выбор.

Речь совсем о другом.

Были времена, когда за ивовую кору платили деньги, а если точнее – копейки, но в конце пятидесятых и копейкам счет вели. Взрослые мужики этим промыслом почти не занимались, разве что в случаях, когда нищета не просто за горло брала, но и пальцы сжимать начинала. Зато у подрастающих, да ранних имелась хорошая возможность заработать первые деньги.

Работенка была непыльная – если понимать в самом прямом смысле – откуда в лесу пыли взяться? Но это единственный плюс, после которого тянется длиннющий ряд минусов. Ива – дерево болотное, а на болоте главный хозяин – комар, насекомое коллективное, дружное, между собою они не грызутся и всю злость для людей берегут. Кора с ивы сдирается легко, проще чем с березы или осины, но ведь и картошку нетрудно почистить, если уху с товарищем варить собрался, а если для пюре на полковой кухне – то-то и оно. Ободрал ствол, за второй принимаешься, а после сорок второго – сорок третий стоит. Он стоит, а тебе шевелиться надо. Потом все, что надрал – через кусты, по кочкарнику на дорогу вытащить, потом – до дома довезти. Серьезные пацаны искали себе участки поближе к узкоколейке. И сушить старались в лесу, чтобы легче вытаскивать было. Утром на мотовозе с рабочими – туда, вечером – обратно. Полноценный взрослый рабочий день. Без перекуров, потому что пока еще некурящие были. Поработает старательный парнишка пару недель на одном месте и остается после него внушительная делянка ободранных деревьев. Голенькие стоят. Белым-бело. Только на кончиках веток зелененькие листочки трепещут. Кажется, что ежатся от холода. Потом стволы сереют и не так бросаются в глаза, а поначалу жутковатая картинка. Плакучими ивы совсем по другой причине назвали, но когда натыкаешься на такую делянку и перед тобой возникает скопище, напоминающее толпу скелетов с растопыренными руками… Помните, в школе учили: «Плакала Саша, как лес вырубали…»? Так и там. Только не вырубленный, а еще на корню, вроде как живой, но изуродованный. Правда, когда рожа пылает от комариных укусов, разъеденных солью пота, даже в голову не приходит, что с живых деревьев кожу сдираешь. Все эти жалостливые мыслишки появляются почему-то на чужой делянке. В нее и заходить-то страшновато, кажется, обступят тебя эти скелеты, сплетутся ветвями в хоровод и не выпустят…

Чтобы заработать на часы, приходилось упираться около месяца. А если захочется велосипед, то в одиночку не управиться, вот если на пару с братом, да еще и папаня перед баней в выходные подключится, тогда и велосипед можно осилить.

Мы с Ванькой о часах еще не мечтали, маленькие были. Ему хотелось лобзик, чтобы красивые полочки выпиливать на продажу, а я спал и видел спиннинговую катушку. Таких предметов роскоши в поселковом магазине, разумеется, не водилось, но их можно было выписать через посылторг.

Недели на две нас хватило. Откуда силенке взяться в двенадцать лет, а упорством я и сейчас похвастаться не могу. На большое болото мы, конечно, не ездили, сшибали вокруг поселка, но все равно полтора-два километра в один конец приходилось отмеривать. В первый день надрали по здоровенной вязанке. Пока на опушку выбирались, выдохлись до самого донышка. Скреби, не скреби – бесполезно – сил нет. А до поселка еще топать и топать. И оставлять страшно – мало ли кого в лес понесет – поселок-то рядом. Да не совсем. Рядом для того, кто с бидончиком за малиной направился, а с корьем на горбу – не очень. Судили-рядили, спорили-вздорили, и все-таки жадность победила. Ванька остался караулить, я побежал за отцом. Хотелось, конечно, щегольнуть самостоятельностью, но Ванька разнылся, а у меня не хватило характера. Батя упорство оценил, но посоветовал оставлять корье в лесу на просушку. На другой день взяли с собой топорик, нарубили тех же ивовых жердей, оказалось, что срубленные и обдирать легче. Устроили вешала и все, что надрали за день, оставили сохнуть.

Ночью, правда, дождик прошелся, и все равно подвялилось. Рискнули еще на ночь оставить. Прихватили по тощенькому пучку для конспирации, чтобы враги видели, что мы выносим корье из лесу. Хитрющие ребятишки росли.

Пока драли, кое-чему научились. Корье с тонких веток сохнет быстро, но слишком усыхает. А если с толстого дерева, да еще и с комля и до самых корней – тогда намного увесистей. Это Ванька у больших пацанов подглядел, какое выгоднее драть, только для выгодного ручонки покрепче наших требовались. Но мы старались. И комаров покормили. Устроили им праздник. Детская-то кровушка, наверное, поприятнее будет, не прокуренная и злостью не пропитанная.

Надрали.

Перетаскали домой.

Оставалось сдать.

Принимал корье Аркаха Киселев. Жил он на станции, но не в путейских домах, а в деревне. Работал заготовителем. Ездил по всему околотку, скупал шкуры, сухие грибы, может, кто-то и ягоды сдавал, но наши, поселковые, возили клюкву в город – выгоднее, да и не любили его. Вроде бы и обходительный мужичок, голосок медленный, сладенький, всем улыбается, со всеми здоровается, а народу его приветливость почему-то в тягость. Все, разумеется, знали, что Аркаха, если не обвешает, так обязательно сортность занизит или обсчитает, но сторонились не только из-за этого, что-то другое отталкивало, не запах изо рта, скорее – душонка его дурно пахла, и люди это чувствовали. А что касается умения объегорить, тут ничего не скажешь, работа такая, но в ней он был виртуоз, ни совести, ни жалости не ведал. Кроличьи шкурки, например, требовал только с головой. А голову обдирать – сплошная мука, обязательно где-нибудь дрогнет рука. Прорежешь. А он только этого и ждет, сразу в третий сорт списывает. Взрослых вокруг пальца обводит, а с пацанами вообще не церемонится. У кротовых шкурок вроде и придраться не к чему, так принесешь тридцать, а он двадцать пять насчитает. Вроде все на глазах, а начнет перетасовывать, и пяток куда-то испарился. Ручки быстрые, глазки скользкие. А на корье для него вообще раздолье – гуляет, как Стенька Разин по Волге: то непросушку найдет, то грязь прилипшую, то замшелость слишком густую. И весы у него, конечно, дрессированные – сколько пожелает, столько и покажут.

Но это других пацанов облапошить легко, а мы-то с Ванькой хитрые. Идем возле огородов, видим, дядя Леша-пожарник грядки полет. У него в ту пору как раз любовь с медсестрой кипела и пенилась. Видно, решил перед законной женой оправдаться, горе ее облегчить. Но у него же руки, как бревна, и пальцы, как поленья. Для дерганья травинок такие конечности явно не приспособлены. И нагибаться, с его животом, удовольствие ниже среднего. Кряхтит старательно, а сорняки почти не убывают. Оно и понятно: кнута в оглобли не заложишь. Ванька толкает меня в бок и говорит, давай, мол, поможем ему по-тимуровски, а потом попросим, чтобы сходил с нами корье сдать.

С огородом меньше чем за час расквитались. Видели бы наши маманьки такую прыть, то-то бы удивились. А потом сделали бы соответствующие выводы. Но обошлось без лишних свидетелей.

Тачка с корьем была увязана еще вечером. Мы дружненько впряглись и потащили, самостоятельные огольцы. От дяди Леши требовалось только проводить нас до склада и постоять рядышком, пока Аркаха взвешивает. Но добрый мужик посмотрел, как мы упираемся, засмеялся и велел нам ложиться на корье, чтобы потом скопом на весы закинуть – все лишние килограммы, хоть и весу в двух тимуровцах не больше пуда. Но это он, конечно, недооценил, так не в обиду же. С шуточками да с таким помощником не заметили, как добрались. На чужом горбу дорога всегда короче.

Аркаха посмотрел на нас, посмотрел на пожарника. Заулыбался – шире некуда. Но дядя Леша не хуже других знал, почем эта вежливость. Он даже принаглел слегка форса ради. Вроде как по рассеянности руку на корье положил, пока приемщик гирьки на весы добавлял. Аркаха все видел, мимо него и мышь не проскочит, однако промолчал. Несподручно волку грызть медвежью холку.

Короче, сдали. Денег получили и на лобзик, и на спиннинговую катушку и даже на пряники осталось. Идем хохочем. Ванька на радости признался, что в каждый пучок по железному костылю подложил. Не знаю, правда, железяками нашпиговал или хвастается, как обычно. На такую мину и самому недолго нарваться. Аркаха частенько заставлял развязывать пучки и, если находил что-то лишнее, сразу становился серьезным и заявлял: «Ну что, милицию будем вызывать, или сами разберемся?» А какой нормальный пацан захочет связываться с милицией? И приемщик с прежней улыбочкой бросал оштрафованное корье мимо весов на свою кучу. Ванька чувствует, что я не очень-то верю его трескотне, и начинает упираться, рассказывать, как все предусмотрел, Аркаха, дескать, шерстит корье только у взрослых ребят, а маленьких просто обвешивает, потому что не догадывается, что и маленькие трутни горазды на плутни. Дядя Леша хвалит его, хитрована. Ванька героем себя чувствует, а герою – награда полагается. Сворачивает к магазину пряников купить. Рядом с магазином чайная. Туда пиво привезли. Мужики на крылечке курят. Пожарника увидели, к себе зовут, по кружечке пропустить. А у того денег с собой не было. Он к нам: «Выручай, мелюзга, с получки верну». У Ваньки карман глубокий, руку засунул, а вытащить не может. Понятное дело – очень хочется лобзиком поработать. Мне катушка тоже позарез нужна, чтобы щуку с руку выловить, но пока посылторг раскачается, реки замерзнут, в ноябре пришлют или в марте – разницы никакой. Получка у пожарника через две недели. А деньги у меня в нагрудном кармане рубашки, там рука не застрянет при всем желании.

Но до получки Леха-пожарник не доработал. Случилась эта дикая история со стрельбой, и его посадили. Тут уже грех о катушке вспоминать.

Пожарника увезли на Север, а через два года утонул и Аркаха Киселев. Дом у него стоял на берегу пруда. Не ахти какие хоромы при его-то деньгах. Поговаривали, что он давно в городе приценивается к жилью, да никак сторговаться не может. Или не хочет. С хлебного места сорваться нелегко. Встречал я таких людей. Сначала на год откладывают, потом – на другой, потом и так далее… пока гром какой-нибудь не грянет. Пруд возле дома старый, барский еще. За долгие годы какого только хлама в нем не скопилось, и деревья, что на берегу росли, в него падали. С бреднем туда не сунешься, поэтому карасей было много. У Аркахи в собственном, можно сказать, пруду все лето стояла морда. Пошел утром перед работой проверить. Потянул за проволоку, но морда зацепилась за корягу. Решил сплавать. Нырнул, а вынырнуть не смог.

Жена знала, что он на пруд собирался, но хватилась не сразу, думала, что, не заходя домой, на работу подался. Забеспокоилась только к вечеру. Место неглубокое было. Как он умудрился захлебнуться?

Когда его искали, заодно и морду вытащили. Карасей – больше ведра и все как на подбор.

От дурной славы и в могиле не укроешься. Сразу же появились шуточки. Одни говорили, что нырнул Аркаха, увидел богатый улов и захлебнулся от жадности, а другие уверяли, что морда пустая была, и захлебнулся мужик от расстройства, а караси уже потом со всего пруда на падаль собрались.

Кстати, над самой водой росли настоящие плакучие ивы, но плакали они, конечно, не по Аркахе Киселеву.

Жена его с детьми еще до зимы в город перебралась. Хороший дом купила. Вот только сын в темную историю вляпался, посадили за изнасилование. Статья, конечно, скользкая, но кому-то там, наверху, было угодно, чтобы «поскользнулся» на ней именно сын заготовителя Аркахи Киселева.

Уже в Сибири рассказал эту историю ребятам с работы, и двое мужиков стали уверять, что в их деревнях жили точно такие же заготовители и оба плохо кончили, и, что характерно, у детей жизнь наперекосяк пошла. После этого что хочешь, то и думай…

Пионерские игрушки

Ни разу не довелось полюбоваться салютом. Чего только не видел в этой жизни, даже маленькое извержение вулкана, а салюта – увы. Слишком редко заносила меня кривая в города-герои. Помню, как-то с одним бурятом пили пиво в славном городе Певеке. Дело было как раз перед октябрьскими праздниками, пятого ноября. Кстати, пиво в Певеке замечательное, и ленинградскому, и московскому до него тянуться – не дотянешься. Хорошее пиво, с хорошей рыбкой, да еще с хорошим собеседником – чем не праздник? А друг мой – веселый был человек. Его, между прочим, Ботюром Бадмаевичем звали. Но жил среди русских и разрешал называть себя Бурят Иванович. Сидим, значит, пьем пиво… и Бурят Иванович рассказывает, как он у себя в Забайкалье за границу браконьерить ходил. Правда, курица – не птица, Монголия – не заграница, но орлы в зеленых фуражках свободно разгуливать все равно не разрешают. Зато какие в Монголии таймени, и козы там жирнее наших, и сохатый здоровее – есть ради чего рисковать. Ну и вырвалось у него сожаление, что сорок раз бывал за кордоном и ни разу – в столице. Стало быть, тоже салюта не видел. Выпили мы еще по пять кружек и купили билеты в Москву. Фейерверком полюбоваться и самим покрасоваться. Долетели до Магадана и застряли. Северная погода и нелетная погода – это почти одно и то же. Пришлось любоваться родимой пургой. За три часа до салюта немного прояснилось, объявили посадку, да лететь смысла не было – не успевали. А в Магадане салют не делают, а стоило бы, тоже ведь город-герой в некотором роде.

Подвела погода. А счастье было так близко.

Нет – серьезно. Самая давняя мечта. У меня с детства пристрастие к взрывам и прочей пиротехнике. Может, потому, что зачат был в победные дни?

Первый взрыв услышал я в шесть лет. Тогда еще бомбы и снаряды по кустам вдоль железной дороги попадались, не сказать что как грибы, но в достаточном количестве. Говорили, будто начальник узловой станции немецким шпионом был, три эшелона с боеприпасами под бомбежку подставил. Воронки до сих пор еще не заросли. Пацанами по литровой банке артиллерийского пороху накапывали. Порох этот на макароны похож, вернее, на толстую вермишель. Наставишь такой вермишели на рельсы, и она под колесами, как петарды, взрывается. Лежишь под насыпью и чувствуешь себя настоящим партизаном. Но это чуть попозже было, не в шесть лет. А в тот раз увязался я за старшими пацанами на рыбалку. У Толика Суханова мать путевой обходчицей работала, и жили они в казарме на восемьдесят шестом километре. Зашли к Толику, взяли пару беркунов и отправились на пруд. Из меня в ту пору рыбачишко неважный был, ну да не об этом речь. Поймали десятка три карасишек и решили там же в лесу поджарить. Пока ребята костер разводили, меня послали в казарму за сковородкой. Мать Толика поворчала немного – почему домой с карасями не пришли, велела обязательно залить головешки водой, еще что-то наказывала, но я торопился. Бегу по тропинке вдоль полотна, дымок уже над деревьями увидел… и вдруг как хрястнет… Глаза от страху сами закрылись. А когда открылись, смотрю – елка на меня падает. Развернулся и ходу на пятой скорости до самого дома со сковородкой в руке. Около трех километров. Если бы кто секундомер включил – наверняка бы засек мировой рекорд для детей дошкольного возраста. Оказалось, что пацаны бомбу в костер положили, а сами за бугорок спрятались. И не просто положили, а так, чтобы взрывная волна уходила не в их сторону. Саперы, да и только. А старшему из них одиннадцать лет было.

Себя в одиннадцать лет я тоже крупным специалистом считал. Освоил стрельбу из сучка, из ключа, из двух болтов на одной гайке и собственный поджиг имел. Правда, лучший свой пистолет я смастерил в восьмом классе. Хороший поджиг за день не делается. Можно, конечно, сплющить конец у медной трубки, прикрутить ее проволокой к сучку и палить в небо, отворачивая голову на сто градусов. Но ради такого первобытного оружия и разговор заводить не стоит. Я о поджигах, которые представляют историческую ценность. Сначала подбирается ствол. Медную трубку с тонкими стенками найти не трудно, у любого трактора можно отпилить – это для шпаны.

Настоящий мастер постарается раздобыть стальную или, на худой конец, бронзовую, толстостенную. Кстати, лучшую стальную трубку я выдрал из спинки старинной кровати. Но прочность – это еще не все, о калибре тоже нельзя забывать. Чем меньше отверстие, тем быстрее зарядишь. Пятнадцать-двадцать спичек – самая норма. Иной чудак смастерит себе гаубицу, в которую искроши коробок, и все мало. Конечно, если хочется грохоту, тогда другой коленкор, тогда и голову ломать не стоит – стащил у батьки ружейный патрон, бросил в костер и слушай… А у моего знаменитого маузера ствол был двойной: в короткую медную трубку была впрессована длинная стальная, чтобы никаким зарядом не раздуло, получилось и надежно, и красиво. Личное оружие должно быть таким, чтобы его и в руки было приятно взять, и друзьям показать не стыдно. Рукоятку из хорошей березовой доски выпилил, резьбой украсил, потом в костре немного обжег и суконкой отполировал, после этого она стала черная с благородным блеском. Ну а палил безотказно и мощно, с десяти шагов половую доску – навылет.

Делал я и многозарядные поджиги, и курковые самопалы… об этом долго можно рассказывать, но вернемся к салюту.

Попалась мне книга про хана Батыя. И вычитал я в ней, что на речке нашей, на Сити, произошла великая сеча, и зарубили татары князя Владимира, упал на берег, а его золотой шлем покатился в воду. Поехали мы с Ванькой на Сить и отыскали тот самый омут, в котором утонул княжеский шлем. Не первый попавшийся омут, книгу до черноты замусолили, пока сверяли, но все-таки определили. Разделись, обшарили под берегом, обныряли середину, вытащили кирзовый сапог – шлем не нашли. Но мы же не дураки, сообразили, что его илом могло затянуть – времени-то вон сколько прошло. Думали, гадали и догадались найти бомбу, бросить ее на дно и бабахнуть так, чтобы взрывная волна выбросила шлем на берег.

А почему вы не спрашиваете, зачем нам столько золота?

Цели были самые благородные. Хотели пробраться в Алжир и устроить там революцию. Шлем собирались расплавить, расфасовать на мелкие слитки и пустить их для подкупа турецких пограничников и покупки оружия. Обратите внимание: не распилить, а переплавить – чтобы без потерь. Умные были, как утки…

Искали бомбу – нашли снаряд, но это не самое страшное – главное, надо было придумать, как взорвать его под водой. О том, что в природе имеется бикфордов шнур, мы уже знали, но где его украсть? Если бы жили на руднике и чей-нибудь батька работал проходчиком… тогда бы угнетенные алжирцы самое позднее к Первомаю получили бы долгожданную свободу. Но у нас на болоте взрывать нечего. Торф на поверхности, без всякого динамита бери – не хочу. Мы даже сами пытались этот шнур изобрести. Натирали веревку керосином, поджигали и опускали в воду – бесполезно. Гасла. Пока изобретали – зима наступила. А тут еще сомнения возникли: откуда бы писателю знать, в какой из омутов скатился золотой шлем, если сам он в сече не участвовал? Задали вопрос учителю, и тот рассказал нам про авторское воображение и художественный вымысел. Ничего себе, думаем, кто-то воображает, а бедные алжирцы должны страдать. Рухнула красивая мечта.

Но снаряд остался в надежном тайнике.

А каждую весну вся школа собиралась на пионерский костер. Заранее готовили валежник, складывали пирамидой, чтобы подсох, потом в торжественной обстановке, под наблюдением учителей и пожарника, под звуки горна и барабанную дробь поджигали и устраивали ритуальные игры. Для пущего эффекта пацаны заранее подбрасывали в костер куски шифера, и получалось нечто похожее на выстрелы, не сказать что хлесткие, но иногда с искрами, а, в общем-то, хорошие дрова в печке почти так же трещат. Детская забава. Даже девочки не пугаются. Каждый год одно и то же. Скучновато.

И вспомнили мы с Ванькой про наш снаряд. Чего, думаем, добру пропадать. А тут, глядишь, и оживим праздник, скрасим однообразие. Нет, мы, конечно, понимали, что осколки снаряда могут не только напугать, но и ранить могут, – сами в кино видели, и не один раз – не совсем дураки. Даже наоборот, пока эту шутку придумывали, такими умниками себя считали, куда там отличникам и прочим паинькам. Мы все учли. Снаряд разлетается на осколки не сразу, а после попадания в твердый предмет. Значит, надо сделать так, чтобы он упал далеко от костра. А что для этого требуется? Для этого требуется дать ему нужное направление. У кого-то для этого ума бы не хватило, а мы сообразили. Нашли кусок широкой трубы. Вбили его по центру костра в землю, так, чтобы на поверхности сантиметров семьдесят осталось. Потом опустили в эту трубу наш снаряд, обложили промасленными тряпками и замаскировали сухим лапником. Когда костер запылает, снаряд раскалится… бабахнет и полетит, как из «катюши», над головами перепуганной толпы. Вот визгу-то будет! Вот уж где выяснится, кто по-настоящему смелый, а кто – на словах! Очень уж нам хотелось, чтобы физрук перепугался, имелись к нему кое-какие претензии. Вот уж посмеемся.

Ловко придумали. Так ловко, что Ванька не удержался и похвастался Таньке Лагутиной. Не вытерпел, полоскало несчастное. Потом оправдывался, что «честное пионерское» с Таньки потребовал, чтобы она учителям не разболтала. Танька слово дала, но в безопасности нашей авантюры засомневалась. И, чтобы не нарушать клятву, рассказала не учительнице и даже не пионервожатой, а своей старшей сестре. А та – моему среднему брату. И брат на глазах изумленной толпы вытащил снаряд из костра. Именно в тот момент, когда к костру горящий факел подносили.

Вовремя успел.

Героем сделался.

Но за чей счет? Как бы он проявил свое геройство, если бы я не изобрел свою «катюшу»? А мне вместо благодарности – подзатыльник, от которого синяк под глазом нарисовался. Ну где, спрашивается, справедливость?

Американец

Китайцы в нашем Шанхае не жили, они даже в гости туда не приезжали. Зато жил американец. Может быть, и ненастоящий, даже наверняка ненастоящий. Но мы, пацаны, были уверены, что он самый что ни на есть американец. Во-первых, ходил в кожаных галифе; у всех тряпичные, а у него – кожаные. Во-вторых, курил трубку; мужики – кто «Северок», кто – «Прибойчик», ну «Казбек» для форсу, а он – трубку. И звали-то его Фирсом, откуда нам было знать, что это старинное русское имя. Да и говорил он так, что половину слов не разобрать, – это уже в-четвертых. А в-пятых, злой был и жадный. Короче, имел в поселковом Шанхае собственный дом и считался американцем, обиднее репутации по тем временам придумать трудно.

А прославился он тем, что каждую осень, когда клюква поспевала, ставил переправу через речку, и дорога до ягодных мест сокращалась километров на пять. Без нее приходилось делать крюк до железнодорожного моста, а с ней – напрямик. В ледоходы переправу сносило, но к сезону он ставил ее заново. Не мудрствуя, без выкрутас. Вбивал в узком месте колья в два ряда, привязывал к ним трапик в три жердочки, ну и перильца для страховки протягивал. Без сапог по такой лаве не переберешься. А кто же по клюкву без сапог ходит? Шалаш для себя строил намного добротнее. Так ведь для себя же. Время осеннее: то дождь, то снег, то ветер, а жить в шалаше все выходные. В пятницу вечером приходил и – до воскресенья. С утра встанет, рыбешки наловит, грибков наберет, обед сготовит, а когда народ с болота потянется, заступает на пост и с каждого – по три стакана клюквы. Три жердочки – три стакана, чтобы голову не ломать. Не хочешь платить – топай в обход.

Пока свои, поселковые, ходили – у него за выходные мешок ягод набирался. Потом городские дорогу разведали. Даже из Москвы наезжать стали. Сбор увеличился. Мешка уже не хватало. Но дело не в мешке, приспичило бы, он бы и матрасовку приспособил, старое народное изобретение – в углы вставляется по картошине, горловина захлестывается петлей – и котомка готова, в такой и черта и чертенят унести можно. Другой бы и потащил, но не Американец. Дорога неблизкая, продавать ягоды хлопотно. И он с натурального оброка перешел на денежный.

Стал брать по полтиннику. Двух зайцев убил: и нести не надорвешься, и на базаре маяться надобность отпала.

Народец возроптал, а куда денешься?

Без войны, однако, не обошлось. Людям не нравится, когда их копейки дружненько текут в один карман и скапливаются там. У них появляется желание посчитать, а после занятий арифметикой почему-то начинают чесаться руки. Особенно у тех, кто считает на пальцах: доходят до пяти – и кулак сам по себе складывается, заряд готов – разрядки требует. И вышли как-то к переправе городские парни. Фирс поджидает – платите, господа хорошие. А их шестеро было – трояк надо было отдавать – как раз на бутылку «Московской», с устаточку-то, после болота, в дождливый день – лучшее лекарство. Ну и послали его куда подальше. Да, видать, не очень убедительно. Фирс дубину в руки – и на них. Один против шестерых. А парни тертые попались. Кончилось тем, что скрутили нашего Американца его же ремнем и удрали. Ремень он об лезвие топора перепилил. А на следующий день купил ружье. Чуть что – курки на взвод. И спуску уже никому не давал. Ни старухам, ни пацанам.

Мы с Ванькой пошли туда на рыбалку. Наш берег весь заросший, к воде не подберешься. Да и вообще, по неписаному рыбацкому закону, самая крупная рыба всегда под чужим берегом стоит. И действительно, такое местечко надыбали: окуни в очередь – к червяку, только забросишь и сразу – на утоп. Я штук сорок поймал. А под занавес такого здоровенного горбыля выворотил, даже крючок немного разогнулся. Смерил рыбину – ровно по локоть. Ваньку заело. Я ему говорю: айда, пока ягодники не появились и Американец на пост не заступил. Только без толку все. Предупреждай, не предупреждай… Если у рыбака руки от зависти затряслись, у него и слух пропадает.

И ведь дождался. Язя вытащил. Пусть и не длиннее моего окуня, но зато намного толще. Выловил, обогнал – и сразу же удочки сматывать. Спохватился, поторапливает даже.

Крадемся к переправе, а Фирс уже там. Сидит, покуривает свою трубочку, и ружье на коленях. Дорыбачились, досоревновались… Рубля у нас, разумеется, нет. Тащиться к большому мосту – никакого желания. У Ваньки идея появилась: подпалить шалаш и, пока Фирс тушит, – проскочить. Фокус, конечно, неплохой, можно было бы рискнуть, только спички у нас отсырели еще утром, пока по росе шлялись, даже костер развести не смогли. Сидим за кустами, кумекаем. Над рекой утки пролетели. Я поначалу и внимания не обратил, все мысли переправой были заняты. А Фирса птички взволновали. Вскочил. Даже берданку вскинул. Но стрелять было уже поздно – далеко улетели. И тут я вспомнил, что умею крякать не хуже настоящего селезня. Дай-ка, думаю, подразню, авось и купится. Прокричал. Американец на небо смотрит – не понимает. Пришлось громкость добавить. Глядим – насторожился. Я выждал чуть-чуть и еще пару раз крякнул. Американец ружье наизготовку и крадучись – в нашу сторону. Дразню дальше, но уже чуть слышно, будто утки за поворотом плавают. Поверил.

Обмануть-то обманули, да у самих нервы не выдержали, надо бы подольше выждать, а мы, едва он мимо прокрался, подхватились, и дай бог ноги. Вылетели на переправу. Только не больно быстро ее перескочишь. Перила под рукой шаткие, жердочки под ногами зыбкие.

Американец орет: «Стой! Стрелять буду!»

Как в кино. Я, конечно, сапог зачерпнул. В сапогах сыро – не велик позор, лишь бы в штанах сухо оставалось. И вдруг за спиной: бабах!

Как на берег вылетел – не помню. Очнулся уже в кустах.

Выглядываю из-за кочки… а кореша на переправе нету.

Это я сейчас понимаю, что он с перепугу нырнул. А тогда посчитал – капут, наповал. Круги по воде, как на мишени. Что дальше делать, никак сообразить не могу. Хотел уже руки поднимать и сдаваться, да вовремя шорох в камышах услышал. Пригляделся – Ванька ползет, вся рожа в водорослях. Дополз до кустов, а дальше бегом, не разбирая дороги. Я – за ним. Километра полтора не оглядывались, петляли между деревьями, а когда поняли, что стрелять в нас больше не будут, повалились на землю, и хохот нас разобрал. Смеемся и сами не понимаем отчего, но остановиться не можем, будто щекочет кто-то. Я слышал, что защекотать до смерти можно. Нет, серьезно – хохочешь и чувствуешь, как силы из тебя уходят. Нервное потрясение называется. Не знаю, чем бы кончился этот хохотливый припадок, если бы рыбина не отвлекала. Тот самый язь. Ванька хватился, а красавчик, из-за которого жизнью рисковать пришлось, пропал. Уплыла рыбка, пока рыбак в реке барахтался. Зазря, получилось, под выстрел лезли. Да кто бы знал, что из-за несчастного рубля этот басурман по живым людям пальбу откроет?

Хотели мы пробраться на речку среди недели и разворотить переправу вместе с его логовом, да так и не собрались. Пока план разрабатывали, ягода отошла. А сезон на редкость богатый выдался: и народ со всей округи валил. Так что барыши у Американца весьма приличные были. Грех жаловаться. Урвал мужик.

А на следующее лето случилась у него трагедия. Провожал дочку в Ленинград. Привез на тачке ее чемодан с барахлом и вареньем. Стоят на перроне, ждут. И тут некстати подружка питерская подрулила. Ну и застеснялась доченька папашиных галифе и тачки, от которой навозом попахивает. Сказала подружке, что наняла соседа вещички подвезти. Короче, отреклась от папочки.

Представляете, мужик ради нее остатки совести, можно сказать, заложил, а в благодарность такая оплеуха, да еще и при свидетелях.

И запил Фирс. Ничего американского не осталось. Все барыши побоку. Какое там переправу наводить – картошку в собственном огороде не выкопал. Он пьет, а ягода перезревает. Бабы к нему делегацию снарядили – в дом не пустил. Обматерил через дверь. И пришлось ягодникам всю осень топать вкруговую. Пять километров крюка по кочкам и трясине. Чем больше наберешь, тем тяжелее назад идти. Это для красивого словца придумали, что своя ноша не тянет. Тянет, дорогие мои, да еще как тянет.

Вот такая арифметика. Считали, пересчитывали шальные американские денежки, а дошло до дела, и не нашлось ни одного охотника. Хотя и делов-то – вбить колья и трапик в три жердочки протянуть.

Самодельные игры

Магазинных игрушек нам не покупали, поэтому обходились самодельными, а заодно и самодельными играми. В нежно-зеленом возрасте случалось, конечно, и в лапту побегать, и в прятки, и прочие народные забавы типа «чижа» или «попа-гоняла», но обязательно без узды – сами договаривались, сами играли и сами проигрывали. Помнится, пионервожатая загорелась организовать в школе тимуровскую команду – у других функционируют, а мы чем хуже? – посовещалась со старшими товарищами и объявила призыв, но из более-менее приличных пацанов ни один туда не записался. Да кто пойдет, если главным Тимуром назначили Юрку Разуменко. Был такой фрукт. Старики его лет пять на поселке пожили и откочевали туда, где потеплее. Кто-то говорил, что и Юрка в Узбекистане гаишником устроился. Может быть, и так. Народ штрафовать – радикулит не заработаешь, и ума много не надо. Он и в школе-то еле тянул, зато в учительскую – как в собственный дом. Сам себя на должность Тимура выдвинул или пионервожатая догадалась – кто их разберет, тайна покрыта мраком, тем более что физрук и военрук в эту упряжку тоже впряглись. Зарядка, присяга и барабанщик с горнистом. Пыль столбом, дым коромыслом, а в команде – почти одни девчонки. Года не прошло, и все рассыпалось. Зато другая команда, которую Витька Бруснецов для войны с Разуменкой собрал, осталась. Оба они – и Разум, и Брусок – за Танькой Жеребцовой ухлестывали, из кожи лезли, только она в другом направлении смотрела. Оттого и петушиные бои вперемежку с тараканьими бегами.

Вокруг Бруска шпана кучковалась. Он и нас затягивал. Но мы с Крапивником быстро откололись. Там – тимуровцы, здесь – шпана, а разницы почти никакой: тот же вожачок, те же активисты и те же «шестерки». И те, и другие, чуть заспоришь, сразу же на испуг берут.

Одни учителей натравить грозятся, другие – морду набить. Такие компании – не для меня. Анархист, что с меня взять. Ни в легальные, ни в подпольные организации с детства не потягивало.

Но нечто похожее на явочную квартиру или штаб для одиночки требуется, как волку нора или медведю берлога. Каждую зиму обязательно снежную крепость ставил, а летом – шалаш, да не один. Однако времянка есть времянка, хочется бастион посерьезнее. И соорудили мы блиндаж. Начали копать с Мишкой Игнатьевым, потом и Ванька к нам напросился. Местечко хорошее подобрали, в кустах за пожарным водоемом. Есть куда искупаться сбегать, и шанхайские огороды не очень далеко. Блиндажик что надо получился. Не какой-нибудь продуктовый погреб, а настоящее партизанское жилище, пройдешь в двух шагах и не заметишь, даже если случайно на крышу наступишь – ничего не поймешь. На крыше ивняк рос, с дерном выкапывали и пересаживали. И вход подземный прорыли. Метров пять по норе надо было ползти, чтобы в блиндаж попасть. В собственном огороде даже с ремнем не заставили бы перекидать столько земли, а там вкалывали в две смены и без перекуров. Снаружи замаскировали, потом внутри уют навели – топчан для отдыха соорудили, скамейку, столик и керосиновую лампу принесли.

Все, конечно, в тайне держалось. Но Брусок разнюхал. Нагрянул со своей кодлой, когда там никого не было, и разгромил. Сами, в общем-то, виноваты. Не надо было гостей приглашать. Да как не пригласишь, если похвастаться хочется делом рук своих? И так целый месяц терпели. Если трудно терпится, значит, очень хочется. Вот и дохотелось, вот и дохвастались. Кто-то навел. Не сказать, что сильно искурочили, но место осквернили, и ремонтом заниматься руки не поднимались.

Брусок впрямую не сознался, но ухмылочка выдавала. Стоит, скалится и на тимуровцев валит, с Разуменкой разобраться советует или с девчонками из его отряда. А у самого рожа наглая. Знает, что нас всего трое, и уверен, что против его кодлы не попрем и папочкам жаловаться не побежим, не приучены… Так и разошлись.

Но отомстить хотелось.

И отомстили.

Брусок жил в двенадцатиквартирном доме напротив конторы. С матерью жил. Не сказать, чтобы он боялся мамаши, скорее наоборот, но для удобства вытащил кровать на улицу под окно – приходи хоть за полночь, хоть под утро, никто слова не скажет. Сделал над кроватью навес от дождя, покрыл рубероидом и до осени спал на свежем воздухе.

Он разорил наше логово, значит, и нам что-то в этом роде предпринять следовало. Хотя хлипкая времянка против капитального блиндажа – сделка неравноценная, сальдо с бульдо не сведешь.

Сломанный навес за три часа можно починить. Да и не больно-то сломаешь у целого дома на виду.

Короче, думай голова – картуз куплю.

И придумали.

Была у поселковой шпаны безобидная ночная забава. «Стукалка» называлась. Теперь так не шутят. Посерьезнели пацаны. А раньше – захочется посмеяться – устраиваем стукалку. Необходимое для нее всегда под руками. Всего три вещи: катушка ниток, гаечка и кнопка. К обрывку нитки привязывали на один конец кнопку, на другой – гаечку, так, чтобы между ними было сантиметров пятнадцать-двадцать. И опять же к гаечке привязывалась другая нитка – та, что на катушке. С такой вот простейшей механизацией подкрадываешься к чьему-нибудь окну, втыкаешь кнопку в раму, гаечка зависает возле стекла, а ты раскручиваешь нитку с катушки – видели, наверное, как в кино связисты с барабанами провод тянули, – так и у нас, отматываешь потихоньку и отходишь на приготовленные заранее укромные позиции. Можно за куст спрятаться, можно в канаву залечь. Спрятался и начинаешь свое каверзное дело. Натянул нитку – отпустил, потом снова натянул – отпустил… Гаечка по стеклышку тюк да тюк. А дальше, как в песенке: «Эх раз, еще раз, еще много много раз». А кому-то в пору запевать: «Ни сна, ни отдыха измученной душе». Нормальным людям такую пытку, конечно, не устраивали, только врагам, а кто для веселого пацана обычный враг? – учитель, завклубом, вредная одноклассница и некоторые случайные обидчики.

Подготовили, значит, стукалку. Дождались, когда Брусок заляжет в свою берлогу. И подвесили гаечку на окно Володьки Соловьева. Они в одном доме жили, в соседних подъездах.

А Соловей, он хоть и передовик производства, но шуток никогда не понимал, и плюс к тому от постоянного сидения в президиумах нервы у него барахлили, ходил он вечно усталый, так что попадаться под его горячую руку было очень рискованно.

Настроили стукалку. Дернули раза четыре и ждем. Тишина.

Богатырский сон пронять непросто. Мы еще три раза тюкнули и замерли. Жена Соловьева голову в форточку высунула и спрашивает: «Кто там?» – а голосок удивленный такой. Крапивник не выдержал, расхихикался, чуть весь фокус не испортил. Соловьиха еще раз спросила, потом сама себе ответила: «Никого» – и спать пошла. После этого главное – не поспешить. Мы выждали минут десять, дали ей заснуть и снова: тюк, тюк, тюк… и затихли. Во второй раз уже сам хозяин выглянул, головой покрутил, ничего не увидел, форточку захлопнул и пропал. Ждем. Дали ему время успокоиться и снова: натянули нитку – отпустили, натянули – отпустили. Тюкнули пару раз, и хватит, хорошего понемногу. Соловей снова в форточку матерится. А мы свои рты ладонями зажимаем. После третьей порции он уже в форточку не выглядывал. Смотрим на угол дома. Ждать не заставил, выскочил. Даже портки не надел, в одних трусах. Я нитку порезче дернул, кнопка из рамы вылетела – все шито-крыто. Соловей скверик осмотрел. А что там смотреть? Ничего не высмотришь, кроме кровати под окном у Бруснецовых. Он прямым ходом туда. Заглянул под навес. Брусок первую серию сна досматривает. Соловей, конечно же, решил, что хулиган притворяется, – но передовика задешево не купишь. Недолго думая, ухватил кровать за спинку и перевернул вместе с навесом. Брусок еле из-под обломков выбрался, спросонья ничего понять не может.

«Ты чего?» – кричит. А Соловей ему по сопатке вместо ответа. Сначала – с правой, потом – с левой. Не зря же о нем в газете писали, что он на все руки мастер. Брусок голову в плечи втянул – и деру. Догонять Соловей не стал. Несолидно среди ночи бегать по улицам в трусах. И слава богу, а то бы и нам перепасть могло.

Но что самое интересное – пока Брусок из-под кровати выкарабкивался, нам было смешно. А когда ему, полусонному, в глаз прилетело… и нам почему-то неуютно стало. Получалось, вроде как за наши грехи пацан отдувается. И на Соловья уже чуть ли не как на врага смотрим… Вот ведь натура человеческая.

Хотя сам Брусок никого не жалел – ни сопливых пацанят, ни стариков. Той же осенью возле магазина у какого-то деревенского дедка отобрал два «огнетушителя» бормотухи. Окружили кодлой и не просто отняли, так еще и поиздевались вдоволь. Мораль прочитали, как, мол, не стыдно в преклонном возрасте употреблять этакую пакость, и на глазах у него пустили бутылки по кругу. Дедок не стерпел и за камень схватился, да кинуть не успел – сбили с ног и допивали, уже сидя на нем. Дядя Вася Кирпичев тем же вечером забрал Бруска в кутузку. А на другой день отпустил, потому что мамаша Бруснецова отыскала дедка, пришла к нему в деревню и уговорила простить, сжалиться над безотцовщиной.

Вот такие игры. Народец изобретательный подрастал, а что делать, если на весь поселок три телевизора, из которых два не работают?

Филипп Григорьевич Зеленка

По какой дороге приходит слава, угадать нетрудно, куда сложнее понять – по какой уйдет. А она уходит, подлая. Чуть зазевался… и нет ее. Обидно, когда сама ушла, еще обиднее, когда уводят.

Жил у нас Филипп Григорьевич Недбайло, фельдшером работал, в одиночку отдувался и за терапевта, и за гинеколога, и за ухо-горло-носа. От всех болезней одним лекарством лечил – зеленкой. Может, новым порошкам не доверял, может, слабо разбирался в них и, чтобы ненароком никого не отравить, мазал из одного пузырька всех подряд. Его так и звали – Филипп Григорьевич Зеленка.

Помню, как-то поехали мы в район на школьные соревнования. Повели нас обедать. А народу прорва, в столовой очередища – не протолкнешься. Стоим на улице, скучаем, ждем, когда пригласят на битки в дверях и гуляш по коридору. Ванька в какую-то девчонку мячом кинул, да промахнулся и – в стекло. А тут, на беду, учитель идет, хвать за шкирку и ну допрашивать – кто такой, из какой школы? Ванька, разумеется, темнит:

– Из Родионова я, простите, больше не буду, я нечаянно!

А учитель громко, чтобы все слышали:

– Из Родионова, говоришь? Зачем обманывать, на тебе же зеленкой написано, из какой ты команды, вы здесь одни такие на весь район.

Но Филипп Григорьевич не только зеленкой был знаменит, он еще и на сцене выступал. Басни и юморески рассказывал. Под Тapaпуньку работал. Мог бы для комплекта и Штепселя подобрать, бухгалтер Милкин сам напрашивался, и другие желающие были, – увиливал. Не хотел делиться славой. А слава была. На концерты местных артистов, как на футбол, валили. За час приходили, чтобы места занять. Кто проворонил, тот уже в проходах стоял. В дверях пробка набивалась, и все спрашивали:

– Зеленка еще не выступал?

А что бы вы хотели – Тарапуньку только по радио можно услышать, если повезет, а тут, как живой, и не хуже настоящего. Идут после концерта и пересказывают друг другу, как Филипп Григорьевич мартышку с очками изображал, слова коверкая. В больнице-то он нормально говорил, а на сцене специально, чтоб смешнее было: «Здоровэньки булы и дывысь, як Хвынья пыраги пэчэ, уси варота у тэсти».

И приехала на поселок семья специалистов. Армяне, как ни странно. Его звали Хачик, ее – Кнарик, а пацаненка и того смешнее – Гамлет. Поселковые кумушки за ребенка мамашу пристыдили – зачем такого красивого мальчика Хамлетом дразнит. Я, кстати, и в Сибири одного Гамлета встретил, отличный хирург и рыбак заядлый, он меня научил рыбу стальной ложкой шкерить и уху без костей готовить, как-нибудь после расскажу.

Приехали они зимой. Ну, непохожие. Ну, пооглядывались на них первые дни, а потом привыкли. Хачик без шапки ходил, так поселковые фраера, у кого кудряшки водились, быстренько моду переняли. В общем – прижились. На Восьмое марта концерт в клубе. И вышла приезжая Кнарик на сцену. И спела две песни: «На тот большак…» и «Темно-вишневую шаль». Но как спела! Туши свет. Вот говорят – медовый голосок с ума сводит, сладостью пьянит и прочие у-тю-тюшеньки. А у нее все наоборот, какая там сладость – полынь голимая, и такая густющая, аж дух перехватывает. Всего два раза ее слышал, столько лет прошло, а как сейчас помню. И, главное, слова не коверкала, хоть и нерусская была.

На другой день только и разговоров про темно-вишневую шаль. Кто на концерт не попал – ахают, не верят. А следующие выступления только на майские праздники, почти два месяца ждать. Особо нетерпеливые на репетицию пробрались, сначала под дверью подслушивали, потом осмелели, да нарвались на Филиппа Григорьевича. Выставил с треском, чтобы не отвлекали, и в дверную ручку с внутренней стороны ножку стула вставил. Правда, к концу репетиции подобрел, вышел покурить с парнями и свой концерт устроил, такие анекдоты травил, на весь клуб хохот стоял, сначала свежачок выдал, а потом старые, которые раньше про евреев рассказывал, на армянский манер перелицевал.

Дождались и до праздников. Вышла Кнарик на сцену, пять песен спела, а публике все мало, хлопают и хлопают. Еле отпустили. И так получилось, что Филипп Григорьевич сразу после нее выступал, он уже и здоровэньки булы крикнул, а из зала все еще «бис» орут – Кнарик требуют. Потом он чего-то рассказывал и про Хвынью свою любимую, и совсем новенькое… и никто не смеялся. Не потому что обидеть хотели, просто не успели переключиться. Жалко человека, да что поделаешь. Он с расстройства слова перезабыл. Пыкал, мыкал – и ушел со сцены, басню не дочитав. Зеленке тоже хлопали, даже «бис» крикнули, но и его понять можно, не больно-то приятно улыбаться после «горчицы».

Это на Первое мая, а восьмого, ко Дню Победы, снова концерт. Да еще и областное начальство обещало приехать – переходящее знамя за прошлый сезон вручать. Грозились даже заместителя министра привезти. Живенько подготовку развернули: и в конторе, и в столовой, и в клубе… Заодно и подгнившие доски на тротуарах сменили. Навели глянец.

А перед праздниками у Кнарик мальчишка заболел, тот самый Гамлет. Чирьяки пошли. Пришлось принца на перевязки водить: и четвертого мая водила, и шестого – народ все видел, народ не проведешь, он, если сразу не догадается, потом обязательно сообразит, что почем и от чего что. И четвертого и шестого Зеленка перевязывал мальчишку и успокаивал мамашу – в общем, делал что положено. Они же, медики, какую-то клятву дают. А восьмого, в день концерта, она попросила сделать перевязку с утра. Надо ведь приготовиться – платье погладить, волосы вымыть… Кудри у нее густые были, чернущие, на работу она с прической ходила, а на сцене всю кучу на плечи, да к таким-то волосам красное платье и песня цыганская… туши свет!

Ну попросилась, значит, а Зеленка на утро дела какие-то выдумал. Назначил перевязку на после обеда. А сам и после обеда задержался. Полтора часа прождала. Нанервничалась, конечно. Не лучшая подготовка к песне. Филипп Григорьевич прибегает, извиняется, приглашает без очереди пройти, будто народ ничего не понимает и сочувствия к артистке не имеет. Никто и не заставлял ее в очереди стоять, даже самые зловредные не возникали. Перевязал он, значит, мальчишку, потом подходит к мамаше, хвать ее за руку и к окну тащит. Тащит и приговаривает: «Ну-ка, ну-ка, що цэ у тоби? – От окна к зеркалу подводит. – Дывысь, яка блямбочка».

А у нее над верхней губой прыщик малюсенький. Втолковал впечатлительной женщине, что прыщики ниже верхней губы неопасны, а если выше… тогда любая пакость может запросто параличом кончиться, потому что с головным мозгом связано. Усадил перепуганную бабенку в кресло и начал прыщик обрабатывать: сначала спиртом протер, потом йодом прижег, и для полного букета такие усищи зеленкой намалевал, что, окажись она в городе, на нее бы все машины, как на зеленый свет, мчались.

Вернулась Кнарик домой, глянула в зеркало и ахнула. Какая уж там сцена… Впрочем, басни рассказывать можно и в таком гриме, а сердцещипательные песни… да что тут говорить.

Концерт, конечно, состоялся. Зеленка за двоих отработал, да в такой раж вошел, что гости визжали и падали от смеха. Мастер был, ничего не скажешь, живой Тарапунька.

Гостей потешил, а своих не очень. Обидел – не то слово, – «украл» у народа темно-вишневую шаль и калитку «закрыл». И так получилось, что закрыл навсегда. Концерт был последний перед летними каникулами. В мае начинался футбольно-танцевальный сезон. А у Кнарик мальчишка совсем расхворался. Свозили в область к врачу, и тот посоветовал сменить климат. И они уехали. Вроде в августе, а может, и в сентябре – разница небольшая.

А вскоре и сам Филипп Григорьевич откочевал куда-то на Север. Уверял, что родственники зовут и заработки там богатые. Все верно, только перед этими разговорами о родственниках в больницу нашу приехал настоящий главный врач и еще два молодых доктора, и что-то нездоровое между ними возникло, какая-то медицинская тайна.

Боевая ничья

Слава задарма не дается: один тюрягой за нее платит, другая – потерей жениха, третий – потерей здоровья. И все-таки заезжие звезды иногда ухитряются урвать кусок славушки почти не тратясь, по дешевке.

Почему, спрашиваете? Откуда у них эта фора?

Да от нас же. От нашей собственной дури и зависти. Не можем смириться с тем, что на одном болоте разные птицы водятся – под одними кочками лебеди с чирочками…

Я не Сашку Чиркова имею в виду. Вы не смотрите, что сейчас он скукоженный ходит. Этот Чирок в свое время по левому краю гордым соколом летал, редкий защитник удерживал, и болельщики из объятий не выпускали.

Знали бы, какой футбол в те годы был! Какие страсти на стадионе кипели! Бурлили и пенились! Это сейчас – придешь, и самое лучшее, если встретишь трех мужиков с банкой пива. Обязательно бывших игроков. Тянет ветеранов на места боевой славы. Того же Чирка или Силантича. Правда, с памятью у некоторых что-то стало. Одно – с ног на голову, другое – с больной головы на здоровую. Силантича, например, послушать, так его чуть ли не в сборную сватали на место Хурцилавы. Или этот, придурок лагерный, как его… фамилию не вспомню, а кличка у него была – Баня. Во вторые Стрельцовы метит. Тоже, мол, если бы в молодости не посадили, он бы… А сам вышел на поле раза три с половиной, когда играть было некому. Единственное, что умел, – ауты выбрасывать, это ему доверяли, ну и, конечно, балетки с формой носить. Вчера его в пивной видел. Как же все-таки его по паспорту… не вспомню. А Баней звали, потому что его мамаша банщицей работала. Тогда футбольные кликухи чаще всего по отчеству давали. Разумеется, если имя у отца незатертое. Кого-то Данилой звали, кого-то – Федюхой. Помню, в Добрыни из Питера каждое лето Серега Мурашов приезжал, такой технарь был, похлеще любого циркача мячом жонглировал, а по отчеству – Елистратович. Его для удобства Кастратом звали. И не обижался. Потому что играл классно. А если батька у игрока – Володя, Алексей или Анатолий какой-нибудь, тогда уже смак терялся. Но для кликухи и место работы годилось. У Юрки Батурина, который теперь физиком в школе трубит, батька лесозаводом заведовал. И Юрку по этому случаю Поленом звали. Хорошо еще не дубиной. Он как раз в защите играл. Кто-то к нашим воротам рвется, а на стадионе рев: «Полено, лупи его! По костям ему, Полено!»

Болели так, что в соседней области слышали, если наши гол забили. Это ничего, что до границы с соседней областью девятьсот метров, все равно приятно.

Теперь на стадионе, как в санатории для престарелых, а раньше как на ярмарке: шум, гам и развлечения на любой вкус. Кто в волейбол с девочками поигрывал, кто в теннис тюкал, тут же на лавочках и картишки мусолили, а на поле если не парни, то пацанята постоянно мяч гоняли. Или пенальти на высадку били, пара на пару. Игра такая была – двое в воротах, двое бьют, потом меняются местами. Кто меньше забил – вылетает. Все играли – и шпана, и начальство – без разницы. Пластались, не жалея ботинок, в кино опаздывали, мужик на одиннадцатиметровую отметку рвется, а жена за рубаху в клуб тянет. Крики, смех, слезы – мексиканские страсти. Солдаткин, главный инженер теперешний, вот уж азартен был. Он, кстати, до того как в кресло забраться, играл прилично. Он и тогда с лысиной бегал. В районе его Бубукиным звали, играл такой в «Локомотиве» и в сборной, тоже лысый и тоже нападающий. Водился он здорово, такие кружева на поле плел, только по калитке часто мазал, а когда в начальство выбился, толпа уже ни одного промаха не прощала, чуть что и: «Конторщик», «Контра», а те, кто на работе выволочку от него получал, те и похлеще выражались. Выжили игрока с поля. Правда, и возраст у него поджимал, да и замена появилась.

Ни раньше, ни позже такой сильной команды не собиралось, а теперь и подавно не будет. В районе всех без разбора чехвостили. И в области на первую группу замахивались. И тут уже без варягов не обошлось.

У Володьки Парамонова было три сестры. Фигуристые девицы, и все три в кудряшках. Поехала старшая на майские праздники к тетке в Иваново… и вернулась оттуда с готовым мужем. Соображаете, из какого города? Там на одного жениха семь невест, гарем можно заводить – а нашим поселковым хоть бы хны. Увидела и увела. И не какого-нибудь замухрышку. Нашего знаменитого Силантича! Тогда он еще при шевелюре был и без живота. Привезла как раз ко Дню Победы, на открытие сезона. Парамон приводит на стадион нового родственника, зять он ему или шурин – я в этой науке всегда путаюсь – приходит и заявляет, что парень за «Текстильщик» играл. А у того на майке и впрямь «Текстильщик» написано. Где ее выдали? Может, действительно, в классной команде, а может, и в фабричной – в Иванове все текстильщики, поди проверь. Проверить трудно, а попробовать можно. Тем более что в своих бутсах пришел. И комплекция настоящего стоппера. Короче, поставили на игру. В то время защитники даже в столичных командах играли в кость или на корпус, водиться не умели, ценили за удар. Кто выше – тот и капитан. И Силантич при первом же «свободном» показал, на что способен. Разбежался… и с тещиной ноги почти до штрафной. И стадион ахнул. А правая у него в наколеннике была. Болела или для понта – не знаю. Только с первой же игры народ заговорил, что правая у него – смертельная. Якобы еще в Иванове с него расписку взяли, что за удар правой ногой привлекут к уголовной ответственности, как за применение холодного оружия. Парамон клялся, что собственными глазами эту расписку видел.

Поиграл Силантич недолго, сезона три, потом отяжелел и выходил только на замену. Если нарывался на молодых нападающих, от него совсем толку не было. Ребята бегают быстро, хорошо, если до штрафной успеет уронить, а чуть зазевался… и судья отсчитывает одиннадцать метров. Через игру, если не чаще, на нем пеналя зарабатывали. Чужие зарабатывали, а наши огребали. Отступал Силантич, но ударчик оставался, пусть и дурной. Один раз даже сверхточностью удивил. Правда, после свистка. Пацаны уже сетки с ворот снимали. Ванька Слободчиков сидел на верхней штанге и сбрасывал петли с крючков. А Силантич, он только в конце второго тайма на замену вышел, не успел наиграться, гнал мяч по полю, а потом влепил метров с тридцати – и точнехонько Слободе в ухо. Сидел человечек на перекладине, и вдруг не стало, скувырнулся. Видели, как фигурки в тире падают? И он так же. Хорошо парень ловкий, повис на перекладине, ногами зацепившись, а то бы наверняка шею свернул. Сам испугаться не успел, а других перепугал, особенно Силантича. Подбежал к воротам, бледный как поганка, весь в поту и спрашивает кастрированным голоском, не больно ли. Нашел чего спросить. Интересно, что бы он сам ответил, болтаясь вниз головой? А Слобода молодец, не растерялся: «Прекрасный пас, – говорит, – точно на голову», – а потом качнулся и чище заправского гимнаста выполнил соскок на обе ноги.

Ловкий парень, ему тогда лет четырнадцать было, если не меньше, а он не хуже любого мужика играл. Мяч у него, как намагниченный, к ногам лип. Отобрать – дохлый номер, только оттолкнуть или уронить. Но он вставал, пеналя не выклянчивал. И сам забивать умел, а главное, какие пасы разбрасывал, самородок.

Кстати, по метрикам он числился не Ванькой, а Тенгизом: батька в честь однополчанина обозвал. Тенгиз Иванович, да еще и белобрысый – каково? Так бы и вырос, если бы не заболел какой-то пакостью типа костного туберкулеза. Каким только врачам его ни показывали – бесполезно. И он мучился, и родичи страдали, пока бабку-знахарку не нашли. Та осмотрела, обнюхала, но лечить ребенка с басурманским именем отказалась. Батьке деваться некуда. Быстренько окрестил его Иваном. И помогли старухины припарки. Поднялся пацан и забегал. Любому здоровому на зависть. А потом, на зависть любому здоровяку, влюбился в самую красивую девчонку на поселке, а самой красивой считалась младшая сестра Парамонова. По уши влюбился. Она тоже вроде того. На велосипеде с ним каталась, сначала на багажнике, потом на раму пересела. Да по-другому и быть не могло: Слободу уже за мужиков играть ставили. Железнодорожникам гол проигрывали, а он за четыре минуты до свистка трех человек в штрафной обвел, не считая вратаря, которого он ползать заставил… и вкатил мяч в ворота. Артист.

А потом появился Седой. Шикарно нарисовался. Пришел на стадион в остроносых корочках, брюки внизу на молниях, рубашка в пальмах и кок набриолиненный – стиляга первый сорт. Ребятишки на лужайке в очко играли. По копеечке. А он – сразу трешник на банк. И огреб, конечно. А потом весь выигрыш вывалил в чью-то тюбетейку и отправил в магазин за выпивкой. А сам двинул к теннисному столу, будто бы время скоротать. Покрутил в руках ракетку, пощелкал по ней ногтем, скривился, но играть не побрезговал. Когда гонец вернулся, Седой уже четвертую партию выигрывал. Выпил он полстакана, не больше, остальное толпе на растерзание оставил, и благодарная шпана в тот же вечер о его талантах на весь поселок раструбила: и про карты, и про теннис, и, самое главное, про футбол. Он ведь и на поле спектакль дал, да еще какой! Врезать пыром от ворот до ворот – дело нехитрое. Это мы уже видели. Седой пришел на поле не в бутсах, а в остроносых корочках – улавливаете разницу? В том-то и дело, настоящий мастер никогда не будет разгуливать по улицам в спецодежде. Вышел на поле и встал, руки в боки, а когда мячишко случайно выкатился к нему, подцепил его носком, пожонглировал с левой на правую, с колена на плечо, с головы на пятку, с пятки на носок, а потом – резаным по калитке, несильно, зато – чистенько в «девятку».

Поселок весь вечер гадал – кто такой, откуда взялся и к кому приехал?

К Парамоновым, к кому же еще?

Силантич, конечно, помог. Когда-то они вместе играли, вот и пригласил к теще на блины. А науськал – ясное дело – Парамон. У того интерес особый, успел привыкнуть к уважению, понравилось кататься бесплатно и в район, и в область, на все игры. Возили как запасного игрока с правами завхоза, но без обязанностей – почетно, выгодно, удобно. Только недолговечно. Начал Силантич на скамейке запасных засиживаться – и под Парамоном место заскрипело. Тут-то и понадобилась средняя сестра, точнее, жених для нее.

Поселок мечтает, как бы такого игрочка к рукам прибрать. Парамон вокруг конторы круги выписывает, прикидывает: с какой стороны к начальству подкатиться. Теряет время и не догадывается, что начальство уже готовенькое. Солдаткин сам заманил его в кабинет. И торговаться не пришлось: и зарплату, и квартиру – все устроили…

И голы в чужие ворота полетели один за другим. Седой забивал и пыром, и щечкой, и головой, и коленом, и в падении через себя – из любых положений и на любой вкус.

Одних – насухо, других – начисто, а пятых – в пух и прах. С тринадцатого места на третье перебрались. А там уже и до первой группы шаг да маленько.

Размечтались.

Разбазарились.

Раздухарились.

Разговоры пошли, что вход на стадион платным будет, как в настоящем городе. И даже радовались этому. Утки в дудки, тараканы в барабаны. О Седом легенды сочиняются одна другой цветистее, только вот запашок у некоторых цветов странноват. И все потому, что сомнение в народе большое. Непонятно людям, с какой стати классный игрок в нашем болоте завяз. Злые языки уверяли, что он проигрался в карты и прячется от расплаты. Добрые шептали, что испинал кого-то в ресторане и прячется от милиции. Парамон успокаивал – никакой уголовщины, просто Седой влюбился в его среднюю сестру. У них же футбольная династия: Силантич старшую взял, средняя за Седого пойдет, младшая Ваньке Слободчикову достанется, если он играть лучше всех будет, а уж собственную дочурку Парамон обязательно в высшую лигу выведет.

Парамон предполагал, а Седой клепал банки в каждой игре, пил каждый вечер, благо охотников посидеть с ним хватало, но жениться не торопился.

И не сразу обратили внимание, что младшая сестричка перестала кататься на раме чужого велосипеда. Хватились, когда она уже прогуливалась за стадионом с женихом средней сестры. Ему, козлу, под тридцать подкатывало, а девчонка в десятый класс перешла.

Парамон, что бы он потом ни говорил, знал обо всем, но помалкивал. Переполох подняли бабы. Выйдет команда в первую группу или нет – им чихать. Им честь поселка недорога. Им лишь бы мужики поменьше пили и на сторону бегали. И понеслось под лозунгом борьбы за справедливость. А бабы, как собаки, – грызутся между собой, злобствуют, но появись чужак, которого облаять хочется, – дружнее хора не подберешь. Тем более что правота на их стороне. Разнюхали – и вперед. Все объединились: и учителя, и Никодимова из поссовета, и Люська Позднякова, у которой полпоселка перебывало, не считая командировочных. Ладно бы Седого костерили, ему, в общем-то, поделом, так ведь самые жирные помои на девчонку лились. Короче, два пишем – семь в уме. И азартнее всех жена Силантича горланила. Парамон ей даже в глаз врезал на правах старшего брата. Силантич пробовал было наскакивать на него, за жену заступиться хотел. Да где ему с таким бугаем совладать. Парамон и Силантичу отвалил, чтобы в семейные дела не вмешивался. Раньше бы постеснялся футболиста тронуть, а списанного из команды – запросто, даже с удовольствием. И Силантич скушал и не возникал больше.

Кто кричит, кто плачет, а Седому хоть бы хны, пьет себе с мужиками и каждую игру по банке, а раздухарится – и по три заколачивает: и пырком, и щечкой, и головой – на любой вкус. На болоте война, а на Олимпе спокойствие.

И команда к первой группе шаг за шагом приближается.

Только Ваньку Слободчикова на игры не ставили. О нем как-то и вспоминать стеснялись. Случается с нами такая деликатность.

Все решилось во встрече с «Маяком». К Седому трех костоломов прикрепили. Ходили за ним, как привязанные, ни на шаг не отпускали, чуть что – по ногам, увернулся – за майку хватают. И сам он с глубочайшего похмела, лично видел, как его в сортире драло. Короче, не шла игра. Младшенькая Парамонова, сидя на лавочке, все губы искусала. Потом еще пеналь в наши ворота судья отсчитал, непонятно за что, но ясно для чего. Разбег, удар – и мы проигрываем. А для выхода в первую группу ничья нужна, хоть наизнанку вывернись. Парамон с милиционером дядей Васей Кирпичевым, как всегда, у чужих ворот стоят. Обычно они похохатывали, а тут притихли, не до смеха главным болельщикам. А кому до смеха?

Перед вторым таймом Седого немного подлечили. Вроде пошустрей забегал. Один раз оторвался от защитников, но в штангу попал, похмельный прицел подвел. Потом нервы подвели, когда один на один вышел. Потом судья гол не засчитал, а никакого положения вне игры не было. И судья подсуживает, и удача задницей повернулась, и мяч в лужу подал, и ноги кривые – а заруба не слабее уругвайской. Чирка подковали, на руках с поля унесли. На замену, кроме Ваньки Слободчикова, ставить некого. Дождался парень. Защитники на него поначалу и внимания не обратили – цыпленок, мол. А этот цыпленок возьми да и перехвати пас, потом прокинул мяч промеж двух бугаев – и вперед. Пока те соображали – он уже оторвался, один на один с вратарем. И до калитки метров пять, ну, может быть, семь. Дядя Вася Кирпичев возле штанги притих, рот раскрыл, а закрыть боится. Вратарь с тоски затанцевал, не решит – то ли в ноги бросаться, то ли в дальний угол прыгать. А Слобода подработал мяч под удар да как влепит…

Шляпа с Дяди Васи Кирпичева, словно голубь с памятника, фыр-р-р… и улетела, а сам дядя Вася, как оловянный солдатик, рухнул и не шевелится, только кровь из носу.

На стадионе тишина. Даже игра прекратилась. Вратарь как рухнул на колени, так и замер, от страха или от радости – непонятно. Фельдшер Филипп Григорьевич – трусцой через поле к пострадавшему на помощь. Но Слобода его опередил и, пока пульс искал, признался, что не в дядю Васю целился, а в Парамона. Обидный промах, но что поделаешь. Винтовка с оптическим прицелом – и та погрешность допускает.

Дядя Вася, конечно, очнулся. А в конце игры Слободу возле вратарской площадки снесли. Так двинули, что он за лицевую линию вылетел. И судье некуда было деваться, пришлось до одиннадцати считать. А Седой не промахнулся. И в итоге боевая ничья. Даже слишком боевая.

Вышли мы в первую группу. Только толку-то.

Как вышли, так и ушли.

Закончили следующий сезон с хорошим отрывом от предпоследнего места. Всем проиграли. А с кем было выигрывать? Ванька Слободчиков от несчастной любви бросил школу и в Питер подался, в ремеслуху, и там спился, говорят, такой парень пропал. Седой тоже по холодку намылился и адреса не оставил. Парамон грозился разыскать его и ноги выдернуть, да так и не собрался. А младшенькая Парамонова родила девчонку. Теперь уже выросла. Видел ее недавно. Вся в Седого, вылитая. Вот уж не повезло бедняжке, с такой фотографией только в футбол играть, а если в волейбол, то обязательно в первой сборной, иначе в девках зачахнешь. Извините, конечно, за глупую шутку, обидно за девчонку, вот и болтаю черт знает что. Хотя и мамочку ее понять можно. Видели бы вы, какие голы забивал Седой – и носком, и пяточкой, и в падении через себя – из любых положений и на любой вкус. А любовь зла, сами знаете.

Потомок

Потомственных дворян среди поселковых обитателей не замечалось. Поговаривали про Корнилова, будто бы что-то там такое, вроде как седьмая кость от колена того самого генерала. Но сначала появилась версия, что наш Корнилов во время оккупации Одессы полицаем у немцев служил. Стоило человеку уехать из поселка, сразу же заговорили, что там, на Черном море, его кто-то опознал и сообщил куда следует, а потом уже он стал потомком белого генерала. Легенду сочинили, скорее всего, наши, поселковые, чтобы объяснить некоторые белые пятна в его личности. Неспроста же он, работая обыкновенным фрезеровщиком, постоянно ходил в шляпе? Неспроста у него оказалась единственная в поселке личная «Победа», которую он будто бы заработал на Сахалине? И уж совсем неспроста отпустил он Тольку Капитонова, когда поймал у себя в квартире, с поличным взял и отпустил, но обыскал с ног до головы, даже носки заставил снять, видно, очень боялся, как бы Капитон не унес какую-нибудь улику, потому и простил, что не хотел привлекать к себе внимание милиции.

Короче, подозрительный тип. Только непонятно, какого рожна он в Одессу поперся? Если за кордон намылился, так можно было через Таллин или Ригу? Но дядя Вася Кирпичев сказал, что преступника всегда тянет на место преступления, – это им на милицейских курсах объяснили. И еще он сказал, что ему как участковому никаких запросов из Одессы о Корнилове не приходило, так что слухи запросто могли оказаться сплетнями.

Красиво обосновал, а Никодимовой не понравилось. Когда ей рассуждения эти передали, она вдруг разбушевалась – тоже, мол, Шерлок Холмс выискался, с паршивым Капитоновым справиться не может, а требует, чтобы перед ним отчитывались за государственного преступника. Чего взъелась – непонятно. Может, слухи про Корнилова сама и распускала, может, пятерку из кармана выронила, а грешила на Капитона? Кто ее поймет. Женщина при должности – это уравнение с шестью неизвестными. А Капитонова она всей своей массой ненавидела, ждала и деньки считала, когда он совершеннолетним станет, чтобы в колонию упечь.

Был ли Корнилов потомственным дворянином, с полной уверенностью сказать никто не мог, но весь поселок знал, что Капитонов – потомственный вор. Потому как сам рассказывал. И все верили – кто же на себя наговаривать будет? И отец, и мамаша его тянули «срока». Замели их где-то на Кавказе, а Капитона забрала к себе тетка, сестра матери, тоже профура порядочная, буфетчицей здесь работала, теперь на пенсии.

С новеньким познакомились на стадионе – самое подходящее место, мы как раз в расшибаловку играли, кстати, в Сибири это развлечение «чикой» называется. Подошел незнакомый парнишка, вытащил из кармана горсть мелочи, а нам что, нам не жалко, пусть проигрывает. И надо же так случиться, что именно в этот раз мы попали под облаву. Был у нас в школе завхоз, пройдоха – клейма негде ставить, руки с ящиком, тащил отовсюду, даже с пацанья навар имел. Выследит, где мы битку мечем или у стенки пяло тянем, подкрадется незаметно и конфискует все, что на кону. Ни в учительскую, ни к батьке жаловаться не побежишь – себе дороже получится.

Налетел, значит, завхоз, сгреб наши монетки, засыпал несеяный урожай в свои закрома и потопал, а мы стоим с кислыми рожами, смотрим вслед уплывающему богатству. Для нас такое не впервой, а Капитон вдруг занервничал, побледнел – и за ним. Вернулся минут через двадцать, протягивает четвертак и говорит: «Чешите в магазин, разменяете, а потом разделим».

У нас глаза на лоб – с каких пирогов такая щедрость? Но объяснения оказались очень даже убедительными. Парень испугался, что мы подумаем, будто завхоз нагрянул по его наводке. Новенький, не успел разобраться в ситуации, решил – бить будем, и, чтобы снять подозрения, теранулся возле завхозовского пиджака. А получилось нечто похожее на акт справедливости. Робин Гуд. Медяки наши, конечно, больше чем на трешку не тянули, но если учесть предыдущие поборы, то дебит с кредитом приблизительно сводились. Для приличия мы поотнекивались, пожеманились немного, но, чтобы не показаться трусами, распушили конфискованный четвертачок на конфеты и сдачи не оставили. Гульнули, в общем.

Капитон стал лучшим другом. Разоткровенничался, опьянев от конфет, про Кавказ начал рассказывать. Рубаху на пузе задрал и шрамом похвастался – чеченцы, дескать, из-за шмары пырнули. Пятнадцатилетний шкетенок, а туда же, в бабники. Лапшу на уши вешает, а мы глаза таращим, восторгаемся, и невдомек дурачкам, что ножевая рана слишком похожа на аппендицитный шов. Но, обратите внимание, осложнения с чеченцами предсказал еще тогда. Пророк. Сквозь десятки лет углядел… А под ноги посмотреть забывал. То на грабли наступит, то в дерьмо вляпается.

Один раз вляпался в конфеты. В школе был вечер с конкурсом по домоводству, девчонки пекли торты и прочие ватрушки, а потом, после совместного чаепития, должны были выбирать чемпионку. Капитон заявился как раз перед дегустацией, поддатый и с полными карманами конфет. Сначала всех принцесс угостил, потом – золушек. Пацанам тоже кое-что перепало. Самодельные сладости хороши, а магазинные – лучше, потому как нечасто нас баловали ими. Аппетит перебил, вкус испортил. Училка по домоводству обидчивая тетенька была, буром на него, что, мол, за безобразие, по какому праву мероприятие срываешь. Капитон такой благодарности не ожидал, растерялся, пятится от нее, чтобы в толпе затеряться, а ботинки к полу прилипли, и следы за ним почему-то с желто-розовыми проблесками. На шум, как обычно, физрук прибежал. Увидел следы, пальцем потрогал и – в погоню за Капитоном. А убежать от него непросто. Поймал бедолагу, руку за спину завернул и в радиоузел, туда, где ни одного окна, а на двери два замка. Учителя пошли совещаться, а мы в коридоре скандируем: «Свободу Патрису Лумумбе!»

Не знаете, кто такой Патрис Лумумба?

Отсталые люди. Было время, когда о нем весь советский народ говорил, жалел пуще родного брата и возмущался несправедливостью. Все почему-то боялись, что его после ареста растворят в «царской водке». «Убили, гады, нашего Лумумбу» пели чаще, чем «Подмосковные вечера», не по радио, разумеется, пели.

Учителя, значит, заседают, обсуждают меру наказания, а мы митингуем. Свободу Патрису Лумумбе. И попробуй не согласись.

На переговоры с нами вышел директор и объявил, что Капитанов совершил хищение конфет из школьного буфета. А я возьми да и спроси, с какой стати в таком случае от Капитонова водкой пахло. Директор вроде как не расслышал или не понял, о чем я спрашиваю. Сделал вид, конечно. Не объяснять же несознательным троечникам, для чего и откуда выпивка в школьном буфете. Но, может, именно это и повлияло на приговор. Чтобы не выносить сор из избы, в милицию решили не заявлять. Но с нас взяли обещание следить за ним и воспитывать, чтобы подобные проступки больше не повторились. Ну мы, разумеется, пообещали.

Учителя снова заперлись, теперь уже нашу торжественную клятву обсуждать. Узник продолжает томиться в темнице. А мы упорно ждем и от тоски гадаем – зачем он вымазал конфетами свои ботинки.

Все объяснилось до неприличного просто. Когда его все-таки освободили, он рассказал, как лез в окно и вляпался обеими ногами в ящик с карамелью. Если бы не этот дурацкий ящик, все было бы шито-крыто. Досадная случайность, но Капитонов не унывал. Мы, конечно, доложили, что поручились за него, и наш Робин Гуд под салютом всех вождей пообещал не подводить товарищей.

Сказано – сделано. Школьный буфет он больше не беспокоил. Однако перестать лазить по карманам он никому не обещал. Как же человек может отказаться от того, в чем он равных не знает? Он даже на спор демонстрировал нам свое искусство. У меня рублевку вытащил, я и моргнуть не успел, хотя и ожидал, а что говорить о тех, кто прогуливался или спешил куда-то с деньгами в кармане. Не всем такая беспечность безнаказанно проходила.

Талантливый карманник, без дураков, но по молодости лет и отсутствию опытного наставника совался в неосвоенные профессии. На этом и горел. Последняя поселковая кража для Капитона была в хлебном магазине. Перед обедом спрятался в закутке за печкой, хотел забрать выручку и улизнуть, когда отопрут входную дверь. Все вроде продумал, но нелегкая привела к магазину бабушку Митрохову, и та, по привычке совать нос куда не просят, заглянула в окно. Старуха военная, паниковать не стала, спокойненько дождалась продавщицу и велела перед тем, как открыть дверь, сбегать за дядей Васей Кирпичевым.

Арестованного заперли в пожарке, имелась там каморка, заменяющая КПЗ, темнушкой народ называл, но темнушкой она не являлась, под самым потолком было маленькое окошечко. Взрослый мужик в него не пролезет, а Капитон поставил топчан на попа, забрался по нему и ужом – на свободу.

В поселке спрятаться можно, только долго в подполье не просидишь. Надо было менять «прописку», и желательно в ту же ночь, пока не хватились и не перекрыли вокзал. Московский поезд уходил в половине пятого. Капитон знал, что у Ваньки Слободчикова родители уехали в город на свадьбу старшей сестры, туда и отправился. Ванька, разумеется, догадался, что Капитон в бегах, но не закладывать же. А тот всего и попросил-то поесть да пересидеть до утра, чтобы на вокзале не светиться. Тут и последний трус не отказал бы – риска-то никакого, а Ванька парень надежный – и покормил, и будильник поставил, чтобы не проспать. Но Капитон прилег только для отвода глаз. Может, и прикемарил чуток, но поднялся, когда хозяин еще спал мертвецким сном футболиста. Оделся осторожненько, забрал из комода облигации и будильник прихватил, наверно, чтобы Ваньку к поезду не разбудил. Но самую страшную обиду нанес бутсами. Упер, стервец. А пацан ими так гордился. После каждой игры надраивал, ярче лакированных сверкали, на танцы можно было надевать. А этот упер. Зачем? Толкнул на городском вокзале? Ну сколько за них получил? С его карманным талантом в десять раз больше добыть можно. Нет, надо было напакостить…

Ходил по поселку пацан, героем, можно сказать, ходил, а уйти как подобает герою не смог. Неужели и правда от породы никуда не денешься?

Первый лагерь

Не переживайте, я не о том, о котором вы подумали. Лагерей в России предостаточно, на любой вкус: пионерские, спортивные и так далее… до лагерей строгого режима. Я про лагерь труда и отдыха – в моем детстве и такие имели место. Придумали их для школьников, вышедших из пионерского возраста. Кстати, не совсем добровольные. Без медицинской справки не увильнешь. Да я, собственно, и не переживал – все веселее, чем дома.

Объявили о лагере в конце мая. Велено было явиться в школу всем, кто перешел в девятый класс, и даже тем, кого на осень оставили.

Собрались. Училка ботаники принесла две стопки спортивной формы: в одной – черные трусы, в другой – красные футболки. Если лагерем обозвали, значит, и одеты должны быть одинаково. Форма выгореть успела, полинять от стирок, но не на парад же отправляли. Повезли нас в село Шелдомеж. Можно сказать, что рядом с домом. Если по узкоколейке – километров шесть, а тропою через лес и четырех не будет. В тот самый Шелдомеж, возле которого войско Батыя остановили. Учитель истории называл его в три слова – ШЕЛ ДО МЕЖИ – до той самой межи, на которой татар остановили. Он много чего рассказывал и про польское нашествие, и про французское, и про немецкое, но те до наших болот не добрались, а с татарами нам повезло, благодаря им поселок и к Бородину можно приравнять или к Курской дуге. Однако с нами была училка ботаники, про Батыя она ничего не знала и толковала про турнепс, объясняла, что в ста килограммах турнепса содержится восемьдесят килограммов кормовых единиц. Внушительные цифры должны были помочь осознать всю серьезность доверенного нам дела. Я спросил у нее, что такое кормовая единица. Без всякой подначки поинтересовался, а училка разозлилась, заорала, что в угол поставит. Наверное, сама не знала. Рядом с ней деревенская бригадирша была, бойкая тетенька. Увидела, что учительница растерялась, сразу поспешила на помощь. Зачем, мол, в угол, ретивому коню тот же корм, а работы вдвое, и ему двойную норму назначим, если он такой любопытный, помашет тяпкой, пока другие обедают, авось и сам поймет.

На первом же построении Юрка Батурин опозорился. Вышел в футболке с выточками на груди. Видимо, какая-то второгодница из прошлой смены под фигуру подгоняла. Пацаны-то и внимания не обратили, а девчонки сразу на смех подняли. Бедняга разозлился, футболку с себя сорвал и убежал за рубашкой. Возвратился, даже дотронуться до нее брезгует. Валялась, пока Танька Савощева не подняла и не отнесла училке. Запасной формы не нашлось, так и проходил до конца срока в своей рубахе.

Танька в нашем классе самой примерной была, каждый год на Доску почета вешали. Учителя хвалили, а пацаны не замечали, как тогда говорили «не бегали» за ней. Не то чтобы страшная была, но какая-то слишком положительная и неинтересная.

Поселили нас в деревенской начальной школе. Мальчики в одном классе, девочки – в другом. В восемь утра подъем, зарядка, водные процедуры, завтрак и с мотыгами на плечах – в поле. Строем, но петь не заставляли. Уже хорошо.

Прополка турнепса большого ума не требует. Надо выдергать осот и прочую вредную растительность вокруг него и взрыхлить землю. Сорняки дергаются руками, почва взрыхляется мотыгами. Ума не надо, а без терпения не обойтись. Нудное занятие. Впрочем, как любой крестьянский труд. Это в книжках школьники с удовольствием помогают взрослым, а в жизни – не очень. Лично я на домашний огород без долгих напоминаний не заходил. Но ватагой все-таки веселее. Над кем-то подшутить можно, в кого-то чахлой турнепсиной кинуть.

Работали по четыре часа. Свободного времени хватало. Чаще всего подобные десанты начинаются со стычек с местной шпаной. Но здесь обошлось. Деревенские парнишки после седьмого класса в ремеслухи подались. Осталось двое ребят нашего возраста, но учились они в параллельном классе, так что доказывать, кто в деревне хозяин, смысла не было. И питерских, которые на лето к бабкам приезжают, тоже не густо, всего трое. Один, кстати, рядом со школой жил, прыщавый и гундосый студент-первокурсник, но знаться с нами считал ниже своего достоинства. И бабка у него вредная, в первый же день заявила, что, если кто из наших заберется в ее сад, она сразу же напишет в районо.

На четвертый или пятый день Танька встала на соседний со мной рядок. Ну, встала и ладно, я и внимание не сразу обратил. Потом смотрю, обогнала. Попка перед глазами мелькает. Попка-то меня не смутила, пацан еще. А то, что обогнала – заело. Добавляю оборотов. Реже – руками, чаще – тяпкой. Не жалею ни сорняков, ни турнепса. Поравнялись. Идем ноздря в ноздрю. Пытаюсь обойти, а она не сдается. Тянется из последних сил. Только откуда отличнице силенок взять? Нет, думаю, плевать на самолюбие, а то рухнет между рядками, придется скорую помощь оказывать. Притормозил. Так она снова вперед выкарабкалась. Не только в школе, но и в поле в передовики рвется. Такие игры не по мне. Пусть зарабатывает очередную похвальную грамоту. Иная похвала смешнее, чем хула. А она оторвалась метров на пять и ни с того ни с сего перешла на мой рядок, развернулась и начала дергать мой осот. Это называлось «взять на буксир». Продвигаемся навстречу. Встретились. Я с тяпкой стою, она на корточках передо мной. Вырез у майки отвис. Округлости ее вижу. В голове и туман, и пожар одновременно. Испугался, что заметит мой нечаянный интерес, отвернулся, а она вроде как и не догадалась, щебечет про хорошую погоду и злых комаров по вечерам. Чую, неспроста все это. Может, влюбилась, думаю. Спроси меня раньше, какого цвета у нее волосы, я бы и не ответил. Серенькая вся, без оттенков. А тут присмотрелся украдкой и увидел, чего раньше не замечал. Очень даже симпатичная девчонка. Глазищи большие, синие и ямочки на щеках, когда улыбается.

Заканчивали свои борозды уже без соревнования, не спеша, за разговорами.

И вечером встретились, вроде случайно. Вышел прогуляться, вижу, она стоит, как из-под земли передо мной выросла. Пошли рядом. Ни у меня, ни у нее попадаться одноклассником на глаза никакого желания. Но деревня-то маленькая. Куда ни ткнись, везде на виду. Танька свернула в сторону кладбища. Подошли к церкви. Она спрашивает, был ли я внутри. А как же без меня, год назад успел разведать.

Был, говорю, и еще раз думаю слазать. В общем-то я не собирался, но для форсу, чего не сболтнешь.

– А меня можешь туда взять? – спрашивает.

Голосок от волнения дрожит и побледнела от страха. Сама попросилась. А для меня ловкость и геройство свое показать удобнее случая не придумаешь.

Окна в церкви высоко над землей. Отыскал, в котором прутья решетки отогнуты, но без подставки было не забраться. Порыскал по кладбищу, Нашел упавший крест на заброшенной могиле, их там больше половины заброшенных, а если бы не нашел, я бы и не упавший выкорчевал. Теперь-то понимаю, что нехорошо это, но в те годы деревенские кладбища были заросшими и запущенными, их чуть ли не в свалки превратили, Так что без всяких угрызений совести и страха перед грехом притащил крест и приставил к стене, как лесенку. Спрыгивать из окна внутрь тоже высоковато было. Объяснил Таньке, что залезу первым, а потом помогу ей спуститься. Велел смотреть и запоминать, как забираюсь, а потом тем же способом за мной.

– Не боишься? – спрашиваю.

Голос подать смелости не хватило, но головой тряхнула весьма уверенно, прямо как Любка Шевцова из «Молодой гвардии».

Когда принимал ее из окна, нечаянно до груди дотронулся. Не собирался я руки распускать, честное слово. Так получилось, что ее грудь попала в мою ладонь. Я даже сам испугался. А она как фыркнет и хлесть меня по руке. Дернулась в сторону, запнулась и упала. Но не заплакала.

У меня щеки от стыда пылают. Она, полагаю, тоже покраснела, но в церкви уже полумрак был, это и спасло. Стою, боюсь шевельнуться, жду, когда отличница концерт закатит. Она молчит. Может, ударилась, когда падала, и боль обиду заглушила. Помочь ей подняться не решаюсь. Это же дотрагиваться надо. Сама встала. Молчит и осматривается. А что там увидишь? Вечер, темновато уже, и бузина под окном остатки света загораживает. Пол густо загажен голубиным пометом. В углу целая гора всяческой утвари. Мода на церковные вещицы до нас еще не дошла, растащить по городам не успели. Танька осмотрелась и прямиком в тот угол, где барахло свалено. Сказала, что бабушка у нее верит в Бога и очень любит церковные книги.

Пять штук нашли. Тяжеленные, в кожаных переплетах, с застежками. Я в тряпье покопался, три иконы отыскал. Одна в металлическом окладе, а две на горбатых досках, на них и не видно было ничего. Хотел выбросить, а она:

– Возьмем, – говорит, – бабушка обрадуется.

А сама обрадовалась, когда я хоругвь развернул, даже страх забыла.

– Я из нее кофточку сошью, – говорит, – все девчонки от зависти засохнут.

Засмеялась.

Развеселилась.

Осмелела.

Чтобы на волю выбраться, я сундук под окошко придвинул, а на него книги сложил, чтобы не подсаживать ее и снова нечаянно не обидеть. Хотя поддерживать все равно пришлось, да она вроде и не противилась уже, на радостях, что любимую бабушку подарками завалит. Эвакуировал девушку из опасной зоны, передал ей «сокровища» и сам вылез.

– А как мы это богатство потащим? – спрашивает. – Нельзя же у всей деревни на виду?

Сама спросила, сама и ответила. Показала на заросли крапивы, давай, мол, спрячем, туда никто не полезет, а потом она потихоньку перенесет к себе. Так и сказала:

– Перенесу.

Я со всей широтой душевной предлагаю мужские руки для груза.

– Нет, – говорит, – одна управлюсь, а то девчонки смеяться начнут, если слишком часто вдвоем начнем ходить.

Пришлось соглашаться.

Спрятали книги в крапиву. Кстати, сама укладывала и маскировала, не побоялась обжечься. Я предложил иконы, которые на досках, забрать сразу, на них все равно ничего не видно, никто внимания не обратит. Ни в какую. Боится. Потом разрешила взять одну, а сама свернула хоругвь изнанкой наружу и пару лопухов с боков приложила, для маскировки. Возвращались порознь. Меня заставила крюк делать. Обогнул школу с другой стороны, и, когда подходил к крыльцу, она уже стояла на пороге с пустыми руками. Забрала у меня икону и велела никому не рассказывать о наших приключениях.

Перед отбоем я заглянул в девчоночий класс. Таньки там не было. Спросить я постеснялся. Пошел к церкви. Заглянул в крапивный тайник, а книги уже исчезли. Пусть и темно было, но я ничего не перепутал, смотрел там, куда прятали. Но кто-то унес. А кто, кроме Таньки?! Не привидения же? Но когда успела? И куда унесла? Стою среди могил, размышляю. Весь крапивой изжаленный. Руки, ноги чешутся.

Вернулся в лагерь. Девчонки сказали, что она отпросилась домой. Я и решил, что повезла подарки любимой бабушке. Не захотела светиться с церковными книгами, а то, чего доброго, до училки дойдет, а та обязательно шум поднимет, не пожалеет примерную ученицу. Только непонятно было, на чем она уехала и как дотащила тяжеленные гроссбухи.

Обиделся, разумеется, что моей помощью побрезговали.

Увидеть ее на утреннем построении не ожидал, но девочка дисциплинированная, успела вернуться. Стоит с подругами, щебечет, веселая и довольная. По дороге на завтрак я подошел, спросил, куда вечером пропала. Оказалось, что случайно увидела грузовик дяди Саши Белова и попросила отвезти домой. А утром брат на велосипеде привез. Мне даже понравилось, как быстро нашла выход. Похвалил ее. Но похвалы мои Таньку не тронули. И вообще она как-то непонятно держалась, будто и не лазили вместе в церковь.

Она и на поле встала за шесть рядков от меня, специально поджидала, чтобы подальше оказаться. Отгородилась, можно сказать. И в перерыве в гуще девчонок пряталась. Но я все-таки выждал момент. Спрашиваю, в чем дело, а она смотрит на меня как на придурочного – чего, мол, прицепился, отвали, повидло, как тогда говорили. Нет, впрямую она ничего не сказала, но дала понять довольно-таки красноречиво. Отчего, почему – объяснять не стала, и я подумал, из-за того, что в церкви моя рука нечаянно попала туда, куда нельзя. Но сказать девчонке, что не собирался лапать ее, решиться не смог, да и слов для такого объяснения не нашел бы.

Получил от ворот поворот и успокоился. Как будто ничего и не было. Не дорос еще, не созрел для любовных переживаний. И занятие отвлекающее очень кстати подвернулось Деревенские мальчишки проговорились, что у них имеется старый бредешок. Три вечера латали в нем дыры, а потом все свободное время бродили по окрестным прудам. Возвращались уже в темноте.

И вот, ковыляю усталый с рыбалки, несу нашей поварихе карасей, мелких, но чуть ли не ведро, чистить которых придется самому… И вижу Таньку. Хотел гордо пройти мимо, но услышал, что плачет дуреха. Тут уж не до старых обид. Подхожу. Спрашиваю, в чем дело? А она еще громче. И гонит меня. Но не слишком решительно. Даже я понимаю, что не хочет, чтобы уходил. И вдруг начинает прощения у меня просить. Совсем голову задурила. Не могу сообразить, при чем здесь я и с какого боку причастен. Потом из ее захлебываний вынырнул какой-то Эдик – обманщик, подлец, негодяй и так далее. Раза с третьего догадался, что Эдик, тот самый питерский студент, сосед, который с нами знакомиться не захотел. Вот уж на кого не мог подумать. Не вязался в моем представлении этот прыщавый хлюст с тем парнем, из-за которого девчонки головы теряют и слезы льют. Да что с меня взять, я и теперь-то не всегда понимаю женщин. А там, в деревне, совсем зеленый был. Даже густо-зеленый…

Или нежно-зеленый?

Какой оттенок зеленее?

В общем, вы поняли, что я имею в виду.

А история очень простая. Проще и не придумаешь. Скучающий питерский юноша снизошел до провинциальной девочки. В разговоре она случайно вспомнила, что мальчик из ее класса лазал в деревенскую церковь и нашел там старинную книгу. А я, действительно, приносил в школу какую-то книгу, потом у меня ее выпросили. Я и забыл про нее. А Танька вспомнила. И студент посоветовал ей уговорить этого дурачка, то есть меня, поискать другие книги и, если иконы попадутся, тоже прихватить. И влюбленная девочка сделала так, как он велел. Даже больше того, сама отважилась. А в тот вечер никакого дяди Саши с машиной она не видела. Как только от меня отделалась, сразу побежала к Эдику.

А слезы, потому что уехал, не простившись и не оставив адреса. Все, как в плохом кино.

Танька выплакала свою беду. А когда немного успокоилась, попросила никому об этом не рассказывать. Даже клятву потребовала. И я поклялся. И молчал. А с какой стати мне рассказывать? Там ведь не только она опозорилась. Я тоже лопухом себя вел.

Кофточку из хоругви она так и не сшила. Может, не получилось, может, не желала напоминать себе о несчастной любви, а может, студент и хоругвь с собой прихватил. Хотел спросить у Таньки на выпускном вечере, но раздумал: зачем праздник портить?

Старый пятачок

Я говорил, что целыми днями на стадионе крутились – если бы только днями – частенько и от ночи прихватывали. Сбоку от футбольного поля танцплощадка стояла, как раз напротив центрального круга. Пока светло – мяч гоняли, а к темноте окружали пятачок.

Первым туда приходил баянист Генка Лысухин. У него собственная скамейка была. Садился и начинал наигрывать какую-то непонятную музыку. Может, классику, может, сам сочинял – мы не больно-то разбирались, знали только, что для танцев она непригодна и на песни не похожа. Сидит, пиликает сам для себя. Потом появлялась бабушка Митрохова. Она рядом со стадионом жила, музыку услышит, думку под мышку – и поковыляла.

Не знаете, что такое думка?

Не та думка, которую думают, а та, которую под голову кладут, маленькая подушка с вышивкой.

Думку эту она для Генки приносила, чтобы ему сидеть мягче. Заботилась. Он не сказать, что калека был, но в детстве чем-то переболел, и после осложнения фигура у него не совсем складная получилась. Ноги длиннущие, а туловище короче баяна, голова еле из-за мехов выглядывала, получалось, будто он прячется за свой баян. И прятался, и держался за него двумя руками, а за что же еще… Но играл, как дьявол. А девчонки все равно не любили. Зато старухи обожали. Еще до начала танцев все места возле него занимали бабки. Он для них и «Каким ты был, таким ты и остался…», и «Ревела дура, муж побил» – все, что попросят. Потом, когда танцы начинались, он на моднячую музыку переключался, но старухи не расползались. У них появлялись другие интересы – кто с кем пришел, кто в чем пришел, кто с кем танцует и кто как танцует…

А мы, пацаны, шныряли в надежде увидеть хорошую драку, ну и сами пошкодить были не прочь. Особой изобретательностью, правда, не отличались, шутили, насколько позволяли подручные средства, даже и бесполезной бузине нашли применение. Наберешь полные карманы зеленых ягод, дудку в лесу срежешь и – очередями по девичьим ногам. Бузины в займище заросли, забава, доступная для каждого, мы с Ванькой до нее почти не опускались.

Мы находили игры порискованнее. Рядом с Заборьем, в болоте, есть низкорослый соснячок. Грачей там черным-черно. Деревенские мужики даже караулили эту колонию, чтобы мы за яйцами не лазили. Постов, конечно, не выставляли, да и нужды в них не было. Стоило кому-нибудь в грачевник войти, эта черная армия такой хай поднимала, за три версты слышно. Мужики на этот сигнал выходили к дороге и поджидали юных натуралистов. А вот когда птенцы разлетались и птицы становились не слишком нервными, тогда можно было идти и спокойненько собирать болтуны. Болотные сосны разлапистые, гнезда там, как комнаты в рабочей общаге, одно над другим и по бокам в обе стороны. На три дерева залезешь – и полная кепка болтунов. Но обращение с ними должно быть самое осторожное: скорлупа слабенькая – одно неловкое движение… и за неделю тухлятина не выветрится. Принесешь сокровище из леса, спрячешь где-нибудь на стадионе, а в нужный момент достаешь сколько надо и – к пятачку. Особый смак подсунуть сюрприз в чей-нибудь карман. А поскольку на платьях карманов почти не бывает, огорчать приходилось парней. Лезет щеголь за платочком, пот вытереть, а его поджидает яичница, да еще и с душком… Шум, гам, а нам, дуракам, смешно. Подложить такой подарок заезжему гастролеру считалось чуть ли не обязанностью, патриотическим долгом, можно сказать, чтобы не зарились на чужое, не отбивали подруг у наших ротозеев. Но и местных не щадили. Я даже братца родного не раз учил. Он мне дома подзатыльник, а я ему на танцах – яйцо в карман, вот и квиты.

Мы пакостим, танцоры скачут, старухи судачат… А Генка знай себе наяривает, уткнется носом в меха, и кажется, никакого дела ему до чужих страстишек, лишь бы класс показать. И показывал, на любой вкус, на любую заявку. Иной хлюст, из питерских или московских гостей, захочет осадить, закажет что-нибудь позаковыристей, о чем никто в поселке не слыхивал, а Генка – пожалуйста: и то могу, и это запросто. Хочу, раззадорю, хочу – в слезу вгоню.

Любили его поселковые, да, видать, не такой любви парень ждал. Сначала, до его приезда, на танцах играл Васька Жупиков. Неказистая фамильица от папочки досталась, зато выходкой фартовой наградил. Видный парень, ничего не скажешь. Стригся исключительно под польку, другие прически не признавал. А как с баяном сидел – на быстрой музыке ботинок, надраенный бархоткой, такое выписывает, отбивая такт, – засмотришься; а медленную заиграет, голову на меха уронит, волосы на глаза упадут, он их вроде как и не замечает, потом будто опомнится, тряхнет головой, отбросит гриву с лица и глаза прикроет. Артист, и смотреть на него приятнее было, чем слушать. И капризен был, играл не то, что просили, а то, что считал нужным, потому что умел не много. Пара вальсов, пяток песен – вот и весь репертуар. А толпе много и не надо: «Мы идем по Уругваю, ночь, хоть выколи глаза…» знает – и уже довольны. А если добавить на бис «Мы Америку догоним по надою молока, а по мясу не догоним – рог сломался у быка», вообще на руках носить будут. Потом приехал Генка и пришел на пятачок со своим баяном. Васька место чуть ли не с радостью уступил, даже игру новенького похвалил: неплохо, мол, толк выйдет, если хорошо тренироваться. Но играть попеременно отказался, затолкал свой инструмент в футляр и в чулан спрятал, девицы уговаривать пробовали, отнекивался, хватит, мол, я свое отработал, пусть другой отдувается, а намеками давал понять, будто бы не хочет перебегать дорогу и без того обиженному жизнью парню. Да и жениться собрался на Гальке Чесноковой. Первая красавица была. Ну, самое малое – вторая… или третья… какая разница, если вздыхателей чуть ли не полпоселка? И новый баянист в этом же хоре оказался, его вздохи, пожалуй, самые тяжелые были. Красавица с женихом танцует, а Генкин баян чуть ли не человеческим голосом плачет, наизнанку выворачивается. Только бесполезно все это. Ноги у принцессы стройные, а слух прихрамывает. Не слышит, веселая, как о ней страдают. Да и зачем ей такой воздыхатель, если от Васьки глаз не отводит, у нее своя музыка. И попробуй докажи ей, что другой играет намного лучше – напрасные хлопоты, суженое – ряженому.

Несчастливая любовь получилась, но кто от нее застрахован, поэтому виноватых в его отъезде искать не стоит – не до песен, когда кадык тесен. А может, он и правда в музыкальное училище поступать уехал. Однако трон освободился, и снова пришли к Ваське Жупикову. Он вроде и не отказывается. А как тут откажешься, если не один и не пять человек слышали, как он проговаривался, мол, были когда-то и мы рысаками и не слабее Генки наигрывали. Иные и верили – рядышком-то не посадишь и не сравнишь. А коли так, два шага вперед – и сыпь гармоника, сыпь, моя частая…

Сговорились на субботу. Обещал поиграть, а на танцы пришел без баяна и с забинтованной рукой. Чирей у бедняги вскочил: ни охнуть, ни вздохнуть, ни сна, ни аппетита – болит и не проходит. Чирей не новость, с каждым может случиться. Только странное дело – на перевязки не ходит, а бинты всегда свежие.

А потом вдруг среди ночи пятачок загорелся.

Пожарники пока расчухались, остались от него одни обгоревшие сваи, черные, как пеньки зубов у старика. Доски сухие, чего бы им не пылать, но сам по себе пожар не случается. Молнии в ту ночь не было. Значит, кто-то поджег. А кто? Пошел слушок, будто Галька Чеснокова испугалась, что уведут мужика, если он с баяном выйдет. А как же, такой красавец, да еще и баянист. И какой! Лучше знаменитого Генки Лысухина, который в консерваторию уехал поступать. Генке консерваторию приписывают, а Ваське слава прибавляется. Кто пустил пулю – неизвестно, только Жупиков с чего-то запричитал, что подруга его с ума от ревности сходить начала. И к месту, и не к месту долдонил. А сама красавица в поджоге пусть и не сознавалась, но не отрицала, что не собирается позволять кому попало вешаться на ее баяниста. Короче, потешили честной народ горячей любовью, повеселили.

Дядя Вася Кирпичев сплетню, разумеется, слышал, но пропустил мимо ушей. По его разумению, поселок мог обойтись и без танцплощадки. Меньше музыки – меньше безобразия. Но вмешалась бабушка Митрохова. Она в общем-то во все вмешивалась, ни одного общественного мероприятия не пропускала.

Очередного парторга выбирали, событие, сами понимаете, значительное, даже из райкома секретарь пожаловал. Ну и бабушка туда же. Пришла, когда секретарь вступительное слово толкал, поздоровалась и села с краешку. Райкомовец на нее уставился, а она кивает ему – говори, мол, у тебя складно получается. Наши при начальстве выставлять старуху не осмелились, а тот принял ее за большевичку с дореволюционным стажем. Она в конце собрания даже слово попросила, вернее, взяла без спросу и, не вставая с места, заклеймила прежнего парторга как лентяя и пожелала новому не пить и внимательнее относиться к простым жителям. Райкомовец к ее напутствиям, конечно же, присоединился, а куда ему деваться было. Бабушку и до этого побаивались, а когда вышестоящий товарищ признал, не сказать что зауважали, но перечить ей не отваживались. И она критиковала всех подряд, от слесаря до директора. И всех работать учила.

Если уж ее производственный план беспокоил, то мимо сгоревший танцплощадки она и подавно пройти не могла. Заинтересованность самая кровная – любимого развлечения лишили. Разговоры о поджигателях она тоже слышала, но, в отличие от властей, отнеслась к ним с полной серьезностью. Сначала, как заправский следователь, все проверила, а потом уже заявилась в поссовет к Никодимовой. Так, мол, и так, но что за безобразие – государственное имущество сгорело, а виновных не ищут и не привлекают, в добрые времена, перед войной, за такие вредительства можно было накрутить хвоста лет на десять… И так далее. Никодимова сразу юлить, где, мол, виноватых искать. А бабушка ей – готовую версию с доказательствами. Кто больше всех об этом болтает? – недоделанный баянист Васька Жупиков. Кто на пятачке опозориться боится? – опять же он. Почему на собственную невесту наговаривает? – потому что похвастаться хочет, как его девки любят – это во-первых, а во-вторых – рассчитывает, что Гальке за глупость ее ничего не сделают. А ей и делать ничего не надо, потому что не поджигала и не могла поджечь. Не было ее в ту ночь. За товаром в город ездила. Кто остается? Васька Жупиков остается, его и привлекать следует.

Никодимова сказала, что сплетни собирать не намерена, но пообещала разобраться. И разобралась, Ваську отправили в город учиться на связиста, а поджог списали на пацанов. Не на кого-то конкретно, а вообще. Повесили на клубе громадный плакат: «Детям спички не игрушка!» – и дело прикрыли.

Но самое интересное, что Никодимова оказалась права. Ткнула пальцем в небо и попала в цель. Когда Витьку Бруснецова все-таки отправили в колонию, один из его шестерок проболтался. Соседский пес чем-то досадил главарю шпаны, и тот решил его повесить. Пес вырвался и спрятался под пятачком. Брусок по настилу сверху дубасил, хлебом выманить пробовал, но животные чувствуют опасность, их не проведешь. Тогда он разозлился, заделал лазейку досками от забора, сбегал в мастерскую за соляркой и подпалил.

То-то Прасковья Игнатьевна возрадовалась, уговаривала Ваську Жупикова в суд подать на бабушку Митрохову.

Но он отказался – если человек плохо играет на баяне, это еще не значит, что он круглый дурак.

Как поют дрозды

Кто не любит птиц? Все любят. Я имею в виду птиц вообще, а не какой-то определенный вид. Знал я рыбаков, которые ненавидят чаек за их наглость. У охотников по тем же причинам натянутые отношения с кедровками – капканы, пакостницы, занимают. Знакомых попов и партийных работников у меня не было, но подозреваю, что они терпеть не могут голубей – сколько памятников и храмов эти обжоры загадили. Хотя попы, наверное, должны всех прощать.

У меня к птицам никаких претензий. Я их всех люблю: и полезных, и бесполезных, и голосистых, и безголосых… может, потому, что вину за собой чувствую. В детстве я собирал коллекцию птичьих яиц. Была такая мода у поселковой пацанвы. И я считался чемпионом – около сотни штук набрал, любопытный был. Довольно-таки злое любопытство, хотя, если без сюсюканья, самые злые люди – это дети. Со мной можно не соглашаться, обижаться можно, так что вернемся лучше к птицам. Люблю я их не за то, что они летать умеют – такая любовь больше на зависть похожа – просто люблю, и все… И гоняла меня эта страсть по всем окрестным лесам. Каких только чудес ни насмотрелся. Первое ястребиное гнездо нашел на Пасху. Дерево было высоченное, на макушку посмотришь – кепка падает, а ствол голый, ветки только под небом. Еле вскарабкался. Но самое забавное, что яйца оказались красного цвета, словно специально к Пасхе в луковой шелухе выкрашенные. А у совы – белые и круглые, как теннисные шарики, даже по размеру такие же. Однажды нашел трясогузкино гнездо прямо на дороге, на мосту через ручей. Трактор выворотил половину бревна, в этой щербатине она и поселилась. Дорога, правда, заросшая была, может, по ней уже и не ездили. Сороку редкой птицей не назовешь, но одно гнездо очень даже запомнилось. Тоже на дороге, вернее, на развилке. Разбитые колеи огибали огромную лужу, а в центре лужи рос ивовый куст, в нем сорока и смастерила свой шалаш, наверное, надеялась, что на острове поселится и никто до нее не доберется. А гнездо у сороки с крышей, громоздкое, сразу в глаза бросается, да и лужа мелкая была. Кстати о сороках, но уже дальневосточных, ехал как-то по Приморью на автобусе и видел металлические высоковольтные опоры, забитые сорочьими гнездами, одно над другим в несколько этажей. Я сначала подумал, что это грачи, любят они в «колхозы» объединяться, но присмотрелся – нет, белобокие трещотки. И, уж если начал об электричестве, имел я удовольствие на озере Шира насладиться почти натуральной светомузыкой. Говорю «почти», потому что подсветка была, как и везде, искусственная. А пела птица. Прогуливаюсь вечером и вдруг слышу скворца. Сидит на уличном светильнике и распевает. Есть такие современные фонари, напоминающие ложку, поставленную на черенок. И вот стоят на площади перед столовой две такие спаренные ложки: одна светит, а вторая темная, на ней скворец и насвистывал. Я на другой день понаблюдал и понял, что у него гнездо в неработающем фонаре. Представляете, как хитро устроился, выбрал скворечник, в котором тепло, светло и мухи с прочей мошкарой роем на свет летят. Вот что значит правильно понять лозунг про «плюс электрификацию всей страны».

Но все-таки лучше всего за птицами наблюдать в лесу, особенно весной. Листочки еще мелкие, нежненькие. Лес полупрозрачный. И никакие хватательные инстинкты не отвлекают – ни грибов, ни ягод – красота в чистом виде.

Что-то меня на лирику разволокло. К чему бы? Я, в общем-то, про коллекцию собирался рассказать.

Кого в детстве не тянуло что-то коллекционировать? Сначала спичечные этикетки собирали, бродили вдоль железной дороги, искали коробки, выброшенные из окон вагонов. Но мне это быстро надоело, а за яйцами охотился года три. Все леса вокруг поселка обшарил, все болота вымерил.

Как хранили, спрашиваете, почему яйца не тухли?

Мы их выдували. Проткнешь иголкой и осторожненько дуешь. Главное, не раздавить. Сложности возникали, когда найдешь редкое яйцо, а оно насижено, птенчик начал образовываться. Тогда уже медицинская операция требовалась, нечто типа аборта, меня на такие подвиги не хватало, больно уж противная процедура. Зато Крапивник был мастак. Расправлялся не слабее Филиппа Григорьевича, но требовал, чтобы приносили по две штуки, одно себе оставлял, за работу, потом нанизывал их на нитку – и на что-нибудь выменивал.

И вот сбежали мы как-то с уроков и отправились в лес. Был у нас шалаш на берегу ручья, там обычно и кучковались. Толпою бродить по лесу неинтересно. Каждый пошел по своим тропам, а встретиться договорились возле шалаша.

Лес ближний, вдоль и поперек исхоженный, найти в нем что-нибудь для коллекции трудно, и все равно надеешься – авось лешачок веселый возьмет да и подбросит подарочек. Но лешак был не в настроении и напустил на меня дроздов.

Помните песенку «Вы слыхали, как поют дрозды?» Там еще и про полевых дроздов намекалось. Я честно признаюсь, что ни разу полевых дроздов не встречал и, как лесные поют, тоже не слышал. Знаю, конечно, что в природе существует певчий дрозд, но как-то разминулся с ним. Зато наслушался, как орут нормальные дрозды.

Иду, значит, к шалашу, мечтаю о гнезде какой-нибудь иволги, и вдруг в метре от меня с диким треском срывается птица. Я даже вздрогнул. Потом увидел, что взлетела обыкновенная дроздиха. Гнездо рядышком было на пеньке с выгнившей сердцевиной. Добротный домик из травы и глины типа саманной хаты, и внутри аккуратненько на желтой травке в два ряда лежат шесть зеленых яичек с мелкими крапинками. Глупая птица, зачем было пугаться самой и меня пугать? Я бы мимо прошел и не заметил. Так нет же – разбудила нездоровое любопытство. Решил посмотреть, потому что иногда среди нормальной кладки встречаются забавные уродины, один раз в грачином гнезде нашел яйцо, похожее на лампочку. Рассматриваю гнездо, и вдруг воздух чем-то немузыкальным заполнился. Оглядываюсь, а эта психованная пичуга с криком несется прямо на меня, словно протаранить хочет. Я даже не понял, кто из нас уворачивался от столкновения. Стою ошарашенный, а она сделала вираж и на второй заход пошла. И опять еле разминулись, ушами воздух от ее крыльев почувствовал. Мчится прямо на человека, да еще и кричит при этом как припадочная. Луговки, например, если возле гнезда проходишь, тоже от крика надрываются, но они плачут и упрашивают, чтобы пожалели. А дроздиха не клянчила, она гнала, требовала убраться, пока хуже не стало. На крик соседки слетелись и уже всем базаром ударили по нервам и барабанным перепонкам, казалось, что в лесу исчезли все звуки, остался только этот сумасшедший гвалт. Отогнали любопытного. И уже для пущей убедительности полоснули вдоль спины пулеметной очередью помета. А кто виноват? Мы же и виноваты. Довели.

И я, конечно, причастен, но я брал единственное яйцо, чтобы птица гнездо не бросила и потом не мучилась по осени с запоздалым выводком. Пусть не всегда, но все-таки думал, как безболезненней разойтись. А Крапивник одно брал для проверки, тюкал о ствол березы и смотрел – нет ли зародыша. И если не было – выгребал подчистую. А потом их пил.

Облаяли меня дрозды, обгадили и погнали подальше от своего дома. Бежал, как швед из-под Полтавы, и за этот позор решил поквитаться с Крапивником, потому как считал, что за его жадность отдуваюсь. Для мести своей прихватил яйцо из дроздиного гнезда. Опустил его в лужу, смотрю – плавает, значит, насиженное, и хорошо насиженное – половина над водой торчит. Такое мне и требовалось.

Подошел к шалашу. Ребята уже костер развели. Рядом с Крапивником лежала кепка, и в ней больше десятка дроздиных яиц. А сам он развалился под деревом и перед трапезой пел свою любимую песенку о том, что яйца чем мельче, тем вкуснее, куриные лучше гусиных, голубиные лучше куриных, дроздиные лучше голубиных, воробьиные самые вкусные, но слишком уж крохотные. И еще он утверждал, что Петр Первый любил суп из воробьев. Где он такую ерунду услышал – не знаю, он уверял, что читал в старинной книге. Врал, наверное, ему и современные-то лень читать.

Пока он балаболил, я незаметно подложил в кепку насиженный сюрприз и для отвода глаз занялся дровами. Ломаю сушняк, а сам посматриваю, жду, когда он к еде приступит, жалею, что ребят не предупредил, хором смеяться всегда веселее. И вот наконец-то он наговорился, достал из кармана коробок с солью и придвинул к себе кепку. Ловко у него получалось: обмакнет палец в соль, лизнет и яйцом запивает, потом снова обмакнет. Не спеша. Со вкусом. Я настороже, еле смех удерживаю – одно, другое, пятое… и все спокойно – аж вспотел, ожидаючи. Начал думать, что он проглотил птенца и не заметил. Хотел уже сказать про сюрприз. Потом гляжу – блаженная мордализация Крапивника вытянулась, глаза налились слезами. Вот оно – маслян ком, и прошел кувырком, да что-то отрыгается. Вскочил наш лакомка, начал отплевываться, потом свалился на землю, и его стало рвать. Да так страшно, что у меня самого тошнота подступила.

И смеяться расхотелось. Я даже рассказывать о своей шуточке не рискнул.

Может, и правильно сделал, Крапивник после этого к дроздиным яйцам не прикасался.

И все-таки поют они или нет? Может, пели когда-то да разучились? Или я такой невезучий?

Игра на высадку

Есть люди, мимо которых трудно пройти не зацепив, они будто сами напрашиваются, чтобы их непременно ущипнули или ткнули в бок. Жил в поселке один Кирюха. И это вовсе не прозвище. Мамочка его Кириллом звала, торжественно выговаривала, через два «л», словно князя какого величала. А какой там Кирилл, если самый натуральный Кирюха. И вид, и повадки – все какое-то непонятное.

Теперь не помню, как мы сошлись на пруду, явно, что не сговариваясь. Их было трое: Кирюха, Сашка Ольховик и Генка Мохов. Компания, в общем-то, не моя, и учились они классом старше, короче, и не друзья, и не враги. Да какая разница, когда всем одинаково скучно! Сашка из Питера возвратился, на лице сплошная тоска, глаза на убогость нашу болотную смотреть не хотят. У Генки настроение еще хуже, он второй год подряд в физкультурный техникум поступал, и оба раза неудачно. Лежим на берегу, млеем. Один Кирюха успокоиться не может. Свербит у него кое-где. Сначала Генку шпынял, все допытывался, как того угораздило экзамены провалить.

– Ты, – говорит, – наверно, лыжи с буквой «ы» на конце написал, они на тебя и обиделись.

Генка, дурачок, оправдывается:

– Не писал я ни про какие лыжи! А правило про «жи – ши», если хочешь знать, я с первого класса помню.

А Кирюха вроде как удивляется:

– Тогда почему же не приняли, если ты главное правило знаешь? Для физкультурного техникума этого вполне достаточно.

Но Генка ему быстро надоел, такая неуклюжая мишень пригодна разве что для разминки, самые отравленные стрелы у него для Ольховика припасены. Завидует, что Сашка целый месяц в Питере болтался. Сам же попросил рассказать про город-памятник, а слушать не хочет, перебивает чуть ли не на каждом слове, тупого из себя изображает, будто разницы между Пассажем и Эрмитажем не знает. Однако Сашка-то не из тех, кто позволяет над собой издеваться. Он быстро нашел способ успокоить остряка, да так хитро вывернулся, что самому мараться не пришлось.

– Слышь, – говорит, – Кирюх, человек в техникум не поступил, у него трагедия, а ты скалишься, на больную мозоль давишь. Генаша терпит, терпит да и окунет тебя в пруд, чтобы охладился чуток…

А Генаше только подскажи. Сгреб маломерка в охапку и прямо в одежде – с крутого бережка. У нас это называлось – воду греть. Бедный Кирюха наглотался, но сделал вид, что не обиделся. Да и как возникать, если сам наскреб? Выжал брюки и предложил почитать книжку в тридцать шесть листов – в картишки то бишь перекинуться на щелбаны. От безделья и то рукоделье. Все лучше, чем рукоблудие, да и Генка душу отвел, карта ему перла, а лупил он свои крученые с оттяжкой так, что слезы выступали. И все равно азарт не разгорелся. Свежего ветерка не хватало.

И тогда Кирюха придумал новую игру. Давайте, мол, на высадку сыграем. Мы сначала не поняли, но он растолковал.

В десять вечера на седьмой участок уходил мотовоз, между поселком и участком – три остановки: разъезд, суходол и мост. Мы должны были сесть в вагон и начать играть на высадку – значит, тот, кто проигрывает первый, высаживается на разъезде и топает домой. Второй проигравший вылезает на суходоле и отправляется вдогонку. Третий выходит на мосту. А чемпион преспокойненько доезжает до конечной и обратным рейсом возвращается домой.

Придумано было не слабо. Всем понравилось, особенно Генке, он даже объяснил нам, что подобный розыгрыш называется «олимпийской системой». Правда, Сашка попытался его отрезвить, успокойся, мол, ты же первый и потопаешь на свою олимпиаду. Ну а физкультурник решил, что, если карта пошла, значит, это надолго, раздухарился малый.

– Ты меня не пугай, – кричит, – мы еще посмотрим, кто потопает, а кто поедет!

Кирюха тоже свое шило подпустил:

– Не слушай его, Генаша, я, к примеру, на голову ниже тебя, значит по сравнению с тобой – безголовый!.. Так у кого больше шансов? И вообще, трус в карты не играет…

Договорились встретиться на вокзале без пятнадцати десять.

Вечером из дому вышел – небо нездорового цвета, и духотища опять же – вроде как дождь собирается. Идти, думаю, или нет. Дорога до вокзала недолгая, отправился для очистки совести. А игроки уж там. Нервничают. Ольховик заверяет, что слышал по радио, будто бы дождь обещали. Сашка вообще привык за главного выступать, каждый год то старостой, то комсоргом выбирали, и на вокзале сразу же два шага вперед – и обсуждать повестку дня. А первым предложением – не разойтись ли по домам, пока дождик не начался. Ехидненько так предложил. Генка заменжевался – я, мол, как все. А что все? Ясно, что каждому по отдельности хочется домой, под надежную крышу, только сознаваться в этом никому не хочется. Сашка провокацию подпустил и ждет. Я смекнул, что он ждет, когда мы запаникуем, и молчу. Но всех удивил Кирюха. Уперся – и ни шагу назад. Уговор дороже денег. Колоду из кармана выхватил и быстренько сдавать, а если карты на кону, то отговорки уже не в счет. Взялся – ходи.

Но на игру его уже не хватило. Зашел, что называется, не в свою масть. И карта вроде нормальная пришла, так нет же, разбазарил козырей и остался ни с чем. Глубокий нокаут. Генка от радости чуть ли не визжал.

– На выход! – кричит, – уговор дороже денег!

Я, грешным делом, думал, что Кирюха начнет изворачиваться, вечно у него отговорки находились. А тут, как партизан, молчит, терпит. Подъехали к разъезду. Кирюха вздохнул, подобрал с пола газетку затоптанную, поднял ее над головою, вроде как на случай дождя, и под нашим конвоем подался из вагона, да и спрыгнул-то прямо в лужу – это уже явный перебор… Но сам ведь игру придумал.

Он остался, а мы поехали дальше. Генка продолжает духариться: теперь, мол, очередь за молодым, выставим пернатого, авось дождичек начнется, пусть подрастет. За молодого, разумеется, меня держит. А пернатым меня звали, потому что фамилия птичья.

– Сам, – говорю, – не вылети.

А он в философию пускается:

– Ерунда, мне в техникуме не повезло, значит, здесь будет все нормально.

Достойное утешение нашел, ничего не скажешь. И, самое интересное, что он почти угадал. Карта мне пришла жиденькая, можно было и, не играя, сдаваться. Но Сашка распорядился по-своему – он собрал верхушку козырей и держал игру, кому вылетать, зависело от него, и выгоднее было топить меня, потому как сидел под моей рукой, – но он почему-то пожертвовал Генкой. А тот сразу в хай:

– Сговорились! Не считается! Или будем переигрывать, или я никуда не пойду. Сяду здесь, и ничего вы со мною не сделаете.

И действительно, что можно сделать с человеком, для которого не существует законов чести?

Да тут еще здоровенный дядька услышал наш базар и подошел. Поинтересовался, не на деньги ли играем. И поинтересовался именно у Генки, потому как догадался, кто в проигрыше и кому предстоит расплачиваться. Но у того хватило ума сказать, что играем на щелбаны. А за это дяденька ему тут же и выговорил:

– В таком, случае, парень, ты не прав. Коли проиграл – подставляй. Сам-то, поди, горазд лупить, вон клешня какая.

Мы для вида засмеялись, а когда мужик отошел, Сашка высказал должнику – не громко, но вразумительно – что если он не вылезет из вагона, то вылезем мы, только жизнь его после этого дня станет очень и очень грустная. И Кирюху в пример привел, дескать, на что уж хиляк, а держался, как настоящий мужчина.

Генка закис. Крыть было нечем. И чтобы хоть как-то отвлечь нас от военных мыслей, предложил, пока мотовоз ползет до остановки, сыграть просто так, чтобы время убить. Но Сашка его тут же окоротил:

– Нет, Генаша, если ты сейчас сойдешь, завтра мы с тобой может быть, и поиграем, а пока извини… Страшно, конечно, одному, но Кирюхе тоже невесело было.

Нашел чем пронять – кому хочется оставаться без друзей, да еще и трусом прослыть?

Высадили. Ноги он не проиграл, так что бежать было на чем. Остались вдвоем. Пока с Генкой склочничали, вроде как союзниками сделались. Но игра-то не кончилась. Да тут еще гром как хрястнет, вагон чуть ли не подпрыгнул. И дождик влупил. Сашка колоду в руки взял, тасует, а сдавать не спешит. Я тоже не тороплю. Сижу, прикидываю – если протянуть время, то можно до моста не успеть разыграть партию, тогда уже волей-неволей придется ехать до конечной в сухом и теплом вагоне. А на мосту, между прочим, даже будки нет, чтобы сильный дождь переждать. Оказалось, что и Сашка об этом же думал. Может, так и протянули бы, но он возьми да и предложи – давай, дескать, на ничью. Говорит вроде как в шутку, а ухмыляется так самодовольно, будто подарок мне делает. И абсолютно уверен, что я обрадуюсь его подарку и с благодарностями полезу. Это меня и взбесило.

– Нет, – говорю, – сдавай. Ребята мокнут, а мы чем лучше?

Он тогда с другого боку. Ты, мол, ничего не понял – нас надули, как первоклашек. Сам подумай – что выигрывает чемпион? Катается всю ночь в поезде – это разве выигрыш? Занявший второе место шлепает по шпалам восемь километров, а тот, кто догадался проиграть раньше других, идет всего два километра.

Получалось, что Кирюха проиграл специально. И пока мы выясняли, кто из нас дурнее, он лежал на диванчике и посмеивался. Глупые дерутся за первое место, а умный предпочел занять последнее, но остаться в выигрыше.

Кстати, я сразу обратил внимание на странный проигрыш, но подоплеку не усек. Хорошая мысля пришла опосля и после подсказки. Однако на Кирюху злости почему-то не было. Зато против Сашки… аж до лихорадки. Может, потому, что всегда недолюбливал его за гонор, за то, что на все рот кривил и «шестерками» себя окружал.

Он, когда Генке помогал проиграть, уже тогда был уверен, что я подчинюсь ему. С глупым Генкой можно было на неожиданности нарваться, а со мной – без церемоний…

Это меня и доконало. Лучше уж пешком, под дождем, чем под Сашкиным крылышком. Не нужен мне такой зонтик.

– Нет, – говорю, – будем играть.

Ему деваться некуда. Марку терять неохота. Он даже сказал, будто пошутил насчет ничьей, на вшивость меня якобы пробовал.

Я и потом таких фруктов частенько встречал, им почему-то казалось, что они имеют право экзамены людям устраивать…

Как выиграл, я не понял. Наверное, слишком сильно хотелось. Не проиграть боялся, не высадки из вагона, а именно выиграть хотел. Да и дурная наследственность должна была помочь. Не мог же внук знаменитого шулера опростоволоситься в такой ответственный момент. Доигрывали уже после остановки, так что на прощальные слезы времени не было. Да и желания. Сашка даже не доиграл, как только понял, что с его картами не победить, бросил их и, ни слова не говоря, вышел.

Когда поезд тронулся, я все-таки не удержался, выглянул из тамбура посмотреть, как он там, но ничего не увидел.

Дождь.

Темнота.

Жуть.

Верите или нет, но стоило заглянуть в эту природную прорву, и, кроме сочувствия, никаких других чувств к недавнему врагу не осталось. Честное слово. Выпустил пары, и все… Возвратился в вагон, и… представляете, кого увидел. Кирюху!

Сидит на лавочке мокрый, как воробей, и смеется. Я кое-как проморгался и спрашиваю, откуда он свалился.

– С крыши, – говорит, и начинает рассказывать, не терпится ему: – Гена-то наш только при девчонках герой. А как один остался, сразу сгорбился. У меня камешек с собой был, я кинул, он как подпрыгнет, и – за поездом вдогонку. Тогда я по-совиному как ухну, он аж присел. Нет, ты бы видел, как он на карачках ползал, должно быть, камень для обороны искал. А Сашка, так тот сразу дрючком вооружился…

– А зачем, – спрашиваю, – на крышу-то полез, спал бы сейчас в теплой постельке и цветные сны смотрел.

– На крыше-то интереснее, – говорит, – и вас проконтролировать хотелось…

Представляете, для того чтобы проследить за нами, проторчал всю дорогу на крыше… Тем, кому не доводилось залезать в поезде выше верхней полки, я поясняю, что там, наверху, даже в солнечную погоду довольно-таки свежо. Ну хоть бы в кабину к машинисту попросился. Нет, ему потребовался самый лучший наблюдательный пункт, чтобы ничто не мешало удовольствию.

Там же, в вагоне, он придумал и новые правила игры, усовершенствованные. Принцип остался прежний, но стартовать надо было с конечной остановки – кто первый проиграл, тому самая длительная прогулка – все по справедливости. Просто, как в прямой пропорции, – и никакого контроля не требуется.

Но на вторую игру он так никого и не подбил.

Кстати, после школы Кирюша поступил на юридический. Ох, не завидую жуликам, которым достанется такой следователь. Но представьте себе другой расклад – вы не виноваты, а он сидит в кресле прокурора…

История с коровой

Вот говорят, что всякий кулик свое болото хвалит. Да ерунда это – не всякий. Здесь возраст надо уточнить. Старый кулик, может, и хвалит, а молодому на своем болоте скучновато. Ему бы куда-нибудь подальше улететь, пусть на такое же болото, но обязательно – не свое. А если по радио каждый день про таежную речку Бирюсу песенки поют да про гидростанции на Ангаре с Енисеем сказки рассказывают – никакого терпежа нет, до того эта гидра заманчива. Не говоря уже про геологические россказни, от них вообще голова кругом идет. Вот, думаешь, у кого житуха: тайга, медведи, рыбалка – сплошные приключения – скорее бы школу закончить и… держись, геолог, крепись, геолог, ты солнцу и ветру брат.

А геологи взяли да сами нагрянули.

Представляете, к нам на болото живые геологи! Потом выяснилось, что они, если уж не преувеличивать, всего-навсего – геодезисты.

Но таких тонкостей поселковый народец не разглядел. Зато выходку разглядели. В первый же вечер начальник их Спартак Иванович заявился в бильярдную и такие дуплеты клепал, такие «штаны» резал на две лузы – закачаешься… и ничего не скажешь. А чего говорить, когда птицу по полету видно? Сделает удар и встанет, скрестив руки на груди, – слегка под мухой, бородища, как у Фиделя, и лысина обветренная до блеска, да еще и в черных очках – геолог, самый что ни на есть.

А на другой день Ванька-крапивник прибегает и говорит, что приезжие геологи набирают подсобных рабочих, ни паспорта, ни метрики не требуют – приходи и зарабатывай, только надо понравиться мастеру.

Если честно, мне очень хотелось понравиться Спартаку Ивановичу.

Но опоздал. Тот уже выбрал себе трех человек и десятерых забраковал. А к нам вышел пухленький мужичонка в сатиновых шароварах, мордашка розовенькая и улыбка до ушей – таких геологов возле поселковой пивной пруд пруди, особенно после бани – и розовенькие, и с улыбочками. Сел на лавочку, поправил прическу, расческу продул. Мы ждем, у каждого грудь колесом, кто-то на цыпочки привстает, а он ни с того ни с сего:

– Отгадайте загадку – чтоб меня употребить, полижите сзади.

Мы варежки разинули, понять ничего не можем – пришли работать, а нам загадку загадывают. Да и загадка-то с душком – полижите сзади – издевается, что ли? На всякий случай смыкаем ряды. Даже не перемигиваясь. Сжимаемся в единый кулак.

А улыбка – хоть завязочки пришей. Щурится на суровые наши рожи. Видит, что ответить не можем, но не торопится, дозреть дает. А потом говорит:

– Слабовата молодежь в области соображаловки. Хотел по пятому разряду принять, да не тянете пока на пятый, – и вторую загадку загадывает. – Когда цыган лошадь покупает, какая она бывает?

Это я знал, но Крапивник меня опередил:

– Мокрая! – кричит и на центр выскакивает, чтобы с кем другим не перепутали, а нас там, романтиков, человек семь было.

Геолог похвалил шустряка, рядом с собой усадил, а Ванька, не рассусоливая, о разряде напоминает, кует, пока горячо. Но геолог его быстро охладил. Так, мол, и так, загадка дешевенькая, всего лишь на третий разряд по теории, а за практику разряд в процессе работы определится.

Следующая загадка была моей. Он договорить не успел, а я уже ответ выдал на гора. И правильно сделал, потому что третьего в бригаду отбирали не по смекалке, а по росту. Мишку Игнатьева взяли, он уже тогда под сто восемьдесят вымахал.

А ответ на первую загадку так и не сказал. Велел у родителей поспрашивать. У меня, конечно, фора появилась – моего-то батю такими штучками в угол не загонишь. На другой день приношу готовый ответ и, не хуже Крапивника, на повышение разряда намекаю. А он мне:

– Приводи батю, для толкового человека и седьмого не жалко.

И вся любовь.

А вы, кстати, как насчет первой загадки?

Молчите… Стыдно, мужички. Пора бы седину и лысины оправдывать… Марка. Обыкновенная почтовая марка. Полизали сзади и приклеили.

Геолога Пашей звали. Он этих задачек и покупок прорву знал. С ним год потолкаться – и в любой университет через самый страшный конкурс без блата прорвешься.

Вот, например: как разделить поровну три картошины на пятерых?

Опять молчите? Я понимаю – делить обиднее, чем умножать, но все намного проще. Надо сварить пюре, а потом – ложками.

Вот к какому спецу попали. Между загадками, конечно, и трудиться приходилось – как же без этого. Бегать с рейкой по кочкам или рулетку таскать – дело нетрудное, баловство, можно сказать; просеки в ивняке прорубать – немного поскучнее, гибкое дерево тупым топором не свалишь, но пока приспосабливаешься, пока о бруске мечтаешь, просека понемногу и вытягивается, к тому же малина рядом. Другое дело – шурфы бить. Это примерно то же самое, что картошку в армии чистить, а может, еще и нуднее.

Сейчас точно не помню, на какую глубину зарывались, но фитильного Мишку Игнатьева скрывало. Работенка – не приведи господь. А самый первый шурф я, наверно, и на том свете вспоминать буду.

Приводит нас Паша на опушку лесочка: один шурф рядом с кустиками, а два других по краям овсяного поля. На опушке, рядом с болотом, комарье гудит, лягушки хрюкают – оставаться никому неохота.

Бросили жребий. Выпало, ясное дело, – мне. Паша вырубил мерку из ольховой валежины, чтобы я глубже положенного не зарылся и… до встречи после победы. Ушли. Оставили одного на съедение комарам.

Копать землю дело нехитрое. А я вроде говорил, что у меня уже в детстве от нехитрой работы голова болела. Казалось бы, наоборот быть должно, да у нас, Петуховых, все не по-людски. С дровами такая же петрушка. Колоть – с удовольствием, а пилить – голова кружится. Может, потому, что мысли от бездействия беситься начинают? К врачу бы надо сходить, посоветоваться, да боязно – засадят в дурдом, а потом доказывай, что ты небуйный.

Ну вот: голова, значит, кружится, комары на спине позавтракали и уже к обеду готовятся, солнышко накал набирает… а ямка еле-еле прибывает, а убывает и того медленнее. Петухов – не Кротов, это и без Дарвина известно.

Поначалу измерять смысла не было, а когда по собственную макушку углубился, дай, думаю, проверю. Выбрался из ямы, а в ней на этот случай ступеньки были, Паша перед уходом подсказал, чтобы сам себе ловушку не выкопал. Выбираюсь, значит, а мерки нет. Пропала ольховина. Куда девалась – понять не могу. Сижу соображаю, заодно и сачкую, разумеется. Голова сразу кружиться перестала. Спрятать мерку некому… А коли так, значит, надо искать. Осмотрелся – вижу, конец из земли торчит, выбрасывал грунт из шурфа и засыпал. Пришлось разгребываться, сам себе работы прибавил. Лучше бы ее совсем потерять, но совесть не позволила.

Откопал.

Смерил.

Расстроился.

Чуть ли не до земной оси прорыл, а мерка все равно на целый метр из шурфа выглядывает. Есть от чего затосковать. Слышали песенку: «Последний бой, он трудный самый»? Так же и последний метр. Чем глубже в яму, тем земля тяжелее. И давление выше, и притяжение сильнее. Ты ее вверх, а она обратно сыплется. Лопату бросил – полторы назад свалилось. Одна радость на глубине – солнце не такое въедливое. Покидал, таким образом, полчаса. Опустил мерку и совсем заскучал. Опасался взять лишка, а отрыл на три вершка. Нет, честное слово, обидно: работал, работал и никаких сдвигов. Может, мерка виновата. Взять бы ее, подлую, да укоротить. Зачем французской королеве голову отрубили – сделали бы это с моей меркой – куда полезнее и без крови. Подумал так, и на душе веселее стало. А потом вроде уже и не думал, как-то само собой получилось – взял ольховину и оттяпал кусок с тонкого конца.

Кстати, если у палки отрубить один конец – сколько останется?..

Не ломайте головы. Было два, два и осталось. Правда, не те же самые. Опустил я казненную мерку в шурф, а его и копать вроде как не надо. Пожадничал, слишком длинный кусок отхватил, видно, черт под локоть подтолкнул. И сомнения обуяли. Прикинет Паша на глазок и обязательно рулеточкой проверить захочет. А потом стыдить начнет. Представил я эту пытку и решил добивать до нормы. Но перед последней атакой решил сбегать к пацанам, посмотреть, глубоко ли зарылись они. И тут же веселая идейка проклюнулась – вырубить мерку на полметра длиннее и подменить ее Крапивнику, пусть попотеет, а потом рассказать – то-то смеху будет.

И вырубил.

Иду без лишнего шума, как шпион через границу. Подкрался. А в шурфе никого нет. Убежал Ванька. Баба с возу – кобыле легче. Подменил мерку, чтобы знал, как отлучаться с рабочего места, и потопал к себе, домучивать свой шурф, но уже с хорошим настроением.

А с хорошим настроением скучной работы не бывает. Сто раз копнул и готово – можно к Ваньке идти, присесть на камушек и смотреть, как он упирается – сплошное блаженство.

Прихожу, а Мишка уже там. Обогнал меня. И ничего удивительного – с его рычагами можно и шагающий экскаватор на соревнование вызывать. Встали на пару возле ямы и над Ванькой подшучиваем. А он и не думает обижаться. Вылез к нам. Анекдоты травит. Хохочем. Но смех-то смехом, а докапывать все равно надо. Того и гляди Паша придет. Загнали Ваньку в шурф, чуть ли не силком спустили. Пригрозили, что не выпустим, пока не добьет. Стоим, как два надсмотрщика. Только смотреть на такую работу – удовольствие, мягко говоря, сомнительное. Видели, как ребенок капризный в каше ковыряется? Так же и Ванька, воткнет лопату на полштыка, а землицы подденет – курица больше надрищет, и то половину на замахе растеряет. Мишка первый не выдержал. Выгнал его из шурфа.

А тот не больно-то и сопротивлялся. Потом я Мишку подменил. А когда у Крапивника совесть проснулась, глядим, и шеф на горизонте замаячил.

Увидел я начальство и вспомнил, что подменил мерку. Пошутил, называется. Вопрос – над кем? Сам же эти лишние полметра и ковырял. Не зря в Библии сказано: «Не рой другому яму…»

А Паша, оказывается, побывал на моем шурфе и пробы уже отобрал.

Знаете, во что он их складывал?

В полиэтиленовые пакеты, говорите.

Дудки!!! В то время такие пакеты как драгоценность берегли. В самые натуральные презервативы, а если по-русски – в гондоны.

Кстати, проходчики в эти самые резиновые изделия взрывчатку упаковывают, чтобы не отсырела. Мне один горный мастер жаловался, что самое трудное в его работе – заставить взрывников гондонировать взрывчатку. Брезгуют мужики. За издевательство считают. Так я ему выход подсказал – ставить на операцию провинившихся: попал в вытрезвитель – месяц, сделал прогул – две недели, пришел с тяжелого похмела – три дня. Он мне за эту рацуху спиннинг подарил. Сейчас эти резиновые изделия по великому блату достают, а в те годы такого добра по всем аптекам горами и ворохами. У нас в молодости любимый розыгрыш был.

Приедем в район в футбол играть, после игры в аптеку направляемся, девушка там симпатичная работала. Выстраиваемся в очередь, и каждый просит пачку за четыре копейки. Аптекарша, бедняга, сначала розовеет, потом делается пунцовой, а к одиннадцатому игроку уже белеет от злости. Мы эту процедуру закалкой звали.

Такие вот невинные забавы. Пацанье, шпана – откуда ума взять?

Так на чем я остановился?

На пробах. Упаковал их Паша и велит закапывать шурфы.

Мы:

– Как закапывать?

А он улыбается и говорит:

– Обыкновенно как – лопатами. Вы не думайте, что я шучу, так по инструкции положено. Свалится какой-нибудь пьянчуга, а потом отвечай за него.

С какой стати, – говорю, – здесь пьяный окажется?

А он вразумляет:

– Отставить разговоры. Пьяный человек может оказаться в любой точке Советского Союза, так что кончай балаган, инструмент в руки и вперед.

Пришлось закапывать. Но я схитрил. Не зря же комаров на опушке кормил. Натаскал в яму валежнику, потом притащил с поля охапку прошлогодней соломы. И уже сверху землицей присыпал. Использовал выгодное географическое положение. А через пять дней врывается к Паше председатель колхоза и заявляет, что в нашу яму провалилась корова и сломала ногу.

Провалилась, разумеется, в мой шурф. Подвела соломка. Не там подстелил.

И платить бы моему батьке штраф за эту корову-рекордистку, если бы не Паша. Ему бы дипломатом в Америке работать. Любую сеть языком сплетет. Так задурил голову, что председатель сам за бутылкой побежал. Паша сказал ему, что на колхозной земле запланировано строительство химического комбината, но если он, Павел Николаевич, проведет умные изыскания, то гигант будут строить в соседнем районе. Председатель услышал такое и про корову забыл, бог с ней, не такая уж она рекордистка, лишь бы землю не загаживали химией вонючей. Выпили они по двести грамм, и выяснилось, что буренка эта вообще плохо доилась и осенью ее собирались на мясо сдавать. Вот если бы корова не колхозная была, тогда бы… лучше и не думать, что бы тогда было.

Потом они поехали в гости, на свежую коровью печенку. А уже после печенки председатель начал допытываться – с какой стати на месте несчастного случая пачки от гондонов валяются. Как используются эти штуки, он, конечно, знал, дело житейское. Его другое интересовало – для какой надобности перед их применением глубокую яму рыть?

У Паши и на этот вопрос нашелся хитрый ответ. Только нам он его не сказал – не доросли еще к тому времени.

Теодолит

Знаете, что такое теодолит?

Угадали – геодезический прибор.

Но вопрос в другом – как расширить его возможности, как приспособить для народных нужд. Этого ни в каких толстых учебниках не вычитаешь.

Однако при хорошем учителе можно достичь кое-каких результатов.

Вели мы с Пашей съемку. Время к обеду подходило. Тащиться домой далеко, только время и силы потратишь, а рядом – деревушка. Паша кладет теодолит на Мишкино плечо и ведет нас на съемку этого уютного населенного пункта. Подходим к крайней избе. Паша устанавливает прибор, а мы с Ванькой рейки наперевес – и в огород.

Я ставлю рейку возле забора. Ванька углубляется в центр и занимает место между огуречных грядок. Паша теодолит настраивает.

У бабули, хозяйки дома, некоторые подозрения – кто, мол, такие и почто в чужую ограду без приглашения приперлись. Мы молчим, на Пашу смотрим. Бабуля к нему. А он прибором занят, оторваться не может, только ладошкой дает понять, чтобы обождала. Закончил настройку, поздоровался, представился, а потом уже сообщил, что будем заносить ее дом на карту. Успокоилась, даже обрадовалась. Старухи, они все пугливые, но тщеславия в них больше, чем страху. Теодолит она за фотоаппарат приняла: фартук одернула, волосы пригладила и встала возле крыльца, моргнуть боится. Потом к окошку перешла под резные наличники, надеется вместе с домом на карту попасть. А Паша не спешит: в одну сторону трубу направит, прицелится, запись в планшете сделает, потом снова к трубе приникнет и поворачивает к другому углу, чем медленнее, тем больше солидности, а где больше солидности, там больше доверия.

Пока бабуля позировала на фоне избы, я полные карманы редиски набил, и Ванька огурцов за пазуху натолкал. А хлеба Мишка Игнатьев попросил как самый длинный и худой. Бабуля нежадная, бегом побежала, чтобы мы не ушли, не дождавшись. И хлеба вынесла, и кринку молока холодненького, из погреба. Паше рюмку предложила, но он отказался. Молоко на крыльце выпили. Огурцы и редисочку в чистом поле скушали. И в этом же чистом поле нас пронесло.

Носились, как реактивные. Все кочки удобрили. Может, с огурцов ворованных, может, с молока дареного?! Полагаю, что все-таки молоко виновато, потому что огурцы с помощью теодолита мы и в других огородах добывали – и ничего, обходилось. А молоко, наверное, слишком жирное было.

Однако яблоки, огурцы и прочую морковку можно и без теодолита взять, все это баловство, цветочки, можно сказать. Но после цветочков могут и ягодки появиться, так вроде по науке на занятиях кружка юных мичуринцев объясняли.

Отработали мы как-то субботу и воскресенье по двенадцать часов, и Паша отпустил нас в отгулы, но не сразу, а на следующие четверг и пятницу. На работе хорошо, а дома еще лучше. Лежу, читаю шпионскую книгу, «Тарантул» называлась, как сейчас помню.

И вдруг на самом интересном месте прибегает Крапивник и приказывает доставать теодолит. Все геодезические причиндалы, чтобы время на лишнюю ходьбу не тратить и для пущей сохранности, мы по домам держали. Теодолит как раз у меня стоял. Но с какой стати я должен его доставать, если имею честно заслуженное право на отдых? А Ванька – так, мол, и так, заходил к нему Паша и попросил сделать срочную съемку пожарки и водоема около нее, а ему совсем некогда, срочные бумаги для отчета готовит. Короче, надо выручать. Ну как тут откажешься?

Крапивник побежал за Мишкой, а я с инструментом прямым ходом к месту съемки. Пацаны тоже не задержались. Первый самостоятельный выход. Готовимся к работе, как взаправдашние. Только обидно немного. Почему Паша к Ваньке зашел, а не ко мне? Теперь тот начальника из себя корчит, распоряжается, покрикивает. Меня и Мишку с рейками погнал, а сам к теодолиту. Установил его на дороге и настраивает, а мы ждем.

И все-таки чего хуже – ждать или догонять?

Не знаете.

И я не знаю.

У нашего нового мастера чего-то там не сходилось – крутил, вертел, потом зачем-то велел мне отойти с рейкой к углу бани, солнце ему, видите ли, помешало, плохому танцору любые башмаки не впору. А мне стой сначала у пожарки, теперь у входа в баню, как дурак. Мишка не выдержал и тоже к теодолиту подошел. Еще один великий мастер. Тоже к трубке прилип. Смотрел, смотрел – и вдруг большой палец показывает, будто бы нужный угол отыскал. Идет ко мне, довольнехонький. Давай, говорит, рейку подержу, а ты сходи в трубу глянь. И Крапивник рукой машет. А у меня от их настройки совсем настроение пропало. Воображают из себя, а толку никакого. Лучше бы уж я «Тарантула» читал, намного интереснее, и книгу всего лишь на день дали. А они, если такие умные, и без меня бы управились. Ванька предлагает в трубку заглянуть. А чего мне в нее смотреть? Тебя, говорю, старшим назначили, ты и смотри.

Никогда вроде в начальство не рвался, а там – заело, потому как в этой оптике побольше Ванькиного кумекал.

А он мне:

– Дурак ты, сегодня же в бане женский день, а я еще в прошлый раз краску на стекле соскреб, а теперь нацелил туда трубу и такие сеансы поймал… Там немка с географичкой моются, географичка-то – ерунда, сплошная равнина, зато немка… туши свет. И Танька Лагутина возле них крутится. Да куда им до немки. Пусть вверх ногами, зато увеличены в восемь раз. Эх, попалась бы она мне года через три или после армии…

Размечтался, рожа вся от пота мокрая, будто сам только что из парной.

Верить Крапивнику я давно зарекся, но интересно все-таки – вдруг не треплется? Или уж поймать с поличным? Да как поймаешь, если он вроде и предлагает посмотреть, а сам прилип к прибору и ногами отбрыкивается.

Еле оттащил.

Пристроился сам… и ничего не увидел, сплошная муть. Трепло, говорю. Тут Мишка рейку мою к стенке приставил и тоже подходит.

– И ты видел, – спрашиваю.

Лыбится.

– А чего видел-то?

– Таньку Лагутину с буферами. – И довольнехонек.

Когда двое одинаково врут, это уже подозрительно. Пробую еще раз.

И опять сплошной туман да коричневая краска. Подкрутил настройку – все равно никаких сеансов. Дал Мишке глянуть. И тот ничего не узрел. Ванька его оттолкнул и опять крутить. Только где там фокус поймаешь, если в руках мандраж и глаза потом залиты. А виноваты, конечно, мы. Разорался. Аппаратуру, мол, испортили, штраф платить заставим. Чуете, куда гнет? Уже и штрафовать собирается. Нам-то его угрозы до фени, а тетя Шура-банщица крик услышала. Выходит на крыльцо и спрашивает:

– Чего это вы, ребятишки, тут делаете?

Ванька теодолит в охапку – и деру. Мишка свою рейку, возле пожарки оставленную, тоже схватил. А моя-то как раз перед носом у тети Шуры.

Забежал за угол. Жду. Подсматриваю за тетей Шурой. Рейку она не забрала. Может, не обратила внимания, может, для приманки оставила – подойду, а она хвать за шиворот и к немке на опознание. А пацаны наверняка уже дома и двери заперли. Один я как привязанный. Смотрю, Танька Лагутина из бани вышла. Неужели, думаю, и вправду видели? Очень уж складно сказка складывается. Хотя Ванька и заранее мог знать, что она в баню собирается, они ведь рядом живут. И немку с географичкой встретить мог. После Таньки еще несколько распаренных теток вышло. Рейку мою не трогают. Тогда уж и я осмелел.

Подкрался. Схватил. И дай бог ноги…

Нашел пацанов. Врете, говорю. Ничего вы там не видели. Мишка орет:

– Честное комсомольское!

Ванька матерью своей клянется. Причины разные придумывает: и амбразуру в стекле могли тазиком закрыть, и дверь в парилку открыть, лампочка могла погаснуть – на ходу сочиняет. Сознался только в том, что никакого задания от Паши не получал, сам кино организовал.

Смачно врали, но я все равно не поверил.

Потом, года три спустя, собрались как-то перед уходом в армию. Ладно, говорю, мужики, признайтесь, что ничего не видели. И, представляете, не сознались. Насмерть стояли, как гвардейцы. Я их и вместе пытал, и порознь, и трезвых, и пьяных – бесполезно.

Может, и взаправду видели?!

Еще раз о чужих яблоках

Просто так и чирей не садится. Если родился в поезде, значит, до смерти по дорогам мотаться. Шестнадцати не исполнилось, а мне уже командировку выписали. У Паши, мастера нашего, случились какие-то осложнения со Спартаком Ивановичем. Крапивник говорил, что они подружку не поделили. Может, и так, а может, и по-другому.

Только спровадили Пашу делать съемку в деревне. Сослали за двенадцать километров от поселка. Впрочем, Паша не унывал. А мы – тем более. Свободушкой дохнуло. Не сказать, что мамаши слишком притесняли, но любой поводок всегда удлинить охота, даже самый длинный.

Первая командировка – это все равно что первая любовь или что-то вроде этого.

Заявляемся в деревню, и не какими-нибудь пучеглазыми дачниками, а самыми настоящими геологами, первооткрывателями земных и подземных кладовых. Если у себя в поселке на этих залетных птиц мы, разинув варежки, пялились, то в деревне уже сами, как павлины или страусы. Ванька с теодолитом на плече вышагивал перед домами, задрав нос, и до того довыступался, что врюхался в канаву и чуть прибор не расколотил. А выступать было перед кем. Если не в каждой избе, то через одну – питерская гостья. После блокады Питер опустел, вот и рванул туда деревенский народишко. А наши ровесники к бабушкам своим уже, как взаправдашние столичные гости, едут на каникулы поправлять чахлое здоровье чистым воздухом и парным молочком. Ну а местные красавицы этим молочком круглый год и потчуются, и умываются, ходят вроде и попроще дачниц, да очень уж для глаза притягательны. Особенно Дашка Шмакова. Она, правда, чуть постарше нас и вздыхателей у нее хватало. Но ведь и мы не хухры-мухры, а геологи! Хотя, если приглядеться, больше на геолухов смахивали. Пушок под носом пробился, а умишко-то все равно детский. И теодолит на плече извилин не прибавлял. Втюрились на пару с Крапивником в одну. Однако дружбе это не помешало – делить-то все равно нечего, а мечтать или вздыхать издалека вдвоем вроде как и веселее… и не так обидно. Одного не любит, так и другого не привечает. Результат нас не беспокоил. Главное, что предмет поклонения появился – было бы для кого подвиг сотворить и кому внимание оказать. Старались, из кожи лезли. Только весьма своеобразно. Нет бы девчонке букет цветов преподнести или с местной шпаной из-за нее подраться… мало ли путей к женскому избалованному сердцу – очень много, – но мы не умели выбирать верные, а советов просить не любили. Крапивник от избытка чувств три ночи подряд таскал на ее крыльцо коровьи лепехи. Подцепит на лопату и под дверь. Очень уж ему хотелось, чтобы принцесса наша поскользнулась на этом подарке или вляпалась в него. Но вляпался ее папаша. И почему-то не обрадовался, а на другой день пригрозил Вовке Фокину, что в следующий раз подкараулит его с оглоблей. Фокин этот с детства за Дашкой ухлестывал. Здоровенный бугай, а она им вертела как хотела. Гнать не гнала, но и близко не подпускала. Та еще стрекоза.

Крапивник коровьи лепехи вместо пряников носил, да и я не умнее.

Напугать решил.

Имелась проверенная шуточка.

Мужик в Добрынях жил. Такой кулачина – рассказать никаких слов не хватит. Сад свой с ружьем караулил. И стрелял, подлец, без предупреждения, не солью, как положено, а солью с добавкой мелконарезанной свиной щетины. Мне повезло – заряд рядом просвистел. А Ванька Слободчиков после прямого попадания неделю в тазике с теплой водой отсиживался, мяч гонять не мог, игру из-за него проиграли. Ну и решили мы проучить кулачину поганого.

Собрались человек семь, если не десять. Зарядили самопалы, даже два ружья принесли. Подкрались ночью к его саду. Приготовили свои калибры, а потом шумнули, как бы невзначай. Чуть забор трясанули, и сразу же шарах – выстрел. А мы ему в ответ. Он из одного ствола, а мы из десяти. Бедняга шмыг на землю и ползком под крыльцо. Отучили.

И решил я повторить эту шуточку.

У деда, у которого мы на квартире стояли, была старенькая берданка. И яблоки в его саду красивенькие висели. Прикинул я хвост к носу. Покумекал. Померекал. И родил план. Решил подождать Дашутку после кино и позвать в дедов огород за яблоками – девчонка боевая, не испугается… а дальше: подходим к забору, делаем лаз, подкрадываемся к яблоне, и в этот момент Крапивник с крыльца палит из берданки… Дашенька падает в обморок… а у меня ни в одном глазу.

Крапивнику план понравился. Я, конечно, не сказал, что собираюсь, пока она в обмороке будет, нести ее на руках до самого дома. Утаил от дружка-соперника, мало ли что, вдруг он закобенится и захочет ролями поменяться.

Расписали как по нотам, а музыка получилась немного из другой оперы.

Началось с того, что Дашутка из кино с товаркой вышла. Увязалась за ней одна питерская дылда. И к яблочкам дедовским принцесса наша не сказать что сильно воспылала. Зато питерская аж запрыгала от радости. Компотик, говорит, сварю. А мне что оставалось? Компот так компот. В одном неудобство – если обе сразу в обморок брякнутся – как я их потащу? Не осилю. Придется за питерской второй рейс делать. Была бы возможность Ваньку предупредить, он бы, конечно, помог оттаскивать. Да как предупредишь. Поздно. У него, наверно, курки на взводе…

Оказалось, что уже и палец на курке.

Мы еще в заборе ковырялись, а он уже бабахнул. От неожиданности я сам чуть язык не прикусил. Даже прикусил немного, но уже не от выстрела, а оттого, что дылда эта питерская ко мне в объятия упала. И, уж если совсем начистоту, не просто упала, но и меня в траву уронила. И не она у меня, а я у нее в объятиях очутился. Обвила, облепила – ни вздохнуть, ни выдохнуть. Лежу, как сноп на самом низу скирды, и связанный, и сжатый. Чуть шевельнулся, а вязки еще туже давят. Да еще рубаха на спине задралась, а крапива у ограды злее пса цепного. Хоть умирай. Запрокинул я голову, а небо полное звезд, и все они такие чистые… Вдруг слышу, задышала, оживать потихоньку начала. Одыбалась от испуга. Но не совсем. Руки еще судорожные. А дыхание все громче и громче. Прямо в лицо мне дышит, и не воздух изо рта, а самый настоящий перегретый пар. Я перепугался. Чокнулась, думаю. Или еще хуже – приступ падучей. И тут она как вопьется губами в мои губы. А рукой за шею ухватила, вроде как душить собралась. Я совсем растерялся. И чем бы все кончилось – не знаю, если бы Ванька меня не окликнул. Она голос услышала, и словно ток по ней прошел: сначала замерла, потом дернулась и откатилась в сторону. Будто снова в обморок провалилась.

Ванька глаза вылупил, ничего сообразить не может. Он ведь на Дашутку прибежал посмотреть. Тут и я про нее вспомнил. А ее нет. Исчезла. Осмотрели все ближние канавы – испарилась, вознеслась.

Питерской первой надоело по крапиве шарашиться.

– Дураки, – говорит, – Дашутку не здесь надо искать, а на завалинке, в объятиях Вовки Фокина.

Мы, конечно, не поверили, а зря. Подходим к ее дому – сидят голубки. Правда, не на завалинке, а на крыльце. И не обнимаются. Да хоть бы и обнимались – чихать я на этого Фоку хотел – у меня другая трагедия. Пока Дашутку разыскивали, шок мой кончился, и я наконец-то сообразил – что эта дылда со мной наделала, что натворила – она же поцеловала меня, самым натуральным образом поцеловала. Как же я теперь к Дашутке подойду? Какими глазами на нее смотреть буду? Это же измена! Она мне до смерти не простит. Стыдобища. Хоть в лес беги и петлю на осину прилаживай…

Остановились возле крыльца. Крапивник хвастается, как лихо напугал их, аж приседает от смеха. Дашутка тоже смеется, она же не дура, чтобы на шутки обижаться. И эта, змея питерская, хихикает. Вовка Фокин поначалу возбухать начал, защитника из себя строить, пригрозил, что в следующий раз за такую пальбу рога обломает, но увидел, как Дашутка заливается, и тоже расплылся.

Всем смешно. Одному мне… слова не подберу – до чего тяжко. Щеки от стыда пылают. Глаз от земли оторвать не могу. И от питерской все отодвигаюсь и отодвигаюсь…

Пацан еще был. Сплошная прозелень. Первая командировка, и сразу на первый поцелуй нарвался. Вот так-то.

Потом сколько ни мотался, в какие только переделки ни попадал, а такого не повторилось. Мимо. Честное слово. И не надо ухмыляться – говорю вам – с тех пор ни одного первого поцелуя. Я плакать готов, а они хохочут.

Игра в ремни

По субботам в деревне устраивали танцы.

Самая густая толкучка, конечно, собиралась в Заборье. В Новоселье тоже не слабо веселились. Короче, там, где поля поуже, леса пореже, стало быть, и деревни потеснее друг к другу жмутся, ну и, главное, поселок рядом. В пятницу все в Новоселье валят, в субботу – в Заборье. По воскресеньям и в Дроздовке собирались, но туда поселковые не ходили, разве что самые отверженные, те, кому поблизости ничего не доставалось, – восемь километров в один конец ради танцев здоровый парень не пойдет, а слабому – не дотащиться.

А в Заборье – сплошные мексиканские страсти – одним любовь под вязами, другим развод по-итальянски, третьим соблазненные и покинутые. О всем рассказывать никакой ночи не хватит, чего там только ни случалось, какого только народу ни перебывало.

Но и здесь, на отшибе, как ни странно, полный клуб набился. Сам Спартак Иванович приехал к нам с проверкой и тоже к танцам подгадал. Только самым видным гостем оказался один флотский отпускник. Из-за него весь сыр-бор и завязался.

Мы за рекой в тот день работали. Возвратились поздно, пока помылись, пока поужинали, пока Паша брюки отутюжил, потом Спартак Иванович попросил нас на улочке подождать, чтобы планерку с мастером провести, а на самом деле бутылку «раздавить»… Пришли в клуб, а скачки уже обороты набрали. Баянист у них нашим, конечно, не чета, но тоже под польку пострижен и ногой притопывает, как настоящий. Старательный музыкант, работает без пересменок, плясуны еще не разогрелись, а он уже мокрый, как истопник. Один недостаток – вальсов слишком много играет. А может быть, специально для Дашутки Шмаковой и флотского, который от нее не отходит? Очень уж здорово у них получается. Да и парень видный, ничего не скажешь. Длиннущий, как мачта. Дашутке, чтобы в лицо ему заглянуть, голову запрокидывать приходилось. И красиво у нее получалось. Запрокидывает и хохочет. А Володя Фокин в углу засел, и ему совсем не до смеха. Не по нему такой юмор. Беломорину до самого табака изжевал, а закурить забыл. И второй Володя, «шестерка» его вечная, тоже лобик наморщил. Забавная парочка: Фока здоровенный, как двустворчатый шкаф, а из кореша его верного полпорции рагу не приготовишь. В деревне его Мыстезкой звали. Потому как начнет чего рассказывать, только и слышно: «Мы с тезкой здоровенную щуку поймали, мы с тезкой ребят из Ботовиц отделали, мы с тезкой…» – и так далее. Короче, Фока сидит окаменелый, а Мыстезкой места себе не находит. Очень ему флотский не нравится. Нам с Ванькой он тоже не очень-то приглянулся, да мало ли – Дашутка, например, танцевала с ним и удовольствия не скрывала. Флотский нагнется, шепнет что-то на ушко, а она заливается на весь клуб. Может, и впрямь смешно было, а может, просто Фоку поддразнивала?

И додразнилась.

Мыстезкой перебазарил с парнями, а потом к баянисту протолкался и что-то сказал ему. Баянист вроде как возражать пробовал, но обострять отношения с Вовкой Фокиным не отважился и выпрягся из баяна. А Мыстезкой выскочил на середину клуба и объявил игру в ремни.

Знаете такую игру?

Теперь так не развлекаются – нервы у людей ослабли, да и нравы не те. А правила игры очень простые: народ собирается в круг, кто-нибудь из парней бросает на середку ремень и кричит: «Нинка Ветрова тонет!» Нинку я к примеру вспомнил, можно и другую назвать, главное, надо знать, с кем она у калитки шушукалась, знать – кто должен поднимать этот ремень. Кавалер обязан спасти утопающую, а потом может делать с ремнем что угодно: или выйти из игры, или отомстить какой-нибудь разборчивой красавице, или неприятелю напакостить, а можно и просто ради веселья утопить первую попавшуюся на ум девицу. Топят вроде бы девчонок, а отдуваться все равно парням приходится, особенно тихушникам. Иному ухарю в один вечер достается и Верку спасать, и Надьку, и Любку. А не захочет сознаваться, тогда бросающий ремень кричит второй раз, вроде как предупредительный выстрел делает, а потом уже имеет полное право этим самым ремнем выписать скромнику вдоль спины. Не скупясь. На все и без сдачи. Потому как сдачи, по правилам игры, не полагалось. А правила, они для всех одинаковы, и нарушать их общественность не позволяла никому.

Такую вот игру объявил Мыстезкой. И пока толпа гадала – не рановато ли, может, сначала потанцевать, разогреться? – он вытащил из порток ремень, бросил в круг и заорал:

– Дашка Шмакова тонет!

Назвал имя, и сразу понятно стало, откуда у него такая резвость и ради кого пляски превращаются в концерт. Ремень в кругу не залежался. Первым племянник агронома вышел, пижон питерский. Дашка с ним предыдущим летом гуляла, подружила две недели и отставку дала, так что у него свои резоны были. Поднял он ремень, посмотрел на бывшую зазнобу и ехидненько так:

– Дашенька Шмакова тонет.

И другой парень вышел. Спас – и ее же топить начал. И третий нашелся. Потом четвертый, пятый… И все, как на подбор, крепенькие ребятишки. А мы-то с Крапивником губы раскатали, знаки внимания оказывали. Я не к тому говорю, что после парада поклонников чувства мои остыли. Нет. С чувствами ничего не случилось, пьедестал под богиней не зашатался, но заметного места для себя в этом параде отыскать не смог.

Стою.

Переживаю.

Мучаюсь.

Дашутка тоже переживает. Хоть и храбрится. Улыбаться пробует, но не очень-то у нее получается. В сторону морячка даже не смотрит. А тот, бедняга, все бледнее и бледнее. Сначала в первых рядах топтался, любопытствовал, но быстро устал и незаметненько стушевался в глубь толпы. Головенку, словно перископ, поворачивает, высматривает – кто следующий захочет подружку утопить. Но сам к ремню не подходит. Правда, ремень и не залеживается.

Семь человек или девять прошло – я не считал, но вдруг Шуряга Баранов выполз. Слюнявый Шуряга, с которым не только красавица Дашутка, самая завалящая девица на одном гектаре не сядет… А тут нате, вылупился. Донжуан полоротый. Стоит с ремнем в руках да еще и подмигивает. Спинку выгибает. Покрасовался и хрясть ремень об пол:

– Дашка Шмакова тонет!

Поднимать ремень после Шуряги почему-то не спешили. Вроде как брезговали. Притих народец. Теперь Шуряга имел право подойти к кому-то с ремнем и понужать вдоль хребта.

Мыстезкой тут же пробрался к баянисту. Я рядом стоял и слышал, как он велел жахнуть музыку, когда наказывать начнут, и музыку самую веселую, чтобы как в ковбойском кино было.

Шуряга ремешком поигрывает, на Вовку Фокина смотрит. Но зрители соображают, что не к Фоке он направится. Все внимание на морячка. Одна Дашутка на него не глядит.

А морячок непонятливого из себя корчит. Обхитрить надеется. А того, дурак, не поймет, что его самого давно уже обхитрили и опозорили. Даже я, молокосос, после того как Шуряга высунулся, понял, что всех этих женишков Мыстезкой подговорил. А если не всех, то большую половину – точно. Устроили кино для отпускничка, а тот и поверил, что девчонку чуть ли не вся деревня по очереди лапала.

«Грудь его в медалях, ленты в якорях» – хорошая песенка была. Хорошая песенка, да спеть некому. Притих клуб. Фока сидит ухмыляется. Мыстезкой портки поддернул и руки потирает в предвкушении. Баянист инструмент наизготовку взял. У бедной Дашутки от обиды слезы выступили. Толпа жаждет зрелища…

Шуряга в последний раз кричит:

– Дашка Шмакова тонет!

Девчонка не знает, куда глаза от стыда спрятать. Я стою переживаю и сообразить не могу, как ей помочь… и в этой нездоровой тишине, на удивление толпы, в кругу появляется наш мастер Паша и поднимает ремень.

Мыстезкой орет:

– Куда лезешь! Положь на место!

Паша посмотрел на него, долго так посмотрел, и с улыбочкой, не нарушая правила игры, сказал:

– Хватит ей тонуть, я ее спасаю.

У баяниста нервы не выдержали. Вдарил по вальсу. А тут и Спартак Иванович на помощь подоспел. Подхватил Дашутку и закружил не хуже, чем на званом балу, – честное слово, как в кино. Сначала они одни танцевали, а все остальные смотрели, и смотреть было на что.

До конца танцев он ее так и не отпустил от себя. Потом провожать пошел и вернулся только под утро.

Он эту игру по-своему понял и сделал выводы – если красавица местным оболтусам не отказывает, значит, ему и подавно не откажет.

Паша сделал благородный жест, а Спартак Иванович не постеснялся воспользоваться моментом.

Утром они поругались. Ванька слышал их крики, он как раз под окном сидел, но ничего не понял. Вернее, понял, что они друг друга понять не могут. Паша Спартака Ивановича шакалом обозвал. А тот его – собакой на сене. Крепко поскандалили. А нам, дуракам, непонятно. При чем здесь собака? Чье сено? Образованьишко-то неоконченное среднее. А собственный умишко – совсем детский. Мы, конечно, знали, зачем девок на сеновал водят. Так ведь не Дашутку же?

А девчонка красивая была. Где она теперь? Растолстела поди. Встретишь случайно и не узнаешь.

Предпоследний романтик

Работали с Пашей, и весело работали, но почему-то завидовали пацанам, которые попали в бригаду к Спартаку Ивановичу. И только потом, когда сам пообтерся в дорогах, понял, кто такой Паша и кто такой Спартак Иванович. Один – романтик с внешностью бухгалтера, другой – бухгалтер с выходкой романтика. Паша свое раздаривал, а Спартак Иванович делиться не любил. Он даже пацанов наших грабил не краснея и не морщась. Заставлял расписываться в пустой ведомости, а суммы проставлял потом. Платил – сколько хотел, а записывал – сколько бухгалтерия позволяла.

Пока Спартак Иванович деньги зарабатывал, Паша за барский сад с начальством воевал.

Теперь только название осталось, тоска зеленая, а не сад. Но я помню, каким он был. Понимал природу барин и толк в красоте знал, да сберечь некому было. Лиственниц один ряд остался, а раньше – по аллее с каждой стороны, словно стены стояли, а внутри и яблони с черешнями, и липы с дубами, и сирень, и барбарис, даже три самых натуральных кедра, как раз возле его усадьбы росли. Или возьмем серебристые тополя, кроме как в этом саду, я их нигде не видел, а тоже ведь помотался по земле. А сколько мелких кустов, которым я названия не знаю: не сад, а музей, со всей России деревья собраны. И в центре светлая поляна, усыпанная мохнатыми маргаритками. Теперь она изуродована. Эту самую поляну Паша и пытался отвоевать.

Заглянул он после работы в сад, духом лиственничным подышать, Сибирь любимую вспомнить. Бредет по аллее, глянул на поляну и увидел нечто вроде корабля инопланетян. Подошел поближе, а там обыкновенный экскаватор ковшом в маргаритки уткнулся. Инопланетяне из соседней деревни. Выпросил он у пацана велосипед и прямым ходом к председателю колхоза. Не к тому, с кем печенкой закусывал, а к соседнему. Врывается, а ему с гордым видом и выпуклой грудью: не паникуйте, товарищ приезжий, это не какая-нибудь канава, это силосная яма – ударная стройка семилетки, подготовим объект, а весной поляну кукурузой засадим. Целинных земель у колхоза нет – приходится залежные поднимать…

Паша отговаривать, а председатель – поздно, мол, район уже одобрил инициативу. Паша – в район. И ничего не добился. Еще и белогвардейцем обозвали, заинтересовались, уж не его ли это родовое имение. Органы грозились подключить…

Ну и запил он с обиды. Целую неделю в райцентре гудел. А Спартак Иванович, пользуясь моментом, – уезжай, мол, по-хорошему, а то прогулы придется ставить.

Положение осадное. Кольцо сужается. К тому же еще и мы керосинчику в костер подлили. Рубили очередную просеку, у Мишки Игнатьева топор с ветки соскользнул. Для деревяшки он оказался туповат, а для ноги – в самый раз. В итоге – несчастный случай на производстве. Короче, куда ни кинь – всюду клин, но совсем не тот, в котором композитор Чайковский жил. И пришлось Паше брать перевод на другой участок, да куда подале, да посеверней. Аж в Тюменскую область навострился.

Нас тоже распустили. Первое сентября подступило – дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно.

А в те годы не только на кукурузу мода была, и на одиннадцатилетнее образование – тоже. «Эксперимент» называется. Алексей Лукич девять лет к тому времени оттрубил. Еще бы год, и прошмыгнул бы на большую жизненную дорогу. А тут вместо одного – два. И решил я – хватит в мальчиках ходить. Мотанусь-ка лучше с Пашей в Сибирь.

Прихожу к директору школы и требую справку, что успешно прошел девять классов и все школьные коридоры. А директор спокойный мужик был.

– Ладно, – говорит, – иди погуляй, а после уроков зайдешь.

Захожу после уроков, а в кабинете напротив директора мой собственный батя сидит.

– Привет, – говорит, – босяк, ну-ка, расскажи, куда это ты намылился? К Фиделю или к Абделю?

Это он Кастро имел в виду и Насера. Вспомнил мою попытку в Алжир убежать. Детской романтикой попрекнул, дескать, и теперь недалеко повзрослел.

Намек понял, но вида не подаю. Наоборот – их же салом да им по сусалам. На полном серьезе знакомлю с перспективой. Разжевываю, словно детишкам несмышленым, как буду осваивать подземные кладовые, шагать по нехоженым тропам и попутно заканчивать курс наук в заочной школе. Да не больно-то их проймешь. Выложил свои доводы, а они – свои. Пока трудностями пужали, уголовниками сибирскими и даже распутными женщинами – я кое-как держался. Тогда они последний довод вытащили, как пятый туз из рукава.

Потребовали паспорт. А зачем требовать, если отлично знают, что до получения взрослого документа мне еще полгода куковать? Нокаут. Можно считать до девяти и даже до двенадцати.

Однако вместо счета они еще и лежачему добавили. Напомнили, что без паспорта меня ни в одну гостиницу не поселят и ни в один самолет не посадят.

Одолели двое одного. Сижу не рыпаюсь. Готов подписать любые условия капитуляции. А на самом деле замышляю обходный маневр. Планирую взять у Паши его сибирский адрес, переждать злополучные четыре месяца и уже полноправным человеком сделать ручкой родному болоту.

Иду на другой день к Паше в гостиницу. И опять встречаю родного батю. Сидят. Курят. Разговаривают. Бутылка на столе почти допита. Значит, снова двое на одного…

Ох, и обиделся я на Пашу за такое предательство. Он мне письмо из Сибири прислал – я не ответил.

А теперь рад бы написать, поблагодарить за все, да адреса не знаю.

Барнаул

Получил Крапивник геологическую зарплату, почувствовал себя настоящим мужчиной и решил, что протирать штаны за школьной партой ниже его достоинства. Устроился учеником токаря. И заважничал. Еще бы – у меня сорвался уход на свободу, а у него получился. Самостоятельный весь из себя. Позвал его по грибы. Сентябрь теплый стоял, и на суходоле белые полезли – мясистые, словно кабанчики откормленные. Поехали, говорю, пока у тебя вторая смена, сядем на шестичасовую дрезину и к обеду вернемся с полными корзинами. Предложил от щедрости душевной. А он в ответ:

– Некогда мне детством заниматься. Есть развлечения и посерьезнее, взрослеть пора.

Танцевальный сезон в окрестных деревнях уже закончился – где он собирается взрослеть – пытаюсь докумекать и не могу. Ладно, говорю, не хочешь по грибы – мне больше достанется, а ты спи на здоровье, сберегай силы для трудовых подвигов. И вдруг слышу:

– Чихал я на эти трудовые подвиги, мне силы для других подвигов беречь надо. Я теперь в Барнаул хожу.

Что-нибудь слышали о Барнауле?

Я не город имею в виду. Было время, когда в поселке умещался не только Шанхай, но и Будапешт, и Барнаул.

В Будапеште жили цыгане. Барака три или четыре им выделили, точно не помню. Целый табор осел. Потом куда-то разбрелись, не нашли себе применения на торфу. А кто остался – те давно квартиры получили. Бараки еще при цыганах гореть начали, а пацаны дожгли, что осталось. Место не святое, потому, наверно, долго и пустовало под крапивой и лопухами, а теперь, смотрю, коттеджиками новое начальство застроило.

А Барнаул стоял на въезде в поселок со станции.

И придумали же названьице!

С Шанхаем все ясно. Шанхаи ко всем городишкам пристроены, понятие в расшифровке не нуждается. С Будапештом – посложнее. Венгрия для цыган страна нечужая, но Румыния, на мой взгляд, еще роднее для них. Почему бы тогда Бухарестом не окрестить? Мне кажется, их просто перепутали. Будапешт или Бухарест – какая разница, если глядеть с нашего болота?

Барнаулом называли общежитие для вербованных. Приезжали в основном из татарских и мордовских деревень, хотя и орловских хватало. Но назвали почему-то Барнаулом. Город, конечно, в те годы гремел – целину осваивали. По радио чуть ли не каждый день пели: «Полюбила тракториста, он уехал в Барнаул». Разница между комсомольцами-добровольцами и обыкновенными вербованными небольшая, но все-таки была. Однако я не о том. Я снова о песенке. Дальше в ней пелось: «Далеко уехал милый, сердце так волнуется, ой, боюсь, боюсь, Володя в Барнауле влюбится». В нашем Барнауле тоже было в кого влюбляться, вербовали-то в основном на женскую работу: узкоколейку ремонтировать, пеньки на разработках собирать, торф грузить – короче, туда, где мало платят. Приезжали и мужики, но их селили в Будапешт. Каждую весну прибывала пестрая толпа. Поначалу, помню, они чуть ли не в лаптях заявлялись, а если не в лаптях, то в калошах поверх онучек.

Не знаете, что такое онучи?

Да обыкновенные портянки. Намотают почти до колен, потом веревочкой обвивают, чтобы не болтались и не сползали. Приезжают в тянучих калошах, а возвращаются в лакированных, на красной подкладке. И только к концу пятидесятых начали зарабатывать на резиновые сапоги. А чему удивляться – народец из самого гиблого захолустья, наши советские пуэрториканцы.

В конторе специального человека для вербовки держали. Дядя Коля Барашкин каждую зиму уезжал пудрить людям мозги, а к сезону привозил дешевую рабочую силу.

Знаете, какой самый хитрый орган в человеческом теле?

Ошибаетесь. Язык. Высунется, болтанет что-нибудь и спрячется, а другим частям тела отвечать приходится: зубы выбьют, нос расплющат, глаз выколют, голову проломить могут – язык всегда цел, без царапинки. Кстати, и люди такие встречаются, знавал.

Дядя Коля по молодости в бомбежку попал, правую руку по локоть оторвало, язык остался и кормильцем, и поильцем: не только золотых гор на болоте наобещает, но и приласкать безрукого уговорит. Так что первый к вербованным подбирался дядя Коля Барашкин, еще в дороге успевал полакомиться, вдали от глаз земляков, перед которыми речи на собраниях и товарищеских судах толкал. Послушать – такой праведник. Но шило из мешка – сами знаете…

Привозил по весне, когда лягушки соловьями заходятся. У поселковых кобелей кровь забраживает. Инстинкты – куда от них денешься. На свежатинку, по завоеванному праву, слетались приблатненные и футболисты. Начальство в Барнаул ходить не рисковало. Может, кто-то и терял голову, но на нейтральной территории. Что дозволено футболисту – не дозволено начальнику. Хотя и спортсмены шли с оглядкой, у каждого жена или невеста, но ребята действовали, как в игре, – выждал, когда судья на него не смотрит, двинул соперника между ног и дальше побежал с улыбкой на потном лице – система «дубель вэ» называется. Все, что оставалось после приблатненной элиты, доставалось поселковым бобылям. Эти шагали в Барнаул с открытыми забралами – мокрую репутацию подмочить невозможно. А уже следом за ними в Барнаул крались пацаны, кто пошустрее, кого женилка беспокоить начинала. Когда-то была мода называть публичные дома именами городов: Мадрид, Вена, Бомбей – вот я и думаю: может, общагу эту окрестили Барнаулом вовсе неслучайно?

Теперь понятно, для каких подвигов Крапивник силы экономил?

– С Юркой Саниным, – говорит, – ходили. Юрка половину Барнаула перепортил!

– А ты наверняка вторую половину? – спрашиваю у него.

Крапивник подвоха замечать не захотел и на полном серьезе, да еще и с гонором, объясняет:

– Салага, разве можно половину Барнаула за один вечер? Я не племенной жеребец. Мне и одной хватило, такая горячая попалась, еле ноги до дома доволок.

Вздохнул и зажмурился – блаженную усталость изображает. Обычно, когда видел, что ему не верят, Крапивник начинал обзываться, доказывать, что все было именно так и только так, а тут похвастался, и никакого психопатства. Я в лоб ему сказал, чтобы травил свои байки в другом месте – проглотил как миленький, только ухмыльнулся. Поневоле засомневаешься. И все равно не верилось – слишком неожиданно и просто. Я уже и на себя злиться начал. Чего, думаю, разволновался, врет или не врет – какая мне разница. Приказываю себе не думать об этом, а все равно думаю. Крапивник видит мои терзания и, как умудренный опытом товарищ, протягивает руку помощи.

– Айда завтра вместе, – говорит, – тоже попробуешь, если уговорить сумеешь. – Он, значит, смог, а я вроде как могу и не смочь – больнее удара по самолюбию в тогдашней моей жизни не было. Я и на турнике подтягивался на шесть раз больше, чем он, и стометровку быстрее бегал.

Короче, договорились встретиться в половине девятого.

На размышления оставались целые сутки. Но как долго они тянулись! Признаюсь честно – перетрусил. Со всех сторон страх обложил. В половине девятого еще светло – увидит кто-нибудь, по всему поселку растрезвонит, со стыда сгоришь. А если даже повезет – проскочим по-шпионски неопознанными – дальше что? К кому подходить? С чего начинать? И опять я засомневался, что у Крапивника что-то там получилось. Сколько ни напрягал свое богатое воображение, все равно не мог представить дружка в такой серьезной роли. Приди, допустим, я к нему на следующее утро и скажи, что меня приглашают играть в московское «Торпедо», поверит он? А почему я должен верить? Спать лег, а уснуть не могу – думу думаю. Маманя утром глянула на меня и забеспокоилась – не заболел ли. Оправдываюсь – ничего, мол, серьезного. За обедом увидела, что не ем ничего, и снова спросила. А как ей объяснишь?

Пойду ли в Барнаул, до самого вечера не знал.

И все-таки любопытство победило. Может, и чего другое. Но будем считать, что именно любопытство.

Ровно в половине девятого подошел к клубу, Крапивник уже там ошивался. Если я – пятая спица в этой барнаульской колеснице, он все равно не первая. Без Юрки Санина Крапивник идти не хотел. Тот якобы обещал познакомить со свежими торфушками. Пока ждали, Крапивник его похождения мне пересказывал. Такими подробностями сыпал, будто рядом был или в щелку подглядывал. Распалился, аж лоб вспотел и брюки ниже ремня ожили. Юрку через месяц-полтора забирали в армию. Парень вроде и видный был, двухпудовку, донышком вверх, одиннадцать раз выжимал, а поселковые девчонки не жаловали. Может, потому, что слишком заполошный? Вечно вокруг него неразбериха.

Он опоздал, а мы виноваты оказались – не там ждем. Обматерил нас издалека и, не снижая скорости, просквозил мимо, только рукой махнул – догоняйте, мол. Так и прибыли в Барнаул с разрывом в десять метров. Хоть бы возле дверей притормозил, куда там, влетел, как в отходящий автобус. Мы за ним, но не так быстро и не так уверенно. Заходим, а Юрка уже исчез. Куда делся? Налево по коридору свернул? Направо? На второй этаж убежал?

Стоим.

Озираемся.

Потеем.

Я злюсь, но молчу – боюсь голос подать. Крапивнику хуже – ему бывалого изображать надо. Надо куда-то вести салагу – меня, стало быть. Топчется на месте и рассуждает:

– На первом этаже татарки живут, у них бритые… бритую не хочу… Пойдем наверху поищем?

Я не спорю. Поднимаемся до середины лестницы. Слышим, Юрка окликает. Бежим вниз. Он возле открытой двери. Рукой нас торопит. Бочком протискиваемся, а там – мужик в трусах, шофер из отдела снабжения по кличке Амортизатор. Тоже баламут порядочный. Расписался с вербованной в поссовете, получил комнату в Барнауле и гужуется там с кем захочет, а молодая жена молчит, думает, что так и положено. Амортизатором его прозвали потому, что заикался и, когда пробовал выговорить это слово, на второй букве начинал мычать: «Ам-мы-мы-мы…» – так минуты на три, пока воздух несколько раз не боднет. Не успели войти, Амортизатор сует нам трешку и посылает за бутылкой. А как ее взять, если тетя Маруся из дежурного магазина знает нас как облупленных. Пришлось чесать Юрке. А мы остались. Амортизатор из-под кровати недопитый пузырь вытащил. Нам в стаканы плеснул, сам из горлышка.

А я до этого раза ни грамма не пробовал, даже браги – физкультурником был. Но раз уж пришел в такое заведение, отказываться постеснялся. Тем более Крапивник заглотил и не поморщился, только глаза выпучил. Я, глядя на него, тоже опрокинул. А она теплая, вонючая, горькая, едва до желудка доползла и сразу назад запросилась. Рот ладошкой зажал и пулей на улицу. Еле донес. Выполоскало меня, но что-то, видимо, осталось, потому как хватило дури в Барнаул вернуться. Прихожу, а Крапивник, раскрыв рот, слушает Амортизатора. Я правое ухо приоттопырил и ловлю нечто уже знакомое. Поворачиваюсь левым ухом, драли его намного чаще, оттого и слышит в полтора раза лучше – а слышит те же самые подробности… Часа не прошло, как сам Крапивник взахлеб живописал их, а теперь кушает как свежайшее блюдо и добавки просит. Кстати, лучше всех о любовных похождениях рассказывают заики, я в этом не раз убеждался. Когда подходит самый смачный момент, у них от волнения клинит где-то в горле, и получается красноречивее любой многозначительной паузы, достоверности больше.

Сидим с Крапивником, запасаемся теоретическими познаниями, а Юрки все нет. И непонятно, куда он делся, – с его скоростью до дежурного магазина в десять минут можно обернуться. Амортизатор тоже беспокоиться начал – деньги все-таки давал, но, главное, выпить не терпится. Сел на подоконник, чтобы не прокараулить. Да поздно спохватился – Юрку уже перехватили. Какая-то Розка из угловой комнаты заманила его сначала в окно, а потом на кровать. Это мы узнали, когда через час вернулся он потный и с расстегнутой ширинкой. Но водку сберег. Даже бутылку не почал.

К новой бутылке и новые разговоры, которым конца не видно. Крапивник принял пятьдесят граммов, осмелел и ворчать начал:

– Чего рассиживаться, за окном стемнело, пора и на дело выходить.

Амортизатор видит, что в бутылке очень быстро убывает, и сразу же заботливым стал.

– Тебе, Юрка, хорошо, – говорит, – ты уже справил свою нужду, а ребятам не терпится. Веди их в седьмую комнату.

Крапивник тут же вскочил, пока не передумали. Я, грешным делом, надеялся, что Юрка отнекиваться начнет, закралось некоторое сомнение после того, как Амортизатора послушал, а мотню расстегнуть и в коридоре можно… В нем сомневался, но, главное, сам мандражил. Думал, Юрка проволынит, с тем и разбежимся. А он взял да и повел.

На весь коридор одна лампочка, продвигаемся в полумраке. Три двери пропустили, у четвертой остановились. Прислушались. Тишина.

– Или никого нет, или все места уже заняты, – поясняет Юрка, – айда в седьмую, там наверняка найдем.

В седьмой и вправду кто-то был, воркотня доносилась. Юрка велел нам подождать, а сам на разведку пошел. Сначала тихо было, но недолго – женский визг услышали, потом Юркины матерки. Крапивник толкает меня и пассатижи показывает, прихватил для самообороны. А матерки все громче. И уже не только Юркины. Другой мужской голос объявился. Отсиживаться в засаде уже как-то не по-товарищески. Шагаю к двери, здесь я уже решительный, драка – дело привычное, освоенное уже, в отличие от кобеляжа. Шагаю, значит, а дверь вдруг распахивается и прямой наводкой – по моей морде. Девица с растрепанными волосами из комнаты вылетела и наутек. Я на пороге стою, глаз подбитый рукой зажимаю, но вторым – вижу, что Юрка парня за грудки схватил и к выходу толкает. Тот мямлит что-то, но не сопротивляется, только лицо локтем прикрывает. Проморгался кое-как после встречи с дверью, вижу – в комнате еще одна торфушка, полураздетая уже, на кровати в мужской майке сидит. Титьки огромные, чуть ли не до колен достают. В руке гребенка. Ту, что выскочила, я не рассмотрел, а эта тетенька моей матери, может быть, и помоложе была, но Ванькиной старше наверняка. Стою, жалею, что и второй глаз не подбили. Тут и Юрка из коридора вернулся. Злость на конкуренте сорвал и остыл, уже хохочет.

– Ну чего, Рая, женихов тебе привел. Выбирай любого.

Шуточки у него были всегда не к месту. Но оказалось, что он не шутил. А тетенька и подавно. Деловитым таким голоском отвечает:

– Ванька уже была! Пусть эта, с подбитой глазом, попробует.

Они женский и мужской род всегда путали.

Юрка меня в спину толкает, давай, мол, Леха, не робей, а я нырк под его руку – и ходу. Несусь по улице, чуть землю носом не пашу, и все кажется, что тетенька эта, полураздетая, гонится за мной, сопение даже слышу, а люди изо всех окон пялятся на нас.

И не зря казалось. Только бежала не она, а Крапивник. Догнал возле дома и канючит:

– Чего испугался, всю малину испортил, незачем было идти, если трусишь.

И так мне захотелось врезать ему. И врезал бы, да он отскочить успел, а на второй замах у меня злости не хватило.

Крапивник потом доказывал, что Райка наврала и был он вовсе не у нее, совсем молоденькую выбрал, клялся всеми святыми, в общем – знакомая песенка…

Невинность моя в тот вечер уцелела, но ненадолго. Однако об этом в следующий раз.

Братья Санины

Вербованные – люди терпеливые и вежливые, в чужой монастырь со своим уставом не лезли. Любо не любо – ходи и помалкивай в тряпочку, пусть даже зуд в кулаках спать не дает, все равно – терпи. А народец у нас любопытный, ему это терпение обязательно испытать хочется, дойти, что называется, до горизонта и посмотреть, что за ним спрятано.

И лопнула терпелка.

Решили вербованные проучить Юрку Санина. Как им такая идея в головы взбрела, сами придумали или науськал кто, не знаю, но настроились очень даже серьезно. Сначала пасли его на танцах, потом вроде как отстали, ушли с пятачка всей кодлой, чтобы шпана местная видела, но отступление оказалось военным маневром. Встретили возле дома, прямо у калитки. Сначала двое подвалили базар начать, а когда Юрка попер на них, еще четверо из резерва выскочили. Наверное, не слышали поговорку, что семеро одного не боятся, а то бы обязательно и седьмого прихватили. Хотя шестеро – тоже кое-что. Но, с другой стороны, смотря какие шестеро и смотря какой один. Юрку в чем угодно можно было обвинить, только не в трусости. Да и колотуха у него – если не промажет – мало не покажется. Вербованные, чтобы он деру не дал, в кольцо встали и двух человек к калитке отрядили. Намертво заблокировали. А Юрка и не думал отступать. Он вообще не слишком много думал. Не дожидаясь, чем базар закончится, маханул сплеча, и тот, в которого попал, на земле очутился. Но тут же вскочил.

И понеслась махаловка: кому в «Харьковскую губернию», кому в «Зубцовский уезд», кому в город «Рыльск». Падали не только вербованные, Юрке тоже довелось поваляться. Сбивали, или в собственных ногах путался, в суматохе не разберешь, главное, пинать себя не позволял, всегда успевал подняться. Короче, куда клин, куда рукава, куда паголенки…

И все это возле родительского дома. Долго собирались вербованные, а более подходящего места для битвы найти не смогли. Но, опять же, откуда им было знать, что именно в этот вечер старшие братья Санины соберутся в родном гнезде. Славка тогда еще в поселке жил, бульдозеристом работал и сам, как бульдозер, здоровенный. А Борька сразу после армии в город уехал и случайно заскочил навестить. С виду он не ахти какой поддубный, но парень хлесткий, когда в Венгрии заваруха началась, его в числе первых отправили, а размазню туда не пошлют.

Младший, значит, пластается из последних сил, а старшие сидят за бутылочкой и в окно смотрят, словно экзамен принимают. На улице уже стемнело, но от фонарей под глазами освещения на арене вполне хватает, да и зрение у братцев наукой или тонкой работой не испорчено. Наблюдают, комментарии друг другу делают, два раза после удачных ударов младшенького по рюмахе опрокинули. На помощь идти не спешат. А то, что драку разнять не мешало бы, им, разумеется, и на трезвую голову не придумать. Экзамен прерывать нельзя. И судят со всей строгостью. Старший, он поблагодушнее, нет-нет да и похвалит, а Борис ни в какую, у него после Венгрии особый счет: если братишка нагулял силенку, это еще ничего не значит, потому как не сила в драке побеждает. И только после того как Юрка заехал локтем в челюсть вербованного и тот сначала на колени встал, а потом на бок завалился и больше не поднялся, оба экзаменатора единодушно оценили удар в пять баллов. Загорелись выпить по такому случаю, а бутылочка, увы, пустая.

Водка кончилась быстрее, чем драка.

И заскучали братцы. Смотрят друг на друга, думают об одном, а сказать стесняются… Потом, не сговариваясь, поснимали часы – и на поле боя, бегом, пока меньшой без них не управился.

У Борьки выучка военная, силу на пустые замахи не тратит, два раза двинул – и два человека на четвереньки встали. А Юрка к этому времени совсем одурел, глаза потом залиты, лиц не различает – одни силуэты, да и привык уже в одиночку в окружении чужих, вмазал с разворота, и аккурат в ухо Славке. Тот и сообразить не успел, откуда прилетело, а Борька уже орет:

– Падла, да я тебе, щенку, за старшего брата все кости переломаю! – И в челюсть, чтобы слова с делом не расходились.

Славка, который с пьяных глаз так и не понял, кто его в ухо отоварил, увидел, что Борька Юрку бьет, и справедливости ради врезал среднему… Вербованные кто бегом, кто ползком – лишь бы подальше от шальных кулаков. А брат на брата пуще супостата, как в Гражданскую войну.

Мамаша их спала уже и глуховата была, но даже она проснулась. Выбежала в одной рубахе – и в плач. Окати она их из ведра, вряд ли бы разлила, а вот слезами… От материнских слез даже пьяные трезвеют. Проняла.

Потом они целую ночь шарашились втроем по поселку, бутылку искали, чтобы мировую выпить. Да не так-то просто в те годы было найти выпивку среди ночи – не Венгрия. Пришлось мириться насухую. А что делать? Братья все-таки. Родная кровь.

Обычная, в общем, история, но дальше случилась интересная закавыка. Юрку Санина по осени должны были забрать в армию, но врачи нашли какую-то болезнь, и он получил отсрочку на год, потом на второй. В конце концов забрили, но именно с теми парнями, которым перед дембелем досталось побывать в Чехословакии. Одному брату Будапешт, другому – Прага. А говорят, что судьба с завязанными глазами ходит.

Военные

Торф, если его не трогать, сам по себе не загорится. Человек, впрочем, тоже. Самовозгорается неправильно убранный торф, когда его собирают в караваны непросушенным. Но сказать легко, а выполнить план трудно, особенно при капризной погоде. Кто не рискует, тот не получает премию. Вечная наша надежда на авось. Гнали, гнали, гребли, гребли. План перевыполнили, начальство прогрессивку подсчитывает – два пишем, семь в уме. А караваны убранного торфа возьми и задымись. Природу не обманешь.

Пожар – зрелище страшное. Однако, помню, возвращались со второго поселка ночью. Ветер задурил, и там, где узкоколейка вдоль разработок тянется, видно, как с гребня каравана искры в небо летят. Зима стояла: черное небо, белый снег и фонтаны искр. Прилипли к окнам – любуемся. Ни фейерверков, ни салютов, ни, тем более, извержения вулканов ни разу не видели, а тут такая бесплатная красотища. Любо-дорого, особенно если смотришь из вагона, он хоть и не отапливается, но ковыляет в сторону дома, и железная крыша над головой. Послевоенным пацанам любая пиротехника в радость.

Но эти пожары начались в августе. Говорю же, на перевыполнение плана по добыче замахнулись. В конторе переполох – премия «горит». С утра и до темна толкутся на болоте, зная, что платить за это никто не будет – рабочий день ненормированный, у трактористов сверхурочные капают, но большой радости от таких денег не бывает – нормальные люди, понимают, что деньги все-таки пахнут.

Областные чины прикатили. Москва круглые сутки на проводе. А пожар ярится и ширится. Если говорят, что аппетит приходит во время еды, так это в первую очередь об огне. Ненасытный, жрет все, до чего дотянется.

Московские власти, наверное, тоже перепугались, прислали роту курсантов. Не кремлевских, разумеется, а из какого-то заштатного пехотного училища. Прибыли они, когда с пожаром понемногу справляться стали. Не победили, но перелом уже наступил. Разделили их на две группы. Ударную часть отправили на второй поселок, там площади больше и ситуация тяжелее, а у нас оставили шесть человек, неполное отделение. Расквартировали их в школьном спортзале. А там и клуб рядом, и танцплощадка. Аврал авралом, а кровушка-то молодая. Днем работа, вечером охота. Если на погляд, парнишки прибыли ничем не примечательные, но девушки приезжих любят, а военных – тем более. Без пяти минут офицеры все-таки. Об иностранных принцах на белых мерседесах в те годы еще не мечтали. Курсантики не успели устроиться, а наши красавицы уже напевают: «…что-то мне, подружки, дома не сидится…» Так ладно бы Томка Шуваева с Люськой Парамоновой, которые после седьмого класса работать пошли и быстренько, так сказать, повзрослели. Эти злых языков уже отбоялись. Но и отличницы осмелели. Принарядились. Моционы совершают. Дойдут до клуба, постоят и обратно медленными шажочками. Дамская разведка отличается от военной тем, что не прячется, а наоборот, делает все, чтобы ее быстрее обнаружили. Чем заметнее маскхалат, тем лучше. Два-три раза прогулялись мимо окон, и курсанты услышали команду: «Подъем!» Сначала один самый смелый и языкастый подошел поинтересоваться, нет ли поблизости пруда, в котором можно поплавать и понырять, а потом и подкрепление прибыло. Недели не прошло, а уже и парочки сформировались. Нашим парням такой блицкриг, сами понимаете, понравиться не мог. Хорошо еще обошлось без того, что чья-то подружка загуляла с военным. Им и свободных девушек хватило. Были, конечно, тайные воздыхатели, но если раньше боялись чувства открыть, то теперь и подавно помалкивали. Конкретно обиженных вроде и не было, но общее недовольство шипело и булькало. Особенно нервничал Витька Евдонов. У него, кстати, имелась постоянная подружка, Райка Селиванова. Пусть и не красавица, но голос не хуже, чем у настоящей артистки. А он не только на гитаре бренчал, его и в футбол за взрослую команду выпускали. Короче, завидовать нужды не было. Но соседка его задружила с курсантиком, и ему это почему-то сильно не понравилось. Начал народ мутить, дескать, негоже своих девушек чужакам уступать. Чего взъелся? Но с другой стороны – ходила недотрога, получала свои пятерки и четверки, две главы из Онегина знала наизусть, вот и зубрила бы третью главу, коли такая правильная. Может, он так думал? А может, и сам ее в личный резерв зачислил? Хитрый портной с запасом кроит. Райка уже приелась, а тут нецелованная отличница с ямочками на щеках. Он даже Томку Шуваеву к военным приревновал. За год до их приезда, пока еще с певуньей не закрутил, хвастался, что водил ее в кусты за линией, побаловался, дескать, и бросил. Правда, не мешало бы спросить, кто с кем баловался и кто кого бросил. Томка через неделю с вратарем из взрослой команды загуляла. И он не возникал, потому что свой, поселковский. А военному нельзя. Кстати, Томка жила от него через дом. И тот курсант, который у них заводилой был, не побрезговал воспользоваться ее добротой. Ушлый парень. Звездами любовался с пионервожатой, а после романтического свидания, уже разогретый, пробирался к Томке и уводил к себе в спортзал, там закутков много, есть где уединиться и кувыркаться на матах не так жестко. Кривые тропы пересекаются чаще прямых. Вот и совпало. Евдон возвращался домой, увидел на лавочке отличницу с курсантиком. Сидят воркуют. Прошел мимо – не заметили. Воспринял как неуважение к собственной персоне. Возвратился и предложил ухажеру уматывать, пока зубы целы. А какой парень вытерпит, чтобы его при девчонке позорили? Тем более военный. Материться не с руки, значит, в дело кулаки. Но первым ударил Евдон. А тому что оставалось? Надо офицерскую честь спасать. Хлещутся, а отличница, на удивление, не паникует, смотрит, как дерутся из-за нее, интересно, глупенькой, кто кого, волнение как при первом поцелуе, а может, даже и сильнее. Евдон все-таки покрепче был, но, на его беду, появился ночной хахаль Томки. Крался к окну, чтобы сигнальный камушек в стекло бросить, а вляпался в драку. Где же вы, друзья-однополчане? Вовремя подоспел, как десант из засады. Отступать пришлось Евдону.

Потом он заверял, что махался довольно долго. Но когда один против двоих, без «отметин на портрете» не обойтись, а он как-то исхитрился. Зато главное дошло до всех: он – один, а военных – двое. Неправильная драка, несправедливая. Евдон обежал полпоселка с призывом восстановить справедливость, отдать должок чужакам. И все соглашались, что спускать нельзя.

Решили собраться возле клуба к семи вечера и показать – кто в поселке хозяин. Я тоже пообещал, хотя Евдона недолюбливал. Не мог забыть, как год назад играли в футбол класс на класс. Мы выигрывали. Евдон, конечно, звездил, его уже тогда мужики два раза в команду брали. Короче, счет 4:2, игра идет к концу, Евдон выходит один на один, от защитников убежал, казалось бы, верный гол, но вратарь бросается в ноги и прижимает мяч к груди. Евдон сам виноват, не надо было мастериться, ткнул бы в дальний угол метров с четырех, но ему захотелось обвести вратаря, поиздеваться, а тот, недолго думая, выстелился и снял мяч с ноги. И тогда Евдон с досады врезал ему бутцей по лицу. Обидно, конечно, но нельзя же так звереть. У парня кровища из носа. Все свои, делить особо нечего. Мы и доигрывать не стали. Евдон оправдываться начал, дескать, замах не мог остановить, но я-то рядом бежал и видел, что замахнулся он после того, как мяч отобрали, он же в обводку шел, а не к удару готовился.

В общем, не хотел я идти воевать за него, но испугался показаться трусом.

Обещали многие, но собралось девять человек вместе с Юркой Саниным, которого не звали, сам явился, добровольцем, можно сказать, Узнал от кого-то, что драка затевается, а для него это всегда в удовольствие. Пивом не пои – только дай помахаться. Я вот, например, просто так, ради спортивного интереса драться не могу.

Встали мы полукругом у входа в спортзал и орем, чтобы выходили. Ждем, рассуждаем, что, если струсят, окна выбьем с двух сторон и ворвемся. И никому в голову не приходит, что нас бы самих в эти окна поодиночке затаскивали и штабелями укладывали. Но окна бить не пришлось. Не испугались курсанты. Сначала вышел один. Прямо как Челубей на бой с Пересветом, или наоборот, не знаю уж кем он себя чувствовал: защитником или агрессором? Спустился с крыльца и остановился метрах в трех от нас и спрашивает, зачем пожаловали, будто не понимает – зачем. Голос медленный, но спокойный. Хорошо держится парнишка, но вожак по-другому и не должен себя вести, иначе какой же он вожак? Евдон кричит, что этот гад на него напал, пальцем показывает, словно «ату» командует. На его крик и остальные курсанты на крыльцо высыпали. Встали рядышком. Их шесть, нас девять. Стоим препираемся: кто первый начал, почему двое на одного, почему к нашим девкам липнут, а почему бы и не липнуть, если они согласны, кто мы такие, кто они такие… Короче, базарим. Но резких движений не позволяем ни мы, ни они. Может, так и разошлись бы, да Юрке Санину надоела пустопорожина, он же драться пришел, а не болтушку хлебать. Врезал тому, кто ближе к нему стоял.

И началась потеха.

Каких-то особых приемчиков у военных я не разглядел. Дрались по-деревенски. Училище пехотное, это погранцов с десантниками натаскивают. В этом смысле, можно сказать, что нам повезло. Все было по-честному: без арматурин, без велосипедных цепей, а за ножишки… я вообще не припомню, чтобы поселковая шпана когда-нибудь хваталась. Кто как махался, сказать не могу – не следил, не до того было. Их шесть, нас девять, а летающих в воздухе кулаков не меньше сотни. Только уворачиваться успевай. И все-таки свой пирог во весь бок я заработал. Кто первый побежал, тоже не видел. Их шесть, нас девять, но побежали мы. Кинулись врассыпную. Только пятки засверкали. Стояли вместе, а бежали врозь.

Почему не одолели? Нас же больше было, и ребятишки подобрались неслабые. Может, военные особую тактику и стратегию применили? Не знаю. Не заметил. Скорее всего, они были дружнее нас. И отступать им было некуда. А мы разбежались по домам и даже не заметили, что Юрка Санин лежащим на земле остался. Бросили раненого добровольца на поле боя. Но курсанты проявили благородство. Привели к себе, дали умыться, чтобы не шарашиться по родному поселку с окровавленной мордой и даже водки налили. Юрка потом рассказывал, что ночью с их вожаком ходили к Аркахе Киселеву за самогонкой.

На другой день после побоища Евдон снова пытался кодлу сколотить, но обязательно подготовиться к новому бою и действовать продуманнее, чтобы наверняка.

Ни готовиться, ни действовать желающих не нашлось.

А военные продолжали гулять с нашими девушками.

И самое интересное, что Нинка Студенцова сразу после школы вышла замуж за одного из них. Носатая, нескладная. На нее из местных никто внимания не обращал, однако смогла окрутить – может быть, и будущего если не генерала, то подполковника – наверняка.

Оккупант

Когда Юрка вернулся из Праги, меня в поселке не было. Летом в отпуск приехал, и чуть ли не первой новостью донесли, где он службу заканчивал. Первый вечер я со своими стариками просидел. Утром с батей за грибками прогулялся. Потом к Юрке решил сходить. Не сказать, что закадычными были, но интересно же расспросить. Только дома его не застал. Встретились возле бани, случайно. Смотрю, пристроился за углом пивного ларька, отливает, в свободной руке недопитая кружка. Мимо бабы идут, а ему хоть бы что, уже не стесняется. Меня увидел, обрадовался, обниматься полез. Какое уж тут пиво? Пришлось бутылку брать.

А разговор, естественно, о Праге. О чем же еще, когда брюхо от солдатского ремня отвыкнуть не успело? Мне слово вставить некуда. Но я и не в претензии. Не тот случай и не та ситуация. Да и самому интересно, как там у них, какой расклад, какие козыри.

– Опозорились, – говорит, – на всю Европу. Немцы – молодцы, а мы только языком молоть горазды. Представляешь, входим в город, улица перегорожена, баррикада хиленькая – танк протаранит без разбега, даже не вспотеет, а толпа приличная, человек сто, если не больше. Наш полковник выходит вперед и просит их разойтись. Не приказывает, а просит. Серьезный мужик, войну прошел, боевые ордена имеет. Стоит унижается. Он говорит, они кричат. Оккупанты, мол. Русские свиньи, убирайтесь в свою Москву. Матерки наши на этот случай выучили. Стоим слушаем. Копим впечатления, дозреваем. А следом за нами немецкая рота двигалась. Лейтенантик их подходит к нашему полковнику, говорит ему что-то на ухо. Тот вроде как не соглашается, но немцу его согласие до лампочки, если не дальше. Поднимает «матюгальник» и, не надрывая голоса, говорит: «Вэк», это значит – с дороги. Чехи в ответ огрызаются. Расходиться не торопятся. Он второй раз повторяет свой «вэк», потом, не обращая внимания на гвалт, поворачивается к немецкой роте и командует: «Фоер!» – Это значит – огонь. Уже без «матюгальника», нормальным мужицким голосом, не тратя нервов – кому надо, тот услышит. И немецкие пацаны, не раздумывая, садят пару очередей из крупнокалиберных пулеметов. Никого не зацепили, стреляли поверх голов, но толпа врассыпную. Улица махом опустела. Попрятались в подворотнях, никого не видно, ничего не слышно. Лейтенант откидывает руку, словно в гости приглашает: «Биттэ, гер оберст». Это значит – пожалуйста, товарищ полковник. А сам стоит как памятник, рослый такой, рукава засучены по локоть, на губах улыбочка. Мальчишка, наш ровесник. Седому полковнику! Командир наш выматерился и приказал нам разбирать баррикаду. Разобрать нетрудно. Так ведь обидно же. Получается, что русский солдат ни на что серьезное не годен. Вроде как дворники при них. Позорище!

Юрка на повышенную громкость переключается, слюной брызжет. И глаза на мокром месте. Выпивка, разумеется, подогревает переживания, но понять его можно. Я, по крайней мере, понимал. Своя служба после его рассказов мне детской игрой казалась. Я даже и не заикался про нее.

Потом он еще рассказал, как бутылка на голову прилетела. Хорошо, в каске был, а то бы проломили черепушку. Запросто. Он за автомат схватился, но поднять не успел. Командир взвода на руках повис. И старшина подлетел, на помощь. Не Юрке, конечно, помогать – командиру. А Юрке в поддыхало, чтобы успокоился. Потом еще и спасибо требовал сказать, что от трибунала спас.

Бутылку допили, Юрка ее в канаву бросил, а там кирпич подвернулся. Бутылка вдребезги. Мужик мимо проходил, замечание сделал. Справедливое, в общем-то. А Юрка в драку. Еле оттащил. Хорошо, мужик вовремя сообразил, что лучше не связываться, и шаги ускорил. Мужик скрылся, а Юрка в слезы. Сел на берег канавы и хнычет. Ну, прямо как ребенок обиженный. Совсем на него непохоже. Не хлюпик какой-нибудь.

Вот тут уже и я перепугался. Пытаюсь успокоить, но не доходят мои слова до него. Пустые потому что. Не пережил я того, что ему досталось. А он выплакался и вроде как протрезвел. Поднялся, посмеивается. Вспомнил, как к вербованным бабам ходили. Я его до дома проводил, но в гости зайти отказался. Честно признаюсь, страшно было.

Дня через три иду мимо стадиона, вижу, мужики возле теннисного стола кучкуются. И Юрка там. Пить не хотелось, но окликнули. Пришлось уважить. Разговор само собой на пражское направление вырулил. А куда ему деваться, если Юрка в компании? Кто-то из парней, к слову, похвастался, что у батьки есть медаль «За взятие Праги». А Минаич, завклубом, возьми да и урезонь:

– Сочиняете, молодой человек, нет такой медали.

Парень возмущаться:

– Как нет! Если на спор, могу домой сбегать, принесу, она в комоде лежит.

Минаич погрозил ему пальцем и говорит:

– Не торопитесь. Из двух спорящих, как правило, один – дурак, а другой – жулик. Вы что, хотите из меня жулика сделать? Не рекомендую. Да и живете далековато. Ждать долго. А магазин, кстати, рядышком. Если есть желание и ресурсы, то свидетели, надеюсь, будут не против.

Парень артачится, клянется, а Минаич спокоен, молчит до времени, позволяет глупость показать. Артист! Выждал паузу, а потом растолковал:

– Есть медаль «За взятие Кенигсберга», медаль «За взятие Будапешта», или «За взятие Берлина», а Прагу наши войска не брали. Они ее, вроде как, освобождали. Поэтому и медаль называется «За освобождение Праги». Остается выяснить – от кого освобождали.

Вроде как у всех спросил. Мы плечами пожимаем. Ясно от кого – от немцев.

– Не совсем так, молодые люди. Чехи подняли восстание, когда наши были очень далеко от Праги. И американцы – неблизко. Поспешили братья-славяне. Не подготовились как следует, почти без оружия в драку полезли. По-бабьи как-то получилось, на голых эмоциях. И пришел бы им большой капут, если бы не армия генерала Власова. Правда, там не Власов командовал, а генерал Буняченко, но это не существенно, по одной статье проходили. Доблестные изменники Родины протянули мозолистую руку помощи, быстренько навели в Праге свой порядок и разъезжали по улицам с призывами: «Смерть Сталину», «Смерть Гитлеру», а молодые и красивые чешки встречали победителей с распростертыми объятиями. Полагаю, что значительно радушнее, чем нашего Юру с его седым полковником.

Выдал Минаич военную тайну, ошарашил и любуется вытянутыми физиономиями темных земляков. А мы молчим. Боимся поверить. Но, с другой стороны, понимаем, что Минаич мужик непростой, он свое музыкальное образование в закрытой консерватории получал, на Колыме, и кое-какие исторические знания там тоже преподавали. Он, в общем-то, несильно афишировал свое прошлое, но шило в мешке… сами знаете.

Первым пришел в себя самый заинтересованный из нас и как-то подозрительно тихо выговорил:

– Ты что! Хочешь сказать, что я хуже власовцев?

Минаич тертый калач, без суеты, но и не мешкая, переместился на другую сторону стола, сначала обезопасился, а потом принялся успокаивать:

– Ни в коем случае, Юра, как можно. Власовцы с расчетом в драку ввязались, надеялись, что благодарные чехи им приют дадут, правда, не дождались, но это естественно. А вы люди подневольные, подвиг ваш бескорыстен. Зато сами остались на свободе.

Обиженный кисло усмехнулся и поблагодарил:

– Спасибо, утешил.

А Минаич ему:

– Да на здоровье! – Смекнул, что бить не будут и пропел: – «Сто тысяч улыбок ты мне подарила, и я не забуду хороших минут, рассветная Прага, красавица Прага, тебя золотою недаром зовут».

Песенку, разумеется, не по этому случаю сочинили, значительно раньше, но завклубом умел ввернуть из хорошо забытого.

Потом ребята поселковые рассказывали, что запил он сразу, как из армии вернулся. Не вглухую, конечно, на работу все-таки устроился, да и здоровьишком не обделили, не алкоголик же. В глаза, по крайней мере, не бросалось. Не он первый, не он последний после дембеля тормоза отпускал. Может, и успокоился бы. Но весной случилась заваруха на Даманском. Ненужный остров с китайцами не поделили. Там совсем другая история и стрельба другая. Только Юрка вникать не стал. Его и перекосило, и заклинило. Как, мол, так? Почему про погранцов и в газетах, и по радио, а про них ни слова? Они что – в Прагу пивка попить зарулили? В самоволку туда сбегали? Бабанскому звезду Героя на грудь, а ему позорным коленом под зад. И так далее. Чем больше выпьет, тем больше обид. Чем больше обид, тем больше крику.

Народ-то к нему с понятием относился. Видно было, что не врет парень. Потому как сочинять не умел. Врущие, они всегда по-разному рассказывают: сегодня – одно, завтра – другое, каждый раз чего-нибудь прибавляют и обязательно героем себя выставят. Если бы его на придуманные подвиги потянуло, там бы сразу толпы чешских красоток сбежались и реки крови потекли бы. А тут даже морду никому не набил. Потому что о больном изливал, не до хвастовства. Парень один засомневался, что Юрка за автомат схватился, когда бутылка по башке звезданула, так он без разговора въехал ему между глаз. Все ему казалось, что не верят, а если верят, то осуждают.

Дядя Вася Кирпичов предупреждал его, что добром это не кончится. Загремит за хулиганство лет на пять. Ошибся старый милиционер. Не посадили. Поехал на праздники в Рыбинск, там и зарезали. Город бандитский. Одно время поговаривали, что занимает третье место по бандитизму, после Одессы и Ростова. Правда, в Черемхове я слышал, что это же самое место занимают они. Но в Черемхове мало кто знает, что такое Рыбинск. Прага, конечно, более знаменита.

Торела

Поселковый народец по наивности своей полагал, что в советской стране таких мужиков не существует, исчезли вслед за князьями, графьями и прочими пережитками. Я старателей имею в виду. Оно и понятно, поселок завяз в болотах, а золото, как в песне поется, роют в горах. Но не круглый же год его там роют. Любая работа отдыха требует. И вот заявляется к нам в поселок отпускник из Сибири, и оказывается, что он самый настоящий старатель, причем не какая-нибудь там темная личность неизвестного происхождения, а наш поселковый парень, с братаном моим в одном классе учился. Служил на Дальнем Востоке и после армии угодил в старательскую артель. Отстарался сезон и явился во всей красе. Были, конечно, и чемоданищи с подарками для родни, и местные любители выпить на халяву погужевали вокруг него, ну и рассказы про диковинную жизнь и настоящих мужчин через край лились. И не только о том, как пьяные старатели кабаки потешат. Там и на другие фокусы мастеров хватало. Взрывник у них, например, насыпал полный стакан аммонала и делал направленный взрыв, при этом стакан оставался целехоньким, только стекло от перегрева белело, правда, потом, когда его в руки брали, он моментально рассыпался в пыль. Но это уже после аплодисментов. А другой трюкач надевал на голову лучшего друга каску или обыкновенное ведро, а потом челюстями грейфера снимал. Какая там сила сжатия, сколько тонн на квадратный сантиметр черепа, я точно не скажу, но достаточно, чтобы при малейшей неловкости голова превратилась в лепешку. Многие наши мужики, конечно, сомневались, особенно насчет взрыва в стакане, но мы, пацаны, верили, слушали, вытаращив глаза.

И Торела тоже верил.

Правда, в то время его звали просто Куликом, потому что фамилия такая была. Торелой он стал после отъезда старателя, когда каждому встречному обещал, и не по одному разу: «Вот поднаторею немного и обязательно завербуюсь к старателям в артель». В одном поднатореть мечтал, в другом поднатореть собирался, а в третьем вроде как и успел поднатореть – так Торелой и прозвали. А в чем может поднатореть тракторист? С какого красивого бока сумеет показать себя? На малых скоростях фокусы не проходят. Успевают рассмотреть. Но он все-таки придумал трюк. Правда, не без помощи артиста Крючкова. Подсмотрел, как он на танке через канавы прыгал, ну и решил повторить его подвиг на своем тракторе. Дело-то, в общем, нехитрое, надо перед канавой нажать на сцепление, а потом резко отпустить. Да и картовые канавы на торфяном поле не очень широкие. Так что риск не ахти какой. Прыгнул – раз, прыгнул – пять. Все гладко. Хорошо, когда себе что-то доказываешь, но хочется и других удивить. И опять же хочется, чтобы эти другие были, как бы это помягче сказать… Короче, дождался, когда на их участок заявится директор. И на глазах высокого начальства, а если точнее – перед самым носом, распугивая свиту, подкатил трактор Торелы к канаве, замер на пару секунд, потом взревел, как бык, и спланировал на другой берег. Четко по расчету. Вот только приземлился не совсем удачно. Попадаются на торфу зыбкие места, на первый взгляд почти незаметные, разве что чуть темнее, как пятно от бывшей лужи. Человека они выдерживают, а трактор – махина железная, с большим избыточным весом. Гусеницы гребанули под себя и зарылись. Чем сильнее Торела газует, тем глубже садится его «летучий голландец», вернее – «челябинец». Вылез из кабины, когда трактор уже по окна углубился. Выполз к ногам начальства, а встать стесняется. В ошметках грязи – с головы до подошв. Из блондина в негра превратился. К неграм в те годы у нас очень сочувственно относились. И тем не менее… Хотя могли бы и простить.

Кроме торфопредприятия в поселке еще и строительная контора существовала, вроде как независимая, со своим начальником. Но если одни власти сказали – слазьте, то и другие не подсадят. Власть, она женского рода и потому всегда с оглядкой на соседку живет. Ну разве что из вредности может, под настроение, позволить себе поперечину, только в этом случае человек позаметнее Торелы нужен.

Прыгать научился, а прыгнуть некуда.

Хорошо, что поселок в обжитом месте построили, в окружении трех колхозов, а то бы пришлось монатки в дорогу паковать.

И стал Торела сельским механизатором широкого профиля, хотя старатель и объяснял, что у них в цене только узкие специалисты. Так было бы из чего выбирать.

Поставили его обслуживать зерносушилку. Для начала, чтобы себя показать, навел хозяйский порядок на вверенном объекте, мужик-то не без рук, где капало – подтянул, где скрипело – смазал, где дребезжало – подрегулировал. И заскучал. От натуры не спрячешься. Работу для рук надо искать, а голова сама себе заботы находит. Механизмы, как люди, одни тянут общее дело не жалея сил, а другие только видимость создают. Пригляделся Торела к вентилятору, и показалось ему, что этот бугай картину гонит – шуму много, а тяги почти нет. Весь пар, как говорится, в свисток уходит. День вокруг него походил, второй, третий… и догадался, как заставить его трудиться с полной отдачей, взял и наклепал на лопасти дополнительные полосы, увеличил поверхность захвата. Операцию проводил, конечно, в вечернюю смену без главнейших врагов изобретателя – без надсмотрщиков и без советчиков. Наклепал, закрыл кожух и врубил мотор. Соображал он правильно, только не до конца. Колесо оказалось тяжеловато для движка, да еще и расцентровка получилась…

Задымило.

Заискрило.

Вспыхнуло.

А пыль от зерна загорается, как порох. Была у колхоза зерносушилка и не стало. Благо сам живым выбрался. Случись такое во времена Иосифа Виссарионовича, как раз бы к старателям и угодил лет на десять, если не больше, но уже без отпусков в межсезонье.

Почему он оказался в соседнем колхозе, объяснять, полагаю, нет надобности. К механизмам его, разумеется, не подпустили, но в пастухи сгодился.

Если дурная голова ногам покоя не дает, то ноги, наоборот, успокаивают буйную головушку. Набегаешься с кнутом от восхода до заката, все великие мысли растрясешь. Торела даже про артель заикаться перестал. Чему там между хвостов коровьих поднатореешь? Разве что мату многоэтажному. Но мат он не уважал. Ему интеллигентным хотелось выглядеть.

Успокоился вроде мужик, а народец все равно ждет, какой очередной фокус он выкинет. Милиционер дядя Вася Кирпичев возьми да и спроси от нечего делать, что, мол, Куликов, новенького придумываешь, какую очередную диверсию? А Торела выпивши немного был, ну и рассказал, что собирается внедрить на болоте нашем новый вид крупного рогатого скота. Скрестил сначала овцу с быком, потом – телку с бараном, а теперь, дескать, ждет потомства, должен получиться овцебык, только он пока не знает, у какой из пар овцебычата крупнее народятся. По расчетам, животные должны быть центнера по три как минимум. Колхоз при таких показателях сразу в передовые выберется: и по мясу, и по молоку, и особенно по шерсти, можно будет суконную фабрику в поселке построить, а если шкуры в переработку пустить – не только полушубки, даже целые тулупы кроить, почти без швов можно обойтись.

Дядя Вася Кирпичев мужик, в общем-то, невредный, но юмора, как и положено милиционеру, не понимал. Все принял за чистую монету и во избежание греха, опять же о Тореле заботясь, поспешил к его жене. Обратите внимание, не председателю стал названивать, а не вынося сор из избы, можно сказать, что сделал предупредительный выстрел. Но грохоту было… От криков жены в квартире стекла дрожали. Оно и понятно – устала баба. Прожить в мире приключений десять лет и сохранить спокойный характер не каждой по силам. А тут вроде бы и в нормальную колею попали, в доме сметана появилась, а мужика опять с работы выгонять собираются. Шум этот и до председателя колхоза докатился. И очень его развеселил. Он-то понимал, в отличие от милиционера, что у быка с овцой ничего не получится, а баран с коровой ни при каких обстоятельствах не совладает. Да и не собирался он Торелу выгонять. Желающих пасти скотину найти непросто. Это горным чабанам у нас почет, уважение и награды, а свои пастухи – люди как бы низшего сорта. Кто же станет добровольно записывать себя в низший сорт? Только если деваться некуда.

На этот раз все обошлось. Дядя Вася Кирпичов, чтобы неловкость загладить, позвал Торелу по грибы и свозил в самый дальний лес на служебном мотоцикле. Теперь это называется компенсацией за моральный ущерб.

И все-таки одно изобретение Торелы принесло ему пользу. Он сделал громоотвод собственной конструкции. Выточил на токарном станке бронзовый шар величиной примерно с гусиное яйцо, насадил его на никелированную трубку с фланцем и прикрутил эту хитрую штуковину к полу рядом с диваном. Высоту трубки сделал такую, чтобы можно было положить руку на шар, не вставая. Потом припаял к громоотводу провода и вывел их на улицу, а там закрепил на ветке дуба. До рябины было ближе, но он не поленился – если уж делать, так делать с запасом прочности. И вот – как только жена принималась на него кричать, он садился на диван и опускал ладонь на бронзовый шар. Жена бегает перед ним, мечет громы и молнии, а он молчит, прикрыв глаза. Баба захлебывается в ругани, а он сидит, как истукан, вцепившись пальцами в бронзовое ядро. И откуда ей знать, что у него в голове и для какой цели предназначена блестящая трубка с набалдашником.

Так и отвадил.

Новый пятачок

Мужья начальниц – работники неважные, но уметь пить они обязаны. А Никодимовой не повезло. Ее благоверный – не умел. Граммуля попадет и уже – до соплей, да и немного ему требовалось.

Минаич, наш завклубом, разумеется, знал про эту слабость, но так уж получилось, что втравил несчастного в пьянку. А на другой день Никодимова спустила на него всех собак, что у нее в душе прятались. При этом даже не заикнулась, что ее собственного мужика споил, крыла исключительно с общественных позиций. Минаич обычно, как все нормальные пьяницы, перед начальством хвост не задирал, а тут вдруг нашло – опохмелиться уже успел, и мы рядом крутились – не захотел авторитет терять, ну и поднялся во встречный бой. И тоже с общественных позиций. Понес по всем правилам стратегии и тактики. Сначала поприбеднялся для затравки. Я, мол, фигура незначительная, нечто нематериальное, мои желания так и останутся пустыми желаниями, пока вы их не поддержите. Вы же хозяйка поселка. Никодимову большой начальницей назвали, она и плечи развернула, замлела от комплимента. А Минаич мужик ушлый, знает, в котором месте даму пощекотать. Не надо, мол, ложной скромности. Директор не в счет: затурканый планом технократ, ему и в голову не придет, что заведующий клубом может иметь какое-то отношение к созиданию материальных ценностей. Слова-то какие выговаривал, сам, наверное, не все понимал, не говоря уже про Никодимову. И не улыбайтесь, мол, а позвольте для иллюстрации абстрактной мысли – конкретный примерчик. Сколько раз поднимался вопрос о строительстве танцплощадки? После пожара пятилетка прошла. Не понимаете, какое отношение имеет танцевальный павильон к государственному плану предприятия? Никодимова глаза пучит, а слова вставить не решается, боится впросак попасть. Минаич видит такое дело и еще наглее прет. Отношение, мол, самое прямое, потому что поселковой молодежи негде танцевать, и она ходит на танцы в Заборье, до которого три с лишним километра. Пошел, дескать, молодой парень в малокультурное село, продергался там под плохую музыку до двух часов, а потом еще и какую-нибудь сельскую мессалину провожать увязался, домой вернулся к шести, а в семь поплелся на работу, только работник-то из него никудышный.

Потом он про разваленную самодеятельность вспомнил, про испорченный вкус у молодежи… Во всех этих промахах обвинял он только себя, но обвинял так, чтобы Никодимова и свою причастность к вине почувствовала. Хозяйка-то все-таки она. Чем бы его обработка закончилась – неизвестно, Никодимова, пусть и не так витиевато, но голосок на своем посту натренировала, придумала бы, что ответить, да не успела – появилась бабушка Митрохова. Услышала разговор на повышенных тонах – значит, надо полюбопытствовать. А уж коли речь о пятачке – так тут у нее самый прямой интерес. Дипломатию разводить она не стала. Едва уловила, о чем спор, и сразу же напрямик: чего ты, мол, вокруг ее подпрыгиваешь, ты что, для себя эту площадку клянчишь, это ее работа – о поселке заботиться, она за это деньги получает и в город на совещания бесплатно катается – пусть она и строит. А не захочет, так соберемся миром да и снимем с должности. Никодимова посмеялась для вида и в контору заспешила, подальше от скандала. Не раз и не два высказывала она опасения, что старуха запросто может отправить анонимку районным властям, сама писать не умеет, так внуку продиктует и крестик собственноручный под анонимкой поставить не побоится.

Так что через неделю на стадион завезли доски и пригнали бригаду плотников. Было бы из чего, а сколотить – дело нехитрое. Да и Минаич не дремал. Он вроде даже и пить бросил. Притащил из конторы несколько листов толстой бумаги и стал готовить афиши. Нас тоже мелкими поручениями загрузил. Ему нравилось, когда вокруг него народ крутится, если не взрослые, то хотя бы шпана, – артисту иначе нельзя, нужны зрители и слушатели.

«Какими глупыми афишами, – говорил он, – обвешаны городские заборы. Где сейчас увидишь вальсирующую молодую парочку, где вы найдете современного парня, умеющего танцевать вальс? Если уж рисовать вальсирующих, то партнером должен быть галантный старичок в пенсне и с бородкой клинышком».

Потом рассказал про жену Есенина, Айседору Дункан, и прямо при нас набросал карандашом женщину с развевающимся шарфом. Неплохо вроде бы получилось, но ему не понравилось, обещал сделать лучше и обязательно красками. Бросил рисование и стал придумывать объявления для афиш: «Пускай мы не испанцы, но тоже любим танцы!» или «Танцующим вход свободный, для зрителей – цена три рубля!» Водка в то время стоила два пятьдесят две. Он выдает, мы гогочем. Его еще сильнее забирает: «Школу танцев проходили мы на перине Никодимовой!» Про директора еще забористей выдал, только я запамятовал.

Но, когда афиши были расклеены, ни старичка в пенсне, ни Айседоры Дункан, ни веселых объявлений на них не было. Нам он сказал, что не хватило времени, а на самом деле, наверное, не хватило духа. Никодимова шуток не понимала.

В субботу музыка над площадкой чуть ли не с обеда играть начала. Но торжественного разрезания ленточки не произошло. Начальство на открытие не явилось. Да если бы только начальство. Вся серьезная молодежь по натоптанной тропе уплыла в Заборье. А явилась все та же бабушка Митрохова с тремя товарками, пяток старых дев предпенсионного возраста и мы, шпана любопытная.

Старые девы сами с собой на пустом пятачке танцуют, бабки на скамеечке шушукаются, а Минаич землю вокруг площадки шагами мерит, переживает. Темнеть начало, самое танцевальное время, а публики все нет и нет.

И тогда он пошел вразнос, вырубил музыку и начал орать на старых дев, какого, мол, дьявола приперлись площадку песком посыпать. А те – одна злее другой, им только повод дай. Дома-то не с кем собачиться. Бабушка Митрохова вроде как примирить их попыталась, начала Минаича успокаивать, да кто же под горячий язык лезет. Мужика несло:

– А ты куда приперлась? – кричит. – Это из-за тебя молодежь за тридевять земель на танцы бегает, от тебя прячется, от языка твоего поганого?

Но здесь завклубом лишка хватил. Она, в отличие от других старух, мелкими сплетнями не злоупотребляла, ее общественные дела интересовали, масштабная бабушка, и не она ли помогла Никодимиху обработать? А вместо благодарности несправедливые оскорбления. Бедняжка руки опустила и шепчет:

– Ты что, Минаич, рехнулся?

А он и впрямь как сумасшедший.

– Сматывайте, пугалы огородные, или по трояку за вход платите!

Это их совсем доконало. Старухи – народ прижимистый, да и за что платить, если смотреть не на кого? Засобирались. А Минаич, не дожидаясь, пока они разбредутся, почесал искать самогонку, были у него секретные источники и в Шанхае, и у цыган.

Никодимовой, конечно же, все передали. И не окажись на пятачке бабушки Митроховой, ползать бы герою на коленях и вымаливать прощение за проваленное мероприятие и оскорбления, нанесенные женщинам-труженицам. А тут сошло. Прасковья Игнатьевна даже позлорадствовала. Минаича, конечно, пожурила для профилактики, а ненавистнице своей долго еще напоминала, как отбрили ее на открытии танцплощадки.

Ну а пятачок пообтерся понемногу, и к осени на нем вовсю кипели страсти. А в следующем сезоне уже мы там хозяйничали. «Идут сутулятся, врываясь в улицы, одиннадцать французских моряков». И мы не лучше французов – плечи опущены, воротники пиджаков подняты, брюки заужены, как галифе, – стиляги доморощенные, шуточки тоже особой тонкостью не отличались. Стоим в своем углу, гогочем. Видим, парочка начинает образовываться, значит, надо у влюбленных на нервишках поиграть. Парень направляется любимую пригласить, а мы опережаем. Сначала один с ней танцует, следом – другой и так далее. Отказывать не принято. Несмелому не достается. Девушка сначала вроде и польщена таким успехом, потом догадывается, что все подстроено, и начинает злиться: которая поумнее – на нас, поглупее – на своего. А парню еще хуже, откуда ему знать, что бить его никто не собирается, что в нас дурь играет, а не злоба. Хотя и драки случались.

Я, кстати, на этом пятачке одержал самую знаменитую победу. Жил в Шанхае Витька Попков, меня года на три постарше. После семилетки он уехал в ремеслуху и остался в городе. Незаметный такой, плюгавенький парнишечка – уехал и забыли. И вдруг заявился в отпуск. Меня в поселке как раз не было, вступительные экзамены сдавал. Возвращаюсь и в первый же вечер – на пятачок. Приглашаю одноклассницу, без всякой лирики, просто сплетни хотел послушать. Видел, что возле нее какой-то шкет пристроился, но не придал значения. А тот подбородок вздернул и гнусавит:

– Ты почему у меня разрешения не спрашиваешь?

«Ничего себе, – думаю, – на месяц отлучился, и порядка не стало, какие-то чужие фраера вежливости учат».

– Я не с тобой, – говорю, – танцевать собрался.

А он:

– Может, выйдем?

Я удивился даже – заговаривается он, что ли? С таким мозгляком и драться-то неприлично. Однако если вызывают – отказываться нельзя. Неправильно поймут. Соглашаюсь. Тогда уже он удивляется.

– Так я же – Попков! – говорит.

– А я Петухов, – отвечаю, – рад познакомиться.

Выходим с людских глаз. Он один, и я один. Если вышли драться, разговаривать уже поздно. Ну, я и двинул. Он упал. Сам виноват, я повернулся и пошел. Ко мне Ирка, младшая сестренка дружка моего, подбегает и говорит, что вся моя компания отправилась в Заборье и меня там ждут. Я послушался, тем более здесь настроение испортили. Ребят в Заборье не оказалось. Напутала, думаю, Ирка. Она руками разводит, ничего не объясняет и только возле дома сказала, что я отправил в нокаут мастера спорта по боксу. Тут-то до меня и дошло, почему он так нагло себя вел.

Утром Крапивник прибежал и всю его спортивную биографию выложил: сколько боев провел, сколько из них выиграл, в каких турнирах победил. Первый мастер спорта в поселке появился, так что местная шпана боевой путь земляка выучила лучше, чем историю чапаевской дивизии. Попков и значок предъявил, и удостоверение, и грамоты – все натуральное – никакой липы. Без документов, конечно бы, не поверили, что он трехкратный чемпион области, говорю же – метр с шапкой. Но он и чемпион-то среди таких же «богатырей». У «мухачей» все-таки попроще, посвободнее – мужиков весом пятьдесят килограммов у нас в России раз два и обчелся. Это у средневесов не очень-то разбежишься на пьедестал, всегда найдется желающий остановить. И все-таки чемпион – все равно чемпион. Ели бы он догадался, что я не слышал о его титулах, он, конечно бы, принял стойку, и скучно бы мне пришлось. А тут расслабился парень. Привык за отпуск хозяйничать на танцах. Ребята рассказывали, как он скреб, искал случай для демонстрации техники, но желающих не было. И тут я со своей наивностью… Когда он очухался и вернулся на пятачок, меня уже увели, Ирка быстро сообразила, чем пахнет. Он, конечно, узнал, кто посмел его ударить, грозился замучить сдачей. Даже к дому нашему подходил, в окна заглядывал. Потом компания моя на пятачке появилась. Он к ним. А те сами не знали, где меня искать. Но если уж первое слово вылетело, то за вторым они в карман не полезли. Заявили, что бить своих не позволят даже ему. Кончилось бутылкой мира. Тем более что у мастера спорта был уже билет на утренний поезд – в купейный вагон, между прочим, хотя и езды меньше пяти часов. Короче, повезло мне. Такие фокусы с нокаутами два раза подряд не проходят.

Потом я в боксерскую секцию около месяца ходил, но не прижился. Бить человека по морде ради спортивного интереса – не вижу я в этом удовольствия, да и получать – тоже как-то не очень…

Боров

Хороший человек любую дурную кличку облагородит. Вон Юрку Батурина Поленом на стадионе прозвали – и ничего обидного. Гаркнет толпа: «Давай, Поленушко, не подведи!» – и для парня все невозможное возможно. Пока играл – Поленом звали, завязал – в Юрия Петровича превратился. Отвалилась кликуха, и хирургического вмешательства не понадобилось. А уж если человечек с дерьмецом, тогда и приличное прозвище злее клейма въедается. Борька Перетолчин в поселке жил. И все звали его Боровом. Боров – не свинья, вроде бы и ничего оскорбительного. Так ведь и нормальным словом обматерить можно. Он, кстати, и не похож был на борова, скорее – на собаку. Бывают такие псяры: помойки караулят, глазенки злющие, а хвосты поджатые, вроде бы всех боятся, а хватануть за ногу исподтишка случая не упустят.

Завелась в округе мода угонять чужие мотоциклы. Не насовсем. На день-два – полихачить, а потом возвратить. Особым ухарством считалось девчонок на краденой машине покатать. В деревню, например, на танцульки забросить или в ту же деревню за чужими яблоками сгонять. Крапивник одолжил подобным методом чей-то «Ковровец». Спрятал с вечера, а на заре хотел смотаться на рыбалку. Подходит утром к тайнику, стал заводить, а мотоцикл не заводится – тросик со свечи уплыл, растворился за ночь, туманом смыло.

Вору навар, а воришке – шишки.

Развернулся Крапивник и короткими перебежками домой, в глубокое подполье. Сидит, носа на улицу не высовывает. Ждет.

А дождался дядю Васю Кирпичева на пару с хозяином «Ковровца». Тот, когда хватился, сразу к властям, а сыщик наш все сведения в народе добывал. Большое искусство для этого дела требовалось и терпение немалое, народ в поселке неоднородный подобрался: один слепой, другой глухой, третий немой… Но если не у седьмого, так у девятого – и ушки топориком, и язык по колено. Ваньке деваться некуда – сознался, но только в своем грехе. Тросик, мол, честное слово, не брал, вот вам крест и под салютом всех вождей. Он если и врал, все равно божился, однако дядя Вася почему-то поверил. Да и как не поверить? Зачем пацану запчасть? Мотоцикла у него нет. Попробует толкнуть – сразу же попадется, поселок – не город. Поверить-то поверил, но ущерб возмещать все равно пришлось Ванькиной матери. С хозяином деньгами рассчиталась, а с Крапивником – по-свойски. Мужика в доме не было, а мужской ремень для профилактики имелся. Хороший ремешок, солдатский. Может, единственное, что от залетного папаши осталось. Бедная Ванькина спина, особенно ее нижняя часть.

А тросик увел Боров. Но это немного погодя всплыло. После того как он… Дикий, конечно, случай.

Крутимся как-то на стадионе и вдруг видим – старушонка и незнакомая тетенька дядю Васю Кирпичева конвоируют. Физиономия у милиционера чернущая, словно гуталина объелся. Мы притихли. На всякий случай карты спрятали, хотя и подозреваем, что искать будут нечто другое. Подходят, и старуха сразу же палец в Крапивника:

– Этот! – говорит.

Ванька шмыг за наши спины и уже оттуда, чуть не плача:

– Опять я! Где что натворят, все на меня. Не лазил я в их огород!

Дядя Вася на старуху смотрит, молчит, но видно, что сомневается. И бабка молчит. Все молчат. Один Ванька блажит:

– Я всю неделю в десять часов спать ложился. У мамки спросите…

Любой заблажит, если милиционеру на него укажут. Но плакался не зря, заставил старуху призадуматься.

– Черненькой был, – говорит, – только росточком вроде как повыше, – и к Юрке Батурину присматривается.

А их уж никак рядом не поставишь. К тому же Юрка паинькой был, тимуровцем, он сроду по садам не шарился, батьку своего, начальника, боялся подвести. Но с ним бабка сама образумилась и перевела палец на Слободу.

– И черненькой, – говорит, – и рубаха его.

Дядю Васю аж перекосило. А тетка, что с ними пришла, сначала все губы кусала, а тут махнула рукой и вообще отвернулась. Я тоже не стерпел, не мог Слобода ничего натворить, мы с ним только что с рыбалки вернулись, две ночи на реке просидели, он бы рассказал. Ну я и объяснил дяде Васе, а он взял меня за плечо, повернул лицом к старухе и спросил:

– Может, он?

– Кажись, похож, – соглашается бабка, – черненькой.

«Ничего себе, – думаю, – высунулся, сделал доброе дело». И такое зло взяло. Крик поднял. Не хватало еще за чужие подвиги награды получать. Бабка снова засомневалась. Нас там человек пятнадцать было, и все одной масти…

Потом она еще на кого-то показала.

Игра втемную пошла, наугад, как в лотерею. И тут наш Боров под шумок, бочком-бочком… и к забору, как раз к тому месту, где две доски оторваны. Дядя Вася – за ним. Он наутек. А какой смысл? Беги – не беги, все равно уже сам себя выдал. Где тонко, там и рвется. Нервы.

Но яблоками там и не пахло. Пострашнее история. Пошел Боров по грибки. И бабка туда же отправилась, от ее деревни до суходола чуть больше километра. Ну и встретились в березнячке. Кругом ни души. Березняк хоть и мелкий, но густой. И ударила Борову сперма в голову. А старушка разве с ним совладает, парень жилистый. Да еще и ножичком для острастки помахал. Короче, справил потребность – и в кусты.

Бабуля домой вернулась. И ведь не сразу, а только через два дня осмелилась с дочкой поделиться. А та терпеть не стала. Взяла в колхозе подводу и в поселок, к дяде Васе Кирпичеву.

А потом уже, когда Борова посадили, братишка его младший нашел в сарайке тот самый тросик от мотоцикла и притащил ко мне, узнать, можно ли из него сделать поводки для жерлиц.

Я бы и вспоминать об этом Борове не стал, но, представляете, поехал в субботу в город пива попить и встретил его на улице. Точнее сказать, не встретил, а он меня на машине обогнал. Тормознулся, до вокзала подвез. Пока ехали, расхвастался, как заяц: и женился удачно, и в доме под снос прописался, и машину купил. Да черт бы с ним и с его колымагой, я человек независтливый. Так ведь он, когда узнал, что я до сих пор холостякую – теленком меня обозвал и жизни начал учить. Я даже возразить не смог. Язык отнялся от такой наглости. Это называется – посади свинью за руль… Нет, честное пионерское, слушал его наставления и слов для ответа не находил. А со мною такой немоты никогда не случалось, сами знаете.

Свинская история

Я вроде говорил, что поселковому люду выжить без подсобного хозяйства было тяжеловато. Все, кто имел хотя бы плохонькую сараюху, а к рукам и голова на плечах присутствовала, держали свиней. Иные даже не одну, чтобы мясо в город на базар отвезти и обновку справить. Свиней кололи на Октябрьскую, под зиму, холодильники-то редкостью были.

В Сибири, кстати, по тому же расписанию заготовки вели. Зимы разные, а праздник один на всех. Дружок мой Мишка Хамайкин об этом празднике с большой нежностью вспоминал. Самые светлые дни туманной юности. Все нормальные мужики в октябре на промысел уходят, и он нарасхват. Первый парень на деревне. Бабы в очередь к нему. А какой пацан такому уважению не обрадуется? Тозовку в руки – и вперед. Хозяйка свинью за ухо выводит, а он, в красивой стойке, ноги шире плеч. Прямо, как пятнадцатилетний капитан. Прицелился и…

Нет, не в глаз, что вы, это же не белка, а домашнее животное. Большое и сильное. У свиньи на лбу волосы звездочкой расходятся. Туда и шмалял. Щелкнул, и чушка пятаком в землю. А бабы вокруг него чуть ли не хороводом: и водичку горяченькую – извольте, и чистенькую тряпочку – руки вытереть. Он же и тушу разделывал – все по-взрослому. Потом угощение с рюмками и грибочками. Одна вдова даже постель к его приходу расстелила. Но он сказал, что вывернулся. Поскромничал, однако.

Наших свиней батя колол сам. Ему для этой процедуры брат мой, который подводник, привез морской кортик в железных узорчатых ножнах, с красивой рукояткой из слоновой кости. Вроде как еще немецкий, трофейный. Меня в ту пору сильно удивило, что ножик этот совсем не пригоден для дела, ни резать им нельзя, ни строгать. Не знал еще, что флотским офицерам картошку чистить не приходится.

Батя подарок оценил. Но Петуховы без представления не умеют. Он и здесь маленький спектакль устраивал. Выведет свинью из стойла, погладит, почешет, на ухо что-то шепнет, и она вроде как сама ногу поднимала. И никакого садизма. В сердце попадал с первого раза. Животное ложилось без визгу. В свиное сердце попал, но чтобы свое не страдало, требовалась рюмка водки. Выпьет. Вытащит кортик. Подставит кружку под рану и запивает водку горячей кровью.

Был случай, когда выпил он лекарственную рюмку, а маманю в ответственный момент угораздило позвать его к телефону. Начальству срочно понадобился. Ходили на охоту и увидели в лесу брошенный трактор. Батя, чтобы не затягивать разговор, пообещал сразу же идти на поиски разгильдяев. Отбрехался и на двор, заканчивать дело. Глянул, а свиньи – нет. Убежала через открытую калитку. Он – в погоню. Так ведь легко сказать. Несется, как реактивная. Батя квартал осилил и выдохся. Я батю обогнал, но против свиньи тоже слабоват. А та «сирену врубила» на полную громкость и летит по прямой. Народишко с тротуара шарахается на дорогу и ждет – постой, холостой, дай женатому побегать. Почти всю улицу просквозила, потом, словно запнулась, вильнула в сторону, завалилась в кювет и затихла. Лежит на спине, под лапой кортик торчит. Желтая ручка из слоновой кости, как приросток или большая бородавка. Зеваки собрались. Батя добежал, отдышался и послал меня за тачкой. Тачку пригнать нетрудно, пустая сама катится, однако надо было еще и тушу из кювета вытащить. В ней шесть пудов и без колес. Так что любопытные весьма кстати оказались. Помогли, но поиздеваться над Лукой случая не упустили.

И что вы думаете? Усвоил урок? Изменил своей натуре?

Продолжал, как будто ничего не случилось.

Но через пару лет угораздило сломать руку. И как раз перед праздниками.

Пришлось идти к Ахмету. Жил в бараке мужичок. По-русски говорил плохо, поэтому большей частью помалкивал, только улыбался, особенно если выпьет. Улыбается и здоровается по нескольку раз на день. Сначала он на конюшне работал, Феде-бобылю помогал, а когда лошадей передали в колхоз, его пристроили убираться возле конторы: летом подметать, зимой снег раскидывать. Но была у него и другая работа, более квалифицированная. Если у кого возникала надобность забить скотину, звали его. Грамотно управлялся: и забьет и опалит хоть соломой, хоть паяльной лампой, если надо – и шкуру снимет, и тушу разделает.

Батю моего он пуще самых главных начальников уважал. Когда еще на конюшне работал, беда приключилась. Снабженец поселковый наслушался от конторских дамочек, что в лесу возле Боброва белых грибов хоть косу подпускай. А он, как беззобая курица, всегда голоден. Договорился с начальством насчет лошади и всей семьей отправился на добычу. Ахмета извозчиком взял. Добрались до леса. Перекусили, сабли наголо и, как чапаевцы, ринулись белых кромсать. Ахмет с кобылой остался, выбрал полянку, где трава пожирнее, и прилег на телегу отдохнуть. Час поскучал – надоело. Достал из кармана авоську и тоже решил посмотреть, что это за сладость бесплатная. А в грибах не разбирается, с лесным коварством не знаком. Поискал вокруг полянки, ничего не нашел и незаметно, от дерева к дереву, дальше и дальше. Лешачок ему три подосиновика для затравки выставил, потом пяток мухоморов для потехи. Ахмету много не надо, он нежадный, повернулся лошадку посмотреть. Вроде рядом был, а обратная дорога почему-то удлинилась. На полянку вышел, да не на ту. Стал кричать, никто не отзывается. Бредет наобум и чуть не плачет. Остановится, прокричит «ау!» и дальше бредет, не дождавшись ответа. А лешачок его то в болотистый кочкарник, то в чащобу малинника, то веткой по морде хлестанет, то валежину под ноги подставит – любит над неопытными поиздеваться. Часа три кругами водил, но сжалился, вывел на спасителя. То бишь на батю моего. Тот с полной корзиной к дому выбирался. Ахмет вцепился ему в рукав, трясется весь, то плачет, то хохочет. Батя еле выпытал, что приключилось. Еще труднее было узнать, где лошадь оставил. Довел его до сенокосной дороги, по которой они в лес въехали. Следы от телеги показал – иди, мол. Ахмет ни в какую. Боится. Пришлось прятать корзину в кусты, чтобы не таскать тяжеленную, и провожать до места.

А снабженец с женой и двумя дочерьми уже на телеге. Тоже перепуганные. Они бы, может, и уехали, да Ахмет лошадку выпряг, чтобы животное по травке погуляло. Бросили бы извозчика, если бы запрячь смогли. Снабженец матерится, не обращая внимания на дочек. Жена орет. Ахмет молчит, только головой мотает. Пришлось бате и этих успокаивать. Еле управился, но когда на выезде из леса вытащил из кустов и водрузил на телегу полную корзину белых, снабженческая жена еще страшнее разразилась: опять глупый татарин виноват, что в пустой лес привез. Сами-то они на всю ораву пяток белых срезали, а остальное – лисички, сыроежки да старые валуи. Половина тары порожняком туда и обратно каталась. И снова, бедный батя, вынужден в дипломатию пускаться, объяснять, что пришел с утра и собрал всех белых до их приезда. Хотя на самом деле был в другой стороне.

После этого блуждания Ахмет молился на него, не знал, чем услужить.

И вот подвернулся случай долг возвратить. Батя пришел, постучал ногтем по гипсу – выручай калеку, айда свинью колоть. А боец почему-то мнется.

Батя понять не может. Обычно всегда готов, а тут вдруг заупрямился. И перед кем? Перед уважаемым человеком. Но, опять же, деваться бедолаге некуда, батя и не таких убалтывал.

Закололи.

Опалили.

Сели выпивать.

Ахмет все равно не в своей тарелке. То ежится, то ерзает. Но водка свое дело сделала. Осмелел немного. Извинился пять раз и попросил кусок сала.

За деньги?!

Батя смеется, с чего бы вдруг Ахмет к салу пристрастился. Он и раньше над ним подшучивал, когда тот от сала отказывался, но печенку-то брал, а она тоже свиная. А теперь вдруг сала захотелось, да еще и за деньги. Батя похохатывает, а тому не до шуток. Совсем раскис. Пришлось еще рюмку наливать, для прояснения ситуации. И все-таки выпытал. Признался Ахмет, что сало велел принести завклубом Минаич. После такой новости впадать в растерянность батькина очередь настала.

– С какой стати, – спрашивает, – он тебя ясаком обложил?

– Надо сала, иначе тюрьма!

– За что? – не понимает батя.

– За дело, – шепчет Ахмет и уже совсем еле слышно. – Политика.

За какое дело? Какая политика? И, главное, с какого боку здесь бывший зэк Минаич, батя так и не понял. Видит, что проку от перепуганного мужичонки никакого, дал ему шмат сала и отправил домой. Денег, конечно, не взял. А сам-то, грешным делом, тоже не совсем трезвый. Шлея под хвост попала, хочется загадку разгадать. Маялся, маялся, потом надел парадный пиджак с орденами и отправился к Минаичу.

Вернулся поздно и очень даже шатаясь. Видимо, добавил. Да и как без бутылки в таком деле разобраться?

Матушка ворчит, а он, чтобы оправдаться, объясняет, что не мог не заступиться за обиженного человека. Подсел к радио «последние известия» послушать, но не утерпел. Выключил и начал возмущаться, а может и восторгаться, понять было трудно.

– Ну, прохвост! Ну, хитрован! Ну, темнила! Вот что значит лагерная выучка!

Помолчал, поусмехался себе под нос, пару глотков чая отпил, но усидеть не мог, пустился в рассуждения:

– Зона усиливает в людях два гаденьких качества – чрезмерное уважение к сильным и безжалостное презрение к слабым. Уважение, допустим, вынужденное, а случая воспользоваться чужой слабостью эти никогда не упускают. И творят свое грязное дело с большим удовольствием. Те, кто попроще, мозги не напрягают, учуют шакальим нюхом слабину и прут внаглую, а кто похитрее на ровном месте запнуться вынудит. А Минаич тертый и перетертый. Не знаю, в какой он консерватории недоучился, в музыкальной или художественной, но тюремную прошел без всяких оговорок. Из яйца украдет. Бедного Ахметку мало того, что охомутал, так еще и кнутиком над головою пощелкивает. Подкараулил, когда тот пьяненький после забоя с куском печенки возвращался, и спрашивает, знает ли тот, в честь какого праздника весь советский народ на трудовые вахты вышел. Ахмет, конечно, знал, что Октябрьская на подходе, но Минаич уточнил для него, дескать, не просто Октябрьская, а Великая Октябрьская Революция, которая дала народу свободу и отменила все религиозные предрассудки. А он, контрик, вместо того чтобы встречать замечательную дату самоотверженным трудом, устраивает мусульманские оргии, ритуальные убийства свиней демонстрирует. А это прямая идеологическая диверсия. Для доходчивости Минаич спросил: посадят ли человека, если он контору подожжет или воду в колодцах отравит. Ахмет согласился, что обязательно посадят, если не успеют убить. Минаич и сказал ему, что с татарином, который режет свиней на революционный праздник, могут поступить так же, как с отравителем колодцев. А на свободе он только потому, что милиционер в поселке полуграмотный и народ темный – ни в Карле Марксе, ни в религиях не разбирается. Но в Москве люди ушлые. Дойдет до них – и полста восьмая статья обеспечена. Хорошо, если червонец припаяют, а могут и четвертак влепить.

Бедный Ахмет с перепугу отдал печенку. Умоляет никому не говорить, Клянется, что не только перед Октябрьской, вообще до самой смерти ни одной свиньи не заколет.

Только Минаичу с его обещаний никакого проку.

Поздно, говорит, дело уже сделано, факты засвидетельствованы. Но если Ахмет будет приносить ему с каждой забитой свиньи по паре килограммов сала, то он, Минаич, дает слово благородного человека, что будет молчать.

Терять Ахмету нечего – семь бед, один ответ.

Минаич, не стесняясь, рассказал бате о ловкой шутке и даже похвастался, что кое-какой запасец соленого сальца в зиму заготовил.

Батя заверил маманю, что строго посоветовал Минаичу завязать с ясаком и напомнил жулику, что у полста восьмой статьи много других пунктов.

Минаич к серьезным советам всегда прислушивался. После праздника подходит и докладывает:

– Понимаешь, Лука, я ему сказал, что не надо сала, а он все равно принес, по-дружески, можно сказать. Не мог же я отказом его обидеть?

И действительно, деваться некуда – друзей обижать нельзя. Особенно, если они сало приносят.

В отдельно взятом дворе

В восьмом или в девятом классе заставили нас писать сочинение на тему «Родной поселок – двадцать лет спустя». Чуть раньше Никита Сергеевич пообещал, что наше поколение будет жить при коммунизме, вот нас и нацелили пофантазировать, какой будет малая родина в светлом будущем. Весь класс дружненько написал, что наш поселок превратится в город. Юрка Батурин даже придумал, как над трубами гигантских заводов будут подниматься разноцветные дымы и окрашивать облака во все цвета радуги. Очень уж мы стеснялись своего тихого болота. Когда школу заканчивали – не помню, чтобы кто-то мечтал остаться дома: в институт, в армию, в ремеслуху – любыми путями, но в одинаковом направлении, поближе к тем самым трубам с разноцветными дымами. Парни надеялись, что в городе они большего достигнут, ну а девицы мечтали о прекрасных принцах, которые на болоте не водятся, им снились артисты, выписывали по почте открытки с их портретами и вешали над кроватями в головах.

Через дорогу от меня жила Маринка Белоусова. На два года моложе была, но из ранних. Такая вся из себя цаца – не подступишься. На местных парней ноль внимания, фунт презрения. И вот приехал на первомайские праздники один тип из Питера, показать нам, серятине, как твист танцуют. Брючки с мылом натянутые, кок набриолиненный и коры на каучуковом ходу, хотя подождите, к тому времени, наверное, уже на остроносые перекинулись… В общем – стиляга первый сорт. И красавица оттаяла. На танцах познакомились, а на другой день побежала на свидание, на линию, разумеется, – там «Брод», там все увидят, какого она кавалера отхватила. Все бы ничего, но на дворе-то весна, не только растительность оживает, но и грязь на дорогах от нее не отстает, просыпается и буйствует. Короче, без резиновых сапог на линию не попасть. Но это к местным недотепам можно и в сапогах на свидание заявиться, а к заезжему кавалеру – надо в самом товарном виде. И тогда Мариночка положила в сетку туфельки старшей сестры, дошла до линии, переобулась, а сапоги под кустиком у канавы спрятала. Толпа, конечно, оценила ее трюк, и приезжий понял, что ему выпала честь прогуливаться с местной королевой. И кто его знает, может быть, через какое-то время и получила бы Маринка питерскую прописку… Если бы не бабушка Митрохова. Пошла старушка молочаю для кроликов пощипать. Вдоль по насыпи на пригреве он быстрее подрастает. Искала молочай, а нашла сапоги. Новенькие, без единой заплатки. Не пропадать же добру…

Вернулась модница переобуться, а переобуться не во что. На другой день бабушка Митрохова сама принесла сапоги. Старуха принципиальная. Коли хозяйка обнаружилась – чужого ей не надо. Только это на другой день… А там, на линии, когда «вездеходной» обуви под кустом не нашлось, у девушки случилась натуральная истерика. Всем досталось, кто рядом оказался; она решила, что сапоги специально спрятали. Кавалер попробовал на руки ее поднять, а королева ему – затрещину.

Сняла туфли и – босиком. Грязь к Первомаю еще не успела прогреться. Но лучше уж воспаление легких заработать, чем парадную, да еще и не свою, обувь испачкать. Два дня из дома не выходила, но это было воспаление гордости, а не легких. Болели мы редко. Воздух в поселке чистый, с городским не сравнишь, потому и росли здоровыми.

На питерского стилягу поселковый люд смотрит с восхищением, а местного стилягу держит за придурка. Своему выпячиваться не дозволено. Будь, как все, иначе заклеймим и проклянем.

В параллельном классе с Маринкой учился Вовка Бурмистров. Недотепой рос, что греха таить. Никто из пацанов с ним не церемонился, в игры свои не звали, возьмут, если сам напросится, но все равно никакого толку. Учителя тоже за человека не считали, потому что учился неважно, а подлизываться не умел. Дотерпел парень до шестнадцати и устроился в гараж учеником слесаря, а потом от военкомата поступил на курсы шоферов. Но дело не в этом – сразу, как бросил школу, Вовка заделался стилягой. Съездил в город, купил на барахолке галстук с пальмами и цветастую рубаху, а брюки заузил сам. Ходил и, не замолкая, распевал: «Марина, Марина, Марина, приди на свиданье ко мне…» Под эту песенку в те годы на танцах стиляли, то бишь танцевали по-городскому. Особого успеха он не имел, стилять чаще всего приходилось в одиночку. Но кличка – Марина – прилипла. С ней и в армию проводили.

А через год его мамочка получает толстое письмо, вскрывает и в слезы – фотографию прислал, да не простую, а цветную, на которой стиляга красуется в шикарном драгунском мундире, а может, и в гусарском – не до тонкостей, главное, что форма сидит на парне как влитая и к лицу подходит. Потому, наверное, и взяли в кино сниматься, и не в какое-нибудь простенькое, а в «Войну и мир». Отплакалась мамаша счастливыми слезами, фотографию, чтобы не помялась, вложила в старый учебник и побежала гордиться. Если хочешь быть красивым – поступай в артисты.

Удивил Марина родной поселок. Никто еще из наших не залетал в такие диковинные высоты. Одни ахали, другие вздыхали. Надо же, кто бы мог подумать, что из такого непутевого толк выйдет, вот, мол, что значит в хорошие руки попасть, армию надо благодарить и строгих отцов-командиров. А у самых завистливых на все успехи чужих детей одна поговорка – дуракам везет. С новостями в поселке не густо, так что эту мусолили на каждом перекрестке со всех сторон и не по одному разу. Она и корни пустила, и ветвями подробностей стала обрастать. Были, конечно, желающие обломать эти ветви да в грязи вывалять, но не успели – сам артист в отпуск заявился. Приехал, пусть и не в гусарском мундире, но фотографий привез целую пачку. Расспросов было… на все отвечать – язык от мозолей одеревенеет. Кому подробности про Тихонова вынь да положь, кому о Лановом подноготную расскажи. Марина слишком не завирался, друзьями их не обзывал, но давал понять, что встречаться доводилось частенько, даже выпивали иногда за общим столом. О планах на будущее отделывался туманными намеками: обещал, мол, ассистент Бондарчука… но как бы не сглазить. По гостям таскали из дома в дом. И на улице подносят, и на кухню милости просят. Заглянул и к Маринке Белоусовой. Она после школы ездила в медицинский поступать, но не прошла по конкурсу, вернулась домой и заполняла карточки в нашей больнице, стаж зарабатывала. Не знаю, сох ли Марина по красавице до армии, скорее всего, даже мечтать боялся. Она-то наверняка его не замечала, вряд ли и помнила, каким он был. А тут сама пригласила. И артист подарил ей самую лучшую фотографию. Многие клянчили, а получила только она, единственная. И оказался этот подарок свадебным. Спелись голубки. Марина плюс Марина. Приехал в отпуск холостой солдат, а уехал женатым.

Ни в какие артисты после армии он не попал. Их там сотни, если не тысячи, в массовках снимались. Вернулся к беременной жене в родной поселок. Не успел оглянуться, а она ему двойню принесла. А через два года и дочку состряпали, чтобы не скучно было.

Я в то время уже по Сибири путешествовал. И вот году в восемьдесят третьем приезжаю в отпуск. С утра, помню, за грибками сбегал, а вечером решил искупаться. Иду на пруд через Шанхай. Слышу, за оградой мужик с бабой скандалят. Надрывалась в основном баба, мужик сначала молчал, а потом запел: «Марина пишет, что сломала ногу. А я пишу – купи себе костыль и выходи почаще на дорогу, чтоб задавил тебя автомобиль. Марина, Марина, Марина, приди на свиданье ко мне…» Знакомая песенка. Встревать в скандал было неудобно, и я решил, что будет еще случай встретиться и поговорить. Но они сами увидели меня и окликнули. Узнали, что я купаться направился, и дружно, будто и не собачились только что, закричали, что у них банька еще не выстыла – давай, мол, попарься немного, а потом посидим, молодость вспомним. Тут я и понял, почему у них физиономии красные, поначалу-то, грешным делом, подумал, что распалились они, выясняя отношения.

Короче, уговорили. Пока я хвостался веником, на столе появилась скатерть, а на скатерти – чем богаты: грибочки один к одному, сальцо копченое, чехонь жирнющая, ядреный квас из погреба и настоечка в графине. В поселке не принято закуску от гостей прятать.

Выпили по рюмашке.

Маринка так в больнице и прижилась, сестрой-хозяйкой назначили. Оттуда и спиртик: что сэкономила, что скоммуниздила. Зарплата не очень большая, но жить можно не хуже врачей, если хозяйство свое имеешь, для того и дом в Шанхае построили.

Выпили по второй.

– А чего ругались-то? – спрашиваю.

Они смеются. Утром Марина завез жену на колхозное поле, чтобы нарвала вико-овсяной смеси для кроликов, а сам поехал в район. Договорились, что мешки она спрячет под кустами и вернется домой, а он на обратном пути их прихватит. В районе, пока экспедитор подписывал накладные на их груз, подвернулась шабашка. Нежданно-негаданно заработал центнер комбикорма для свиньи. Ну и забыл на радостях про траву. Да и Маринка не сразу хватилась. Только в бане, когда мужик заигрывать начал, вспомнилось некстати… Рассказывают, друг друга перебивают и закатываются от смеха.

Выпили по третьей.

Вышли свежим воздухом подышать. Дверь гаража открыта была, там два мотоцикла: один – нестарый, второй – совсем новенький. В сарайке корова сопит, чушка хрюкает. Дом в резных наличниках, как терем расписной. Хозяева от спиртика разомлели, стоят в обнимочку…

И вспомнилось мне, глядя на этих Марин, как писали сочинение на тему «Родной поселок – двадцать лет спустя». Вот вам, пожалуйста, любуйтесь – коммунизм в отдельно взятом дворе.

Мститель

Сейчас в школе вроде и на второй год не оставляют, не говоря уже про третий, а в наши времена у некоторых шестиклассников усы росли. Вся эта послевоенная безотцовщина не очень тянулась к знаниям, да и с чего бы, если в питании не хватало сахара, а в воспитании – ремня в твердой мужской руке. Но это к слову…

Учился в нашем классе Толик Южаков. Нет, не второгодник, почти отличник, на математическую олимпиаду ездил. Но олимпиада была потом, а для начала его искупали в этом самом… продукте, на который все мы перерабатываем окружающую нас фауну и флору. Короче, в сортире искупали. Заскочил первоклашка на переменке, а там второгодники махрой дымят, кольца пускать учатся, ему интересно, засмотрелся ребенок. А те:

– Чего уставился? Чинарик ждешь?

– Нет, – говорит, – не жду, маленьким курить вредно, они от папирос расти перестают.

Оболтусы в хохот. Видят, что мальчик домашний, паинька, значит, пора к жизни приучать. Просмеялись и спрашивают:

– А тебе вырасти быстрее хочется?

Пацаненок доверчиво соглашается. Те ему объясняют, что без удобрений даже картошка чахнет, растолковывают как могут, на доступных примерах – без навоза, дескать, ничего не растет. Пока Толик соображал, куда они клонят, его в четыре руки взяли за шиворот и окунули в самую гущу. Полюбовались на картинку и смылись, оставили на потеху другим. Висит перепуганный мальчишка в «очке» и хнычет, даже громкость прибавить боится. Утонуть, конечно, не дали. Пришли какие-то старшеклассники, вытащили и отвели в учительскую. А у справедливых педагогов тоже ума палата – нет бы домой пацана отправить, чтобы отмыли его там да переодели – нет, им следствие начать необходимо, вовремя отреагировать надо. Пацана опять за шкирку и повели по классам, чтобы хулиганов опознал, будто те дожидаться станут Да если кто и не сбежал с уроков, все равно перепуганный первоклассник никого опознать не смог. Тащат горемыку из класса в класс, как учебное пособие или наглядную агитацию, с него каплет нечто зелено-коричневого цвета и по всему пути следования шлейф сортирных ароматов тянется. Обидчиков не нашли, а жертву всей школе показали. Устроили представление. Такое кино и зрители-то не сразу забывают, а что говорить про того, кому роль клоуна досталась…

На другой день мамаша в школу пришла. Грозилась нажаловаться. А куда? Кому жаловаться? Да и на кого? На лоботрясов, которых так и не выявили? На учителей? Просидела в кабинете директора целый урок, вышла вся в слезах и смирно отправилась восвояси. Толик по этому случаю два дня школу пропустил, а на третий выпроводили – деваться-то некуда. Образование всеобщее и обязательное.

У нас и взрослое народонаселение не слишком перегружено хорошими манерами, а откуда им взяться у пацанов. Необязательно со зла, чаще ради глупой шутки иной дурак, проходя мимо Толика, возьмет да и закрутит носом – откуда, мол, запашок. А он терпит. Если человек не обижается, то и дразнить его неинтересно. Не сразу, конечно, но постепенно о его крещении в сортире стали забывать. Мы, но не он.

Все помнил. Не вырвал эту занозу. Наоборот, нянчил ее и холил. Но скрывал. Он вообще не выпячивался не из каких-то там хитроумных расчетов, просто от природы незаметным был. На физкультуре стоял в середине и в игрищах наших серединки держался. В заводилы не лез, но и под мамкину юбку не прятался. А если в математике всех перещеголял, даже самых активных отличников, так опять же не потому, что старался обойти, не из кожи лез, а с такой головой родился. И когда олимпиаду выиграл, заноситься не стал – к нему с поздравлениями, а он отмахивается.

Медленно тянется школьное время, а выпускной вечер подкрадывается вроде как и неожиданно. Да и не вечер это вовсе, а целый выпускной день. Торжественная часть началась после обеда. Пока нам толкали напутственные речи и вручали аттестаты под туш, предки наши, которые в президиуме сидеть не любили, готовились к гулянке – вытащили столы в школьный коридор и завалили их разной снедью. Забавный такой натюрмортик составился – из напитков на поверхности клеенки только лимонад и кипяток в трех самоварах, а на закуску к ним и селедочка, и грибочки, и огурчики. Так что и за столом от батькиных щедрот можно остограммиться крепленым лимонадиком, и в скверике свое припрятано было. Толик в этот день первый раз в жизни откушал. И… был один Толик Южаков, а стал совсем другой. Нет, даже не так. Поначалу, как только выпил, он вроде еще тише сделался. Чудеса начались из-за Вовки Митина.

Что такое Митин – да так себе, не парень, а недоразумение в брюках, дураком в армию уходил, а вернулся еще дурнее. В любом поселке водится порода любителей ошиваться возле массовых пьянок и клянчить, чтобы стакан вынесли – он именно из таких. Вышли мы на крылечко проветриться. Митин с мужиками на тротуаре топтался. Темнело уже, но Толик его высмотрел. И с разбегу, ни слова ни говоря, – по роже. Мы аж остолбенели. Никогда не видели, чтобы он дрался. Может быть, первый раз в жизни человека ударил, но во вкус быстро вошел. Пока Митин глазами хлопал, Толик и справа, и слева приложился. Мужики, что рядом стояли, вмешиваться не захотели, видно, смекнули, что за дело бьют. Те не заступаются, а мы своего решили все-таки оттащить. Не из жалости к Митину – с чего бы его жалеть – просто настроение недрачливое было. Да и за Толика испугались, говорю же, первый раз его таким увидели. Оттаскиваем, а он брыкается, кипит весь. Утихомирили кое-как и, само собой, допытываемся, какая муха его укусила. Зачем драться с мозгляком, которого соплей перешибешь – не можем понять такого геройства. И Толик раскололся, напомнил, в чем его выкупали десять лет назад. Оказалось, что Митин был одним из той пятерки «крестных». Парень рассказывает, а слезы унять не может. Сам заводится и нас заводит. Градусы, конечно, тоже подогревают. Он еще и выговориться не успел, а мы уже на благородную месть его подбиваем, на святое дело. Уговариваем срочно изловить Митина и освежить ему память таким же купанием. Жалеем, разумеется, что на месте школьного сортира разбили большую клумбу, но почти такой же «скворечник» остался на стадионе, значит, оттащим поганца туда и окунем, чтобы знал, как над маленькими издеваться. С Митиным разберемся и дальше пойдем. Кто еще там был – пытаем Толика. А друг наш уже и сам не рад, что открылся. Никого, мол, не осталось, по большим городам расползлись все, кроме Митина и… Замолчал. Мы наседаем. Толик мнется, мычит. И все-таки вытянули из него – был в той компании и Володька Соловьев. Вот именно – тот самый, маяк производства. С человеком из президиума разбираться сложнее, это не какой-нибудь забулдыга, которому отвесишь оплеуху, и никто заступаться не станет, еще и спасибо скажут, даже мать родная благодарить придет. Соловей – другой коленкор. Он и сам бугаина порядочный, да и заступников рота набежит – желающих защитить сильного всегда предостаточно. Однако и это нас не остудило. Заяц во хмелю – смелее самурая. Кипятимся – никаких поблажек, никаких уступок, если маяк напакостил, значит, и маяк обязан ответить, разберемся с Митиным – и прямым ходом к Соловьеву… Сколько нас было – трое или четверо – не помню, но справились бы с любым. И, главное, всех переполнял справедливый гнев… Всех, кроме Толика. Тот уже выплеснул всю обиду, успел поостыть и нас урезонивать начал. Спасибо, мол, ребята, за сочувствие, но моих не троньте, я с ними сам разберусь. И убедил. По нашему доморощенному кодексу чести чужого врага, как чужую скотину, без разрешения бить не полагалось.

Быстро загорелись и так же быстро остыли – выпускной вечер все-таки, танцы в полные обороты, потом провожания…

Спать ложились хмельными и неразумными, а проснулись обладателями аттестатов зрелости. Сидим, значит, свежесозревшие, рассуждаем, как поведет себя Толик Южаков, будет ли мстить Соловьеву, а если будет – какими средствами и методами. На всякий случай сходили к нему и предложили помощь, заверили, что в обиду не дадим. Да лучше бы не тревожили пацана, не бередили. Только в краску вогнали. Нос в книжку воткнул и бормочет, чтобы мы отстали и забыли поскорее о глупой выходке. Получалось, что утро действительно мудренее вечера.

Но недели через две выпили перед танцами и, как на грех, встретили Митина. Толик оторвался от нас и опять без разговоров – по сопатке. Мы не встревали – пусть парень душу облегчит, чтобы дальше не мучиться. Драться он не умел и ударил неуклюже, по-бабьи как-то, а тот придурок крутанулся юлой и – носом в землю. Толик стоит над ним и не знает, что делать. Кто-то из нас подсказал, чтобы ногой добавил. Толик послушался и пнул. Митин тут же сообразил, что отлежаться не получится, вскочил и – деру, да с такой скоростью, что на велосипеде не догонишь. Убежал, ну и ладно. Толик вдогонку пообещал ему встречу на узенькое дорожке, но мы поняли, что угроза для острастки – сколько можно один и тот же урок повторять? Посвистели вслед и затянули дружным хором: «Мы идем по Уругваю…» И Толик вроде как повеселел. Кончилась война – перекуем мечи на орала. Но на другой день собирались вместе в карты на пляже поиграть, а он не пришел. Заглянул вечером к нему, сидит кислый, разговаривать не хочет, делает вид, что к вступительным экзаменам готовится. А чего ему зубрить, когда и так любую задачку хоть по физике, хоть по алгебре на лету щелкает.

Экзамены он сдал, и не куда-нибудь поступил, а в МГУ – единственный из нашей школы за все времена. Когда из Москвы героем возвратился, с отцом событие отметил, потом вышел на улицу, отыскал Митина и набил морду.

Процедура начала приобретать болезненный характер. В сентябре, после колхозных работ, заглянул домой на пару дней и устроил охоту. Подослал к Митину пацаненка и велел передать, что кореша сгоношили на выпивку и ждут его на пруду возле пожарки. Тому, дубине, заподозрить бы – с чего это вдруг они такими заботливыми к нему стали, куда там – губищи раскатал и вприпрыжку. А возле бани напоролся на кулак. Толик, разумеется, под газом был, послонялся, наверное, по улицам, не встретил, ну и закинул на всякий случай живца, а тот, балбес, не раздумывая, клюнул, можно сказать, на заглот взял.

На ноябрьские праздники – опять двадцать пять. Хотя Митин и прятался, но в поселке не в столице – и клуб один, и магазинов всего три, хоть пить бросай. Кстати, о выпивке, мне кажется, Толик и поддавал-то с единственной целью, чтобы вдохновиться на акт возмездия.

А где-то перед Новым годом дядю Васю Кирпичева отправили на пенсию, и на его место приехал новый участковый, наш поселковый парень, Андрюха Кудрявцев. Он после армии школу милиции окончил, сначала в городе служил, а в поселок перевелся уже с повышением. Тут же выяснилось, что и Андрюха был в той сортирной компашке. Митин увидел на бывшем подельнике милицейскую форму и воспрянул. На каждом углу трещал, что Андрюха его в обиду не даст и обязательно упечет студента. Однако участковый заступаться не спешил. Толик и при нем в каждый приезд ухитрялся подловить Митина. Да и как заступишься – не охранять же никчемного мужичонку, бросив все дела.

Канитель тянулась до лета. Толик приехал на каникулы и, естественно, после первой же выпивки отправился совершать ритуал. Встреча случилась возле пятачка. И Кудрявцев там был, но в драку вмешиваться не стал, дал возможность отволтузить друга детства. Зато утром заглянул к Митину домой и, пока тот не успел опохмелиться, послал в амбулаторию на освидетельствование. Серьезных повреждений, конечно, не обнаружилось. Говорю же, что он драться не умел. Захотел бы человек по-настоящему отомстить, он бы в боксерскую секцию записался или кастет раздобыл – мало ли способов… Но фонарь под глазом у Митина все-таки засвидетельствовали. Может, Андрюха сам дружку засветил для убедительности. Но фактов на лице Митина хватило, чтобы студент МГУ отбыл к бесплатному парикмахеру, а от него – на пятнадцать суток.

Волосы к началу учебного года успевали отрасти, только вряд ли допустили бы его до занятий. О том, чтобы нужная бумага попала в университет, Кудрявцев позаботился. По его рассуждениям выходило, что хулигану высшая математика ни к чему, для него достаточно уметь считать до пятнадцати. Митин не то что гоголем ходил – самым натуральным павлином – а как же, его всю жизнь ни во что не ставили, и вдруг за обыкновенный фингал под глазом отправили студента мести улицы в районном центре!

Некоторые считали, что если бы Митин не дразнил Толика, тот бы отступился. Может быть, и так. А может, и нет. Теперь гадать бесполезно. Митин, конечно, обнаглел, почуял силу за спиной и сам начал провоцировать. Но, мне кажется, это была болезнь. Волосы еще не отросли, а Толик снова выпил и подкараулил… А Кудрявцев тут как тут, даже свидетелей нашел.

Два года парню припаяли. Учился на математика – сделали «химиком». А это уже совсем другая наука, совсем другие способности требуются и, боюсь, не нашлось их у Толика. Мать, правда, говорила, что он после освобождения поступил в Новосибирский университет. Потому, дескать, и домой не вернулся. Но тот же Митин заверял, будто его заступник по своему милицейскому телефону узнал, что студент схлопотал новый срок. Попасть в тюрьму намного проще, чем в университет, – дураку понятно. И опять же, студентам, в отличие от зэков, два раза в год каникулы положены, а Толик ни зимой, ни летом не приехал. Поэтому верили Митину, а не матери. Но радость его оказалась недолгой. Пошел на Двадцать третье февраля поздравить своего влиятельного подельника с мужским праздником. Пьянущий приперся, но с бутылкой. А Кудрявцев его не пустил. Присел, обиженный, на лавочку выпить с тоски… и нашли его только утром, замерзшего. Глупо жил и глупо умер. Но может, Толик потому и не приезжал, что Митина не стало и мстить больше некому? Не исключено. Но мать-то еще жива была – мог бы и навестить.

Да, видно, не так-то все просто, как со стороны кажется.

Момчик

Есть такая пузатенькая рыбка с большими глазами – монашкой называется. С подобным имечком самое место в каком-нибудь озере за полярным кругом спрятаться от мирских соблазнов за метровую толщу льда, как за монастырскую стену, а она Черное море выбрала, курортную зону. Если уж действительно монашка – с какой бы стати ей по курортам шляться? У меня, по крайней мере, очень большие сомнения на ее счет. Может, она вовсе и не монашка, а самая натуральная блудница. Против блудниц я ничего не имею, рыбы всякие нужны, но зачем головы людям дурить неточными именами? Имена должны быть четкими. Чтобы открыл справочник или книгу, прочитал и все понял, а то из-за путаницы в именах сплошные неприятности.

Момчика, к примеру, взять. Слышали о такой рыбе?

В первый раз?

Я тоже до поры до времени не знал о ней. А рыбешка эта водится как раз в северных озерах, в районе Туруханска. Того самого Туруханска, где Сталин, Свердлов и Спандарян гостили за казенный счет. Даже песня такая есть: «И вот сижу я в Туруханском крае, где при царе сидели в ссылке вы…» Я тоже там побывал, правда, мои посещения были добровольные. Но впервые об этом веселом крае услышал, когда в институт приехал поступать. Был и такой период в моей многострадальной жизни.

Батя убедил, что надо испытать все. Настоящий мужчина должен обязательно испробовать студенческого чайку с маргарином. Я загадал страницу в справочнике, раскрыл… и прочитал: «Вологодский мясо-молочный институт». Перечить судьбе, в общем-то, нежелательно и даже глупо, но если она позволяет себе такие оскорбительные намеки – приходится бунтовать. Ну, как можно парня, мечтавшего о геологии, направлять в какой-то мясо-молочный, да еще и вологодский? А что делать?

С троечным аттестатом столицы не завоюешь – это мне и батя говорил, и друзья, и враги – учителя, имеется в виду. И спорить с ними у меня не хватило наглости. Но в калининском институте был горный факультет. Туда я и подался. Правда, факультет мой точнее было бы назвать не горным, а болотным, но такие выводы появились у меня несколько позже. Потом объясню. Разговор-то зашел о рыбе под названием «момчик» – к ней и вернемся.

В комнате, не считая меня, еще три сокола куковало.

Вы говорите, что соколы не кукуют.

Это смотря когда – перед вступительными экзаменами даже орлы куковать начинают. Один был из города Клина, второй – из вологодской деревни, а третий – аж из Туруханска. О вологодском помню, что имел второй взрослый разряд по лыжам и каждый вечер уходил трусовать вдоль Волги, а днями сидел в читальном зале и зубрил, упорный парень, как звали – забыл. Но зря говорят, что вологодские на лампочку дуют, этот, если хотел выключить свет, всегда находил выключатель. Того, что из Клина, звали Игорем. Он единственный из нас городской, почти москвич. Куда уж нам, темноте неотесанной. Чего он только ни знал: и про композитора Чайковского, который в их городе жил, и про поэта Асадова, и про Эдика Стрельцова… он и специальную школу математическую посещал, и в олимпиаде юных химиков участвовал, и по физике что-то там знал, о чем мы даже и не слышали, короче, с первого дня давал понять, что мы напрасно теряем время, сначала намеками, а потом и открытым текстом заявлял, что мы зря тратим родительские денежки, дожидаясь экзаменов.

И что греха таить, лично я чувствовал себя по сравнению с ним не просто темнотой, а темнотой в квадрате, если не в кубе. Туруханец, наверное, тоже, хотя и виду не показывал, но когда вечером в комнате собирались, старался о формулах не говорить, больше про рыбалку да про охоту, и вообще про Север. Кстати, благодаря ему я первый раз в жизни попробовал вяленую оленину, и очень она мне понравилась. А настоящей рыбой он обещал зимой угостить, если поступит, конечно. Наверное, и осетрины обещал, и омуля, теперь уже не вспомню. Но спор о момчике, пожалуй, до смерти не забуду. Когда туруханец сказал, что момчика бочками на зиму солят, Игорь ему не поверил. Интересная штука – мы его рассказам почему-то верили, а он нашим – никогда. Сначала меня доводил, потом отстал и прицепился к туруханцу.

– Что это за момчик? – говорит. – Нет такой рыбы.

– Это у вас нет, – отвечает туруханец, – а у нас все есть.

На первый раз долго не скандалили, порычали друг на друга и разошлись. Но уже на следующий вечер Игорь подвертывается к туруханцу и спрашивает:

– Значит, бочками солите?

Туруханец видит, конечно, что его подначивают, но и он не совсем размазня.

– Запросто, – говорит, – только не все, у кого-то и на литровую банку не хватает.

Игорек для начала отошел от него метра на два, чтобы тот не зашиб его ненароком, и с расстановочкой, выделяя каждое слово:

– А как же вы ловите то, чего в природе не существует? – спросил и нам подмигивает, вроде как приглашает потешиться вместе с ним.

Туруханец не сдается. Ударом на удар отвечает:

– Если ловим – значит существует.

Мне даже понравилось, как он его окоротил. И вологодский хихикнул. Но Игорь кое-что имел в запасе, иначе с чего бы он так напирал. Ухмыльнулся ехидненько и говорит:

– Вы посмотрите на этого хвастуна. Я сегодня в читалке Большую советскую энциклопедию изучал и авторитетно заявляю, что момчика там нет. И мамчика там нет – это я уже со скидкой на неграмотность поглядел. И мумчика – тоже нет.

Энциклопедия книга серьезная. Против нее трудно выступать. Мы с вологодским призадумались. И туруханец поскучнел. А Игорь не унимается. Мало того, что с ног сбил, ему и лежачего попинать охота:

– Может, завтра вместе сходим и посмотрим мемчика?

Туруханец, словно ему под дых двинули, задыхается, мямлит, оправдываться начал:

– Может, забыли в энциклопедию внести, рыба-то не очень крупная.

Я для поддержки спрашиваю у Игоря, не выдумал ли туруханец вяленую оленину, которую наш всезнайка жаднее всех трескал, но он мои намеки опять же против нас повернул. Насчет оленины, мол, у него никаких сомнений, и быть таковых не может, потому как олени не только в Большую, но и в Малую энциклопедию занесены. И туруханцу ответить нечего. И нам его нечем поддержать. А Игорю все неймется. Мало того, что каждый день энциклопедию, потерявшую момчика, вспоминает, так еще и новые раскопки ведет, чтобы уж совсем парня по полу размазать. Выбрал момент, когда все в комнате собрались, и говорит туруханцу:

– Слушай, а может, ты и в самом деле прав, может, забыли твоего момчика в энциклопедию внести?

И туруханец купился. Обрадовался, что наконец-то поверили, улыбается Игорю, обещает полную сумку осенью привезти. Но поспешил расслабляться. Отпустила кошка мышку на расстояние вытянутой лапы, рванулась, глупенькая, на свободу, да не тут-то было, когтистая лапа опять за хвост тянет.

– Я уже совсем было согласился с тобой, – говорит, – но попалась мне книга Сабанеева, и решил я заглянуть в нее для очистки совести, извиняться приготовился… увы, и там не нашлось места для момчика.

Потом он объяснил нам, малограмотным, кто такой Сабанеев, и совсем доконал туруханца. Да и нас, дураков, почти убедил. Туруханец отозвал меня и спрашивает:

– Ты-то хоть веришь, что есть такая рыба?

Я, конечно, киваю: верю, мол, и в момчика, и в бочки до краев – во все верю. А он смотрит на меня и чуть не плачет, видит, что утешить его хочу, но не верю. Я тогда Игоря в коридоре поймал и без всяких ссылок на энциклопедию предупредил, чтобы забыл он про этого несчастного момчика, а если вспомнит – ему же хуже будет. Парень он сообразительный был, все понял. Во всяком случае, при мне про момчика не говорили. Но туруханцу легче не стало. Съехал с дороги, а вырулить на нее не может. И вроде даже не хочет. На носу экзамены, а он в библиотеке по всем книжкам момчика разыскивает.

И провалился парень. На первом же экзамене сгорел. Уехал, даже не попрощался. Но самое забавное, что энциклопедист наш тоже провалился, и тоже на первом экзамене. Только мы об этом узнали в последний день, когда пошли сочинение писать и не увидели его. Темнил, гаденыш, да еще и над нами постоянно издевался, каркал, что мы обязательно завалим.

Почему сразу не уехал?

Не знаю. Или на какие-то тайные силы надеялся, или нам навредить хотел, или домой боялся возвращаться – темная личность. Но мы с вологодским поступили – дуракам везет. Это я себя имею в виду. Вологодский-то парень упорный был. Ну а я, чтобы к прорехам в моих познаниях не слишком пристально приглядывались, договорился с морячком и на каждый экзамен заявлялся в его флотской форме. Со служивого какой спрос? Форма, правда, великовата была, но пролезло. Короче, не мытьем, так катаньем.

А туруханец все-таки прав был. Есть такая рыба. Вопреки всем энциклопедиям и всем справочникам. Момчик – это разновидность ельца, которая водится возле Туруханска. И Сабанеев знать о нем, конечно, не мог. У него Туруханск всего два раза упоминается. Вот если бы ему Свердлов или Сталин в консультанты напросились, они бы обязательно просветили, направили бы гражданина Сабанеева по верному пути. А то про каспийскую селедку написал, а о туруханской – ни слова. Это уже не просто ошибка. Это вопиющая несправедливость. Потому что самая вкусная из селедок – туруханка. Хотя и момчик неплох. Так что книги книгами, а в жизни всегда есть место…

Не только подвигу, но и некоторым поправкам в книги.

Не знаю, упоминается где-нибудь озеро Момчик или нет, но на Севере оно пока что существует. Сам видел. И воду из него черпал на уху. И спирт этой водой разбавлял. И по усам она текла. И, главное, в рот попадала.

Любовь и картошка

Первокурсников отправляют в колхоз, чтобы они поближе познакомились и сдружились перед долгой студенческой жизнью. Так нам в институте объяснили, но предупредили, что для тех, кто дезертирует, эта увлекательная жизнь закончится уже в октябре. Ну, меня-то деревней испугать трудно. Поселок наш, можно сказать, на деревенских задворках вырос. Получалось, что раньше я заходил в деревню как человек с окраины, а теперь – как человек из центра, красивый и гордый, не на хромой кляче, а на белом коне, хотя и привезли на чумазом тракторе, точнее, в прицепе, на соломе. Часа три, если не больше, трясли по лесам и полям. Кстати, там я в первый раз увидел настоящую лежневку.

Не знаете, что это такое?

Деревянный асфальт, можно сказать.

Но перед тем как пересесть в тракторный прицеп, мы еще и в поезде от заката до рассвета прокемарили в общем вагоне.

Представляете, в какую дыру задвинули? Захочет городская девочка к маме убежать, вспомнит развеселую дорогу и одумается.

Деревня без лампочки Ильича, без радио и, разумеется, без телевизора. А до полной победы коммунизма оставалось уже меньше двадцати лет.

Расселили нас по три-четыре человека, но дома выбрали кучно, чтобы на работу было проще сгонять. Мы втроем достались одинокой и глухой бабуле. Умишка нажить не успели, а дури нахватались через край. В первый же день придумали себе развлечение. Позвали гостей и начали при них изощряться:

– Эй, старая карга, тащи быстрей сметану, а то в глаз получишь, – кричит один, другой заворачивает еще хлеще.

Удивленные гости округляют глаза и разевают рты, а мы хохочем. И бабуля тоже смеется. Взгляд у нее ласковый и немного виноватый. Рада, что студентов поселили. Лишние трудодни за наше проживание начислят, да и веселее с гостями. Соскучилась по хлопотам. Жизнь-то не баловала. Первый мальчишка в войну помер. Мужик вернулся с фронта, поколотил, что не уберегла. Она и второго сумела родить. Только и младший потерялся. После указа о колосках припаяли бедной бабе пять лет. Ребенка в детдом забрали, а мужик от беды подальше в город подался. Ни того, ни другого больше не видела. В лагере и слух потеряла. Повезло еще, что успела вернуться до смерти матери, а то бы и без дома осталась.

Спросили, не пыталась ли искать сына. Только отмахнулась. Хотела, да не знала, с какого боку подступиться. Ни денег, чтобы в райцентр съездить, ни слуха, чтобы умных людей расспросить, ни грамоты, чтобы толковое письмо написать.

А мы, недоумки, подшучивать взялись. Пусть и недолго, и не со зла, и все равно стыдно до сих пор. Я про нее: старуха, бабуля, а сейчас подумал и получается, что ей, наверное, и пятидесяти не было. В наше время некоторые городские бабенки в ее возрасте не только молодых любовников имеют, но и замуж за них выходят. А там настоящая старуха была. Изработала жизнь, измяла, перекрутила и высушила. Но не озлобила. Каждое утро выставляла на стол тарелку сливочного масла, настоящего крестьянского, без всяких там промышленных добавок, сама взбивала.

Можете себе представить ситуацию, когда на хлеб денег не хватает, а масла вволю? И не только у нашей бабули, вся деревня так жила. До городского базара дорога неблизкая. Если вырастишь чего, продавать замучаешься. Единственные живые деньги – на колхозной картошке. Девять мешков накопал, десятый – твой. Сдавай в заготконтору и получай наличные. Правда, чтобы до десятого дойти, понагибаться надо. Так еще и на свой огород силы где бы отыскать. У кого семья большая все-таки полегче. А наша-то одна.

Не подумайте, что хвастаюсь, но мы с ребятами тоже не последние жлобы. И выкопать помогли, и в подпол спустили. Сами догадались предложить. Мы и дров ей на зиму напилили. А я еще и грибов натаскал. Там такие дубравы с шикарными боровиками! Ничего подобного ни до, ни после не встречал. Мне удовольствие, а ей продовольствие. И для нас жарила, и себе полмешка насушила.

С бабулей жили дружно. Когда уезжали, всплакнула даже. А в тот день, когда с ее картошкой управились, она сбегала к соседке и принесла бутылку самогонки. И сама с нами приняла. Раскраснелась, разговорчивая стала. А нам, олухам, слушать некогда. В соседнюю деревню кинопередвижка приехала, а после кино – танцы. Самогонку прикончили и засобирались. Бабуля без обид, она давно свое отобижалась, понимает – дело молодое. Только попросила, чтобы с местными парнями из-за девок не подрались, а то в тюрьму дорога широкая, а из нее – тесная, и напомнила, что хорошей жизни там не бывает.

Тюрьма нас не пугала, уверены были, что так далеко не зайдет. А с деревенскими – это как повезет, всякое могло случиться. Но драк бояться – на танцы не ходить.

Если верить песенке, то получается, что на десять девчонок, по статистике, девять ребят. Может быть, и так. Только девчонок почему-то всегда не хватает. Даже если по три на одного, без драки поделить не можем. Перед отправкой в колхоз флотский, тот, в чьей бескозырке на вступительные экзамены ходил, вразумлял меня, салажонка:

– Ты, Лех, когда в деревне на танцы пойдете, приглашай самую некрасивую, ее и уговорить проще, и морду за нее не начистят, а она в благодарность и первача для тебя найдет, и про закуску не забудет.

Поначалу я очень обиделся на его совет, особенно за выпивку с закуской. Я и теперь-то выгоды в любви не ищу. Не к лицу это мужику, а юнцу и подавно.

Кино пересказывать не буду, потому что в кино мы опоздали. Явились в клуб, когда уже и лавки вдоль стен были расставлены, и баянист наяривал. По углам возле сцены две лампы-семилинейки, другие источники света отсутствуют. Полумрак. Романтика, если не бутафорская, а вынужденная, воспринимается как неудобство. Но на деревенских танцах выбирают не глазами и не на ощупь даже, все давно знакомы, и темнотой бородавку не замажешь.

«Стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребят». Ну а мальчонки в другой сторонке. И те и другие посматривают на заезжих студентов с интересом. Только интересы разные. Тут-то я и вспомнил совет флотского. Высмотрел самую невзрачненькую. Хотя при керосиновом свете легко обмишуриться в любую сторону. Переждал один танец. Мою никто не пригласил. И на следующий не пригласили. Пареньки поглядывают косо, но меня этим не удивишь. На деревенских танцах не в первый раз, порядки везде приблизительно одинаковые. И беспорядки – тоже. Так и я себя в трусы не записывал. Подхожу к девушке. Заулыбалась от радости. Не наврал, думаю, флотский, и впрямь благодарна. Когда поближе рассмотрел, оказалась, что не такая уж и страшненькая. Ниной зовут. И разговоры рассудительные. Тоже могла студенткой стать, но балла не хватило в Московский медицинский. Единственного. На химии вместо запланированной пятерки четверку получила. На будущий год поедет или в Калинин, или в Ярославль и обязательно поступит. В общем, дала понять, что, не замахнись на столицу, тоже бы не отстала. Хотя я вроде и не гордился своими успехами, пятерки на экзаменах не планировал, честно признался, что из троечников не вылезал. Единственное, чем похвастался, что придумал вырядиться на экзамен в матросскую форму. Но она мою изобретательность не оценила.

Раза три с ней станцевал. Никто меня не толкает, никто не задирает, никто не спешит опередить. Даже неинтересно стало. А в клубе вроде как совсем потемнело: или стекла в лампах слишком закоптились, или фитили обгорели, а прибавить некому. Да и зачем?

Потом объявили дамский танец. Я не волнуюсь, почти уверен, что моя Ниночка меня пригласит. И не ошибся. Не испугалась. Шла не вдоль стенок, а через зал, прямо на меня. И почти дошла. Но откуда-то выскочила девица в черном свитере и с белыми всклокоченными волосами. Прическа под названием «не одна я в поле кувыркалась». Может, в модных парикмахерских это и по-другому обзывали, но народное слово всегда точнее. Схватила меня за руку и потащила в круг. И уже по пути, как бы между делом, уточнила:

– Приглашаю.

Я даже растерялся от неожиданности. А если бы и не растерялся? Не вырываться же! Иду покорный, как теленок. Ниночка презрительно фыркнула и пригласила моего однокурсника. А девица обхватила меня, уронила косматую голову на плечо и молчит. Я даже рассмотреть ее не успел. Зато почувствовал очень хорошо. Талия тонкая, тело гибкое. Прижалась так, что все во мне заговорило, без слов, но откровенно. И для нее очень даже доходчиво. Когда с Ниной танцевал, расстояние между нами было, как нейтральная полоса на границе с капстраной. Я попытался его сократить, но сразу же почувствовал, какие железные у нее руки и какая железобетонная спина. А с этой: изгиб в изгиб без угла и без зазора. Как зовут – спросить не успел, а в тесных объятиях не до разговоров, во рту пересохло, и смотрим в разные стороны: она в мое плечо, а у меня перед глазами месиво площадки. Ниночка пару раз мимо проплыла, но уже как чужая. Топчемся, почти не сходя с места. Она мурлычет, я млею. Танец вот-вот кончится. Гадаю, как дальше быть. Я в сомнениях, а для нее уже все решено. Плавненько выскальзывает из объятий.

– Линяем отсюда, – говорит и, лавируя между пар, продвигается к выходу, и меня за руку тащит, чтобы не потерялся.

Отошли от клуба. Остановились. Достала сигарету. Мне предложила. Я отказался, не курил еще.

– Молоток, – говорит, – вырастешь, кувалдой станешь, – и объясняет: – Парень должен прийти, а мне видеть его ноль желания. Проводи до дома, если не боишься.

Да если бы и боялся, не признаваться же. А парень крепеньким должен быть – когда прикуривала рассмотреть ее успел: губки бантиком, ямочки на щеках – такие слабакам не достаются.

Тропинка узенькая, идти приходится гуськом. Перед глазами, как факел, ее белая прическа. Говорит, не оборачиваясь. Половину слов не разбираю, но понял, что взяла отгулы и приехала к матери на картошку, два дня не разгибаясь, пахали с утра до вечера, но выкопали, теперь можно спокойно возвращаться. А в город уехала после семилетки, ремеслуху закончила, теперь крановщицей работает. Я спросил, почему в ткачихи не пошла, была бы знаменитой, как Валентина Гаганова. Рассмеялась, не надо, мол, ей такой славы, и нудную работу она терпеть не может. Ей в Сибирь хочется. Если бы не мать, давно бы уехала. Похвастался, что и я чуть было не сбежал в Сибирь с геологами. Заинтересовалась, но не поверила или всерьез не приняла. Она вообще разговаривала со мной свысока, особенно когда речь зашла о работе.

Остановились возле ее крыльца. Ревнивого ухажера так и не встретили. Я не спрашиваю. Она не напоминает. Снова закурила. Стоит, поеживается. На улице свежо. Она в тоненьком свитерке. А я свою фуфайку из пижонства у бабки оставил. Как девушку согреть, не знаю. Сигарету бросила и говорит:

– Пойдем на сеновал, у меня там одеяло ватное, не замерзнем.

У меня от волнения коленки затряслись и язык отсох. Промычал что-то. Да оно и к лучшему. Если бы начал говорить, обязательно бы дурь спорол и все испортил.

К чердаку лестница приставлена. Она первая. И я следом полез.

– Да подожди ты, – шипит, – сломаем.

А лестница и впрямь хлипкая, запросто могла бы треснуть, вот бы посыпались. Дождался. Карабкаюсь. Руки-ноги не слушаются, лестница шатается, скрипит. Сейчас, думаю, сорвусь и не бывать мне с ней на сеновале. Забрался кое-как. А она уже под одеялом. И голая.

Когда отдышались, она спрашивает:

– Ты раньше-то пробовал?

Хотел соврать, да не получилось.

Засмеялась. Научу, мол, не волнуйся.

А сама-то, – говорю, – где училась?

– В ремеслухе. Там всему научат быстрее, чем в ваших институтах.

И только под утро спросила, с чего это я на Нинку нацелился.

– Да просто так, – говорю, – увидел, что бедняга скучает, жалко стало.

– И все что ли? И не знаешь, кто она такая? – спрашивает.

Откуда мне знать. Первый раз увидел. Я оправдываюсь, боюсь, что приревнует. А вместо ревности хохот. Отсмеялась и говорит:

– Значит, напрасно я тебя уводила. Ты знаешь, почему ее никто не приглашает? Батька у нее председатель колхоза. Боятся парни. Да и сама стерва порядочная. Мы в одном классе были. Учит всех, нотации читает. Самая умная, самая правильная. Вот я и решила ее проучить.

Лежу, перевариваю. Не самая завидная роль досталась. Всего лишь орудие мести. Она почувствовала, что я вроде как скис, прижалась, обхватила и шепчет прямо в лицо:

– Неужто обиделся? Или плохо тебе со мной? Не каждому так везет.

И спрашивает и утверждает одновременно.

А на что мне обижаться? У меня праздник. Голова кружится. Двух слов связать не могу. Только мычание. Выдохи и вздохи. Единственное, о чем жалею, что не могу полюбоваться ею. Слишком тесно прижалась и темнотища на сеновале.

А выпроводила еще до рассвета, чтобы с матерью случайно не столкнулся.

Три километра до своей деревни, как на крыльях. Не заметил, как отмахал. В ушах ее шепот, остальное в черном тумане, ничего не помню, разве что лицо, освещенное спичкой, когда прикуривала, пока на улице стояли. А на чердаке… хоть убей. Словно забрался туда и потерял сознание, в обморок провалился и очнулся, когда уже на землю спускался.

Домой заявился, пацаны еще спали. Я тоже прилег, но сна ни в одном глазу. Лежу, танцы вспоминаю, керосиновые лампы, председателеву дочку, тропинку вдоль улицы, лестницу на чердак, а дальше сплошной сумбур, только отдельные слова в передышках да запахи пота и сена. И запах пота, кстати, вспоминался намного волнительнее. Лежу: не то маюсь, не то млею – понять не могу. Наверно, и то, и другое одновременно.

Ребята проснулись, любопытствуют: что да как? Не признаюсь. Проводил, мол, а когда возвращался, заблудился в темноте.

На разнарядке бригадир послал картошку возить. Таскаю мешки на телегу, со счастливой мордой корячусь, а в голове только одно, силюсь вспомнить, как там, на сеновале было. И ничего не получается.

Вечером не утерпел, отправился на место преступления. Знал, что уехала, но вдруг проспала или трактор сломался. На любое бедствие согласен, даже на пожар и землетрясение. От клуба прошел той же тропой, остановился приблизительно там же, где она курила. Увидел лестницу на чердак, обрадовался, как лучшей подруге. Помаячил возле окон. Ничего не высмотрел и на меня никто внимания не обратил. Потом женщина с ведром вышла и к сарайке направилась, наверно, корову доить. Я быстренько на крыльцо и в дверь стучусь. Не отозвалась. Значит, уехала. Надеяться не на что. Хочешь, не хочешь, а надо возвращаться. Поплелся потихоньку, уже за деревню вышел, а ноги не слушаются, словно оставил чего-то. Развернулся. На что надеялся? На последнее авось? Еще раз прогулялся под окнами. Темнеть начало. На прощание дурачку захотелось до лестницы дотронуться. Подошел, попробовал рукой… И совершенно не соображая, зачем и для чего, забрался на чердак. А если бы хозяйка заметила и соседей позвала вора изловить? Что бы я им сказал? Чем бы оправдывался? Но обошлось. Постели на чердаке уже не было. Унесла в избу на зиму. Завалился на сено. Раскинул руки. Закрыл глаза… И заснул без воспоминаний. В общем-то, немудрено после бессонной ночи. Организм молодой, требовательный.

Разбудили петухи. Не сразу сообразил, где нахожусь.

Вот такая вот картошка и такая вот любовь. Нежданная, негаданная.

Я еще и про лен собирался рассказать, как его стелют, поднимают, колотят и молотят. Но после праздничной ночи, что-то не потягивает на разговор о тяжелой и нудной работе.

Кстати, заработали мы за месяц по семь рублей.

Горизонталь

Володька Соловьев называл ее ничертанепонимательной геометрией. Не сам, конечно, придумал, подхватил от кого-то, но выговаривал с чувством – помотала нервишки, потыкала мордой в грязь человека из президиума. Его как передовика устроили в институт, а геометрия эту сделку расстроила. Не далась проклятая. Три года ее долбил, потом плюнул и вернулся к трудовой славе. И мне, когда узнал, что я в институт поступил, советовал не тратить попусту время и здоровье.

Изучали эту науку по книге Посвянского, который в нашем же институте и преподавал. Легендарная личность. Если ему чертеж на зачетах приносили и он замечал пустующее место, сразу же припечатывал туда свою переднюю конечность с растопыренными пальцами и обводил красным карандашом. А лапища у него была больше, чем у скрипача Паганини. С таким пялом в пристенок бы играть – наверняка больше бы заработал, чем лекциями, да, видно, никто вовремя не подсказал. Но Посвянский читал на более серьезных факультетах, а нас просвещал его заместитель. Все знали, что между ними кошка пробежала, но, сдается, не одна даже, а целая дюжина, и все черные. Фамилию заместители я, к сожалению, забыл, но мужик ни в чем профессору не уступал, пожалуй, даже и остроумнее был, вот только учебника своего не имел, приходилось читать лекции по книге любимого недруга. Наверное, поэтому и заверял нас, что начертательная геометрия – самая простая из всех наук, любой дурак в ней за три дня разберется, достаточно усвоить, что такое фронталь, вертикаль и горизонталь… а дальше уже семечки. Рассказывали, будто на экзамене какой-то наивный студент вздумал доказать ему свою правоту и сослался на учебник Посвянского.

– Молодец, – похвалил он, – давай зачетку, а пока я расписываюсь, будь ласков, сходи, открой дверь, а то душно в аудитории.

Студентик на радостях бежит исполнять, а зачетка вслед за ним. Хотел, наверное, чтобы она в дверь вылетела, но промахнулся чуток. Зачетка в косяк ударилась. А девица одна возьми да и заметь:

– Точное попадание в горизонталь.

– Кто сказал? – спрашивает он.

Девица скромничает.

– Если не признаетесь – всем двойки поставлю.

Староста группы, заботясь о коллективе, мужественно показывает на любительницу шуточек. Преподаватель и у нее зачетку требует. Девчонка одной рукой книжку протягивает, другой – слезы по лицу размазывает.

– Ставлю тебе отлично, потому как суть науки на лету усвоила, – говорит на полном серьезе.

И не обманул. Вывел пять баллов и в зачетке, и в ведомости.

Что такое фронталь, вертикаль и горизонталь – я вроде бы понял, а дальше, там, где, по его словам, семечки были, в семечках я завяз, погряз и запутался. Сокол на лету хватает, а ворона и сидячего не поймает, но петуху, к примеру, и даром не надо того, что сокол с вороной ловить пытаются, у него другое назначение. И мне тоже все эти абстракции не интересны, мягко говоря. Прежде чем понять, мне пощупать надо. Давайте любой механизм, от импортной стиральной машины до нашего комбайна, давайте ключ с отверткой, и я разберусь, что к чему, без всякой начертательной геометрии…

И вот наступила первая сессия, первый экзамен, и по закону подлости – начерталка. Беру билет и сажусь грустить. Что-то я, конечно, знал, готовился все-таки, но знал приблизительно и не то, что в моем билете. Но сдаваться без боя – не по-нашему. Чтобы мысли быстрее раскрутились, начинаю карандаш в пальцах вертеть. И так увлекся, что карандаш выскочил. Нагнулся за ним под стол, а начертальщик в этот самый момент объявляет:

– Кто первым пойдет сдавать, тому пятерку поставлю.

Я поднимаю голову, чтобы на смельчака посмотреть… И затылком – об столешницу. Не сказать, что сильно, но громко. Держусь за темя и совершенно непроизвольно бормочу:

– Аккурат в горизонталь врезался.

Он засмеялся. А я-то, разумеется, помню про девицу, которая пять баллов за такую же горизонталь заработала. Хватаю зачетку и – к его столу. Смех его за приглашение принял, желаемое – за действительное. Сказку – за быль. Сон – за явь. Да так уверовал в этот сон, что без малейшего сомнения сую зачетку ему под нос и даже не присаживаюсь, зачем лишними разговорами время у занятого человека отнимать? Он то в зачетку посмотрит, то на меня. А я в недоумении. Я жду, когда обещанную пятерку выведет. А он почему-то спрашивает:

– Ты задачку решил?

– Нет, – говорю, – а зачем, я же горизонталь нашел.

– Ну ты и ухарь! – удивляется.

А я, к моему счастью, этого удивления понять не могу. Если бы понял, то завилял бы, как колесо на малой скорости, и все бы пропало. Но я, говорю же, уверовал в желаемое. Я сам его удивлению удивляюсь.

– Не ухарь я, – заверяю профессора, – вы же сами пятерку обещали.

– Кто тебе это сказал? – спрашивает.

А я ему: и вы, мол, говорили, и многие другие рассказывали. Вполголоса объясняю, словно больного успокаиваю.

И дошло. Посмотрел на меня внимательно, усмехнулся, раскрыл зачетку и написал: «отлично». А я забрал ее, повернулся и вышел, даже спасибо не сказал. В коридоре зачетку раскрыл – все верно, без обмана, да я, собственно, и не удивляюсь, уверен в своей правоте и торжестве справедливости. Других успокаиваю – не бойтесь, мол, дяденька добрый, пятерки, почти не спрашивая, за голую сообразительность ставит. Балагурю в радостном хмелю. Даже когда отличник наш вылетел после меня с пустой зачеткой, я все еще не отрезвел. Не повезло, думаю, парню, на экзаменах всякое бывает. Но потом еще один вылетел, и еще… и все с претензиями к Петухову. Тут-то меня и прострелило, что я действительно ухарь, да еще какой ухарь! Ох и лишенько мне стало, хоть топись. Но ведь не специально же. Не хотел я другим напакостить…

Следующий экзамен через три дня был, историю партии сдавали. Готовиться я, разумеется, не мог. Переживал. И, самое смешное, что снова чуть на дурачка не проскочил. Но бес попутал. Сам себя перехитрил. Вопросик попался простенький, про Гражданскую войну, а кто про нее не знает – Котовский, Махно, партизан Железняк, Олеко Дундич… «там вдали, за рекой засверкали штыки, голова обвязана, кровь на рукаве, уходили комсомольцы…» – это я и без подготовки мог. И отвечал не плешивому зануде-профессору, а помощнице его, добрейшей тетке. Травлю и чувствую, что ей нравится. Четыре балла, думаю, обеспечено. А то и пять! Отстрелялся по билету, а она дополнительный вопрос задает о Брестском мире. Это я тоже знаю, но отвечать не тороплюсь. Дело в том, что профессор не разрешал помощнице ставить выше четверки. Кто претендовал на отлично, должен был пересаживаться к нему на собеседование. Но я-то не претендовал. Она повторила вопрос. Я молчу. Она – второй вопрос, и снова, как назло, простой. А я опять не отвечаю. Вижу – лицо у нее поскучнело. Соображаю – пора кончать притворяться, зачем хорошего человека разочаровывать? Меняю тактику. Она спрашивает про левых эсеров, об их отношении к революции. Я счастливым голосом докладываю, что они были злостными противниками. Она плечами пожала и попросила объяснить – почему. А как объяснять? Не рассказывать же, как родного деда приняли за левого эсера и объявили врагом народа. Поэтому стараюсь домыслить: если враг народа – значит, против Советской власти, значит, за царский режим и так далее. Но домыслы мои расстроили добрую тетку еще сильнее.

– Так хорошо начинали, – говорит, – я уже хотела четверку ставить, а теперь придется еще раз встретиться.

Там аукнулось, а здесь откликнулось, дед из-за левых эсеров два срока оттянул, и я без стипендии остался. Вот ведь какая вредная партия.

Черно-белый телевизор

Петуховы – люди пестрые, но одна общая черта в нашем расхристанном роду все-таки держится – мы не любим жаловаться на жизнь. Я, разумеется, не самый яркий листик на этом дереве, но в излишнюю скромность впадать не собираюсь. Короче, не стал говорить старикам про неприятности с левыми эсерами, внушил им, что все экзамены сдал и заработал стипендию. Однако желудок мой, как соловей, его баснями не накормишь. И устроился я ночным директором на стройбазу. Нет, не сторожем. Начальник прочитал мое заявление и почему-то не нашел ни одной ошибки, а, главное, завитушки на росписи моей очень ему понравились, и он решил, что человеку с таким красивым автографом можно доверить должность диспетчера.

Принимал ночные грузы, сдавал под охрану сторожихи Романовны и заполнял всякие там накладные, а за это получал семьдесят два целковых. Можно даже сказать, что я все-таки поскромничал, когда врал старикам про стипендию – зарплата перекрывала не только повышенную, но и Ленинскую. А работенка – не бей лежачего Кстати, почему лежачих надо бить – до сих пор не понимаю, но это к делу не относится, короче, непыльная работенка и непотная.

Месяц отдиректорствовал, и наступило Восьмое марта – любимый день мужчин и двойной тариф для тех, кто в море и на зимовках. Я принес «огнетушитель» портвейна, Романовна – закусить. Сидим выпиваем за здоровье женщин вообще и Романовны, в частности, она это очень даже заслужила. Всю молодость партизанила в белорусских лесах, потеряла там двух мужей и собственноручно застрелила одного полицая. Полицаев она не любила, но еще сильнее не любила бухгалтеров, не могла простить, что с нее, заслуженной партизанки, высчитывали за бездетность. Если бы эти клуши из бухгалтерии поморозили бы свои задницы в землянках, даже не две зимы, а хотя бы неделю, тогда бы подумали, у кого и за что надо высчитывать. Налили по второй. Гость на пороге – дядя Коля, муж Романовны. Глянул на стол, и строгость на лицо надвинулась.

– Маловато, матка, одной-то на троих, или как ты думаешь? – спрашивает и вроде как размышляет, стоит к нам заходить или нет.

Романовна без лишних слов плюшку накинула и – в лавку.

Он дверь за бабкой прикрыл и говорит:

– Ученая она у меня. Но учил. Долго, паря, учил.

Я полагал, что он сразу же за стакан схватится, а он, как будто и не было ничего на столе, для начала фуфайку снял, потом дровишек в печку подкинул, пачку «Прибоя» достал, мне предложил. Я в ту пору еще не баловался, отказался. Он на корточки перед печкой присел, головешку достал, прикурил от нее, окурок тоже в топку выбросил, чтобы добро не пропадало. И только после этого на бутылку кивнул – наливай, мол. Подсаживался к стакану долго, степенность соблюдал, а маханул одним глотком, да так быстро, что я даже здоровья ветерану пожелать не успел. Хотя этого добра ему хватало, пусть и немцы зарились на его здоровьишко, и наши пытались поубавить – мужику все нипочем. Даром что пенсионер, а любому молодому фору даст. Выпил, закурил и начал рассказывать, как бабку свою воспитывал.

Перед тем как на пенсию уйти, она штукатуром работала, квартиру однокомнатную получила, мебелишку завела, и радиола имелась, и телевизор – скучно одной-то. А он заявился из Норильска на родину, где никакой родни не осталось: кто умер, кто потерялся. Я в ту пору еще не знал, что Норильск строили не комсомольцы-добровольцы, и не знал, как наших солдатиков после плена встречали. Я не знал, а он считал, что пользы от таких знаний немного, он меня житейской мудрости решил учить.

Сошелся он с Романовной не потому, что у нее квартира имелась, он это несколько раз повторил, сошелся исключительно по любви. Очень ему понравилось, что она в партизанах воевала. Лесные ягоды всегда ароматнее садовых, целебнее и ухода не требуют. Так же и партизанки, если сравнивать их с женщинами из регулярной армии. Захочет дед после баньки, как Суворов учил, Романовна никогда не против, у нее, на всякий пожарный, всегда запас имелся. И сама за компанию сядет, пусть граммульку, но уважит. С бутылочкой и телевизор интереснее смотрится. Хорошо жили. Да не шибко-то любят у нас, когда кто-нибудь хорошо жить начинает. Соседка, завидущая натура, своего мужика удержать не сумела и Романовну принялась подзуживать. Пьет, дескать, много твой примак. И затуманила мозги. Приходит дед в расстроенных чувствах после проигрыша в домино и со всей простотой и душевностью просит:

– Дай, матка, рублевку на «гнилушку».

«Гнилушкой» в ту пору фруктово-ягодное вино называли, кое-где его во фруктово-выгодное перекрестили, потому что стоило оно девяносто две копейки вместе с посудой. Попросил, значит, со всей вежливостью и уважением, а она ему:

– Денег нет, Коленька, и вообще пить вредно, давай лучше телевизор посмотрим.

А в ящике показывали Зыкину с ее душевными песнями. Зыкина ему тоже нравилась, но не настолько, чтобы из-за нее оскорбление стерпеть. Голос на старуху повышать он не стал, настоящий мужчина никогда не опустится до крикливости, взял топор и с размаху шарахнул по телевизору. Зыкина поморгала, поморгала и потухла. Романовна тоже вроде того. Хотя ее он и пальцем не тронул. Он вообще ни разу в жизни не ударил женщину, даже в Норильске. Потухла Романовна, но к соседке жаловаться не побежала, партизанская молодость даром не прошла, хорошие уроки – они на всю жизнь.

Однако телевизора оказалось недостаточно. Не сказать, что коса на камень… или на корягу, но и трава иногда жесткой бывает. Так что через полгода пришлось и радиолу об пол разрушить.

Комод тоже под топор подвернулся, хотя и старенький был, кустарной работы.

Вместо комода купили настоящий шифоньер с зеркалом во всю дверь. Не так это и дорого, когда оба работают, а много ли старикам на еду требуется. Скопили, значит, на красивый шифоньер, а телевизор в рассрочку взяли. Новую радиолу покупать не стали. Зачем пожилым людям радиола? Не танцевать же? Да и пластинки он поколотил, все девять штук разом.

На этом курс обучения закончился. Два или три раза он еще брался за топор, но Романовна успевала найти случайно завалившийся последний рубль. Да и не спешил дядя Коля, телевизор хоть и в рассрочку взят, но не даром же; обидно выплачивать за вещь, которая уже разбита, так что он замахиваться не спешил, давал старухе время оценить обстановку. И она оценивала, потому что способная. А способных учеников всегда любят и жалеют.

Романовна из магазина вернулась, дед подсел к ней, приобнял, сидят, как голубки, разве что целоваться при мне стесняются.

Цветные телевизоры в ту пору еще не появились, и отношения между людьми были попроще, черно-белые, можно сказать.

Мубута

Тем, кто забыл, что такое политинформация, напомню – это мероприятие, когда вас после работы или учебы собирают в кучу и начинают объяснять, кто в этом мире хороший, а кто – плохой. Если пищу заталкивают силком, она просится, прямо-таки рвется, назад, но кое-что почему-то остается, приживается и, разрази меня гром, но совершенно непонятно, как отбирается это «кое-что», по каким принципам… Можно еще объяснить, почему я запомнил полное имя Пеле, но зачем в моей дырявой голове застрял король Непала?

Знаете, как его звали?

Махендра Бир Бикрам Шах Дева! Столько лет прошло, а не забыл. Может, потому, что песенку про его королеву слышал? «Вась, посмотри какая женщина. Вась, ведь она стройнее кедра. Вась, почему она обвенчана с королем по имени Махендра?» И опять же, какое нам дело до королевы Непала? Так нет же – сочинили. Про своих цариц – анекдотики, а про чужих – песни.

И клички почему-то импортные даем. Одного начальника шахты работяги прозвали Пиночетом. Дерганый был мужичонка, из тех, которые сначала рубят, а потом разбираются – кто прав… Ну и назвали бы каким-нибудь Иваном Грозным или Берией – нет, Пиночета им подавай из Южной Америки. Перед своим на цырлах ходить брезгуют, а перед импортным – запросто, вроде как и не зазорно.

А этого орла звали Мубутой.

Кто такой, спрашиваете?

Помните песенку: «Убили гады нашего Лумумбу, а Чомбе в кабаре танцует румбу…»? Мубута из той же компании, только не помню, за кого он был – за белых или за красных. Звали его, если полностью с фамилией и отчеством, приблизительно так – Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду Ва За Банга – язык сломать можно. А чтобы не ломать, наши подправили и подкорнали.

Услышал о нем еще на вступительных экзаменах. Есть, мол, такой Мубута, у которого мохнатая лапа в приемной комиссии, и берет он за хлопоты сущий пустяк – в ресторан надо сводить. Игорек даже предложил мне и вологодскому помочь с ним встретиться. Вологодский, парень из деревни, подозрительный, его перед отъездом настращали, чтобы не очень доверялся городским. И я, грешным делом, тоже не из Парижа какого-нибудь. Короче, не поверили.

Но Мубута все-таки существовал. Вступительные закончились, неудачники разъехались по домам, а слухи о палочке-выручалочке не затихали. Одни говорили, что он обслуживает пожилых преподавательниц, другие намекали на секретаршу ректора, третьи утверждали, что всех подряд… Короче, легендарная личность с африканским темпераментом.

Я уже вроде говорил, что на вступительные ходил в матросской форме. Матросочка оказалась везучей и для меня, и для хозяина, флотский тоже поступил. Но сессию он сдавал в нормальном костюме и завалил три экзамена. После подводной лодки очутиться в городе, где сероглазые ткачихи составляют большинство, – какие уж тут учебники. Попробовал пересдать и снова засыпался. Кто-то увидел в деканате черновик приказа об отчислении, а долго ли его перепечатать и на доску вывесить? Погрустил флотский, повздыхал вечерок и побежал искать Мубуту. Я не очень верил, что они договорятся, и совсем не верил, что кто-то вообще сможет помочь в этом деле. Свой «хвост» по истории я ликвидировал самостоятельно, никаких туч надо мной не висело, но за товарища все-таки переживал, да и любопытно было посмотреть на легендарного героя. Короче, верить не верил, но ждал с интересом. И флотский привел. Даже двух.

Который из них Мубута, я вычислил сразу, хотя и представлял его совсем другим, думал, что он громадный и обязательно с квадратной челюстью, а этот был чуть выше меня, поджарый, но кудрявый и губастый как настоящий африканец. Сопровождал его какой-то пижон в галстуке стиляжьем, кстати, если их сравнивать, то пижон был посмазливее Мубуты, особенно на первый взгляд, и непонятно было, почему он шестерит, хотя и пытается выставить себя, как тренера.

В ресторан они договорились идти после выполнения заказа, а пока морячок выставил литр водки для поддержания разговора и пивка для рывка. Выпивка серьезная, а закуска студенческая. Гости чуть приняли и поплыли. Скорее всего, на старые дрожжи попало. Мубута молчал, поэтому кривизна его до поры в глаза не бросалась, а второму-то надо было цену набивать.

– Да у Мубуты такие покровительницы… Для него три «хвоста» ампутировать – все равно что два пальца обманикюрить! – говорит вроде и уверенно, а язычок уже заносит то в кювет, то в колею.

Но флотский не больно прислушивается, у него все внимание на главного. А тот, словно разговор о ком постороннем, сидит со скучающей физиономией – настоящий герой должен быть молчаливым. Зато тренер, как тенор, кенарем заливается:

– Да за него любая из них на костер пойдет и сгореть за счастье посчитает. Он о свой агрегат простыню запросто рвет. Натянет простыню руками… р-р-раз… и насквозь.

Мубута колоду карт из кармана достал, тасует потихоньку, словно четки перебирает. А колода непростая, на рубашках фотографии голых девиц. Сам на них почти не смотрит – для нас картину гонит. А мы что? Мы слушаем и глаза таращим.

– А смог бы кто-нибудь из вас чайник поднять? – спрашивает тренер. – Смогли бы? А Мубута – запросто. И не пустой чайник, а с водой.

Я по наивности удивляюсь – чего, мол, сложного, если я двухпудовку запросто выжимаю. Тут уже и морячок не удержался, фыркнул. А до меня не сразу дошло, каким образом предлагается поднять чайник. Фыркнуть-то морячок фыркнул, но смеяться не спешил. Засомневался. Он ведь тоже кое-что успел повидать в жизни, в портовых притонах публика пообразованней сухопутной.

– Неужели в натуре сможешь? – спрашивает.

Тренер сначала побледнел, потом задергался. Себя заводил или исполнителя раздразнить пытался – непонятно. Скорее всего, и себя, и его.

– Докажи им, Мубутушка, – вопит, – изобрази специальный аттракцион для неверующих!

Один – весь на нервах, второй – само спокойствие и уверенность, выждал, когда еще раз попросят, спрятал карты в карман и говорит:

– Можно, только перед мужиками неинтересно. Посадите бабу на подоконник, а я донесу от самой двери и поставлю рядом с ней.

Неслабое заявленьице.

Тренер видит, что мы в некоторое смятение пришли, и внаглую – кует, пока тепленькие. Неужели, мол, такой пустячок организовать трудно? И тут я, чтобы совсем деревней не казаться, возьми да и спроси про Луку Мудищева. О том, что мой предок задолго до Мубуты подобные номера показывал, я, для начала, промолчал. Просто поинтересовался, не доводилось ли им поэмку читать? Я и сам-то к тому времени слышал ее один раз, и то не полностью. Батя из педагогических соображений этим семейным преданием с нами не делился. Но Минаичу как завклубом похвастался по пьяной лавочке и слова дал переписать. А тот, естественно, по секрету всему свету…

Спросил, а они вроде как не расслышали. Тренер уже воду из графина в чайник переливает. Срочно требуется девица.

У вас тоже, смотрю, глазенки заблестели. Думаете, сейчас начну врать, как пошли уговаривать однокурсниц принять участие в цирковой программе? Не буду я сочинять. Не те были нравы.

Кончилось тем, что они ушли. Когда я с перепугу начал снова про Луку долдонить, парнишечки вдруг занервничали. А ты, мол, откуда про него знаешь. Да с таким удивлением, чуть ли не с обидой. Ну я и рассказал, про кого написана поэма, чей предок прототипом послужил. И тут уже сам Мубута наконец-то вылез из панциря, дал волю африканскому темпераменту, бухнул остатки водки в свой стакан и выложил:

– Если вы такие грамотные, какого же дьявола меня пригласили? Идите сами к жене декана и договаривайтесь!

Морячок в оправдания кинулся. Требует, чтобы я извинился перед Мубутой. Ради товарища чего ни сделаешь. Я готов. Даже не спрашиваю, в чем провинился. Но поздно. Мубута закусил удила, и конец всякой дипломатии. Морячок в коридор за ними выскочил, предложил проводить. Они его отправили назад. Тогда и в нем гордость заговорила. И заговорила языком любимого боцмана.

Кстати, наутро он узнал, что приказ подписан. А начальство свои приказы отменять не любит. Так что хлопоты были напрасные.

Морячку пришлось уезжать. А весной не стало Мубуты. И погиб он, как говорится, на боевом посту. Ночью к его знакомой возвратился муж, а дальше как в анекдоте – только смеяться не хочется – Мубута, спасая честь дамы, хотел спуститься по балконам и сорвался. Но у него еще хватило сил добраться до дома и лечь в ванну. Там его и нашли.

Народищу на похороны собралось – весь двор заняли. Машина с гробом еле выехала. Но мужиков почти не было, изредка мелькнет похмельное лицо, как сорняк на цветочной клумбе, а в основном – женщины, от пацанок в пионерских галстуках до солидных дам, одна даже в черной вуали стояла. Блондинки, брюнетки, худенькие, пышнотелые… и у всех глаза на мокром месте. К знакомой однокурснице подошел, скромненькая такая девчоночка, кто бы сказал… – не поверил, не с того куста ягода. Осторожненько, с извинениями, чтобы не обидеть, спрашиваю:

– Нет, – говорит, – не знала его, но подруги рассказывали. Такая романтическая личность… – и носом зашмыгала.

Вот что значит слава. И я, после того как на похоронах побывал, засомневался – так ли уж много было выдумки в легендах о нем.

История с порнографией

Перед отъездом флотский подарил мне картинку на память – шикарная мулатка с обезьянкой на плече. Любоваться красотой в одиночку, по меньшей мере, скучно – радостью всегда хочется с друзьями поделиться. Похвастаться, если хотите. Вот я и повесил живопись над койкой. А рядышком пристроил вырванный из журнала «Физкультура и спорт» портрет двукратного олимпийского чемпиона по штанге Томи Коно. – был такой орел по кличке Железный гаваец. Он и в конкурсах культуристов выступал, там его мускулатуру и сфотографировали. Красивая компания – Железный гаваец, бронзовая мулатка и симпатичная шимпанзе – смотри и радуйся.

Но долгие радости, очевидно, не для нас. В комнату заявился председатель студсовета Федя Проценко со свитой. Не специально ко мне – просто очередной санитарный рейд по борьбе с мелкими недостатками. Приблизительный срок операции нам подсказали – посуда была сдана, пол надраен, койки заправлены набело: приходите свататься, мы не станем прятаться. Пришли. Придраться не к чему. И тогда Федя указывает на картинки. Красоту безобразием обзывает. Голос возмущенный, а глазоньки-то липучие. И свита его тоже не отворачивается. Ругаться с выдвинутыми начальниками я не собирался, знал бы, что претензии будут, снял бы перед их приходом. Но мне, дураку, думалось, что никаких приличий я не нарушаю, наоборот, на похвалу рассчитывал. Потому и спросил с чистым сердцем, что он имеет в виду. А Федя пальцем в стенку тычет и кричит:

– Кто это такие? Почему порнографию развели?

Чемпион, говорю, и знаменитая актриса. Про актрису на ходу придумал, даже имя какое-то нерусское назвал.

– А мне какая разница – чемпион или нет. Если голый, значит – порнография, – говорит про гавайца, а пялится все-таки на мулатку, да и как на нее не смотреть, если она вся из себя? Даже Федя это понимает, но сказать стесняется.

Ну и я в том же духе, не касаясь женщин, спокойными словами говорю, что люди сфотографированы в пляжных костюмах, а обезьяна в естественном виде, как и положено натуральному животному.

Свита захихикала, и он принял это как оскорбление. Морда сразу же, как погоны милиционера, сделалась.

– Убрать, – орет, – немедленно!

Если бы не такой тон, я бы, наверное, и убрал. Первокурсник все-таки – куда мне с властью тягаться. Но если уж закричали… Не бросаться же приказ исполнять. Не в армии пока что. Стою. На всякий случай помалкиваю.

А он совсем раскипятился:

– Убрать! Кому сказал!

Я ни с места. Руки по швам.

Тогда он перегнулся над кроватью и сдернул сам. Ладно бы хоть себе замылил, так нет же – разорвал на мелкие кусочки и на пол бросил. «Санитарный рейд» называется… Фельдфебель, он всегда фельдфебель. Его и в председатели студсовета выдвинули только за то, что койку идеально заправлял, ну и партийный, конечно, был, еще с армии, других заслуг за ним не числилось. Разве что упорство?! Но это с какой стороны посмотреть. Толковому парню оно, может быть, и в пользу, а дураку – всегда во вред.

Надругался он над бедной обезьянкой, вывел в своей черной тетрадке нехорошую оценку против нашей комнаты и удалился наводить дальнейший порядок.

А что мне делать?

Собрал клочки с пола. Но красота – штука цельная, в обрывках она умирает. Пришлось нести в мусорное ведро.

Неделя прошла, потом – вторая… Сплю плохо, даже аппетит потерял. Вы когда-нибудь видели первокурсника из общаги, страдающего отсутствием аппетита?

Вот именно. Болезнь. Нервная почва истощилась, пересохла и потрескалась.

Чтобы хоть как-то утешиться, повесил на место прежних картинок портрет Карла Маркса. А что? Мужчина видный. Борода шикарнее, чем у самого Фиделя Кастро, любимого героя нашей юности.

С Марксом на стене вроде как и поуютнее стало. И сон появился, и аппетит.

Подошло время очередного санитарного рейда. Заявляется Федя, и сразу же упирает взгляд в стенку над моей койкой. А соображаловка-то несмазанная. Смотрит и не врубается.

– Кто это? – спрашивает.

– Маркс, – говорю, – неужели в первый раз видишь?

У Феди сомнение не только в глазах, но и во всей фигуре. То на меня посмотрит, то на вождя. Как будто мы похожими должны быть. Свита за его спиной смех глотает. Их тоже понять можно – и хочется, и колется. Сами судите, разве может советский студент, да еще и партийный, Маркса не узнать? А Федя ухитрился. Потом, конечно, сообразил и с перепугу в крик:

– Почему повесил?

А что я мог ответить? Нравится, говорю, разве нельзя?

– Нельзя! – кричит, – не положено!

Спрашиваю – на каком основании? А он совсем растерялся, единственная извилина, и та отказала. Надо бы тормознуть, а он газует.

– Снимай немедленно!

Я, в общем-то, немстительный и лежачих бить не приучен, но там не удержался. Снимай, говорю, сам, если он тебе мешает. И Федя уже потянулся было, чтобы сорвать по старой привычке, да вдруг одумался, руку отдернул и тихонечко, вкрадчиво так спрашивает:

– А с чего ты решил, что он мне мешает?

– Ну как же, – говорю, – ты же только что требовал, чтобы я снял.

– Не вали с больной головы на здоровую, я не говорил, что мне мешает Карл Маркс. – Высказал и на свиту оглядывается, поддержки требует.

Те молча кивают. Но ему этого мало, требует, чтобы вслух засвидетельствовали. И ведь нашлась перепуганная активисточка – поддакнула, успокоила начальника. После этого он в темпе крутанул быстрым глазом по комнате – все, мол, нормально, санитария на уровне, отметку поставил и – задний ход. Вышли. Я еще и засмеяться не успел, а дверь открывается – и снова Федя на пороге.

– Ты почему его повесил?

– Нравится, – говорю, – сколько можно повторять?

Он снова задумался. Потом подошел к койке, удостоверился, что это действительно Маркс, и говорит:

– Смотри, Петухов, если с ним что случится – махом из института вылетишь.

– Это как понимать? – переспрашиваю. – Мне что, его теперь и снять нельзя?

– А это уже твое личное дело, сам думай.

Припугнул и сразу же успокоился, опять себя начальником почувствовал. Ушел с расправленными плечами. Был конфуз – и нет конфуза. А мы, дураки, полагали, что у него единственная извилина. Может, и действительно – одна, но зато такая надежная, если уж приспичит, она, как червяк: и в кольцо, и в волну, и в струну – одним словом, начальственная извилина.

Шестимесячная завивка

Знал я в Туве мужика, два института кончил, так он не то чтобы магнитофон отремонтировать или киловатты со счетчика смотать – обыкновенный утюг починить не мог. Не тувинец был, зачем тувинцу утюги чинить, наш, русский мужик, может, правнук Кулибина или праправнук по женской линии младшего из Черепановых. Но этот дважды инженер паровозов не изобретал, и даже велосипедов… Ему, пока он свои дипломы высиживал, последние мозги выхолостили, потому как высшее образование у нас организовано из рук вон и ни в какие ворота. Всю систему надо под корень… и новую налаживать. Это я к чему рассуждаю? Да к тому, что выгнали меня из института. И за что, спрашивается, вытурили, за какие грехи? За изобретательность пострадал.

Историю партии я пересдал без особых хлопот. Взял чужие шпаргалки, прочитал их – сначала сверху вниз, а потом снизу вверх – и понял, кого – ругать, кого – хвалить. А если пришлось работать, чтобы стипендию неполученную заменить, так в этом ничего страшного, работы я не боюсь, особенно веселой работы. Но время отнимает даже веселая работа. Да тут еще городская жизнь закружила. Если в родном поселке – один кинотеатр, в городе их – чертова дюжина, с хвостиком. Кстати, о городских кинотеатрах: знал я большой город, в котором всего два кинотеатра, но чертова дюжина ресторанов. Честное пионерское – не шучу. Это Норильск.

Наверное, рановато я о ресторанах заговорил, в наше время редкие первокурсники ходили по кабакам. Подружек водили в кино. Чертова дюжина кинотеатров или чертова дюжина подружек… совсем запутался. Короче, на бедного юношу свалилось столько соблазнов, и все – разом. Глубокий цейтнот. Спасение только в двадцативосьмидневной неделе, но кто ради студента будет перекраивать календарь? Конечно, если пошевелить извилинами, выкрутиться можно из любого цейтнота. Но есть такой пакостный предмет, который на смекалке не объедешь, черчением называется. Хотя и там имелись маленькие хитрости для облегчения жизни. «Телевизор», например. Система очень простая – из окна общежития демонтируется рама с неразбитым стеклом, устанавливается одним краем на подоконник, другим на стол или на спинку стула. На стекло укладывается чертеж, который требуется переснять, а сверху – чистый лист ватмана. Снизу под стеклом включается настольная лампа. Остается только обвести. Просто и надежно, как все придуманное народом. Кстати, если уж речь зашла о самодельных телевизорах, расскажу еще об одном. На Дальнем Востоке видел.

Японский, говорите, с порнухой?

Ну почему вы такие испорченные? Никакой порнухи, никакого карате – чисто рыбацкое изобретение. Хариус, если вы не знаете, стоит на перекатах или в ямах. Иногда он клюет хорошо, но случаются и капризы, начинает брезговать наживкой. Тогда на него идут с телевизором. Сколачивается ящик, примерно такой же, как в письменных столах, с той лишь разницей, что на дне вместо фанеры – стекло, и ручка сверху. Торец у ящика делается скошенным, чтобы течение не напирало. Щели промазываются замазкой. К ящику прилагается острога, но особая, зубья у нее не вперед жалами, а к рыбаку. Работает боекомплект следующим образом: подходишь к яме, ставишь ящик на воду, слегка притапливаешь его, и сквозь стеклянное днище все, что находится на дне ямы – и камушки, и хариусы – предстает перед тобой, как на экране телевизора во время передачи «В мире животных» или «Очевидное невероятное». А дальше можно любоваться подводным миром или по-военному осторожненько подвести острогу под хариуса и резко поддернуть. Лично я предпочитал любоваться, а рыбачить на удочку, но здесь: кому поп, кому попадья, а кому и попова дочка. Изобретение, как я уже говорил, народное. На авторские права я не претендую, но и не отвечаю за его несколько браконьерскую сущность. Ответить мне пришлось совсем за другое.

Однако я о главном еще не сказал, почему всю зиму проболтался и чертежи не сделал. Лень, конечно, вперед меня родилась, я не отказываюсь, но с ленью можно еще и побороться, а с военкоматом – бесполезно. Еще по осени дяденька из этого заведения пообещал нам, что поможет отдохнуть от учебников годика на три. И забрить нас грозили уже в мае, перед летней сессией. Ну скажите, какой смысл вгрызаться в гранит науки? Только зубы портить. Вот мы и дышали свободой. А на лекциях или над чертежной доской не очень-то надышишься. Даже и не такие лоботрясы, как я, гуляли напропалую.

И вдруг постановление – из институтов в армию не брать.

Слышал я, что самое неприятное зрелище – это пьяная женщина, но мне кажется – смотреть на паникующего мужчину гораздо противнее. А паника началась ужасная. Вчерашние записные гусары на глазах превращались в жалких суетящихся зубрил и попрошаек. Бедные наши девушки, каково им было видеть все это. А у меня как раз прилив чувств случился. Появилась единственная и неповторимая. Упасть в ее глазах было равносильно смерти. И я продолжал бездельничать. Надеялся, что выкручусь. Авось да небось подвернется какая-нибудь соломинка. И подвернулась. Один заочник добыл три рулона старых чертежей. Я покопался в них и нашел те, которые мне нужны. Но времени уже не было, даже на телевизоре передрать не успевал.

И я пошел другим путем.

Чертежник наш был подслеповат, стекла в очках толщиной в палец, с такими в солнечную погоду костер без спичек можно развести. Это меня и надоумило. Вырезал из чистой бумаги прямоугольники по размерам углового штампа, аккуратненько наклеил их на чужие чертежи, фаски соскреб бритвочкой, чтобы заплатки в глаза не бросалась, обвел жирными рамками, а потом нарисовал на этих заплатках свои штампы. Два часа работы – и все чертежи готовы. Но тонкость потребовалась ювелирная. Постарался.

Приношу свои произведения к чертежнику. Там очередь. Я не спешу. Пусть человек подустанет, стравит давление придирчивости. Одну девушку вперед пропустил, перед второй – расшаркался, потом какому-то заполошенному типчику, несмотря на его наглость, разрешил без очереди пройти – быстрая вошка первая на гребешок попадает. Но ириску без риску не ухватишь. Захожу. Усаживаюсь перед чертежником, разворачиваю первый лист, чтобы тот лишний раз в наклеенный штамп не заглядывал, быстренько называю группу и фамилию. За чертеж я спокоен, а в себе уверен не очень. Внешность у меня и сейчас-то провокационная, а в те годы особенно подозрительная была, всем почему-то казалось, что я не приспособлен для серьезной работы. И этот туда же. Посмотрел на меня очками, полными сомнения, первый лист не подписал, второй требует. И снова отодвинул, не подписывая. Он молчит, мне лишние волнения. Даже хуже – самая настоящая нервотрепка. По телу мурашки бегают, душу в пятки загоняют… Добрались кое-как до последнего листа. Очки на меня поднял и спрашивает скрипучим голосом:

– А почему такой бледный?

Три ночи не спал, говорю, над чертежами уродовался. Ляпнул и язык прикусил. Надо бы что-нибудь похитрее придумать, да некогда было при таких переживаниях. А ему – понравилось.

– Молодец, – говорит, – не ожидал. Давай зачетку.

Такую просьбу два раза повторять не надо. Подсовываю. Он вписывает зачет убористым почерком, поскольку места мало, а на чертежах выводит размашистые вензеля со всей душевной щедростью. Еще немного, еще чуть-чуть… Душа поет. Но не говори «гоп»… Еще и бледность моя не успела со щек сойти, а его так называемое золотое перо угораздило зацепиться за край наклеенного штампа. Путные преподаватели давно уже на шариковые ручки перешли – шарик бы прокатился и ничего не почувствовал, а этот пижон всем новшествам предпочитал китайские самописки.

И сгорел бедный студентик.

Зачетка с автографом чертежника осталась у меня. Но толку-то. На следующее утро вызвали в деканат и сказали, что такие изобретатели позорят звание студента.

Если не считать время, проведенное на уборке картофеля, и зимние каникулы, проучился я в высшем учебном заведении ровно шесть месяцев. Про шестимесячную завивку слышали? Искусственные кудри держатся всего полгода, но волосы после этого редеют и секутся. Одним словом, химия. Похожую процедуру прошел и я, только завивали не волосы, а мозги.

С такими кудряшками и загремел Алексей Лукич в Красную Армию, на самую секретную точку, в объятия старшины Лихобабенко и майора Терещука. Отцы-командиры – народ веселый. Отчимы – еще веселей. Век не забуду солдатского юмора. Но рассказывать об этом не имею права, даже не упрашивайте – бесполезно, потому как служба сверхсекретная была, и, уходя на дембель, подписку давал хранить военную тайну двадцать пять лет. Честное гвардейское!

А если нельзя о службе, но все-таки хочется о чем-то мужском… Может, тогда о рыбалке поговорим?

Часть вторая. Бич-рыба

Кошки-мышки

Когда-то и я карася за крупную рыбу принимал, но стоило выбраться за пределы малой родины да поскитаться по большой, – и понял я, что уездный аршин в иных местах и вершком назвать стыдно. Но пока я до этого дорос, столько шишек нахватал и насмешек вытерпел – вспомнить страшно.

И один из уроков, представьте себе, от рыбины получил.

Я как увидел это чудо-юдо, притороченное к велосипедной раме – дыхание остановилось. Представляете? Хвостище красный, как пожарная лопата, с багажника свисает, башка из-под руля торчит и пасть шире вездеходовской фары, а зубищи, мало того что в два ряда выставились, так еще и по языку повылезали, и пучина, что у хорошего борова, ведра на два. Я, когда испуг прошел, приподнять попробовал – пуда два, если не больше. Велосипедишко-то, сами понимаете, пустые трубки да колеса дутые – больше трех кило не потянет, значит, остальное на чистый рыбий вес приходится. Тогда-то я и догадался, что передо мной легендарный сибирский хищник – таймень.

Кстати, слышали, как мужик рыбу мордой ловил? Знаете. А как грузин про охоту рассказывал? Тоже. Но я не вру. Всё как в суде – правду, правду и только правду. Свидетелем никому не доводилось оказываться? А я сподобился. Но об этом в другой раз.

Так вот, выхожу я из шокового состояния и, на удивление свое, обнаруживаю на велосипеде обыкновенный спиннинг. Оказывается, все в пределах доступного, и, главное, никакого браконьерства. Фантазия моя начинает рисовать остросюжетные картины. Дожидаюсь героя и вижу ничем не примечательного мужичонку. Завожу разговор. При этом на тайменя не смотрю, словно для меня такой натюрморт – привычное дело. Про погодку, про проходку интересуюсь. Мужичок тоже себе на уме, да не на того нарвался. Словом по слову, палкой по столу, только выложил он мне, и где поймал, и на какую наживку. Правда, я сначала не поверил, что таймень мышами питается, не укладывалось в моем черепке, как может такой благородный красавец кинуться на такую пакость. Думал, разыгрывает рыбачок. Но у ребят с работы спросил, и они подтвердили. Я и в продуктовом подстраховался: все чисто – тайменями там отродясь не торговали, а с хеком этого зверя ни в каком виде не перепутаешь.

И взыграл во мне наследственный азарт. Сами посудите – чем я хуже того мужичка?

Оставалось приобрести снасти и наловить мышей. Магазинишко в поселке хоть и плохонький, но спиннинг для меня нашелся, до кучи и жилку полуторамиллиметровую подобрал, и якорей десяток. А вот мышеловок не оказалось. Ни на прилавке, ни под ним. И у ребят с работы не спросишь – все они общежитьевские, и подобный аппарат им, как зайцу – стоп-сигнал, да и не водилось у нас этой живности, шума, наверно, боялись или еще чего. Короче, наметился острый мышиный дефицит. Другой на моем месте и успокоился бы, а я, сами знаете, упрямый, как все лопоухие, ну и соображаловка иногда функционирует. Вот я и рассудил, что таймени мышей на пропитание тоже не в общаге добывают. А раз так – поймал я на улице кошку, сунул ее в рюкзачок и отправился на речку. Животные мне, как Есенину, доверяют, чувствуют старшего брата. И Мурка моя поначалу себя прилично вела, и на руках помурлыкала и в рюкзак без возражений улеглась, но, когда из поселка вышли, засомневалась в моей порядочности и подняла крик. Кошачья психика наукой не изучена, но чем дальше в лес, тем больше крику, а потом и царапаться принялась. Когтищи острые, сквозь рюкзак до спины достают. А я мужчина пусть и холостой, но и мне понапрасну разрисованная спина и двусмысленные намеки ни к чему. Пришлось ее на руки брать. Пока развлекал, запнулся за корневище и носом в землю. Мало того, что сам ушибся, так и помощницу чуть не раздавил.

С горем пополам добрался до места. Огляделся и затосковал: чудо-рыбы таймешки не про эти ручейки, которые перепрыгнуть можно, если хороший разбег возьмешь, только вот разбегаться негде, все берега валунами завалены. Без беготни того и гляди ноги поломаешь, да тут еще кошка на руках.

Протащился я километра полтора вдоль этой таежной красавицы и сок дал. А впереди ничего, кроме неизвестности. Дотянул до первого мало-мальского плесишка и решил начать. Выпустил Мурку на галечник и науськиваю – ищи, мол, шевели усами, бери след, а я уж постараюсь, чтобы за мной дело не встало. Подбадриваю, по спинке глажу, однако смотрю – растерялась моя киска, даже намека на энтузиазм не проглядывается. А потом и вовсе на руки ко мне забралась, прижалась и дрожит. Испугалась бедняжка. Я ее снова ссадил, встал на четвереньки и показываю, что принюхиваться надо. А она смотрит мне в лицо и мяукает слабеньким голоском, жалобно так, словно ее не мышей ловить заставляют, а хотят в качестве наживки употребить. А что? Хороший таймень заглотил бы и не поморщился. И только я о таймене подумал, как под берегом плеснулся кто-то. Может, шишка с дерева упала, может, лягушка обыкновенная прыгнула – врать не буду – я не видел, но сердечко-то ек-ек. Тут и впрямь хоть Мурку на якоря цепляй. И нацепил бы, да характером я слабоват, жалостливый шибко. Но делать-то что-то надо было. И тогда выбрал я камешек половчей и сам мышковать отправился. Шныряю вдоль берега, кустами шебуршу, да где там, хоть бы одна паразитка выскочила. Да еще и прислушиваюсь, может, снова мой красавчик сыграет. Все без толку: ни мышей, ни тайменей – мертвый час. Я уже совсем было скис, как молоко на солнышке, да вдруг бочажок заметил. После большой воды остался. Присмотрелся получше и вижу – пескаришки по дну ползают. Снял быстренько майку, соорудил из нее сак и полез воду мутить. Устряпался по самые уши, но пяток сорванцов вытащил. Завернул их в мокрую майку, и вприпрыжку к рюкзаку – на мыша не получилось, так почему бы на живца не попробовать? Собрал быстренько спиннинг. Наживил на якорь сразу трех пескарей и – к берегу. Ну держись! Размахнулся и… вдруг за спиной душераздирающий крик.

Я аж спиннинг выронил и сам чуть не сел. В глазах от жути потемнело. А когда проморгался – смотрю, вокруг катушки бородища накручена, а Мурка моя на полусогнутых удаляется в сторону кустов, и жилка за ней тащится. Клюнула, дуреха. Удивляюсь, как таймень не всплыл от такой сирены.

О рыбалке, конечно, не могло быть и речи. Мне пришлось срочно переквалифицироваться в ветеринара и вырезать крючок из кошачьей лапы. Хорошо еще, на заглот не взяла.

Вы думаете, этим все и кончилось? Если бы. Не мог же я бросить калеку на произвол судьбы. Ноги-то не только волка кормят. Так что до восстановления трудоспособности пришлось ее у себя в комнате держать. А выздоравливала Мурка медленно. Может, по причине малой стерильности моих хирургических инструментов? Может, на нервной почве? Ну, а я вынужден был каждый день вставать на час раньше, чтобы успеть до работы купить молока. Есть же у нас в законодательстве статья, по которой виновный обязан содержать пострадавшего. Долг совести. Короче, те же самые алименты…

А с тайменем мы все-таки встретились. Но чуть попозже и в другом месте.

Двойная уха

Заинтересовал, значит, таймешек? Теперь понимаете мое состояние? Я же не по рассказам, я его живого видел, во всей красе. Тогда слушайте дальше.

По простоте душевной я ребятам с работы открылся. Они меня – на смех. Оказалось, что этого мелкого грызуна не ловить надо, а самому делать из резиновых уплотнений или из шкурки беличьей. К слову, рассказали, как таймень собачонке хвост по самый корешок отхватил, пока она через речку переплывала. Я понимаю, что рыбакам верить опасно, но бегала же по улице бесхвостая Жучка, сам видел. Так что киска моя легко отделалась.

Смастерил я, значит, искусственного мыша, да не поймал, как говорится, ни шиша. Ушел таймешек с моего плеса, на новые угодья смигрировал. Три дня я по берегу пластался, и никакого КПД. Азартец мой, сами понимаете, приостыл. Ему тоже подогревчик нужен, стимул какой-нибудь. Потом аврал на работе начался, не до баловства стало.

Короче, выбрался я на речку только поздней осенью, да и то не на рыбалку, а рябчиков погонять.

К тому времени я уже пообтерся в местных условиях. Фауну от флоры отличать научился. И по прямой тропе тютелька в тютельку к нужному месту вышел. Речка там узенькая, а поперек ее лесина повалена – мостик, так сказать, импровизированный. Правда, без перил. За мостиком-то рябчики меня и поджидали. Но рябчики рябчиками, а кругом красотища такая: возле ног речка журчит, над головой небо без облачка, воздух ядреный, тишина… и ни гнуса тебе, ни клещей – Ницца по-сибирски. Я хоть и азартный человек, но в тайгу хожу не только из берданки лупить, мне и с прекрасным надо пообщаться, к мудрости природы прислушаться. Перекурил я, повздыхал, посетовал на суетность нашу… А потом старательно затоптал окурок, загнал в стволы патроны и направился убивать рябчиков.

Корячусь по лесине, а она скользкая. Я со своей берданкой, как эквилибрист с балансиром, выгибаюсь. Да еще и обломки сучьев под ноги лезут, того и гляди, сапоги порвешь. Речка вроде и узенькая, а к середине переправы спина взмокла, но ничего не поделаешь – охота пуще неволи, да и до берега уже рукой подать. И друг за спиной бултых – рыбина сыграла, смачно так шлепнула, и…

Погодите, ослабьте вожжи – сам во всем сознаюсь.

Представляете картинку – таежная речка, лесина поперек, и на ней зацепленный за сук отворотом болотника человек с ружьем вниз головой висит и покачивается, как маятник Фуко.

Кто оказался в роли маятника, объяснять? По-моему, нескромно.

Покачиваюсь потихоньку. В метре от носа речка студеная бежит. На дне камешки разноцветные. По верхней воде малявки снуют. Чуть в стороне яма чернеет. Выскочил из нее заполошный хариусишка, сглотнул что-то и на меня уставился. В другой ситуации я бы на него так взглянул – вмиг бы, красавчик, просолился. Да не в моем положении было в гляделки играть. Головенка моя чугунной сделалась. Сопельки со всего тела к носу сбежались. И руки вниз опустить охота, прямо невмоготу. Да нельзя. Во-первых, ружье намокнет, во-вторых, рюкзак свалится. А мозги в таком положении работают хоть и быстро, да вхолостую. Пресс брюшной напрягаю, надеюсь к лесине подтянуться, да без толку все. А хариусишка кобенится, вытанцовывает передо мной. И вдруг рядом с моим носом пролетает полутораметровая туша. Хвостищем своим хвать по воде. Бедный хариусишка! А сам я качнулся с перепугу, непонятно каким образом накинул ружейный рамень на сук, и в этот момент нога моя выскользнула из болотника.

И гражданин Петухов превратился в мокрую курицу…

Пока выплывал, чуть о забереги не порезался. А выбрался на сушу, глянул на потерянный сапог: с хозяина в три ручья, а он сухонький висит, как ни в чем не бывало, и смех меня разобрал.

Развел костерок. Поскидал с себя шмотки. Устроил вешала. Пока барахлишко подсыхало, сбегал и насшибал рябчиков. Патроны у меня были в полиэтилен завернуты, так что без добычи не остался. Обжарил парочку птичек, и внутри потеплело. А когда одежда подсохла – совсем хорошо стало. Даже уходить не хотелось. Да коротки осенние денечки.

Упаковал я добычу в рюкзачишко, закурил на дорогу и тронулся. Подхожу к берегу. Глянул в воду. А он, вражина, стоит. Берег там крутой, он сверху как на ладони, да еще солнышко с моей стороны подсвечивает. Хоть фотографируй. А он вытянулся во всю яму и всей позой своей показывает, какой он важный. Плавником шевельнуть ленится. И такая меня злость взяла, вы представить не можете. Стягиваю с плеча ружье. Осторожненько так, чтобы не спугнуть. И в то же время глаз с него не свожу. Не снимая рюкзака, ослабляю шнуровку. Патроны, хорошо помню, сверху лежат. Тянусь к ним. Только нащупал и вдруг – фыр-р-р. Рябчик из рюкзака. Видно, контуженый был, да одыбался. Хлестанул крыльями по ушам – и в небо. А я бултых с крутого бережка, теперь уже и с ружьем, и в обоих сапогах.

О том, как заново сушился, да плутал в темноте, возвращаясь домой, даже рассказывать не могу, сразу колотить начинает.

Короче, получилась в тот день двойная уха. Из петуха, разумеется. А еще точнее, из Петухова Алексея Лукича.

Месть

Ну ладно, не буду вас томить.

Зацепил я его. Под вечер схватил. Как раз закатец такой веселенький играл. Вода, словно золото, переливалась, на камешках позванивала. Расщедрилась природа.

Гляжу – сыграл. Бросаю ему мыша. Веду потихоньку, поддергиваю, слежу, чтобы усы по воде расходились, в общем, соблюдаю технологию. Раз протащил, второй – заметил. Хвостищем хлесть. Оглушил мою подделку. Потом в воздух подбросил. У меня сердечко биться перестало. Вот она, минута счастья! Осталось ему пасть раскрыть, а кованый тройник свое черное дело сделает.

Ан нет! Не тут-то было!

Подбросить подбросил, но кушать раздумал.

Я в третий раз предлагаю – молчок. Может, укололся, может, побрезговал? Его же не спросишь. Тогда я быстренько меняю мыша на желтенькую блесенку, не магазинную, разумеется. И снова кидаю. И вдруг – бац, словно топляк засекся. Но меня-то не проведешь, я проинструктированный. Тяну. Чувствую – завозился мой топляк, ожил. Потом как шарахнется в сторону, чуть спиннинг с руками не оторвал. Катушка по пальцам, как по ксилофону: та-та-та-а. Только пальцы-то у меня не деревянные. На них кожа живая. А она уже клочьями. Ну, думаю, подожди, отыграюсь я на тебе и за кошки-мышки, и за двойную уху. Жилка поет, катушка скрипит, а я кручу из последних сил. В этом деле главное – слабины не давать, это я четко усвоил. Но и не наглею. Поспешишь – людей насмешишь. Боремся с переменным успехом. Шаг вперед, два – назад. Потом вроде полегче пошло. Я уже решил, что вымотал его, а он, артист, еще и подыгрывает. Сам ко мне плывет. Еле сматывать успеваю. Только к берегу подвел, и мой обессиленный как выдаст свечку, потом вторую, третью, четвертую. В одну сторону сиганет, в другую вывернет. Вода вокруг него бурунами кипит. У меня пальцы и без того разбиты. Не удержал. Он стрелой на глубину. Катушка, что наждак с электроприводом, раскрутилась, только шум стоит. Подсунешь руку – в секунду отхватит. А делать что-то надо, иначе уйдет, зверюга. И я прижимаю катушку к животу. Хорошо, брезентуха надежная была, а то бы намотались мои кишочки на рукоятки. Остановил кое-как. Забуксовал таймешек. Снова кручу и сгораю от мести. Будет же и на моем берегу праздник – так харю ему начищу, так испинаю, так разделаю – все припомню. А катушка опять легче пошла. Опять он усталость симулирует. Но я уже начеку. На разбитую руку и внимания не обращаю. Вывел его наконец-то на мель. Захожу в воду. Хвать сверху за жабры и голову ко дну прижимаю. В песок вдавить стараюсь. Дыхание сбиваю. А он изогнулся, да как влепит мне пощечину. Да хлесткую такую, аж птицы с деревьев поднялись. Я и в себя не успел прийти, а его хвостище уже и по второй щеке прошелся. А когда в третий раз маханул, да чуть не по глазам – терпению моему пришел конец. Вскинул я его на вытянутую руку и прямым, в челюсть, как в боксерской секции учили. Славный ударчик получился. Он метров на пять отлетел. Плюхнулся в воду, как мешок, и на дно пошел.

Чистейший нокаут.

Вот так-то, думаю, со мной не забалуешь. Мы тоже умеем постоять за себя.

Потом глянул на катушку, а она не крутится. Поднял спиннинг и увидел оборванный конец лески. Я в воду. Да где там – только сапоги начерпал.

А таймень выпрыгнул из глубины и пошел.

Да не смотрите вы так – не сумасшедший я. Никаких ног у него не выросло. Только, честное слово, встал он во весь свой огромный рост и запрыгал на хвосте. Мой первый и самый крупный таймень. Красиво уходил, с достоинством. А я уже говорил, что закатец в тот вечер славный разыгрался, и блесенка моя желтенькая светилась в его лучах, как медаль на широченной груди победителя.

Вот и все. С тех пор мы уже не встречались. И кто его знает – кому из нас больше повезло.

Пари

Парень один с работы заколебал, спасу нет. Слова при нем не скажи – обязательно прицепится. Хуже репейника. Настоящие, мол, рыбаки мордами ловят, а Петухов Алексей Лукич – языком. Чья бы корова мычала… Сам-то небось тоже не заикается, хлеще меня полощет. То пуд привезет, то полтора. А кто видел? Если язык длиннее закидушки, то и пять пудов наловить нетрудно. Даже из дома не выходя.

Короче, дошло до спора. В магазине как раз японские катушки лежали. Игрушка дорогая, из любопытства покупать не станешь, а на пари – почему бы не заполучить?

Решили выбраться на речку и посмотреть: кто – мордой, а кто – языком. Но морда, это просто, к слову. Уговор был – ничем плетеным не пользоваться.

Все хорошо, только денек достался неважный. Скорее квелый, чем клевый. Облака словно в воду опущенные, едва за уши не цепляются и сами не знают чего хотят: то ли разбежаться, то ли скучиться. В такой день грибы собирать, а не рыбу ловить.

Одна утеха, что не мне одному. В хороший день нарыбачит и пень. Просидел я пару часов и вытащил двух окунишек. С такими темпами в чемпионы не выйдешь.

Надо соображаловку напрягать.

Размотал я закидушку, если окунь возьмет – никуда не денется. А сам занялся пескарями. Курица по зернышку клюет и голоду не знает. Глядишь, и в садке начало прибывать. Вам не хорошо, так нам сгодится. А когда второй крючок привязал – вообще как на конвейере пошло.

Перед обедом смотрю, спорщик мой топает. Ясное дело – скучно, когда не клюет. Подходит, спички спрашивает, а сам на воду косится. Садок высматривает. Я поднял. Жалко, что ли, пусть любуется. Все равно не догонит. Я уже около сотни надергал. А тот поцокал языком и с вопросиком: как, мол, считаться будем – по хвостам или на вес? А я же наверняка уверен, что крупная рыба не берется, и говорю: да как угодно, если у тебя большеглазые – можем и на вес. На том и порешили.

Сходиться договорились через три часа.

И тут меня сомнение взяло. Был такой случай. Двое, как мы, поспорили. И пока один с удочкой сидел, другой, деляга, сел на мотоцикл и в ближайший поселок. Он еще по дороге на речку заметил на базаре молодайку с окунями. Потому, видать, и спорил. Все рассчитал, только окуни на его беду морскими оказались. Молодайка, пользуясь блатом и дефицитом, магазинной рыбой торговала. Меня, конечно, на это не купишь. Морского окуня от речного отличу – хоть уши затыкай, хоть нос, хоть глаза завязывай. Но лишний раз проверить ненадежного человека не помешает.

Подкрадываюсь к нему. Вижу, барахлишко возле омутка сложено, а рыбака нет. Что такое? Не зря сказано: доверяй, да проверяй. Вдруг бултых. Думал, щука прыгнула. Оборачиваюсь. Вижу, его ноги пену взбивают. Все бы ничего, если бы голова на поверхности была. Да голова-то под водой. Мужик и в самом деле мордой рыбачит. Только увлекся чересчур. Амбал он, конечно, приличный, да все равно передых нужен. Этак и к ракам на зимовку нетрудно угодить. Я туда-сюда, чую, жареным пахнет. Плыву к нему, а подступиться не могу. Сучит ногами, как бешеный. Заныриваю с другой стороны. Открываю глаза и ничего не вижу – все взбаламутил. Пытаюсь разобраться на ощупь, что за детектив. Оказывается, рука у него ремнем захлестнута и кто-то со дна тянет за этот ремень. Я тоже потянул. Немного подалось, но стоило чуть ослабить пальцы, чтобы перехватиться, и это чудо-юдо как рванет ко дну.

Что хочешь, то и думай.

А думать особенно некогда. Мужик уже и ногами бултыхать перестает. Его счастье, что я на рыбалке ножа с пояса не снимаю. Саданул я по ремню, бедолагу за волосы – и к берегу. Вытаскиваю, а на нем лица нет. Лицо-то, конечно, есть, но лучше бы его не было. С такого лица не воду пить, а слабительное.

Да еще и омут за спиной. А в нем – тот. Не знаю кто. Чудо-юдо с ременной петлей. Чего доброго и самого заарканит.

Все прояснилось через час, когда у спорщика моего паралич языка кончился.

Я же говорил, что по условию пари плетеные снасти запрещались. Так вот: этот рационализатор изобрел подводное ружье. Взял стальной прут, отковал его наподобие иглы, только с бородками по острию. Потом к этой пиковине прикрепил кусок вакуум-шланга с ременной петлей для запястья. И вся премудрость. Растянул шланг – пика в кулаке и стопорится, и направляется, высмотрел рыбину, пальцы приослабил – и добыча нанизана. Этаким макаром он и вытащил двенадцать штук. А на тринадцатой…

Боженька-то все видит.

Тринадцатая стояла у деревянной колодины. Гарпун раззяву нанизал и – в колодину. Вот и все чудо-юдо. Гарпун из мореного дерева не выдерешь, вакуум-шланг не порвешь, а отстегнуть ремень только теоретически просто, а доведись, когда тебя за этот ремень на дно волокут, тут уже все тело здравому рассудку сопротивляется, на волю рвется. И затягивает петлю все туже и туже.

С чудовищем кое-как разобрались. А как быть с японской катушкой? Трудновато тягаться моим пескарям с его щучками. Спору нет. Но я же и его выловил. А это еще пять пудов, если не больше. Так что победа полная – хоть по хвостам, хоть на килограммы.

Женщина на берегу

Первым делом, разумеется, о рыбалке, ну а девушки, как в песне поется, а девушки потом.

Подыскал я озерко в пригороде. Бедноватое, конечно, зато рядом, двадцать минут на электричке. Вечер посидишь – десятка три надергаешь. А если на ночь соберешься, глядишь, и котелок до краев.

Но мелковатый клевал. Вместе с хвостом на ладошке умещался. Для сковородки он, между прочим, и приятнее будет. В нем кости мягче. Да не брюхом единым… Азартец, сами понимаете, пропадает. А без азарта и рыбалка не в радость.

Остается экспериментировать.

У меня всегда в запасе метод от противного. Под берегом мелкий шалит – налаживаю закидушку, проверяю середину. Вижу – без пользы. Тогда расширяю меню. Обслуживаю на уровне лучших ресторанов. Брезгуете червячком – извольте мотыля. Мотыля мало – пожалуйте с гарнирчиком из перловки. Не угодно – будьте добры, отведайте хлебушка или теста. Любите пожирнее – можем маслицем сдобрить, хоть подсолнечным, хоть соевым. Не желаете маслица – откушайте с валерьяночкой, а для хорошего клиента у нас и капли датского короля найдутся.

В общем – ищите да обрящете.

Все перепробовал. Дошла очередь до губной помады, намятой с черным хлебом. Только закинул. Бац – попался. Иди сюда. Вывожу. Не великан, но, однако, лапоточек вполне подходящий, полусредней весовой категории. Кидаю снова. Еще круги не разошлись, а поплавок уже дернулся, встал торчком и поплыл. Подсекаю. Осечка. Или опоздал? Или поспешил? Крючок пустой. А может, наживил неважно? Закидываю в третий раз. И снова перо моментально встает торчком и чертит круг. Ровный такой, словно по циркулю. И опять у меня в руках голый крючок.

Пробовал тащить сразу, как только перо стойку сделает, давал выдержку – бесполезно. Хитер карась наживку красть, но и мы на хитрость вашу приготовим нашу кашу. Беру ватку, закатываю в напомаженный хлебец. Попробуй-ка теперь стащить. Поплавок снова круг чертит. Дергаю по всем правилам. Опять пусто. Ватку обсосал и выплюнул.

И мучил он меня, пока помада не кончилась. Разогрел до кипения. Собрал я последние крохи. Потом порезче подсек. И надо же – угадал. Слышу, упирается, и не слабо. Горю от любопытства – не то слово – обугливаюсь! Ноги завибрировали так, что рябь по воде пошла. Подвожу к отлогому бережку. Не приведи господь, губа не выдержит – умру от расстройства. Подсачек с тыла пристраиваю. Ррраз… и… не тот. Оказалось, вьюна за брюхо подсек, вот он и сопротивлялся, как бешеный.

Короче, на колу мочало – начинай с начала. Выловил со злости пяток маломерков на червяка и поехал домой. Да и темнеть уже начинало.

Ночью мне этот непойманный карась приснился. И такой, знали бы вы, красавец, хоть на Выставку достижений народного хозяйства вези, если добудешь, конечно.

В ту пору у меня подружка водилась. Инженер-химик, между прочим. Гураночка. Этакая сибирская красавица. Уж больно мне губы ее нравились. Сочные, того и гляди лопнут. С такими достоинствами вроде и нужды в помаде нет, а она держала этого добра, хоть патронташ набивай, если не пулеметную ленту.

Обычно я парфюмерию для рыбалки в киосках покупал. А тут хватился, и нет ничего. Пришлось к подружке идти. Дай, говорю, да чтобы поимпортней, да позапашистей была. Попросил и понять ничего не могу – глазенки у нее сузились, ноздри затрепетали, и вся она, словно рысь перед прыжком. Даром что химик-технолог, а инстинкты кочевых бабушек никакая наука не вытравила.

Пока объяснял да оправдывался, чуть глаза не выцарапала.

Пришлось брать ее на рыбалку.

Приехали на озеро. Не успел приготовить снасти, а она уже озябла. Делать нечего – пошел за дровами. Женский каприз – для меня всегда закон, даже на рыбалке. Брожу по берегу, сушняк собираю. Вдруг слышу, кричит:

– Миленький, я закидушку закинула.

Ишь, думаю, сообразительная и, главное, во вкус входит.

– Молодец, – кричу ей, – миленькая!

– Да я ее совсем закинула.

Голосок ломкий такой, срывающийся. Бегу назад. Она кудахчет возле воды, ручонками хлопает, и слезы в глазах. Оказалось, что забыла закрепить конец закидушки, ну и улетела снастенька вслед за грузилом. Да бог-то с ней. Невелика трудность новую сделать.

Слушайте, что дальше было.

Намял я хлеба с помадой, закинул удочку… и все повторилось. Поплавок рисует круги на воде, а крючок пустой. И ведь других, бандюга, не подпускает. Один обжирает. Я в сторонку откочевал, двух штук вытащить успел, и опять этот «рецидивист» нагрянул. Опять сплошная геометрия вместо рыбалки.

Я злюсь, а подружка заливается. Ей смешно, а мне хоть топись от стыда. Позорнее ситуации не придумаешь.

Бросил я удочку и решил заняться завтраком. Подружка пошла овощи мыть. Хлюпается у берега, песенку мурлычет. Вдруг замерла и рукой мне тихонечко машет. Ничего понять не могу, но на всякий случай подкрадываюсь. Глянул в воду и… остолбенел. Стоит этот боров в метре от берега, губищи свои раскатал и на нас зыркает. Рожа наглая, откормленная. Эх, думаю, вилы бы сейчас – я бы ему показал, от чего раки краснеют. Так опять же – если бы да кабы… А без вил что? Без них только брюхом на него падать. И я потихонечку, как бы не спугнуть, наступаю. А он, нахалюга, и не думает пугаться. Чувствую, что видит, как я крадусь, и не уходит. Стоит себе, губами чмокает, словно воздушные поцелуи рассылает. Чмокай, красавчик, чмокай, раскаляюсь я. С такими-то самоуверенными всегда проще разделаться. И прыг на него. А он изящненько так, одним плавничком гребанул и опять стоит, как ни в чем не бывало. А я мордой в тину. Поднимаюсь. С меня течет. Подружка хохочет. А этот остряк лениво покачивается на волнах. Садист. Позором моим наслаждается. И лишь когда я морду от тины отмыл, он вальяжненько перевернулся с боку на бок, сверканул всей золотой чешуей, словно кошельком брякнул, и, не уходя на глубину, подался к середине озера. А там как выдаст сальто, потом второе, третье, да с двумя поворотами, прогнувшись. И тут же мелкота подоспела, запрыгала, глядя на него. Он, значит, солирует, а они подыгрывают. Подружка моя аж рот раскрыла, глядя на их кордебалет.

Еле от берега увел. Отправил землянику собирать.

И странное дело. Стоило ей уйти – и пляски прекратились. У меня даже подозрение мелькнуло – не перед ней ли выставляется этот щеголь?

Пока она гуляла, витамины кушала, я кое-что успел надергать. На червяка, разумеется. К помаде я и притронуться боялся.

Но вернулась она быстро. И подозрения мои не замедлили подтвердиться. Пляски разгулялись еще пуще. Сначала групповые, но мелюзга быстро притомилась, а может, и хлюст этот шуганул ее, чтобы не путалась под хвостом, и началось соло на воде. Высший пилотаж! Похлеще любого аргентинского танго. А с леткой-енькой даже и сравнивать наивно. Эротика в самом чистом виде.

Оглядываюсь я на подруженьку, а она уже разделась и к воде бежит. Я кричу, погоди, вода холодная! А она только смеется в ответ. И странным таким смехом. Пока я мешкал, вместо того чтобы мешать, она уже на середину выплыла. А тот, стервец, вокруг нее увивается. Золотым боком своим зайчики мне в глаза пускает. Потом нырнули. Они скрылись, и тут же мелюзга запрыгала. Тоже мне – хор мальчиков. А ее все нет и нет. У меня сердце остановилось. Плакала моя любовь. Нет, выплыла. Только вижу через воду, что ноги у нее словно срослись и в хвост превратились. Следом за ней и танцор нарисовался, довольнехонький. В движениях ленца. Сделал круг почета и вместе с моей подружкой снова на глубину. Она ногами махнула, вижу – не ошибся, точно – хвост.

И тогда я, не раздеваясь, в воду и саженками на выручку. Схватил ее за волосы и – к берегу. Вытащил. Что за чертовщина – никакого хвоста, нормальные ноги, красивые, между прочим. Она – ты чего, мол? Ну, сами знаете, я за словом в карман не полезу ни в свой, ни в чужой. Так, говорю, показалось – ты тонешь, даже раздеться забыл.

Какую женщину не тронет подобная рассеянность?

В общем, выкрутился. Но брать на рыбалку женщин зарекся.

Кто вытанцовывал на том озере, карась или карп – я не разобрался. Но дело прошлое, знавал я на югах одного великого бабника.

Не догадываетесь, как его звали? Карп Анатольевич! Чтоб мне провалиться. Та еще рыбина.

Визига

Дружок у меня был. Хороший парень, душа-человек, правда, прихвастнуть любил. Но кто же обращает внимание на мелкие недостатки друзей? Он жил в Красноярске, а я на Севере. И вот получаю письмо. На свадьбу приглашает и просит привезти осетра. Пылил перед невестой. Никчемное, конечно, занятие, но если просит – значит, надо.

А достать осетра на Севере не так-то просто. Мало ли что рядом плавает – пойди поймай. Здесь и умение требуется, и снасти, и смелость. Ты его ловишь. Тебя – другие изловить норовят. Купить безопаснее. Вопрос – где? Это же провинция, а не столица. У браконьеров? Тоже не у всех бывает, да и не всякому продадут. К тому же рыбина нужна не по кускам, а целиком, во всей красе, чтобы глянула невеста и обомлела. Но если у тебя к ста рублям и друзей сотня наберется, можно достать не только осетра.

Достал.

Оставалось довезти. Авиация – штука ненадежная. Во-первых, вещи перед посадкой проверяют. Увидят рыбку, начнут любопытствовать – где взял, на совесть начнут капать, забывая, что у человека кроме совести и честь есть, и донос не очень благородное дело. А чтобы такого красавца незамеченным провезти, надо по меньшей мере контрабас покупать. В контрабасе не найдут. Но как быть с погодой? Капризны женщины на Севере, а погода еще капризнее. Бывает, пропадает неделю, а ты сиди в аэропорту и жди, когда она с каких-нибудь югов вернется. Сам-то – человек тренированный, выдержишь, а рыба – нет. Можно, конечно, в контрабас холодильную установку вмонтировать, но не с моими мозгами. Да и тяжеловат, однако, будет.

Короче, поставил я на небе жирный крест и подался в речной порт. Договорился со знакомым капитаном. Тише едешь – больше привезешь.

Поселили меня, как ревизора, в отдельную каюту, с холодильником.

Царская рыбка – осетр. Во дворцах нежился. А придворная знать без яда обойтись никак не может. Среда, видимо, способствует. И он туда же. И хорош, и пригож, а по хребтине ядовитая жила запрятана. «Визига» называется. Коварная штука. У свежей рыбы она совершенно безобидна, а стоит осетру уснуть – и пошел по нему яд. Кушайте на здоровье, а музыка уже заказана.

Но я ведь не Шопена слушать отправился, а Мендельсона. Спасибо ребятам с работы, предупредили и научили, как его живьем доставить. Все оказалось очень просто. Осетр, в отличие от большинства благородных неженок, рыба выносливая. Лишний глоток воздуха не смертелен. А если его периодически подпаивать да в холоде держать, он и неделю может вытерпеть. Подпаивать, разумеется, не водичкой, не молочком, а водочкой. Я сначала думал, что меня разыгрывают. Спросил у капитана. Он подтвердил. Ну, водкой так водкой – что ни сделаешь ради дружбы, я в таких вопросах мелочиться не люблю.

На судно я заявился перед самым отходом. А уходили – ночью. Открыл я холодильник, вынул из него поперечные решетки. Потом плеснул сто граммов в осетрову пасть и усадил его, драгоценного, поудобнее. Даже лампочку в холодильнике вывернул, чтобы в глаза не светила. Потом смекнул, что переусердствовал, лампочка-то автоматически выключается. Ну ладно, думаю, пусть, на всякий случай. Устроил его с комфортом и сам улегся. Все-таки день отъезда: сборы, разговоры, беготня – притомился малость. Едва ухо до подушки донес и сразу уснул.

А под утро слышу: бух, бух, бух – в каюту кто-то ломится. Не иначе, думаю, подзагулявший северянин компаньона ищет. Встаю, открываю дверь – ни души. А буханье – уже за спиной. Что за чертовщина? Спросонья-то сразу не разберешься. Свет включил и понял, что буянят в холодильнике. Достал осетра, хотел влить доп-паек, а он рыло воротит. Пришлось и мне с ним за компанию принять. А что оставалось делать – иначе бы не заснул.

На следующую ночь я был уже ученый и выделил ему сразу полуторную дозу. Подействовало. Только пришлось открывать новую бутылку. А ребята утверждали, что сто граммов на день – больше чем достаточно. Правда, они о водке говорили, а я его спиртом поил. Прихватил несколько бутылок знакомому старику, травки лекарственные настаивать, на материке-то этого зелья без блата не добудешь.

До сих пор не пойму: или спирт осетру противопоказан, или мне такой индивид попался, к алкоголизму предрасположенный.

После обеда влил ему очередную порцию и пошел по палубе прогуляться, пейзажики посмотреть. Они там однообразные, но очень хорошо на нервы действуют, умиротворяюще. Возвратился через два часа. Захожу в каюту, а там погром: холодильник распахнут, на полу разбитая бутылка, но сухо возле нее, все стервец подлизал, а сам забрался на стол и лежит с коркой хлеба во рту. Так «накушался», что и закуску проглотить сил не хватило. Сунул я его глупую голову под кран с холодной водой, ополоснул и возвратил в холодильник. А спирт в чемодан запер. Сижу жду. Интересно, как он дальше будет себя вести. Час караулю, два – в холодильнике тишина. Еще бы, после такой дозы и мужику сутки отсыпаться надо.

Однако не сидеть же всю дорогу возле холодильника. С ума сойдешь. Да и кушать хочется. Пусть вид пьянущего осетра не возбуждает особого аппетита, но организм свое требует. Сходил поужинал. Потом на палубе музыку завели. Помню еще, потанцевал немного. Потанцевал, значит, и решил проведать своего попутчика. Подошел к каюте. Прислушался. Тихо. Думаю, сейчас прошмыгну на цыпочках и, не зажигая света, под одеяло. Открываю дверь, а он шасть мимо меня. Я в погоню. Спикировал не него, да разве ухватишь? Увернулся, змей. Какая-то бабенка прогуливалась. Визг подняла. Не знаю уж, кто ее напугал: прыгающий осетр или я – ползающий. А он, не обращая ни на кого внимания, наяривает по палубе. И, представьте себе, прямо к ресторану. Что хотите, то и думайте, но, ей-богу, не вру. Можно, конечно, предположить, что он по запаху ориентировался, может, случайное совпадение, но прямехонько к злачному месту. Доскакал и с разбегу хлобысть в дверь. А ресторан уже закрыт. Буфетчица через дверь орет, что нету у нее ничего, боцмана грозится позвать. А буян мой знай колотится. Народец начал сбегаться, в кольцо брать. Один даже схватить попытался. Это его, видно, и отрезвило: крутанул заднее сальто, потом классический тройной прыжок – и он за бортом. Мы еще и в себя прийти не успели, а из воды ошарашенная щука вылетела. Кто-то даже рассмотрел, что хвоста у бедняжки не было. Короче, бей своих, чтоб чужие боялись.

А что мне было делать? Не нырять же вдогонку!

В Енисейске на берег сошел, помышковал, но ничем, кроме пакетика соленого ельца, не разжился. Чем ближе к городу, тем народ недоверчивей. А некоторые погреба и там наверняка не пустуют. Да и елец уже с душком был. «Подарок» называется. В таком случае справедливее всего взять дарителя за шкирку и носом в подарок, как пакостного котенка. А друг мой такой, у него это запросто. И взял бы, и ткнул. Да невеста у него с Ангары была. Представляете, как мне повезло?

При чем здесь Ангара, спрашиваете?

А вы разве не знаете, что для ангарчанина рыбка с душком – все равно что лягушка для француза.

Вот такая грустная история со счастливым концом. Мне повезло, а другу еще больше. Красавица… Но жена друга – это увы и ах. Точнее, сначала – ах, а потом – увы.

Пластическая операция

А я опять про Север. Вроде и прожил там недолго, зато через день да каждый день в какую-нибудь историю попадал. Климат, однако, такой. Бодрящий.

Только не надо про лютые морозы. Сказочка для наивных. Одевайся потеплей да шагай повеселей – вот и весь разговор. Самое страшное на Севере – это комары. Вот уж лютуют! Раз видел, комариха села на жигулевский баллон, хоботок в резину опустила – и колесо засвистело. Так это в городе! А в тундре, где им жрать нечего, за час обескровят. Летом я даже на рыбалку не выходил. Только по весне, пока эти хищники не проснулись. Или поздней осенью.

Но главные страсти – весной. В эту пору и на материке-то все бурлит, а после полярной ночи – сами понимаете. Весенняя тундра – это и очевидное, и невероятное одновременно. И главное, никаких проблем с путями сообщения. По большой воде можно проверить любое прибрежное озерко. А в них, знаете, какие чиры?

А я знаю.

Но об этом я после расскажу. Всему своя очередь.

Значит, дождался весны, перетерпел ледоход и – в лодку. Далеко заходить не стал. Моторишко был неважнецкий. С рук покупал. У инженера одного, узкого специалиста. Ползимы в нем проковырялся, пока до ума доводил. И все равно не доверял. Первый раз все-таки. Предварительный заезд. Но обошлось без сюрпризов – тянул подходяще.

А вот рыбалка не пошла.

Полтора бака горючки спалил, гоняя по озерам, а поймал четыре щуки да пару налимчиков. Поймал – громко сказано. Налимчики, если честно сказать, сами попались. Ребята с работы на берегу Енисея балок держали, я и поставил недалеко от него пяток закидушек.

Возвратился. Проверил. Снял.

Из одного тут же и уху сварил. Время – обеденное, перекусил, природой наслаждаюсь. К дому двигать рано. А бензина только на обратный путь. Взял я с тоски спиннинг и пошел по бережку. Кидаю на авось.

Блесна у меня нелюбимая была. И хотелось мне ее потерять. Думаю: зацепится, оставлю ее рыбьему богу, глядишь, и подобреет. Броске на десятом и впрямь зацепилась. Я дернул порезче – пошла. Не приняла река моей жертвы. Сама на якорь что-то нацепила. Кручу и гадаю: то ли травяную мочалку тащу, то ли тельняшку с утопленника. И вдруг у самого берега, смотрю, мать честная, висит! Ну хоть бы дернулась для приличия, характер показала, а то тянется на леске и хвостом шевельнуть стесняется. Только в глаза мне смотрит – жалостливо так. Вытаскиваю на песок, а она и тут без движения. Поднял ее и все понял. Голоднющая, хребет с брюха прощупывается. Где тут характер показывать! Сопротивление, как говорится, бесполезно. Сдалась на милость победителя.

Не успел я прийти в себя от одного подарка, а уже и второй на очереди. Присмотрелся к своей добыче и вижу, что поймал нельму. Не настоящую, конечно, а так, молоденькую, не достигшую половой зрелости. Таких местные рыбаки синявками зовут.

И еще слышал я от местных рыбаков, что ребята из рыбнадзора очень быстро составляют на нее актик, а герою выписывают чек на три четвертных или пятнадцать пятерок, как кому удобнее.

Присел я на камушек и задумался.

Отпускать ее, как золотую рыбку, смысла нет. С проглоченной блесной она все равно не жилец. Выбрасывать – бесхозяйственно. Штраф платить – дороговато, сами понимаете. Да и за какие грехи? Я же не виноват, что она такая жадная.

Но что-то надо было делать. Не век же на камушке сидеть. Юг Таймыра – это вам не Северный Кавказ.

И как вы думаете, к чему я пришел?

Молчите?

Молчание – золото, особенно на людях. Помолчишь – за умного сойдешь. А если ты один? На молчанке уже не вылезешь. Дурить некого. Соображаловку приходится напрягать.

Так вот. Взял я топорик. Положил глупую нельмушку на бревно. Тюкнул. И она осталась без головы. Потом достал из кана щуку и повторил то же самое. Приставил щучью голову к нельме. Размеры я заранее прикинул и не ошибся. А рубанул неудачно, криво. Гибрид словно параличом разбитый получился. Пришлось подгонять. Потом достал клей БФ-2. Я без него на рыбалку не езжу – обманку там подхимичить или ранку залепить – незаменимая вещь. Достал, значит, клей. Смазал обрубленные торцы. Приставил. Сжал. И аккуратненько положил подсыхать.

Целый час выдерживал. Со скуки даже название гибриду придумал – щунель. А что, форель есть, макрель есть. Значит, и щунель имеет право на существование.

Вы знаете, что такое макрель?

Это же скумбрия обыкновенная. С красивым названием и рыба вкуснее кажется.

Поднял я, значит, свою щунель новорожденную и затосковал. Нель – отдельно, щу – отдельно. Не получилось гибрида.

Честно говоря, мне сначала не по себе было от подобной селекции. Но после неудачи азарт взыграл. Здесь уже вопрос ребром. Или – или! Тем более, что любое изобретение доводки требует.

Соображаю дальше. Выстругиваю четыре палочки. Смазываю их клеем и сажу на них обе части, как бревна на шканты.

И снова жду. Теперь уже полтора часа. За это время можно было бы и спиннинг покидать. Да куда там! Все мысли об одном – склеится или нет.

Склеилось.

Косовато, правда, получилось, но на третью операцию ни сил, ни времени у меня не было. Закамуфлировал я свое произведение грязью. Осмотрел. Трудно было принять рыбину за щуку, но и сходство с нельмой не бросалось в глаза.

Одним словом – щунель.

Упаковывать ее в кан я не отважился. Рыбнадзор обязательно заставил бы вытряхивать добычу. А любые резкие движения чреваты потерей головы. Я уложил рыбу на дне лодки, якобы в небрежном беспорядке, и тронулся.

По течению, да после нервной встряски, обратная дорога показалась короче комариного носа. Не успел оглянуться, а уже и городские огоньки показались. Тьфу ты, заврался! Какие огоньки – когда солнце в глаза хлещет. Весна же, полярный день.

Короче, подхожу к городу. Ждут. Не меня лично, разумеется, но и меня в том числе. В две лодки патрулируют. Я, загодя, изображаю глуповатую улыбочку и прямиком навстречу испытаниям.

Одна лодка подходит ко мне. Вторая в резерве осталась, на случай критической ситуации. Глушу мотор. Любопытствуйте, мне таить нечего. Кан перевернул, по донышку похлопал. Рюкзачишко протягиваю. Он у меня – чистенький, сухонький, видно, что без рыбы. Инспектор в лодку смотрит. Я улыбаюсь – смотрите, ваше право. Щук и налимов ловить никому не запрещено. Для наглядности крайнюю ногой поддал.

Удостоверились.

Извинились.

Отпустили.

Я радуюсь, себя, хитрована, нахваливаю. Да, видно, поспешил. Слышу, за спиной рупор продувают. Просят остановиться. Делаю улыбку еще глупее, но сердчишко-то в пятках. Слишком уж внимательно рассматривал инспектор мою щунель. Но не выкидывать же ее за борт после такой сложной «пластической операции».

Снова подчалились. Показывает пальцем, что, мол, за диковина. Как что, не узнаете разве, господа ихтиологи? Хватаю ее поперек и сую инспектору под нос щучье рыло. Да, видно, перенервничал. Тряхнул – голова и отвалилась. Одни шканты торчат. Инспектор глаза выпучил, да как закатится, как затрясется! Лодка под ним туда-сюда. Он ручками взмахнул и… хорошо я вовремя подхватить успел. А то бы… юг Таймыра – это вам не Северный Кавказ. Вода, как шампанское со льдом. Ухнешь – только пузырьки и пойдут.

Потом, конечно, пришлось объяснять родословную щунели. И представляете, не оштрафовал – может, за то, что от смерти спас, а может, и за особо удачную селекцию. Уточнять я не отважился, сами понимаете.

Чировое озеро

Так о чем я еще обещал?

О чировом озере? Расскажу, если слушать не надоело. Только чир для спортивной ловли, на мой взгляд, рыба никудышная. На вкус – другое дело.

Кто-нибудь из вас пробовал чира? Или хотя бы слышал о нем? Я почему спрашиваю – потому что сам не имел представления, пока не увидел и не попробовал. Так вот, смею вас заверить, что остряк, изрекший, будто самая вкусная рыба – колбаса, ничего в рыбе не смыслил, да и в колбасе, мне кажется. Я сейчас вспомнил о чирах, и соловьи в желудке запели.

А рыбалка на него – увы. Одна сеть-кормилица. А это уже не спорт. Это уже работа.

Другое дело – родственник чира, тугунок. Вот кого ловить интересно.

Здесь целая система, спортивное многоборье, можно сказать. Сначала ловишь живцов – ельчиков, пескарей, даже ерши сгодятся. Потом насаживаешь эту мелочевку на закидушки и ставишь на ночь. Если штук двадцать наладишь, то к утру около десятка налимов вытащишь. Которые помельче – тех сразу на котлеты или в уху. Но встречаются пузаны – смотреть страшно. В них весь секрет и таится. Берешь такого обжору. Гладишь нежненько по брюху. Открываешь ему пасть. Суешь два пальца. Потом резко выдергиваешь и – начинается извержение тугунка. Идет он оттуда совершенно целехонький. Некоторые даже живые попадаются. С хорошего налима можно снять полведра. Но это еще не все. В награду за рыбу налиму дают кусок сахара, пропитанного подсолнечным маслом, и отпускают восвояси. А через день он еще полведра приносит. При аккуратном обращении добытчик будет работать на тебя вплоть до нереста. Но процедура тонкая и грубости не терпит. Встречаются живодеры, которые сразу на пучину бедняге давят. Тугунка, пусть и мятого, они, конечно, добывают, зато теряют главное – ловчий налим уже не возвращается, хоть весь берег сахаром засыпь. Пропал, и концы в воду.

Однако и при деликатном обращении без конфузов не обходится. Одному пальцы сунул, а он как выдаст фонтан лягушек. А я ими с десятилетнего возраста брезгую. Раньше спокойненько брал, любопытствовал. Через соломинку, правда, не надувал. Я противник издевательства, даже над лягушками. Но как-то раз щурят под берегом щупал. Была такая детская забава – травку придавишь и, как только ладонь защекотало, кулак сжимаешь, а там, вместе с травой, – оголец с палец величиной. И вдруг не то чтобы защекотало, а дыбом поднялось. Ну, думаю, язь, не меньше. Подгребаю тину к брюху и – на берег. Глянул на руки, а там лягушка. Страшная, вся в бородавках. С тех пор видеть их не могу. Выдал, значит, налимчик фонтан лягушачий, да мощно так, прямо в лицо. Стою, как оплеванный. За что, спрашивается? Вроде не обижал, по-человечески к нему и сахара не жалел, а он в благодарность такое свинство устроил. И неслучайно ведь. Если бы по оплошности вышло он бы хвостом, в знак извинения, вильнул. А тут лежит, подлец, и не мигая в глаза мне заглядывает, да еще и пасть в ухмылке кривит. Натура, видать, такая, вредная. Налимы, они как люди, у каждого свои счеты и свои расчеты, да и от просчетов ни один не застрахован.

Тугунок – рыбешка интересная, но неказистая и на столе не смотрится. Некоторые простаки ее за кильку принимают, даже кобениться начинают. У них, дескать, в магазине такого добра на рубль сто голов, если не тыща, потом, правда, когда распробуют, за уши не оттащишь. И все равно – товарец без лица. Зато чир – красавец.

Так вот, рассказал мне один дедок про чировое озеро. Он сам признался, что не хотел делиться, да стар стал, а дорога тяжелая. Двадцать пять километров по реке, плюс три часа пешего ходу. Для старика и соседкин дом – в другом городе. А я-то – молодой!

Нищему собраться – только подпоясаться. А для бешеной собаки сто километров – не крюк. Дождался выходных и двинул.

Не знаю, каким хронометром засекал он эти три часа. Я-то прикидывал, если ему – три, то мне и двух – выше крыши. А тут, гляжу, и два натикало, и три, а озером и не пахнет. Не на Аляске же оно. Нет, кроме шуток, можно так забрести, что и костей раньше двухтысячного года не найдут. Впору и оглобли поворачивать, пока не поздно. Но, с другой стороны, приметы совпадают: ручеек, лодка полусгнившая на берегу – все, как дедок рисовал. Тогда решаю, еще час, а потом – назад, и никаких чиров. Тундра, я вам доложу, не гаревая дорожка. Она только с самолета ровная. А на мне еще и груз: сеть и лодка резиновая. Короче, вязну во мху и деда икотой извожу.

Оказалось – несправедливо. Дедок не обманул. Вышел точно к озеру. Так себе озерцо – рваный голубой лоскуток на полгектара. И не похоже, что рыбное. Одна радость – не заблудился.

Достал я сетку и ахнул. Дома-то не посмотрел. Как дали в мешке, так в рюкзак и затолкал. Парень с работы удружил. А сам, наверно, ее с волейбольной площадки снял, наплава с кольцами прицепил и решил, что ею рыбу ловить можно. Скучно мне стало. Да делать нечего. Сам виноват.

Поставил то, что принес. Потом чайку сварил, подкрепился и лег отдохнуть. Лодку перевернул и блаженствую, как на перине. Ну и задремал.

Просыпаюсь. Мама родная! Сеть пропала. Тундра, кругом ни души. Кто ее снять мог? Разве что дух какой болотный. Быстренько бросаю лодку на воду и наворачиваю веслом, как ложкой. Подплываю – там она, родимая, только затонула. Битком набилась. Еле вытащил.

Чиры, словно калиброванные, один к одному. И каждый слиточек килограмма по три – по четыре. Горбоносые красавцы. Вот и вся рыбалка.

Пришел. Увидел. Победил.

Оставалось уйти.

Тут-то морока и началась. Стал укладываться. Бросил полтора десятка в рюкзак, и под завязку. Попробовал поднять – глаза на лоб лезут. А впереди… я уже говорил. Отбавил парочку, подровнял до чертовой дюжины. А тех, что остались, – в озеро, на расплод отпустил.

Любители красного словца говорят иногда: земля из-под ног уходит, не замечал такого. И куда она может уходить – понятия не имею. А вот, когда ноги в землю уходят, это я почувствовал. Стоило под рюкзак встать, и вдавил он меня, болезного. И по шляпку вогнал бы, да вечная мерзлота помешала. Вогнал до упора и гнуть начал. Медленно, но верно. Шагов двадцать сделал и чувствую, мох уже ноздри щекочет. Нет, думаю, жадность фраера сгубила. Кстати, фраер – никакое не ругательство. В переводе с английского – жених, одна интеллигентная знакомая мне объяснила. И, чтобы не сгинуть холостяком, пришлось еще три штуки выкинуть. Песцам на подкормку.

Короче, привез я всего восемь чиров. Четырех сразу дедку отдал, как договаривались, двух – подруге северной жизни, одного – еще одной знакомой, а последнего отложил – ребят с работы угостить, самого крупного выбрал. Разделил по-братски. А Гришка, тот что сетку мне давал, требует себе персонального, за эксплуатацию снасти. Я ему объясняю, что нет у меня, дамам раздарил. А он лыбится. Предлагает назад попросить. Лихих-то глаз и стыд неймет.

Довел до того, что не выдержал я и сказал: «Поехали. Только лодку на горбу сам потащишь». Он, конечно, двумя руками – за. И вторую сеть согласен переть. Еле отговорил.

Добрались мы до озера. Хапнули гору чиров. Готовимся в обратный путь. Мне, по уговору, снасть нести, Гришке – лодку. Он по комплекции не уступит тезке своему, Распутину, здоровенный, как сарай с пристройкой. Много в мужике мяса, а жадности еще больше. Пока он упаковывался, я ушицу сготовил, сетешку на ветерке раскинул, все легче будет. Рыбы для песцов, наученный горьким опытом, брать не стал. Хищники обязаны питаться самостоятельно, иначе выродятся к тому времени, пока я жениться соберусь. А где в таком случае воротник для невесты брать? Гришку насчет песцов я тоже предупредил. Да где там, разве послушался! Мало того, что в рюкзаке из каждого кармана по хвосту торчало, он еще и к поясу трех штук приторочил.

Похлебали ушицы и тронулись. Километра не прошли, как чир с Гришкиного пояса оторвался. Гришка наклонился за ним, а рюкзак повело, ну и воткнулся бедолага в мох головой. Пришлось выкорчевывать. Ох и трудная работа – из болота тащить бегемота. Взопрел. Сели отдыхать. Курю и думаю – догадается он убавить груз или нет? Подсказывать ему бесполезно, только раздразнишь. Выжидаю. Смотрю, сидор свой теребит. Проснулся, думаю, в человеке здравый смысл. А чем все кончилось? Оказалось, орелик искал, куда чира оторванного пристроить. В рюкзаке места не нашел, так он, представляете, за пазуху его засунул.

Идем дальше. Я впереди, он сзади пыхтит. Сначала громко, потом все тише и тише. Оглядываюсь – метров на двести отстал.

Когда второй раз оглянулся, что такое? Нет Гриши! Тундра как на ладони, видно далеко, а его нет. Где он? Что с ним – в болоте утоп или грыжа вылезла? Сбрасываю рюкзак и бегу. Лежит. Отдыхает, гад. Достал из-за пазухи чира с разорванной пастью и любуется. Вырвал я у него этого инвалида, с разворота запустил, на сколько мощей хватило. И тут мой Гриша как поднимется да как понесет на меня – свое, мол, раскидывай, а чужое добро не трожь. Не поленился, разыскал и снова за пазуху водворил.

После этого шли уже порознь. На перекурах я, конечно, пытался его поджидать. Не вставал, пока он не замаячит на горизонте. Но ожидания эти все удлинялись и удлинялись. Любому терпению приходит конец. Психанул я и почапал не оглядываясь. Тоже ведь не порожняком двигал.

Добрался до берега. Развел костер. Чай заварил покрепче, чтобы в лодке не уснуть. Нет Гриши. Мил, не мил, а закон один. Опростал рюкзак и в повторную ходку. Думаете, он где-нибудь рядышком был? Ага, разбежался. С такой-то ношей. До половины дороги вернулся, а его все нет. От разных мыслей в пот бросает. И не захочешь да вспомнишь про нечистую силу. Вдруг вижу – ползет. В самом прямом смысле, на четырех конечностях. Орден бы ему за упорство, килограммчиков этак на шестнадцать.

Смотреть на него было страшно: фотография черная, пасть оскаленная, из нутра не то рык, не то хрюканье рвется. Но стоило предложить разделить груз, и Гришка ожил. Словно нашатыря нюхнул. Слова сказать не может, а дулю к моему носу тянет. Испугался, что делить придется. Разозлиться бы на него, да налегке и по ветерку, а меня смех разбирает.

Сошлись на том, что я несу лодку, а он рыбу.

Выполз он из-под рюкзака. Спину распрямил. Смотрю, а чиров на поясе нет. Слава богу, думаю, потерял – все быстрее пойдем. И снова недооценил напарничка. В чехол к лодке пристроил.

И самое смешное, что все его муки пошли даром.

На пристани у Гриши был сейф для лодочного мотора. Запер в нем рыбу и отправился за машиной. Доплелся до дома, в коридоре сел разуться и уснул на полу. Жена тронула его, а он, как печка, пышет. Она с перепугу «скорую» вызвала. И увезли Гришаню в больницу. Три дня без сознания провалялся. А что вы думали – поползай-ка по тундре! Но я же говорил, что он, как сарай с пристройкой. Выкарабкался. Едва глаза открыл, схватился за голову и, прямо в пижаме, – к сейфу. Да поздно. Там уже от мухоты черно и дух на всю пристань. Столько добра пропало. Рыбка-то – пальчики оближешь.

Ну а рыбалка понятно, какая. Неинтересная рыбалка.

Банка пива

О Гришкиной жадности знали и у него на работе, и на работе жены, и в школе, где его двойняшки учились. Химичку на пенсию провожали, ребятишкам подсказали сброситься на подарок. Он пришел в школу и стал объяснять в учительской, что, если глядеть в корень, дарят не дети, а родители и он не обязан делать двойной взнос, его за повышенную производительность поощрять надо, а не наказывать рублем. Мелочиться на Севере не принято, стыдновато даже. А Гриша мужик принципиальный, торг развел прямо при юбилярше, не испугался. Она заявила, что никакого подарка ей не надо. В учительской разговоров на неделю. Собранные деньги возвратили детям. Мамаши-папаши честных отпрысков начали возмущаться: «Как так? Что за безобразие? Почему нашими подарками брезгуют? Если надо, мы не только на швейную машинку сбросимся, мы и путевку в Сухуми можем оплатить, пусть хороший человек отдохнет». Начали обзванивать друг друга. Попутно выяснилось, что возвращенные денежки кое-кто не донес, прикарманил. Среди нечистых на руку обнаружилась и девочка-активистка, староста класса. Снова скандал.

В общем, наделал шуму. Прославился. Мужики на работе стали называть его: «Производительный».

Кстати, на охоте этот же характер тоже во все щели пер. Детинушка здоровенный, лучшего напарника, на первый взгляд, не придумаешь. Вот и попадались мужики, как хариус на обманку. Пригласят его в связчики, Гришаня такую понягу нагрузит, нормальному человеку ее по асфальту от дома до гаража не дотащить, а им-то по кочкам да болотам, по рытвинам и ухабам. Доберутся с горем пополам до избушки, разложат барахло и выясняется, что для общего пользованья герой ничего не прихватил. Только свое. А коли чего вместе добудут, то при дележке у Гришани одна присказка: «Брат Кондрат, пошли соболя брать – мне шкурку, тебе мясо». Мужик один рассказывал. Пошли с ним петли на зайцев ставить. А Гриша петель этих приволок – весь Таймыр можно заминировать. Выходят на поляну. Место светлое, именно то, через которое косой очертя голову несется. И на поляне единственное деревце из-под снега торчит. Мужик и повернуть к нему не успел, а Гриша уже орет из-за спины: «Это моя ветка, я еще летом ее присмотрел!» Как он здесь летом оказался – непонятно. Да не станешь же торговаться. Мужик уступил. Идут дальше. Находят второе место. И Гриша снова выскакивает вперед; «Не ставь! Это мое! С лета забил, два выходных угробил на разведку, новые сапоги о сучок порвал». Короче, хорошо поохотились, дружненько.

И меня угораздило связаться. Отремонтировал ему «буран», запчасти сам доставал. Гриша, видимо, испугался, что деньги потребую, поэтому заранее предупредил, что за услугу возьмет меня на рыбалку.

Чтобы не тратить время и горючку, он предложил сначала поставить сети, а потом уже ехать в балок отдыхать. В общем-то резонно: раньше опустишь – больше поднимешь.

Высмотрели приличную гладину, то бишь чистое место, на торосах сеть ставить не будешь, а если сдуру начнешь – зря намаешься, а нам подфартила полоса чистая, как зеркало. Один недостаток, половина этого зеркала на фарватере лежит. Я, на всякий случай, высказываю сомнения, мол, неровен час попрется ледокол и всю рыбалку порушит. Гриша и слушать не хочет. Глаза горят: два дня назад его знакомый около центнера за ночь добыл. Обратка, ну та рыба, что икру отметала, валом валит. Тут, главное, момент поймать. И рыба-то самая настоящая: омуль, муксун, нельма. Если повезет, можно и больше центнера взять. Я все понимаю, но валит эта красивая рыбка прямо по фарватеру. Гриша тоже не первый день на реке, и сеть у него нелишняя, но чужой центнер туманит мозг сильнее водки. Осторожность отодвигает сеть ближе к берегу, а жадность на фарватер тянет. Туда-сюда. Вправо-влево. Как ни дергались, как ни мудрили, а конец все равно в зоне риска оказался, сам, наверное, выполз.

Добрались до балка. Натопили. Выпили. Уснули.

Проснулись от шума. Накаркал я все-таки ледокол. Выскочили на берег. Буран заводить некогда. Бегом, по льду, наперерез.

Когда добежали, сеть можно было еще спасти, но желаемый центнер проплыл бы мимо. Я замешкался. А Гриша с горящим взором встал над краем сети и начал выписывать руками какие-то сигналы. Видел в кино, как флотские флажками машут, вот и кинулся изображать. Только вместо флажков – красные ладони. И азбуки флажковой, конечно, не знает. Руками машет, криком помогает. Да кто его услышит, от ледокола грохот на всю тундру. Разве что я некоторые слова разбираю, потому и вижу смысл в абстракциях, которые он жестами рисует. А рисует он подводные камни, на которые ледокол якобы напорется, если не свернет. Для пущей убедительности даже последствия столкновения показывает: и посудина завалится набок, и команда за борт посыплется.

Гриша семафорит, а ледоколище прет прямо на него. Из рубки по матюгальнику нецензурные слова градом летят. И ведь до чего стойкий мужик, ни на шаг не отступил, словно заградительный отряд за спиною. Многоумные ученые думали, гадали, как человеческую трусость победить, препараты разные изобретали, кино, помните, показывали под названием «Лекарство от страха»? А лекарство простое, давным-давно найденное – жадность.

И не выдержали нервы у штурмана.

Свернул.

А когда мимо нас борт ледокола проползал, оттуда вылетела банка с пивом. Чуть Грише в лоб не угодила. Он банку поднял, воздел над головой и кричит:

– Спасибо! – А потом уже мне выдает: – Видишь! За то, что я их от пробоины спас, пивом угостили!

– Хотели угостить, – говорю, – но промахнулись.

Гриша не врубается:

– Ловко я про камни придумал. Поверили. Сначала хотел показать, что здесь мина в лед вмерзла, но вовремя сообразил, что неоткуда ей взяться, даже если с военного времени в море осталась, все равно не заплывет против течения. А в камень сразу поверили. Даже пивом отблагодарили.

– Какая там благодарность, – говорю, – просто у штурмана, кроме банки, ничего под руку не попалось. – И только рассмешил Гришу.

– Ну ты и сказанул, говорит, не такой он дурак, чтобы дефицитами разбрасываться.

Баночное пиво в те годы пили только блатные, это точно. Я не бандитов имею в виду, а большое начальство и торгашей. Но летела банка не по дуге, чтобы ее легче ловить было, неслась прямой наводкой. Флотский бы, конечно, булыжник предпочел, да не оказалось его в рубке, не припас, не предвидел, что встанет кто-то поперек дороги.

А Гриша стоит, банку поглаживает и бормочет:

– Экая ты у меня красавица. Кто же тебя такую выбросит. Дефицитами не разбрасываются.

Правда, уже в балке поварчивать начал, могли бы, мол, красивую вещь и поаккуратнее кинуть, угол вот помяли. Открывать пиво при мне, разумеется, не стал. Сказал, что в сервант поставит. Пришлось доставать спирт. Спиртик на морозе лучше любого пива, даже баночного.

Кстати о рыбалке. Центнер не центнер, но пуда три на другой день подняли, если, конечно, и щук считать.

Сообщники

Помните старика, который со мной чировым озером поделился?

Так вот, заявляется ко мне в общагу, обеими руками за грудь держится и валидолу полон рот, языку шевельнуться негде, только стонет и охает.

Кое-как понял, в чем беда.

Оказалось, завелась на реке паршивая овца и шарится по чужим сетям.

Я, честно говоря, противник всех этих оптовых рыбалок, но жалко старика. Он же с детства так привык. Переучиваться поздно. У него, можно сказать, последняя радость осталась, а какой-то шакал гадит в нее. После таких дел разговор известный – два раза подбросили, один раз поймали, и ни гу-гу.

Да тут еще и вторая мозоль. Приехала не ко времени бригада монтажников. На кого старику собак вешать? Конечно, на них. А меня зло берет. Чуть что – приезжие. Будто среди местных такого добра не водится.

Не волнуйся, дедка, говорю, дай мне только срок – будет тебе белка, будет и свисток. Следствие поведут знатоки.

Ночь караулю, две – бесполезно. На третью уморился и закемарил. Да так плотно придавил, что и завтрак проспал. Иду умываться. Что за чертовщина: под самым носом, среди бела дня какое-то привидение вошкается у сетей. И на голове у него монтажный подшлемник. Привидение-то из приезжих. Дедова взяла. Но все равно, пакостник есть пакостник. Учить надо, чтобы людей не позорил.

Сажусь легонечко в лодку и на веслах крадусь. Да где там: шакал – зверюга чуткий. И мотор у него с полуоборота заводится. А мой: чих-пых, пык-мык, туда-сюда и так далее. Убегать не привык, а догонять не обучен. Цыганский конь – завсегда быстрей хозяйской кобылы. Смотрю, как любитель чужой рыбки наяривает полным ходом к острову, и поливаю мотор волшебными словами. Все бы ничего, да за островом две речки впадают, гадай потом – в которой он прячется. А как же иначе: на то и лиса, чтобы нора с отнорками была.

Завелся, конечно, да сколько времени потерял, от беглеца только точка на воде. Вернее, клякса.

А вы знаете, как на Севере по весенней воде спешить? Большие льдины издалека видны, они сверху белые. Их бояться нечего. Другое дело – мелкота. Плывет такой обсосок кверху брюхом – что лед, что вода – одного цвета. Чуть зазевался – и уже поцеловался. А там обовьет тебя речка ледяными ручками, в такой озноб вгонит, соберешься дух перевести, а его уже и нет, духа-то, весь вышел. И дно под ногами.

Да на каждую беду страха не напасешься. Клякса уже за островом скрылась. Тут уж или сам пополам, или она вдребезги. Влетаю в протоку – и вот те раз!

Стоит, голубчик.

Есть правда на земле. Мотор заглох. Загнал цыган коняку. Пру прямо на него. Пусть, думаю, понервничает. Метров сорок осталось. Здрасьте, кричу, разрешите с вами познакомиться. А он тем временем спокойненько размахивает спиннингом. Что за чертовщина, неужели обознался, неужели потерял… И вдруг словно ангел на ушко шепнул – блесна-то прямо в лобешник летит. Я кувырк на дно. Надо мною – дзынь. Потом хрясть. И лодочка моя заюлила.

Это уже не блесна. Это я винтом топляк поймал. И вот мы оба самосплавом плывем, покачиваемся. Между нами метров двадцать, не больше. Я за весла. А он блесну подкрутил и расстреливает в упор. Грузило чирк по моей шапке. Угадай на пару сантиметров пониже – и глубокий нокаут. Ах ты, гад, думаю, убить меня порешил, так мы не договаривались. Хватаю свой спиннинг и хлещу прямой наводкой. Только не в голову. Он мне живым нужен. Разговорчик имеется на моральную тему. Целюсь в корпус, чтобы зацепить за фуфайку и как щенка сдернуть в воду. Миллиметровая жилка и не такого выдержит. Первый удар в борт пришелся. Грузило звездануло по дюралю и отскочило. Зато его попадание обернулось для моей посудины пробоиной. Кидал он, конечно, в меня, просто не попал, но пяток таких промахов – и водных процедур не избежать. А там попробуй разбери – кто кого ловит. Так что если не ты его, так он тебя. Прищуриваю глаз и мечу с короткого замаха. Р-р-раз – и в дамках. Зацепил. Учись, кричу, пока я жив. А он, змееныш, юрк из фуфайки – и привет. Это называется «не говори гоп»… Пока я стряхивал с себя остатки радости, он с такого же короткого замаха – бабах. И для меня звезды на небе зажглись. Ярко так вспыхнули. Хорошо еще, в сапог попал. Якорь по резине скользнул и не зацепился. Еще бы он промазал – я с набухающей фуфайкой на крючке как привязанный. Целься сколько захочешь. Подтаскиваю кое-как трофей, с якоря сдираю, а сам закипаю. Врешь, не возьмешь! Теперь моя очередь. И с разворота по нему.

Шарах – и мимо.

Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался.

И меня следовало бы. Далеко засветил, крутить долго. Успокаиваю себя, но с противника глаз не спускаю, чтобы еще раз под удар не угодить. И вдруг – дерг!

Что такое?

Спиннинг рвется из рук, а катушка со свистом раскручивается в обратную сторону.

Клюнула. Выбрала подходящий момент, ничего не скажешь. Подарок судьбы. Да здоровенный. Еле катушку остановил. Начинаю подкручивать – сопротивляется, нечистая сила. Не я ее, а она меня к себе тянет.

Дуэлянт мой быстренько смекнул, в чем закавыка, на весла – и ходу. А мне что делать? Полоснуть ножом по леске, так она размотана. Метров пятнадцать на катушке от силы. Кто на такое расстояние подпустит? Все равно что без оружия остаться. Расстреляет как мишень. Да не об этом разговор.

Я же кто? Я же неизлечимый рыбак. А какой рыбак упустит подобный шанс? У него клюнуло, а он – ножом по леске. Кто в это поверит? Да ни в жизнь. Вдруг там таймень? Или еще кто-нибудь, голубой марлин, к примеру.

Скажете, откуда у нас голубой марлин?

А я почем знаю. Под водой все может случиться. Река впадает в море, море выходит в океан. А закон сообщающихся сосудов для всех един.

Вот такая дилемма. Кстати, дилемма – не рыбина, а ситуация, из которой выход найти трудно. Одного упустить обидно, а второго – жалко. Ум за разум заходит. Единственная надежда, что рыбина вместо мотора потянет, и тогда мой враг на веслах далеко не уйдет. Да блажен кто верует. Потянуть-то потянула, но в другую сторону. Гляжу, спиннингист совсем обнаглел. Бросил весла и преспокойненько химичит в моторе. А рыбина все пытается отбуксировать мою лодку подальше от него. Из последних сил выбивается. Трудновато все же против течения, да и я не последний слабак. Умотал-таки. Подвожу к борту, а там – обыкновенная щука, правда, здоровенная. Только рыло над водой поднял, она лязг челюстью – и миллиметровой лески как не бывало. И в тот же самый момент заработал мотор на вражеской лодке. Тут-то я и сообразил, что меня обвели, как последнего простофилю, догадался, что щука с этим ворюгой из одной шайки.

Не может быть, говорите?

Тогда скажите, почему она не бросилась на его блесну? Ей-то какая разница? Заякорила бы паренька, а мне бы осталось взять его голыми руками. Так нет же – меня придержала. Сделала свое дело… помогла сообщнику, и до свидания.

А чему удивляться, порода у них одна – хищники, и семейство одно – пакостливые, и манера одна – хапанул и наутек.

Только промашка получилась. В трофейной фуфаечке документик завалялся. Не сказать что серьезный, так себе документик – билет члена ДСО «Труд», но с фамилией. Монтажником пакостник оказался, однако из местных. И более того, дедкин родственник, не близкий, конечно, а так, седьмая вода на киселе, но все-таки.

Обитатели дна

Старый, что малый: чуть пригрей или заступись, он к тебе и с жалобами, и с игрушками. Это я про дедка своего. Заявляется как-то и велит собираться на рыбалку. Сеть ему надо поставить. Есть у меня желание махать пешней или нет, его не интересует. Уверен, что я гордиться его доверием должен. И ведь не откажешь.

По дороге выяснилось, что одну сеть он поставил еще неделю назад. Где одна, там и две. Дедок – темнила известный, допытываться я не стал, бесполезное занятие. Но дело в другом. Сеть-то в лед вмерзла. Загадка, в общем-то, нехитрая: потерялся плохо закрепленный груз, сеть прижало ко льду, а у мороза шуточки известные, и все на один лад. Ни слезой горючей, ни словцом горячим снасти уже не воротишь. И винить в этом, кроме себя, некого. Но вы не видели моего дедка. Он виновных всегда отыщет. И там не растерялся: нашел, на кого грехи свалить.

Как вы думаете, на кого?

Ни за что не догадаетесь…

На водяных! Вот так-то! Оказывается, в наших реках подобная нечисть еще не перевелась. Говорю же, старый, что малый.

Пока шли до плеса, где собирались сеть ставить, он мне целую лекцию прочитал. Даже термин для них подобрал – обитатели дна. Социолог, да и только.

История приблизительно такая. Сначала все было нормально. Водяные, конечно, пошаливали, не без этого, но беззлобно. Пойдут, например, пацаны купаться. Пацаны в воду, а водяной на берег. Узлов на одежде наделает, да еще и побрызгает, чтобы зубами развязывать вкуснее было. Или на рыбалке: повесит тины на крючок, пацан тянет улов, водяной дожидается, когда удилище в дугу согнется, а потом отпускает. И летит ошметок, словно из пращи пущенный, хлесть пацану по сопатке, а лешак под водой хохочет, только пузыри идут. Над взрослыми так не шутили, побаивались. С ребятней-то безопаснее, да и веселее. А еще лучше с бабами. Соберутся молодухи полоскать. Стоят хлюпаются, все вроде нормально: речка спокойная, вода светлая. А примутся выжимать, и визг на всю округу. Что такое? Опять кто-то лягух да ершей в белье понатолкал. А одна, Жанной ее звали, повадилась купаться по ночам. Целое лето ходила, а к весне родила. С первым же пароходом и уехала от позора. Но фельдшерица рассказывала, что ребеночек-то появился весь волосатый и с хвостиком.

Так и жили – водяные на дне, а люди на берегу.

А потом, когда заводы начали строить, обитатели дна пропали. Может, поотравились, может, разбежались, никто не знал. Но скучнее стало на реке.

Однако скучали недолго. Появились иностранные суда, а следом за ними и новые водяные. Такие, что старые по сравнению с ними ангелами вспоминались. Эти уже не с пацанами заигрывали. У них другие забавы нашлись: то сеть располосуют, то мордушку вытряхнут, то лодку продырявят. Мужики, кто видел, рассказывали, будто они лысые, как пластмассовые куклы. И еще человек один ученый с лекцией приезжал и говорил, что размножаются они, как рыбы, икрой, оттого и описторхоз появился, от методов размножения. А двууску сибирскую потом придумали, чтобы конфликт не обострять. Да народ-то не проведешь – свою заразу от чужой он всегда отличит. И еще одна особенность – если наша родная нечисть без чистой воды жить не смогла, то завезенная – наоборот, для них солярка и мазуты разные лучше самогона, налижутся, а потом беситься начинают. И горе тому рыбаку, чьи сети рядом окажутся.

Дедок еще что-то рассказывал, да я слушал вполуха. Держался, как бы не рассмеяться. Обидишь старика – замолчит, а с разговором дорога всегда короче.

Пришли на место. Принялись за дело. Кстати, вы знаете, как сеть под лед ставится? Делается ряд лунок, метров через пять, потом привязывается к норилу веревка и продергивается подо льдом. Точно так же, как резинка в трусы. Норило выполняет роль булавки. Из чего оно делается? Из обыкновенной рейки, можно одной обойтись, а лучше из двух сколотить, чтобы лунки долбить пореже. Веревку, значит, заправили, а на ней уже и сеть протаскивают.

Короче, на словах все очень просто. По тонкому льду – тоже нетрудно. А если лед полуметровой толщины или толще – удовольствие ниже среднего. Я первую лунку продолбил и взмок. Морозец больше двадцати, а надо мной пар клубится. Вторую уже с высунутым языком добивал. Вычистил кое-как, распластался на льду и мордой в лунку. Хватанул пару глотков ломозубовки – вроде полегчало. Можно продолжать. Стыдно же перед дедом слабаком показаться. Сам-то тюкает да тюкает, вроде и не спешит, а от меня, молодого, не отстает.

Подошел я к третьей лунке, разметил, махнул пешней пару раз. И вдруг, что такое, ничего понять не могу, но чую, что меня за бороду тащат. А бородища у меня в ту пору богатая была. И вот кто-то вцепился в нее и тянет что есть мочи, со щеками вырвать норовит. Но кто? Кругом ни души – гладкий лед и берега в тумане.

А дедок на своей луночке – тюк да тюк.

Тут-то я и вспомнил про лысых водяных. Зря, видно, подсмеивался. Объявились голубчики. Глянул я быстренько на бороду – может, нога болтается или хвост – ничего не видно. Кручу глазами туда-сюда, и никакого толку. Прячется мелкота плешивая. Джунгли себе нашла. Я, признаться, рассчитывал, что они покрупнее. А тут мальчики с пальчики – зато злости на троих. С мясом, подлец, дерет. Не иначе как от зависти. Сами голенькие, так и других без волос готовы оставить. Прав был дед. Тряхнул я тогда бородой в надежде, что отцепится. Куда там! Еще злее разъярился. Слезы вышиб. Ах ты, думаю, гаденыш, раздавлю! Бросил пешню и хвать обеими руками за бороду.

А там ледяная корка.

Намокла моя бородища, пока воду пил, вот и схватилась на ветру, смерзлась. Лед и тянул. Он, сами знаете, даже трубы разрывает.

Но это я потом сообразил, а сначала-то меня смех разобрал. Комкаю бородищу и хохочу. Напало вдруг.

Дедок – ко мне. Что, мол, стряслось?

Да вот, говорю, думал, что водяной в бороду вцепился. Дедок мой аж подпрыгнул, а потом схватил пешню и шарит глазами по льду. Я его успокаиваю, объясняю, в чем дело, а он и слушать не хочет. Кричит на меня, раззява, мол, упустил лазутчика. Бегает от лунки к лунке, в воду заглядывает и кроет в семь этажей всех водяных и меня вместе с ними. Потом, когда понял, что уже никого не поймает, плюнул в каждую лунку по три раза и вещи начал собирать.

Я его уговаривать – это же, представляете, всю долбежную работу сначала начинать. Бесполезно. Даже не отвечает. Сопит и к берегу топает. Шкандыбаю за ним и ничего понять не могу – к берегу-то зачем? Оказалось, он таким маневром со следа сбивал. Водяные якобы через лед видят и гонятся, а на суше им уже слабо.

Часа два петляли, пока дед не определил, что опасность миновала. Семь потов спустили. А потом все сначала. От луночки к луночке. Тюк да тюк.

Как вспомню, так бриться иду.

Омулевая бочка

Про омуля спрашиваете. Не ловил ли? Ловил, как же, я – да за омулем не схожу. Но отношения с ним у меня довольно-таки путаные. Впрочем, на то и омуль, а не пескарь какой-нибудь.

Я, как только в Сибирь приехал, сразу начал справки наводить. Дружок у меня в Иркутске жил. А Иркутск, сами понимаете, славное море, священный Байкал – и омулевая бочка посерединке плавает. Прихожу, значит, в гости, а у него парень сидит по фамилии Тверской. Потому и запомнил, что получается тверской иркутянин. Я еще подумал, что в Твери мне почему-то не встретился Иркутский. Впрочем, корневая система давно нарушена, поздно искать закономерности, бесполезное занятие, и не об этом речь. Заикнулся я об омуле, а Тверской этот и говорит, что для рыбалки пока не сезон, но попробовать на вкус можно, пока я бегаю в магазин за московским кефиром, он все приготовит. В магазин так в магазин, ноги не отсохнут. Прибегаю, а у них уже все на столе: разделанный омуль от жира лоснится и лучок на нем кольцами. Попробовал кусочек – объедение. Честное слово, ничего подобного раньше не встречал. Сижу нахваливаю. А хозяева: один подкладывает, другой подливает, и в четыре уха мои восторги слушают. Довольны, что угодили. Млеют и чуть ли не лопаются от патриотической гордости. И правильно делают, если есть чем гордиться. По-моему, стесняться собственной родины намного зазорнее. Ну и я на похвалы не скуплюсь.

И вдруг они как закатятся. У Тверского даже слезы от хохота выступили.

Селедкой, шутники, накормили.

Петух яичко снес, а ворона раскудахталась.

Не обижаться же? Сам тоже хорош – ничего подобного раньше не встречал. Вот и все наше гурманство. Но селедка, между прочим, одна из вкуснейших рыб, если, конечно, в хорошие руки попадет. Той же горбуше очков сто вперед запросто даст. Но для некоторых простофиль из городского полусвета красное мясо да высокая цена – первейшая гарантия вкуса. Потому что глазами есть привыкли.

Вот такое знакомство получилось.

Кстати, о гурманстве, слышали, наверно, что настоящий омуль должен быть с душком, блюдо для особо изысканных ценителей. Может быть, и так, но мне кажется, что это ангарчане придумали, они любую рыбу с тухлинкой предпочитают. Только у байкальского омуля и слава немного с душком. Если по науке разбираться, он и омуль-то не настоящий, а так, самозванец незаконнорожденный. Ряпушкин брат. Потому и рекламу раздули, чтобы грешок скрыть. Испытанный прием.

А настоящий омуль не в Байкале, а на Севере обитает. Вес нагуливает в море. В речки заходит только на нерест. Такого распорешь, так все потроха жиром залиты. И здесь уже хоть кем называй, хоть бычком, хоть воблой – породу не скроешь, она сама за себя скажет.

Но эти тонкости я потом постигал, опытным путем.

У начальника моего знакомые в Туруханске жили. И уговорил он меня слетать на осенний ход омуля. Я же объяснял, что не люблю рыбачить сетями, но когда выбора нет, а любопытства много, соглашаешься на любые условия, тем более что в пристяжку берут, а пристяжная – кореннику не указ.

Встретили нас хорошо. Привезли в балок, дали лодку, дали сеть и сказали: ждите, если сегодня омуль не пойдет, то завтра – обязательно. А он и завтра не пошел, и послезавтра не объявился. Мы исправно каждую ночь плаваем, у них так и называется «омуля плавать». Плаваем, значит, а омуля все нету, омуль все не идет. На уху, конечно, достаем, с голоду не умираем: то налимчик попадет, то щучка, то сижок – но не за этим же тысячу верст летели! У начальника нервишки начали шалить. Время уходит, на работе квартальный отчет квасится, план под угрозой, а рыбы нет. И главное, неизвестно, дождемся ли, а он половине города наобещал. Да еще и погода на мозги капает. Северный сентябрь на пегой кобыле ездит: то дождь, то снег. Но самое поганое в такой рыбалке – это конспирация. Последним шакалом себя чувствуешь. Вся работа по ночам. От каждого огонька на реке, от каждого всплеска сердце останавливается. Со слабыми нервами лучше не соваться, лучше дома сидеть. Дома это не так заметно.

Вот и напарник мой, в городе орлом держался: мужчина в полном соку, волевой, напористый, походка упругая, взгляд прямой и в голосе металл, а на реке и взгляд забегал, и голос заплаксивел. Через каждое слово на крик срывается, страх от себя отгоняет. Я уж его успокаиваю: ну поймают, говорю, так рыбы-то все равно нет, значит, и штрафовать не за что. А он на меня, как на придурка, смотрит. Но не объяснять же ему, что я все понимаю. Не с луны свалился. Знаю, отчего дети родятся. Штраф – плохо, но хуже, когда на работу сообщат, все-таки начальник. Хоть и власти большой не имеет, а все равно на виду. Блюсти себя приходится. И рыбнадзор таких клиентов обожает, самая удобная добыча. До крупных чинов не дотянешься – руки коротки, так хоть на средненьких отыграться. И в план добавка, и для души разрядка.

А моему напарнику еще и повышение корячилось, очередная ступенька освобождалась. Лишние скандалы, разумеется, не ко времени. Попробуй не занервничай. Хотя – мог бы и не рисковать. Рыбалка – дело добровольное. Никто силком не тащил. Сам уговаривал. И все ненасытность наша, все бы нам побольше и разом. Короче, и рыбку съесть, и в кресло сесть. Наверняка и угостить кого-то собирался, чтобы в креслице подсадили. Размечтался, а вышло, что и рыбки нет, и кресло могут отодвинуть.

Если бы, конечно, омуль попер, так все бы страхи позабылись. Если бы да кабы…

Отдежурили неделю, напсиховались вдосталь и решили: плаваем последнюю ночь и, уж коль не судьба, значит, не судьба, значит, собираем манатки.

С вечера снежок прогулялся, и ночь темнущая была, как в Уругвае. Напарник совсем расклеился, кашляет и температуру найти пытается. Неохота человеку из теплого балка на слишком свежий воздух вылезать. А у меня, наоборот, предчувствия на все голоса поют, заверяют, что именно в такую пакостную ночь подоспеет наш долгожданный и драгоценный. Предчувствия поют, а я молчу, боюсь удачу спугнуть, только напарника успокаиваю, давай, мол, уж последний разок. Для очистки совести, поплаваем часик и спать.

Вышли на реку. Разметали сеть. Плаваем.

И вдруг свет промелькнул. Если свет, значит, катер идет. Вот тебе и последний разок. Обманули предчувствия. Начинаем сеть выбирать. И снова что ни порог, то запинка – носатики в сети. Не сказать, что битком, но вполне достаточно для хороших неприятностей. Носатики – это молоденькие осетрята. Шпана, лезет куда не просят, и времечко выбрали самое подходящее, как раз для поддержания разговора при встрече с рыбнадзором. За каждый нос по сотне, невзирая на возраст. А свет на реке все явственнее – приближается катерочек. Напарник сеть выбирает и, слышу, шепчет: сто, двести, триста, четыреста – штраф уже подсчитывает, и голосок с каждой цифрой все утоньшается и утоньшается. А сеть словно русалки на глубине приплетают, тянется, тянется, кончиться не может. Свет уже в луч превратился, разгуливает по воде, еще немного – и до нас доберется. Вижу, напарник за нож схватился, сеть резать хочет. Я его за руку – неудобно же перед хозяином, он к нам по-человечески, а мы… чужое добро – не свое, пропадай, но береги. Вовремя остановил. Катерок взял правее и пошел к берегу. К нашему берегу. Рядом с балком причалил. А нам пришлось подальше отплывать, прятать сеть в тальнике и тащиться пешком против ветра со снегом, в темноте и по камням.

А катерок-то оказался почтовым. Мужики покемарить пристали, да пуганая ворона, сами знаете, кого не боится.

Вот вам и омулевая бочка. Неделю порыбачили и с пустыми рюкзаками домой, за тысячу километров. Да еще в порту три дня непогоду пережидали.

Но северного омулька я все-таки наловил. Правда, в следующую путину.

И знаете чем?

Сапогом.

Ей-богу, не вру. Самый надежный и безопасный метод. Парень один с работы собрался на Север, а сапог не имел. Я ему свои дал. Они у меня легонькие были и места мало занимали. Он вернулся и отвалил мне полмешка. Если в сапог пересыпать, то как раз до края голенища. А рыбка – объедение, распорешь – все потроха жиром залиты.

И никаких тебе волнений.

Сугудай без уксуса и без рыбы

По северной рыбе я не скучаю даже на материке. Во-первых, друзья иногда угощают, а во-вторых, как говорил Черчилль или Дзержинский, точно не помню – для меня важнее процесс. Зимняя рыбалка тоже интересная, но летняя все-таки веселее. Ледоход еле переждал, руки чешутся. У напарника по работе балок на берегу стоял, но какой-то пакостник спалил. Начал новый изобретать, раму для саней заказал, пенопласта для утепления полную стайку натащил, но стройка – дело хлопотное, да и перевоз непрост, если нет вертолета, надо зиму ждать. А мне-то не терпится. Взял палатку, спальник, добротную подстилку под него прихватил – не на горбу же тащить, лодка довезет. Добрался до места. Закидушки поставил и пошел прогуляться со спиннингом. Кидаю, кидаю, блесны меняю через каждые пять бросков, но толку никакого. Поумнела рыбка за зиму, не желает на блестящую железку бросаться. Решил дровишек для костра натаскать. Брожу по берегу. Знакомые мужики на лодке подчалили. Одному из них я мотор помогал перебирать, он в благодарность и предложил не мучиться в палатке, а присоединиться к ним. Заодно и недокомплект устраню. Я у них четвертым буду, разобьемся на пары – все сподручнее. К тому же и дождем по радио грозились, пусть и кратковременным, но при любом раскладе промокнуть проще, чем просушиться. Убедили. На спиннинг все равно не берет. Нищему собраться… сами знаете. Кстати, перед отходом, закидушки ради любопытства проверил, с одной налимчика снял, килограмма на полтора – уже ушица. Можно сказать, что в гости не с пустыми руками иду, так-то спокойнее. Хотел дровишки, которые успел собрать, в лодку погрузить, но мужики сказали, что этого добра хватает. Балок у них стоял в устье боковой речушки, вытекающей из озера, грамотно место выбрали. Растопили печку и поехали ставить сети. По весенней воде и до озера добрались и в речке поставили, а в устье – сам Бог велел. Я и закидушки свои там настроил. Мужики посмеиваются, а я без этого баловства не могу. Да и червей очень красивых накопал, хоть на ВДНХ вези, не пропадать же добру. Спиннингжишко тоже покидал. Но опять двадцать пять и все с минусом. Вернулись в балок, а он выстыть успел, от пола заполярной стужей несет. Еще подтопили. Сварили уху из моего налима. Приняли по рюмахе. Не для сугрева – в балке температура быстро поднимается, хоть до плавок разболокайся. Только не надолго. Но вы же знаете, чем уха от рыбного супа отличается? Не знаете?! Тем, что к рыбному супу подается чай, а к ухе – водка. Ну и для разговора, конечно, как же без него. Заспорили о сугудае.

Вы что, сугудай не пробовали? И не слышали о нем?! Значит, напрасно прожили долгую скучную жизнь. Сугудай – это блюдо из сырой рыбы. Не из минтая, разумеется Я делаю очень просто. Отделяю мясо от костей, режу на мелкие кусочки, лук добавляю не жадничая, но очень тонкими кольцами, ошпариваю рыбу с луком крепким уксусом, потом промываю, чтобы не слишком остро было, заливаю подсолнечным маслом, солю, перчу слегка, потому что перец не очень уважаю. Кому мало – может в своей тарелке хозяйничать. Да, чуть не забыл, лаврушечки три-четыре листика бросаю. Если делаю в кастрюле, закрываю крышкой и трясу минут пять. Можно и ложкой перемешивать, но когда трясешь, оно как-то экзотичней, ближе к шаманству. Потряс, перемешал и, если не хватает терпения, можно пробовать, но лучше все-таки дать потомиться. Рюмка тоже обязательна. Не пьянки для, а из уважения к блюду. Рассказал свою методу, посыпались уточнения. В основном по мелочам. Только один возразил, что его Татьяна делает сугудай без уксуса. Но я не согласился. Уксус и рыбе особый вкус придает, но особенно – луку. Всегда замечал, что лук вылавливают быстрее мяса. И другой вопрос, можно сказать, встал ребром, обязательно ли повару выбирать кости или пусть каждый сам себя обслуживает? Конечно, если делать сугудай ранней весной, когда комары не успели проснуться, да еще и в балке, тогда надо уродиться законченным сачком, чтобы не выбрать кости. А если готовить на боковой речке, где в безветренную погоду от комаров неба не видно? Представляете, какая каторга? Но в том-то и смак, когда в чашку вилкой тянешься. И в желудках праздник, и в душах всенародная любовь к повару. В общем, решили, если утром попадется чир, обязательно пустим его на сугудай. Можно и без уксуса попробовать.

Пока млели над чайком, на реке постоянно токовали моторы. То громче, то тише, но почти без пауз. Понятное дело, народ весну дождался. Вдруг слышим совсем рядом, «вихрь» взревел и резко затих. Гости пожаловали. А мы разве против? Нам даже рыбнадзоровцы не страшны, поймали единственного налима и того доедаем. Пришли двое. Не каратели, но морды сумрачные. Однако нас-то четверо. Так что сумерки, можно сказать, безопасные и тучи не грозовые. Тем более что хозяин балка одного из них знал. Да и не с претензией, оказалось, зашли, а с жалобой.

Сети у мужиков сняли.

День назад поставили три штуки и ни одной не нашли. Впрямую подозрений вроде никаких, но интонация была довольно-таки двусмысленная. Мы потом вспоминали, что один из гостей, как только вошел, сразу же по углам зыркать начал. Искал улики. Кан, как бы нечаянно, ногой зацепил, а тот пустой стоял и сразу повалился. Поинтересовались, не проплывал ли кто подозрительный. Нездоровый интерес и вопросец странный. Тут ведь как посмотреть, какими глазами, при желании всех можно подозревать. Ни в чем не виноваты, а сидим, как оплеванные. И как себя вести – непонятно. Не оправдываться же? Посочувствовали мужикам. Предложили в утешение по рюмке. Водки выпили. От чая отказались. Нет, мол, настроения чаи гонять, домой надо возвращаться. Надо, так надо. Если в душу нагадили и река уже вонючей кажется – это мы понимаем. На прощание мужики извинились за беспокойство, заехали, дескать, предупредить. Один даже улыбнулся. И у другого хмарь с лица сошла. Водочка, наверное, подействовала. Проводили, стоим, не знаем, что делать. Сети проверять еще рано. Караулить – хлопотно и неуютно. Не стоять же на берегу ночь напролет! Да тут еще и дождичек закапал – не обмануло радио. Решили выпить по рюмке. И будь, что будет. Завалился на топчан, а не спится. И в балке накочегарили, как на африканском Берегу слоновой кости, и сосед храпит. Но, главное, на душе паскудно. Разная чушь в голову лезет. Мужики эти с кислыми мордами перед глазами стоят. И вспомнилась интересная мелочишка – у одного из них на рукаве вроде как прилипшая чешуя поблескивала. Но откуда ей взяться, если сетей не выбирали? А утром, когда подплывали к месту, где стояла ближняя сеть, я был уверен, что ее там нет. Как в воду глядел. И другую – тоже умыкнули. Только та, что в озере ставили, уцелела. Видимо, не доплыли. Но чиры в нее не попали. Только щуки и окуни. Накрылся наш сугудай. Да и не до него уже. Такое блюдо надо готовить с праздничным настроением. Мужики матерятся, клянут непонятно кого, а я, по глупости своей, возьми да ляпни. Извините, говорю, а не кажется ли вам, что вчерашние гости зашли специально, чтобы подозрения от себя отвести.

Возмутились. Быть, мол, такого не может, свои же люди. Сам себя в неудобное положение поставил. Про чешую на рукаве даже и говорить не стал. Да хоть бы и доказал. Толку-то. Не идти же с обыском. Помните детскую загадку: «Еду, еду – следа нету, режу, режу – крови нету?»

Вот именно – вода. Не оставляет и следа. И начала из нее растут, и концы в нее прячутся.

Потому и не люблю рыбалку сетями – обязательно во что-нибудь вляпаешься.

А закидушки мои не подвели. Три налима попались и один сижок. Правда, маленький. На приличный сугудай таких штук пять надо.

Щучкины штучки

Парень один на рыбалку пригласил. Мишкой Хамайкиным звали. Я проездом в их деревне оказался и починил ему холодильник. Сели поужинать, речь о рыбалке зашла, ну и договорились. Захотелось ему за работу отблагодарить, вот и позвал на озеро, где щуки, по его словам, сами из лунки выпрыгивают. Хороший парень, но гонору на семерых: мы, мол, дурачье, вцепились зубами в свой город и ничего, кроме теплого клозета, не имеем, и никому в этом городе не нужны, и знать-то нас никто не знает. А перед ним в деревне каждая собака раскланивается, не говоря уже о девках и начальстве.

Он, разумеется, не меня имел в виду, а так, абстрактно, да и не напирал он, не заострял, просто к слову пришлось, нечаянно выскочило. Но я на ус намотал. Ладно, думаю, чуют миряне, что мы не дворяне, да увидеть не сумели, кто мы есть на самом деле. А не увидели, так и показать не грех.

На щук договорились идти в субботу. Времени оставалось в обрез, но я в первый же день заскочил к знакомому доктору, а у того лечились и директора, и артисты, и журналисты…

Короче, заявился я в деревню на двух «Волжанках». Пыль столбом. Дым коромыслом. Рявкнули у ворот в две сирены – и Мишенька в одной рубашонке на мороз выскочил. Глянул на такой вернисаж, и гонор его мигом улетучился. Да мудрено ли. Я сам перед ними робел. Начальники – один другого представительней. Таких и в бичевские фуфайчонки обряди – все равно породу не скроешь, а у моих экипировка – хоть на полюс посылай. Хорошо еще, один из них тестя прихватил – машины прогревать и караулить. Простецкий такой старикашка. С ним хоть поговорить по-людски можно было.

Миша так заробел, так растерялся, глаза разбежались, не знает, какую машину выбрать. Еле усадили.

Поехали.

Километрах в десяти от деревни остановились. Дальше надо было пешком. Миша весь в извинениях, на улыбки исходит, говорит, что совсем чуть-чуть, не больше часа ходьбы. Гости отмахиваются, успокаивают: эка, мол, беда, мужики все, как на подбор, надо – и два часа протопать можно, лишь бы щука брала.

Выдали тестю инструкцию, как машины прогревать, и в путь.

Тропы к озеру не было. Идти пришлось по насту. Мишка хоть и длинный, но сухой, как щепка, легонький, по насту вышагивает, как по асфальту. А начальники-то каждый по центнеру. Я же сам доктора просил, чтобы посолиднее подбирал. Где уж там насту выдержать, если под ними земля стонет! Шаг с дороги – и по пояс в снегу. Все трое. Я вам говорил, что их трое было? Мы могли и в одной машине уместиться, однако на двух-то форсу больше. Да еще и с грузом рассчитывали возвращаться. И вообще, лишние колеса, если подумать, никогда не лишние, если, конечно, нет нужды экономить бензин.

Ухнули, значит, в снег, хруст на всю поляну и за каждым траншея в метр шириной. Шли, шли – оглянулись, а до машин рукой подать. Скучно стало. Организовали планерку, чтобы стратегию разработать. Кое-как договорились выстроиться цепочкой. Все легче. Но, опять же, кому тропу торить? Установили очередь. Мне первому доверили. Вроде и быстрей пошли. Только через километр все перепуталось. Снова развернулись в шеренгу, но передвигались уже по-пластунски.

От начальства пар идет, а Мишка все оправдывается, все обещает, что еще немного, еще чуть-чуть. А озера все нет и нет.

И вдруг избушка показалась. Как в сказке, и дымок над трубой. Мишка и рот не успел раскрыть, а моя бригада уже в гости направилась.

И кто, вы думаете, в избушке обитал?

Родной Мишкин дед. Пасечник. Пока мы из шуб вылезали, он уже на стол накрыл. Одинокий человек всегда гостям рад. Каждому по кружке медовухи. У всех во рту пересохло, а медовушка мягонькая, пьешь – и еще хочется.

Час сидим, два сидим. Мишка уже намекает, не пора ли. Куда там! Кому охота из тепла – в дремучие сугробы? Дед-пасечник байки травит. В печке дрова наяривают, аж треск идет. Медовуха в ковше летней поляной пахнет. Ковш опустел, новый зачерпнули – благо в углу целый чан стоит. Дед от россказней притомился, гости подменили. Народец бывалый. И каждому поделиться хочется. А долог ли февральский день? Вроде и сели недавно, а под окна уже и сумерки подкрались. Какая уж там рыбалка? Решили пораньше лечь и пораньше проснуться, чтобы с новыми силами выйти на щук. Я-то против был, мне на озеро не терпелось, да кто меня спрашивал? Мои новые друзья привыкли обходиться без чужих советов. Мишка тоже попробовал обещанными щуками соблазнить. И слушать не стали.

Пошел дед очередной ковш наполнить. Снял крышку с чана. И вдруг слышим – бултых, что-то в медовуху с полатей свалилось. Мы туда. Оказалось – кот. Выловили общими усилиями. Дед, чтобы добро не пропадало, отжал его над чаном, как марлечку, через которую фильтруют, и снова на полати закинул. Бедняга даже не мяукнул, видно, наглотался уже. Не успели мы сообразить что к чему, а пасечник новый ковш по бокалам разливает. Который с тестем приехал, первый среагировал и хлоп ладошку на бокал – спасибо, мол, я еще с прежним не управился. У него и вправду оставалось. А дальше такая картинка: он смакует остаточки, мы жеманимся и с тоской на ковш поглядываем. Потом кот голос подал, напомнил о себе. Дед кулаком ему грозит, я, мол, тебе, ишь повадился, вчера три раза вылавливал, сегодня – два…

У того, что с тестем приехал, после таких слов аж бокал из рук выпал. Мы в хохот.

А дед понять не может, над чем смеемся. Или притворяется, что не понимает?

Потом снова истории пошли и снова кота из чана вылавливали. И наш брезгунчик уже не прикрывал бокал ладошкой. Наоборот, проникся к бедному животному. И не просто так, а с выводами, руку помощи протянул. Обнял деда и говорит:

– Не горюй, спасу твоего Василия. Привезу из города лучшего нарколога и живехонько на ноги поставим.

А дед ему:

– Да не Василий это, а Василиса.

И погрустнел друг животных. Усложнялась процедура от такого поворота. Больные женского пола, оказывается, плохо поддаются лечению. Но отступаться он не хотел и при свидетелях заверил, что если с Василисой ничего не получится, он раздобудет нового кота, и не какого-нибудь, а сиамского, с родословной…

И проснулись мы на другой день перед обедом.

Встали, позавтракали… и в обратный путь. По старым следам мы его махом одолели.

Вышли к машинам, а они заперты. И тесть пропал. Покричали – не отзывается. По другую сторону дороги следы волчьи увидели. Может, и собачьи всего-навсего, да в подобной ситуации самое страшное на ум приходит. Тесть все-таки – не теща, жалко же. Заглянули в машины, а в них холодрыга и бензина в баках ни капельки. Видно, до последнего старик держался. Даже воду слить не забыл, перед тем как сгинуть.

Вот такая перспектива – кругом тайга, вокруг снега и мы посередине.

Тут-то Мишка и взял командование на себя. Велел нам топать по дороге, а сам побежал к дедку за лыжами, чтобы слетать в деревню, найти машину и встретить нас. Ноги у него длинные, легкие не испорчены городским воздухом. Мы и полдороги не осилили, а он уже на «газике» подрулил.

Видите, в какие штуки попадаешь из-за щуки!

А Мишка этот дня через три ко мне в город заявился. Приволок мешок мороженой рыбы и все растолковал. Оказалось, можно было подъехать к самому озеру, но глянул он на мою мехколонну и перепугался – покажи таким дорогу, они за сезон озеро вычерпают. Ну и завел на пасеку. А там уж, как говорится, кому поп, кому попадья. Он же звал на озеро, да не захотел никто. Смотрит на меня, посмеивается, а гонору еще больше, чем прежде.

Спрашиваете, куда тесть подевался?

Простите, из виду упустил. С тестем все нормально.

В деревне грелся. Не дали пропасть. Даже бабуля какая-то провожать вышла.

Хозяин

Дружба с Михайлой после этой шуточки не кончилась, и очную ставку с обещанными щуками он мне устроил. Хорошо поговорили. Одна удилище на спиннинге чуть не сломала. В общем, все нормально. Но про то, как меня начальники на черных «Волгах» катали, он не забыл. Ему же обязательно переплюнуть надо.

Заявляется как-то по осени или в августе, точно не помню, и спрашивает, не хочу ли я на рыбалку слетать.

А когда я против был?

Я всегда – за. Только подумал, что «слетать» – это в переносном смысле. Оказалось, в самом прямом.

Дело в том, что к председателю его колхоза родственник в гости прилетел и попросил устроить рыбалку. Натура у председателя широкая, потянул кое-какие рычаги, крутанул кое-какие педали… и в вертолете, отправляющемся на Северную факторию, отыскалось четыре свободных места. Мишка при важном родственнике должен был выполнять роль Дерсу Узала или Пятницы, короче, природного человека. Еще один мужик, Володькой звали, летел в должности коптильщика, он и по профессии поваром был. Ну а меня прихватили помощником Пятницы, Четвергом, можно сказать. Да хоть бы и Понедельником, когда такая рыбалка бластится – не до гонора. Летели-то на совершенно дикую речку.

Я, грешным делом, на вертолете раньше не летал. Боялся, как бы не опозориться. Наслышан был, что новичков наизнанку выворачивает. Но ничего страшного не произошло. Зря пугали. Когда едешь на телеге по булыжной мостовой, самочувствие нисколько не лучше.

Добрались без приключений. Вертолет на минутку присел, вытряхнул нас и дальше застрекотал. А мы должны были на двух лодках сплавиться до обжитых мест.

Кстати, родственник председательский хоть и в важных птицах ходил, но рыбачил недурно. Чувствовалось, что не первый раз в такой экспедиции. И у костра не сачковал, барина из себя не корчил. На рыбалке, как в бане, все равны. Только слишком молчаливый был. Нашу болтовню слушает, улыбается, а сам ни гу-гу и от вопросов увиливает. Наверное, на космос работал или еще где похлеще. Мы видим – такое дело, и отстали, тем более что в верховьях такая рыбалка была – закачаешься и язык прикусишь. Тайменей, правда, не попадалось, врать не буду, зато ленки – отборные и хариусы – горбыли один к одному, и каждый не меньше килограмма, зубастые уже, на большую блесну прыгали. И особенно удачливо у родственничка получалось. Я сначала понять не мог, в чем секрет, а потом догадался: у меня блесенки пастой начищены, той, что солдаты пуговицы драят, а у него мутненькая, обшарпанная уже. Я возьми и привяжи тройник к грузилу. И, представляете, что ни бросок, то поклевка. Странно, конечно, но, честное слово, не вру. Раз даже сразу двух зацепил – и на грузило, и на блесну. Один в одну сторону тянет, другой – в другую… Думал, что тайменя на пуд волоку. Мишку подозвал, чтобы тот подсобил.

Потом он мне этого тайменя долго припоминал.

Короче, скучать не приходилось, и Володя еле успевал заготавливать дрова для своей дымокурни. Теперь уже не помню, на третью ночевку остановились или на четвертую, собрались палатку ставить, но Михайло разглядел на берегу зимовье. Он же весь из себя – промысловик, несколько сезонов за соболем ходил, вот и сориентировался, нюх у него. Я, грешным делом, подумал, что поднимемся к избушке, а там нас опять какой-нибудь дедок встретит и медовухой напоит. Однако сюрпризец поджидал более впечатляющий.

Заглянули в зимовье, а там… погром.

Туристы в такую глушь, слава богу, не забираются. Значит? Значит, тезка нашего Михайлы, хозяин тайги. И хорошо повеселился, все банки со сгущенкой помял и высосал, сахар смолотил, только скумбрию в томате не тронул.

Володя-коптильщик увидел остатки богатырского пира и заскучал. Такое соседство и нас, конечно, не очень веселило, но мы еще пытались какую-то марку держать. А Володя заторопился к лодке. А куда плыть, когда ночь уже нависает? И опять же – тучи, как вымя у коровы-рекордистки. Мишка над ним смеется, а у Володи даже страх прятать сил нет, парализовало мужика. Мы в зимовье порядок наводим, а он к лабазу присматривается. Там, собственно, и не лабаз был, а просто настил на высоких столбах. Хозяин зимовья или не успел доделать, или поленился. На этом настиле Володя и вознамерился ночевать. С одной стороны, и правильно, лабаз для того и строился, чтобы продукты от медведя или росомахи сберечь, а все мы в лесу можем оказаться чьими-нибудь продуктами. Так что лабаз – вполне надежное место, только прохладное для ночлега, север все-таки, к тому же и дождик начал накрапывать. И кроме всего, Мишка издевается – ходит вокруг лабаза, хмыкает, жидковат, мол, хороший медведь такие подпорки одной лапой раскачает. Володя охает, Мишка травит, а знатный родственник все помалкивает. Но когда начали укладываться, он все же тихой сапой на нары забрался, в самый дальний угол. Володя, тоже не рассуждая, следом за ним, но уже под нары. Мишке деваться некуда, он же самый бывалый таежник, место в середке уступает мне, а сам ложится c краю, возле двери. Так что если бы Топтыгин пожаловал, то первый скальп снял со своего тезки.

Мишка, разумеется, ружье с жаканом рядом с собой уложил. Начали ночевать. Вроде и умотались за день, а не спится. Защитничек наш продолжает травить. Одна история страшнее другой. Никто в его россказни не верит, а все равно немного неуютно. Родственник первый не выдержал и попросил, чтобы не мешали спать. Не совсем чтобы попросил, скорее всего, приказал. Бывает такое у людей, которые очень мало говорят. Но от его просьбы и Мишка язык прикусил, и Володя перестал охать и даже ворочаться. Лежим, осторожненько так посапываем, и странное дело, никто не храпит, а обычно такие арии выводили, а то и дуэты. Тихо так в зимовье. Только у меня сна ни в одном глазу. Ни с того ни с сего на двор приспичило. Выглянул за дверь: темнотища – жуть. И мерещится, что из-за куста кто-то наблюдает. А сквозь шум дождя дыхание с присвистом слышится. Сделал я свое дело и быстренько назад. Пытаюсь через Мишку перешагнуть, чтобы на свое законное место лечь – да не тут-то было. Михайло уже откатился подальше от входа. Получается, что мне крайним оставаться. Нет уж, думаю, дудки. Беру потихоньку ружье. Выхожу снова под дождь, да как шарахну из двух стволов сразу.

В зимовье переполох, крик, ругань.

Потом выяснилось – Володя с перепугу попытался вскочить и врезался лобешником в нары, а родственник от такого толчка загремел вниз и свалился прямо на Мишку. Почти как в басне получилось: Михайло охнуть не успел, как на него мужик насел.

Когда заикаться перестали, спрашивают: чего, мол, палил? А что им отвечать? Не признаваться же, что шутки ради. Не поймут. Да вроде медведь, говорю, подходил.

Мишка, разумеется, не верит.

А я ему – иди, говорю, проверяй, может, я и не промахнулся, может, он раненый за кустами лежит.

Он сразу отнекиваться, под дождь, мол, неохота. Конечно, шарашиться по мокрым кустам – удовольствие не из приятных, но и щемит, наверно, в некоторых узких местах…

И снова уснуть не можем.

Часа три промаялись. А потом продрыхли до обеда. Продрали глазенки – небо серое, дождишко превратился в настоящий дождь. Глянули на берег, а лодочки наши… пропали. Унесло лодочки. Вода за ночь поднялась, и они без руля и без ветрил, не дожидаясь, пока мы медвежьей болезнью переболеем…

Представляете ситуацию?

Речка дикая, и тропинки вдоль бережка для нас никто не проторил. Там или тальник непролазный, или отвесные скалы. Приплыли, соколики.

И не сидеть бы мне сейчас с вами, и не рассказывать свои байки, если бы не Мишка. Наверняка мужик в рубашке родился, а может, и в спасательном жилете. За первым же поворотом нашлась его лодка, зацепилась веревкой за корягу. Мы, когда ее увидели, онемели от радости, зато молчун наш так разговорился, так разболтался, до самого дома слова никому сказать не давал.

А то – космос, космос! Вот вам и космос.

Лошадиные силы

Кого-то язык до Киева довел, а меня до профкома. Выбрали как миленького. И спросить забыли. А что мне там делать? Зарплаты, сами знаете, не прибавилось, работы не убавилось. А если к начальству ближе стал, так это смотря на чей характер. Но если уж нагрузили, значит, надо везти.

Не знаю через кого, но проведал директор о моей рыбацкой страсти. А тут как раз к нему ученые приехали: два доктора наук и кандидат. Вызывает директор и спрашивает: есть ли у меня отгулы. Есть – хорошо, а нет, бери авансом, после, мол, отработаешь. Строгий был с подчиненными. С таким не очень-то забалуешь. Даже на бензин не хотел раскошеливаться. Но здесь уж я уперся, не ко мне же гости приехали. Совесть надо иметь, а то стоит по горло в воде, да еще пить просит. Еле пронял.

А через день нагрузил я полную лодку ученых светил, хоть лучить выходи, и поплыли в условленное место. Директор обещал навестить нас в выходные.

Приехали, разбили табор. Кандидату поручили натаскать дров и развести костер, а я с докторами двинулся по реке. Клевало слабенько, но с грехом пополам, имеется в виду наполовину с тушенкой, уху приготовили. Для первого дня и этого хватило, чтобы теоретики заснули, полные буйных надежд.

А ночью вдарил дождь. О шмотках я позаботился, выскочил из палатки, накрыл их полиэтиленом. Да откуда мне было знать, что этот кандидат сетку с консервами в воду поставил, чтобы не испортились? Мало того, он еще и канистру с бензином из лодки вытащил, полил дрова и отнес ее на берег ручья в целях противопожарной безопасности. Ученый же. Только завинтить забыл.

Вода за ночь поднялась и все унесла: и тушенку, и сгущенку, и канистру.

Все уплыло, кроме туч.

День льет, два льет, рыба не ловится, кушать нечего и директор потерялся. Доктора научным языком выговаривают кандидату за утопленную канистру и сравнивают его с американским танкером, загрязняющим нефтью Мировой океан. Я шастаю по тайге в поисках съедобных листьев и кореньев. Дождик не дает просохнуть нашей одежде. До горизонта рукой подать, только директора на этом горизонте не видно. И плюс ко всему бензина на обратную дорогу не хватает. Мотор в тридцать лошадей, а толку никакого. Сплошная нервотрепка. Доктора для разрядки пилят кандидата. Ну а мне кого костерить? Разве что этих лошадей из бесполезного мотора? Ну и понес я их в хвост и в гриву.

И вдруг доктор, которого Мансуром Аглеевичем звали, отводит меня за кустик и спрашивает: о каких это лошадях я вспоминаю. Да о вихревских, говорю, о лодочных, о каких же еще. Тогда он – чего же ты, мол, нечестивец, на диете нас держишь, луковицами от саранок потчуешь, когда тридцать коней без дела стоят. Отпрягай одного на ужин.

Жалко лошаденок, свои же, проверенные, столько раз выручали, да разве откажешь гостю? Не так воспитаны. Ладно, говорю, согласен, только отпрягать сами будете, у меня руки не поднимаются, не обессудьте уж, войдите в мое состояние.

Умному человеку долгие объяснения без надобности. Но умный человек не возьмется за черную работу. Подзывает он кандидата, а тот понять ничего не может. Какое мясо? Каких лошадей? Как отпрягать? Да в моторе же тридцать лошадиных сил, кричим ему и видим, что понимает, но стоит упомянуть о конине, у него сразу глаза округляются.

Плюнул тогда Мансур Аглеевич, пробормотал непонятное слово и пошел сам.

Отпряг.

Жарим. Парим. Варим.

Понравилось. Очень вкусно. Нежнейшая пища. Едим, едим и наесться не можем. Отпрягли второго. Третьего съели. За четвертого принялись.

И надо сказать, что доктор этот Мансур Аглеевич оказался не только умным, но и очень порядочным человеком. Другой дорвется до чужого и хватает без разбора, что под руку попалось или, того хуже, самый лакомый кусок тянет, пока хозяин не видит, а он выбирал самых слабеньких и самых дурных кобылок от которых в моторе почти никакой пользы, короче, провел внеплановую ревизию.

Когда лошаденок моих чуть не отполовинили, подходит ко мне младшее светило и говорит: а не попробовать ли нам выбраться на остатках бензина, коней-то поубавилось.

И верно. Даром что кандидат, сообразил, что пятнадцати лошадиным силам горючки меньше потребуется, чем тридцати. Да и забрались-то мы не ахти как далеко: семь километров до большой реки, а там еще двадцать пять – и дома.

Поговорили, собрали вещички – и по коням, как в песне поется.

Правда, немного не дотянули. Километров двадцать с небольшим. Пришлось мне с кандидатом выбираться на берег и впрягаться в лямку. Но, опять же, свежий воздух, красивые пейзажи – чем не удовольствие? Докторам-то похуже было: сидеть в лодке неудобно, укачивает, ноги затекают, и плыть против течения тяжело, а нам что, мы по бережку топали, нам течение не мешало, плюс – ветер в спину. И от лямки польза – есть за что держаться, все-таки поотощали малость после такой конины, чего уж там.

Ведро сигов

Если один мужик двух генералов прокормил, то и я трем ученым не дал умереть голодной смертью. Возвратил целых и невредимых.

Заявились к директору. Начали было претензии высказывать, да не ко времени. Трагедия у человека. Ревизия. Помните, еще Утесов об этом пел: «Она нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь».

Так и у него. Ясно дело – не до рыбалки… Но все обошлось. Директор сумел убедить, что активно борется с расхитителями государственного добра, бережет, как свое. Ему и притворяться не было нужды. Он и впрямь все государственное считал своим. Только ревизоры поняли это не в прямом смысле, а в переносном. Потом, конечно, разобрались, захода с третьего. Но это уже другой рассказ.

Проводил он, значит, незваных гостей и вызывает меня. Надо, говорит, отвлечься, порыбачить, в пятницу после работы выезжаем, в воскресенье возвращаемся, даже отгулы не потребуются.

А что, думаю, с чужим начальством съездил, народ покладистый, с юмором, почему бы и со своим не порыбачить? К тому же я культмассовый сектор в профкоме – прямая обязанность.

Компания собралась приличная и по качеству, и по количеству. Нашли уютное местечко, поужинали и начали игры с аттракционами.

А еще весной на городской конференции такой же, как я, профсоюзник рассказал мне правила одной веселой туристской игры.

Я возьми да и предложи.

А игра, значит, такая: народ сходится в круг, у каждого в руке по кружке, потом два человека садятся в центр и накрывают головы одеялом. Дальше все просто. Кто-то бьет кружкой через одеяло по голове, а стукнутый должен угадать – кто. Угадавший встает, а пойманный садится на его место. Вот и вся премудрость.

Для начала, само собой, в круг сажусь я. Но надо еще одного. Вызываю добровольца. Директор сразу – шаг вперед. Я пытаюсь его отговорить. Он – ни в какую. А как же иначе – самый смелый, самый решительный. Даже сердится на меня. Ну, раз такое дело, садимся и закутываем головы одеялом. Я подождал, когда он устроится поудобнее, и, пока в кругу торгуются, тюк его по маковке своей кружечкой. Директор вскакивает – и на главбуха. Тот отнекивается. Толпа хохочет. Директор удивленно разводит руками и мужественно лезет под одеяло. Я, конечно, вне подозрений, все выполнено аккуратненько. Для пущей убедительности в следующий раз луплю по своему же темечку, вскакиваю и тычу пальцем наобум. Так смешнее. Директор доволен, что я тоже не угадал. Но не это для него главное – ему в круг не терпится. Снова садимся, и я тюк его второй раз, уже посильнее. Он опять на главбуха показывает. Уверен, видно, что от такого всякую пакость можно ожидать. Я подыгрываю, словно заодно с директором, саданул по собственной тыкве и тоже – на главбуха. Оставь, шепчет директор, это мой! А самому, я чувствую, уже все равно, лишь бы засадить противника под одеяло и расплющить кружку об его голову. Играем дальше. Себя я центром донышка долблю, чтобы звон шел. Все ведь знают, что пустая голова звенит сильнее. А его уж – ребром, о репутации забочусь. От позора спасаю. Но страсти, чувствую, накаляются. И не кружка его бесит, а собственные промахи. Кипит мой шеф и пенится. Уже и хитрить начал. Закрываемся одеялом, а там свет от костра проблескивает. Подглядывает начальство. Да не туда смотрит. Удары-то с другой стороны идут. И чем он больше злится, тем сильнее гогочет толпа. Может, завяжем, спрашиваю, на чем-нибудь другом отыграемся? Куда там. Рвет и мечет. Чтобы разрядить атмосферу, я несколько раз подряд себя ударил. Бегаю по кругу – то одного за руку схвачу, то другого. Людишки за животы держатся. Создается видимость, что надо мной смеются. Вроде клюнул. Отмяк слегка. Но азартом все равно пышет. Своей головы не жалко, а чужой и тем более. Лишь бы поймать. Лишь бы отыграться. Уж и подсказывать начал, кричать, что я по своей тупости не могу угадать, видно, совсем мозги вышибли. Толпа раскалывается, а он ногами топает, требует, чтобы его ударили, он, мол, теперь не ошибется. Я ударил. Он вскочил и цап за шиворот.

Как вы думаете, кого?

Молодцы, конечно же – главбуха.

«Ты!» – кричит. Главбух божится. А он: «Я видел, что ты стучал!»

И тут снабженец наш упал на траву, отполз в сторону и зарыдал.

Тогда и я не выдержал, расхохотался и «раскрыл карты». Даже продемонстрировал, как сам себя кружкой бил. Стукнул и жду… когда директор засмеется. А он посмотрел на меня и, ни слова не говоря, отправился в свою палатку. У него отдельная была. Я перепугался. Оглядываюсь, все молчат. Я к ним руки тяну. А они отворачиваются. И вдруг из штабной палатки: ха-ха-ха! Народец замер. Смотрит. И в этой торжественной тишине выходит директор и дарит мне импортный охотничий нож в кожаных ножнах. В качестве приза!

А что вы думали, разве умный человек станет обижаться на глупую шутку.

А на другой день у меня пошел такой клев! Целое ведро сижат надергал. У всех, включая директора, сопливые ершики, а у меня – настоящая рыба. Это рядом-то с городом!

Ну а в понедельник ко мне подошла секретарша и велела написать заявление по собственному желанию.

Так-то вот. И все зависть человеческая.

Оказалось, что сижки не про наши пирожки.

Пусти щуку в пруд

Двух братьев знал. С нашего болота парни. Старший, мой годок, после института остался в городе, историю в каком-то училище преподавал. А младший сразу после школы женился, нашел красавицу в соседнем районе и уехал к ней в деревню. Короче, один брат умный, другой – рыбак. Старшего Володькой звали, начитанный, как Ленин, кроссворды лучше всех отгадывал. Был как-то раз у него в городе. Однокомнатная квартира битком книгами забита: и по стенам, и над столом, и под столом, даже в сортире полки висят. А жена вредная. Поэтому он каждое лето сбегает в деревню к младшему, Витьке. Только начитанность дома не оставишь, вот и шпигует он братишку необразованного всевозможными знаниями. Не жизни учит, не совсем чокнулся, видит же, что Витька живет намного крепче него. Просто рассказывает к месту и не к месту всякие разности: то про морских котиков, то про рыбу-вампир римору, которую туземцы приспособили, как охотничью собаку, для ловли скатов, то про Черчилля, какой умный был и сколько выпивал за день – мало ли чудес на свете. Брат слушает, пучит глаза, но ничего не запоминает – деревенские заботы как-то ближе. И старший, тоже молотит без разбора, случается одно да потому несколько раз повторит. Так и коротают каждое лето. Младший или на работе, или по хозяйству хлопочет. Старший или с книжкой валяется, или у кого-то над душой с рассуждениями.

Но была у младшего слабость. Любил ловить карасей на удочку. И жена у него, в отличие от некоторых, понятливая была, догадывалась, что мужику иногда необходимо посидеть на бережку, отвлечься.

А карася в пруду была тьма, но слишком мелкий.

Младший посетовал.

Старший посоветовал: «На то и щука в море, чтобы карась не дремал».

Высказал поговорку, потом объяснил, что, если запустить в пруд щуку, она проредит карасиное поголовье. Кормовая база не увеличится, но количество едоков сократится. Младший перед этим морковь на грядке прореживал, сам, потому что у жалостливой жены рука не поднималась молодняк ликвидировать. Он каждый год этим занимался и знал, что чем безжалостнее продергаешь, тем крупнее вырастет, поэтому и теория мимо ушей не прошла. Застряла.

Разговор этот начался без меня, а я негаданно оказался на месте третейского судьи. Один – про морковь, другой – про естественный отбор и про теорию какого-то Мальтуса. Да все это под рюмочку. Короче, никто никого до конца не понял, но решили сходить на речку и поймать щуку.

Речка текла мимо деревни, но щуки, по словам младшего, водились только в верховье. Если берегом туда тащиться потратишь чуть ли не полдня, а напрямик – полтора часа. Русло выписывает такие кривули, как пьяный мужик, который никак не вспомнит: домой идет или в гости. Полтора часа – дорога недолгая, но щуку-то надо в воде транспортировать, чтобы живой доставить, а тропа узкая, лесная, на мотоцикле не проедешь. И тут уже мой опыт пригодился. Увидел возле крыльца пластмассовую двухведерную флягу и объясняю, что надо залить ее наполовину, опустить туда щук, закрыть крышку и отправить по реке. Пока возвращаемся, не спеша и налегке, течение доставит наш контейнер. Мужикам идея понравилась. И старшему и младшему. Ученый брат даже кинулся подсчитывать на бумажке: сколько воды надо залить, чтобы фляга не затонула. А чего там алгебру разводить – опустил флягу в реку, если зачерпнул лишку, так и отлить нетрудно.

Долго собирались, а дошли быстро. Сеть поставили. Пяток жерлиц на всякий случай воткнули. Живцов, кстати, из деревни, с того самого пруда, несли. Настроили, зарядили, дальше – мертвый час.

Мы с младшим попробовали от нечего делать на удочки половить. Ни одной поклевки. Старший валялся на берегу, книжку читал. С тоски прогулялись вдоль берега и нашли место где раки зимуют. Про зимовку я пошутил, но развлечения ради вспомнили детство и десятка полтора исхитрились вытащить. На безрыбье, сами знаете, что и попка – соловей.

Когда пошли проверять жерлицы, все висели не размотанными. А в сеть залетела-таки шальная щучонка. Нам-то желательно было штучки три для расплода и десяток на ушицу, но речной бог не официант, заказов не принимает. Одна, так одна.

Опустили хищницу во флягу, завинтили крышку, оттолкнули от берега на быстринку. И тут начались чудеса. Фляга поплыла против течения.

Да-да! Вот именно! У моего приятеля теща-утопленница тоже против течения плыла.

Стою, чешу затылок. Жду. В таких случаях изобретателю первый кнут. Ситуация знакомая до боли. И что характерно: чем сильнее восторги – до, тем безжалостнее нападки – после, когда обещанного чуда не случается.

А фляга, пусть медленно, но не верно.

Первым взорвался младший: тоже, мол, рационализатор, Пифагор-сибирский.

Объясняю, что сплавляли таким способом потрошеную рыбу, и речка была намного быстрее. Оправдываться не люблю, а куда денешься – сплоховал. Придется, говорю, флягу на горбу тащить. Я просчитался, я и поволоку. Хотя виновата во всем ваша полуживая речка.

Пока мы выясняли отношения, старший отложил книгу, снял брюки, подвел флягу к берегу, бросил в нее раков и снова пустил по течению.

И что бы вы думали?

Поплыла! Как миленькая, куда и должна плыть.

Понимаете почему?

Мы тоже не сразу поняли. А если откровеннее, то вряд ли бы и догадались, если бы умный человек не объяснил, что раки тянут в одну сторону, щука – в другую, силы уравновешиваются и гасят друг друга, а речка, даже спокойная, она всегда течет.

Теперь поняли?

Нет. Я же говорю, что и мы долго не могли врубиться. Он нам и басню дедушки Крылова прочитал наизусть, и схему на песке нарисовал. Потом, когда возле деревни вытащили флягу на берег, пустили щуку в пруд, бутылочку распили, за второй сбегали… Тогда и прояснилось.

А чего тут сложного?

Не знаю только насчет карасей. Стали крупнее или нет. Все никак не соберусь в гости съездить. Но обязательно наведаюсь.

Чебаки с городского пляжа

Вот уж чему действительно все возрасты покорны – так это рыбалке. Насчет любви Пушкин просто-напросто пошутил. А прекрасная половина человечества, к сожалению, шуток не понимает. Они уверены, что с любовью не шутят. Шутят, милые, еще как шутят! С жизнью шутят, со смертью шутят, а про любовь и говорить смешно.

Так что не любви все возрасты покорны, а рыбалке. Самая устойчивая страсть. В нее впадает и пацан, который о любви еще не думал, и старик, который о любви уже забыл. Случается, что ради женщины и оставляют рыбалку, но только на время, потом все равно возвращаются к ней и не бросают уже, пока ноги носят и руки способны удочку держать.

Рыбалке – время, любви – час.

Помню, как первый раз в Хабаровске оказался. Первый-то первый, но информацию кое-какую имел. Знал, куда еду, и для банки с червяками места в ручной клади не пожалел. На досмотре чуть было за мину не приняли, так насели, что вынудили показать. Визгу было потом… сильнее, чем взрывчаткой, напугал.

Короче, заявляюсь я на речку, прямо в центре города, рядом с городским пляжем. Вижу, стоят мужички, пытают удачу. Я тоже закидушку размотал. Но на каждой речке своя технология, так что первое время приходилось больше по сторонам смотреть, чем рыбачить. А что бы вы хотели – из одной мучки, да разные ручки, а для набора опыта не постыдны хлопоты.

И замечаю вдруг мужика.

Трудно было не заметить. Стоит представительный такой, в шикарном костюме, при галстуке, и черные очки на носу. И не просто так, чтобы время убить, а со спиннингом. Да еще и таскает одну за другой. Снимет рыбину с крючка, потом достает из «дипломата» бумажную салфетку, вытрет каждый пальчик. Для улова один пакет, для использованной бумажки – другой. Под «дипломатом» газетка постелена. Ну и аккуратист, думаю. Всяких пижонов на реке встречал, а такого – в первый раз. Потом у него наживка кончилась. Я рядом стоял. У меня полная банка. Жалко, что ли? К тому же интерес разбирает. Отсыпаю червей, а он мне улов протягивает. Прилично так, в пакете. Но мне-то свежая рыба зачем, я же проездом в городе, прикидываю, как бы отказаться, не обидев, от чистого сердца все-таки… Но не успел рта раскрыть – и вижу перед собой старуху: нос крючковатый, пальцы – что когти, словно ястреб с неба. Выхватила пакет и в крик на меня. Как, мол, не стыдно обижать бедную пенсионерку! Грабитель, сутенер! Я и слова такого в ту пору не знал. Орет на весь пляж. Сама на ястреба похожа, а голос вороний. Наскакивает на меня. Я отступаю и понять ничего не могу. Оглядываюсь на мужика, а его и след простыл. Только акация возле газона шевелится. Ну, думаю, влип. Честное слово, перепугался. Город незнакомый, кто знает – какие в нем обычаи, какие нравы. Старуха меня позорит, а я гадаю, кого ждать: то ли милиция нагрянет, то ли кодла подвалит…

Представляете состояньице?

Потом, когда старуха отвязалась от меня, появился и рыбачок. Это он в акациях прятался. Извинился, конечно, и рассказал свою историю.

Вырос он в деревне, но после института остался в городе и выбился в большие начальники. На такие высоты взлетел, что на работе без галстука не мог появиться, даже если на улице жара выше тридцати шести градусов. С женой, разумеется, жил. На подобных должностях холостых не держат. И опять же, как часто бывает с женами подобных начальников, они лучше мужей знают: как тем себя вести, с кем дружбу водить и чем в свободное время заниматься. Короче, кочерга в печи – хозяйка. Вот и мучила его театрами да концертами. О рыбалке и заикаться не смей – плебейское занятие: лишь тупые дураки пялятся на поплавки. А если человек на речке вырос? И живет на берегу не какой-нибудь цивилизованной помойки, а самого Амура? Его величество Амур – мечта любого рыболова, там и за верхоглядом можно поохотиться, и с сазанищем помериться хитростью. И все это – в черте города.

А на концерте? Прилизанный конферансье старыми анекдотами потчует.

Кому-то смешно, а у кого-то сердце кровью обливается: хорошее время даром уходит.

И все-таки приноровился мужик, нашел выход из трудного служебного положения. Модернизировал спиннинг: что-то отпилил, что-то надставил, и снасть аккуратненько вписалась в «дипломат». Ну а задержаться после работы, для его ранга, вполне естественно: собрания, летучки, сессии, коллегии и т. д. и т. п. Жена, конечно, не очень верила в мужнины басни, но считала, что при его должности невеликий грех – завести любовницу, даже и несолидно как-то без нее.

Не грех, ну и ладушки.

Выйдет мужик на бережок, нацепит черные очки, соберет спиннинжишко, свою любимую снастеньку, достанет заранее купленную наживочку и… где мои семнадцать лет? С рыбой тоже надо было что-то делать. Раздавать поштучно все-таки не то. Смак пропадает. Кому не хочется уловом полюбоваться, на вес прикинуть, хвосты пересчитать? Он складывал добычу в пакет и отдавал уже оптом. Сначала первым попавшимся мальчишкам, потом старушка его заприметила и приватизировала, как теперь говорят. Только ей. А ему какая разница?!

И веселее стало жить. Не заметил, как лето промелькнуло.

А зимнюю рыбалку он не уважал. Возвращаться домой стал раньше. Жена сразу с вопросами: что же ты к работе охладел, на собраниях не засиживаешься? Ей вроде бы и радоваться надо, а она вдруг забеспокоилась. Видно, порешила, что благоверному дали от ворот поворот, разве такое не обидит, разве не оскорбительно, что сокровищем твоим побрезговала какая-то гулящая девица? Помрачнела жена, краситься перестала и впала в прострацию до самой весны. Ожила только после ледохода, когда мужик снова на собрания зачастил.

Началась рыбалка – снова все довольны, все смеются. Даже бабка не потерялась, едва потеплело – и вышла на трудовую вахту.

Надеюсь, догадались?

Та самая старуха с ястребиными когтями.

А за неделю до нашей встречи натаскал он полный пакет отборного чебака, килограмма три, если не больше. Отдал рыбу постоянной клиентке и потопал домой, а на автобусной остановке встретил жену с тещей… И уговорили они его зайти в магазин. Все мы легко уговариваемся, когда вину за собой чувствуем.

Теща откуда-то с Запада была, погостить приехала. Ее любопытство разбирает, все посмотреть хочется. Возле магазина частники базарчик устроили. К парниковым культурам и цветочкам разным у тещи интереса не появилось, а свежая рыбка – другое дело. Подошла прицениться. Ну и рыбачок наш следом. А речными дарами торгует не кто иной, как бабулька. Его же уловом. Пятерку просит. Чебаки-то один к одному. У тещи глаза разгорелись. Жена мужа толкает, уважь мамочку, не скупись.

Пришлось раскошеливаться.

Пятерки у него не было, и он протянул две трешки. И что вы думаете, как повела себя старушенция? Актриса народного театра в натуральную величину. Взяла деньги и глазом не моргнула. А, углубившись в роль, заканючила, что и сдачи у нее нет.

Ему бы вывести спекулянтку на чистую воду, да наглость человеческая порою страшнее гипноза парализует. А, с другой стороны, и жена с тещей рядом стоят, опять же конспирацией связанный. Куда ни кинь – всюду клин.

А чем все кончилось, вы уже слышали.

Вот что значит дать слабину. Про старуху-то я ему высказал свое мнение, а про жену – постеснялся. Может, и зря. Может, вы и правду говорите, что пока он рыбачил, жена времени даром не теряла. Все может быть. Но у меня закон – чего не видел, о том молчу.

Жадная рыбка корюшка

Те, кто постарше, наверняка помнят суп со снетками. Продавалась во времена Никиты Сергеевича такая маленькая рыбешка. Ну а корюшка снеткам родственницей доводится, правда, она покрупнее. Ее и на удочку можно ловить.

Парень с работы рассказывал.

Поехал он на рыбалку. Дело было еще до указа. Ну и злоупотребил по дороге. Заснул. Проехал до конечной. Вернулся в город. Там его сердобольные попутчики подняли, но разбудить до конца не смогли. И пошел он, полусонный, искать уловистое место. Шел, пока не поскользнулся. А логика в таком состоянии, сами понимаете, железная. Он и рассудил – если поскользнулся, значит, под ногами лед, если есть лед, значит, под ним вода, а если уж есть вода, то и корюшка никуда не денется. Расчехлил он ледобур и принялся за работу. Темнело уже. Пока лунку сверлил, пока снасть готовил, пока поклевку ждал – уморился и снова уснул. А проснулся и понять ничего не может. Фонари светят, музыка играет, и девушки вокруг него танцуют, одна другой краше. Ну, думает, в подводное царство угодил, как тот мужик из оперы «Садко». Стало быть, с минуты на минуту царь морской заявится, заставит петь арию. А как ее споешь, если не знаешь? Испугался бедняга, дрожит, а вспомнить ни слова не может. Как назло, и царь не задержался. Даже не один, а три. И все в форме. Объяснили, что рыба на катке не клюет, и увезли греться.

Дороговато корюшка обошлась.

Зато на базаре у нее стабильная цена. Рубль – кучка. Правда, раньше в кучке десять штук лежало, а теперь – пять.

Но мне ее и задаром не надо. Почему? Сейчас узнаете.

Зимовал я в одном поселке. Красивый такой поселочек. Скалы кругом, тайга, речка в море бежит. Быстрая речушка. Раньше в нее даже чавыча заходила, но наш комбинат живо ее отвадил.

И прошел вдруг слушок, что в устье нашей речки корюшка стоит. Даже не слушок, а тоненький шепоточек. Но я расслышал. Беру отгул и – в устье. Мне еще в Дудинке довелось познакомиться с этой рыбкой – жадная, но вкусная. И общий язык я с ней быстро нашел. Там рыбнадзор норму установил – шестьдесят хвостов на нос. Без нормы я не оставался.

А тут просидел целый день и – четыре штучки.

Спрашиваю у ребят с работы: в чем секрет? Смеются. Дудинка, мол, на Енисее стоит, другими словами, в центре России, а здесь пограничная зона, Японское море, потому и корюшка пугливая. Близость Японии и наживку определяет. Там же натуральных продуктов почти нет. Сплошная химия. Вот и бросается корюшка на цветной поролон.

Пока расспрашивал, пришлось объяснять – где ловил.

В субботу покатили всей бригадой. Вышли к реке, а там черным-черно от народа. Лед еле проглядывается. Шепоточек-то ползучим оказался.

Вот говорят, в спорте главное – массовость. В любом другом виде – согласен, только не в рыболовном. Терпеть не люблю, когда через плечо заглядывают и с подсказками лезут.

Отошел я в сторонку и метрах в пяти от кромки льда решил попытать счастья. Страшновато, конечно. Море-то еще не замерзло. Вода свинцового оттенка шевелится под самым боком, урчит, как хищник, вроде как слюной исходит. Зато один. Желающих присоседиться нет. Точнее, не было, пока я с лункой ковырялся. Но стоило расклевать место, стоило выдернуть три штуки кряду, и любопытные объявились.

А любопытство, как грипп, – болезнь привычная, да и неопасная. Если бы не осложнения. Порой самые непредвиденные.

Сначала один приплелся, за ним – второй, а четвертый уже и с пешней наступает. Не успели справа лунку продолбить, а уже и слева бурят. К воде, однако, не забираются. Все по фронту норовят. В шеренгу вытягиваются. А мне что делать? Не с ледобуром же бросаться на них. Неприлично вроде бы жадничать. Не я эту корюшку растил.

Сижу терплю.

Да тут еще авария приключилась. У бедного Макарки – или ложка не ко рту, или хлебать нечего. Не знаю, наважина или камбалешка подкралась. Хватанула, и прощай моя снасть. Лесочка-то, я говорил, ноль целых ноль десятых. Пришлось новую химичить. Да скоро сказка сказывается. Леска тоненькая, крючочки маленькие, а пальцы что грабли – на льду все-таки дело происходит.

И пока я с ней маялся, не то чтобы не заметил, но как-то не придал значения энтузиазму рыболовов-спортсменов. Я, значит, на пальчики дую, кожу крючками рву, а они знай бурят. Да так густо, что пара валенок между лунками едва помещается.

Ну и добурились.

Только я поролон приладил, оглянулся на лунку, а лунки моей нет. Трещина вместо нее. И растет. На глазах ширится. Вскочил я, а лед уже ожил, задышал. Толпа всполошилась. Прыгают. Льдину раскачивают. Да тут еще ветер, в наказание, как с цепи сорвался. Крики. Хохот. Паника, одним словом. Разве что кучка корюшки возле ног лежит и не волнуется: одни в струнку вытянулись, другие скрюченными застыли… И такие грустные думы наводят.

Короче, прыгнул я, да не рассчитал и во всех ватных доспехах бултыхнулся в ледяную купель. А когда ноги дна коснулись, музыка вдруг послышалась. Я сразу про Садко вспомнил. Ну, думаю, открою глаза и увижу танцующих девушек, блондинок с волосами до пят, и уж как закружат они меня, опутают своими шелковыми локонами, увлекут за длиннющий стол, заваленный горами жирной корюшки, и заявят, что не отпустят, пока всю не съем. Жутко стало.

Открыл глаза, а вода аккурат по нижнюю губу. И рядом со мной два таких же моржа барахтаются, пучат глаза и зубами дробь выбивают. Утонуть нам не дали. Ребята с работы затолкали меня в машину и, не сбавляя скорости, полетели к бане, по субботам в поселке мужская была.

Все обошлось. Но корюшки мне с тех пор и на дух не надо.

И в оперу тоже не хожу.

Ладушки

Озеро называлось Духово. Может быть, в каких-нибудь документах оно и под другим именем числится – не знаю, я карту Приморья смотрел – там его вообще нет. Но мало ли чего у нас нет на бумаге, а на самом деле преспокойненько существует. Иногда и не преспокойненько. Может, на секретных картах оно и отмечено, только я их не видел. Да и не в картах дело.

Зато легенд о нем насочиняли, хоть в книжку собирай. И все любовные. Мне особенно одна понравилась. Дело было как будто еще до революции. Влюбился прапорщик в молодую генеральшу. Те прапорщики, в отличие от теперешних, совсем юными были. На двоих им сорока лет не набиралось. Ну а генерал, сами понимаете, старенький. Прапорщик ходил у него в адъютантах. А у прапорщика завистник был, на место его зарился, и подослал он генералу анонимку насчет моральной устойчивости жены и адъютанта. Старый пень вместо того, чтобы вызвать соперника на дуэль, состряпал на него дельце, будто прапорщик – маньчжурский шпион. Посадили болезного под замок. Но прапорщик – парнишка стойкий оказался – вину не признает, под протоколами не подписывается. Генерал сам допрашивал и сам бил, связанного-то – не страшно, пинал, как футбольный мяч, и все в пах норовил заехать. Но и генеральша не сидела сложа руки. Добыла на барахолке снотворного, подсыпала мужу, угостила охранников и вызволила возлюбленного. Отчаянная была, даром что генеральша. Хватились их на другой день. Подняли конвойную роту, взяли овчарок и – в погоню. А командовал ротой тот самый анонимщик, добровольцем вызвался. Беглецы о погоне не знали и остановились отдохнуть у старика-отшельника. Шалаш у него как раз на берегу озера стоял. Поспали они чуток, обсушились, старичок их чайком напоил, тушенки в дорогу дал. Прощаться уж начали, и тут… собачий лай. Генеральша к отшельнику: спрячь, мол. А куда от собак спрячешься? Везде учуют. Разве что под воду. И дал им отшельник травки пожевать, волшебной травки, после нее генеральша в русалку превратилась, а прапорщик в водяного. Для возвращения в нормальный вид надо было пожевать корешки от этой травки. Старичок показал им, где эти корешки хранятся. Но и анонимщик попался не из простачков. Видит возле костра три чайных прибора, хвать хозяина за шиворот – куда шпионов спрятал? Дед не выдает. Тогда отрядил он трех дюжих молодцов и велел допытаться. Солдатики трясли, трясли да и перестарались. Но, умирая, отшельник проклял их… И не вышел отряд из тайги. А прапорщик с молодой генеральшей остались жить в озере, потому что конвоиры от злости подожгли шалаш и спалили все волшебные коренья.

В то же лето проходила мимо озера военная часть. Сделали привал на берегу, а потом семерых не досчитались. На следующий год еще пятеро военных утонуло. Потом еще несколько человек пропало. И все в военной форме были, мирное население духи не трогали.

Вот такую историю рассказывают про Духово озеро. Но сдается мне, что придумали ее браконьеры, чтобы милиция и пограничники рыбачить не мешали. А рыбка там водилась, и всякая разная: от форели и тайменя до тихоокеанской селедки, потому что в озеро и речка горная впадала, и с морем оно протокой соединялось.

И надумали мы с дружком моим Вовкой Сивохиным съездить туда на майские праздники.

Капризней приморской погоды придумать трудно. Выходили из дома, куртки в руках несли. Жара стояла. Багульник по сопкам уже во всю цвел. А проехали семьдесят километров, ну сколько мы на них потратили – час, самое большое – полтора, взбираемся на перевал, выхожу из машины – сдувает, на ногах еле держусь. Ветрище – метров тридцать в секунду. Смотрю на ветку цветущего багульника, а она обледенела. Обламывай этакий цветочек и соси, как леденец. А за перевалом: небо черное, тучи за деревья цепляются, и дождь сыплет – начались приключения.

Подъезжаем к озеру, а нам мужик навстречу, летит с вытаращенными глазами и орет: «Вы с ума сошли, отдыхать в такую погоду, разворачивайтесь и дуйте быстрее назад, по радио передавали – тайфун приближается».

А с тайфуном шутки опасные. Зарядят дожди, ручьи взбухнут, мосты посрывают – и будешь куковать. Я, грешным делом, скис, настроился на обратную дорогу. Но Вовка перед отъездом с женой поругался и слышать не хотел о возвращении. Кору, говорит, буду с деревьев грызть, а домой не поеду, пока праздник не кончится.

И правильно сделал. Паникер этот сторожем с турбазы оказался. У них как раз пересменок был. Он домой собрался, а ехать не на чем, вот и начал пугать, чтобы мы развернулись и его с собой прихватили. На Духовом озере еще и не такие шутки откалывают.

А дождь под утро кончился.

Для начала мы отправились на речку за форелью. Там, кстати, и голец иногда попадался, и еще одна хитрая рыбка по имени пеструшка, а если правильнее – пестрядка. Почему хитрая, сейчас объясню. Имя у нее женское, а пола она мужского. Рыбка симпатичная, с нежнейшим мясом и, может быть, поэтому является мужем лососихи симы. Пусть и не главным мужем, а вроде как помощником главного, но все равно странная парочка. Представьте себе лилипута, живущего с баскетболисткой или толкательницей ядра. Нет, я серьезно, сима – рыбина статная, и весу в ней килограммов пять, а муженек величиной с ладошку.

Но штрафуют за этого карликового самца наравне с его драгоценной подругой.

Однако нам повезло: пеструшки нам не попались, и от штрафа мы увильнули. Кстати, и форель – тоже не клевала.

Речка после ночного дождя размазалась по берегам, вода в ней пожелтела, и вся приличная рыба разбрелась по новым пастбищам. Клевали только гольяны. Но кто, кроме городских туристов, станет ловить гольянов?

Пришлось возвращаться на озеро.

Идем к сторожу просить лодку, а он к нам навстречу, с предложением. Сеть, бедняга, потерял. Поставил еще в прошлое дежурство, рыбки старухе привезти хотел, а приплыл снимать и не нашел. Мы спрашиваем: не прапорщик ли утащил. Но он не понял и даже вроде как испугался – какой, мол, прапорщик. Водяной, говорим, какой еще? Рассердился. Он вообще в эти байки не верит. Хотя сам – вылитый леший: пегая шевелюра почти от бровей начинается, глазки маленькие, бороденка клочками растет и мало того, что сутулый, так еще и скособоченный немного. И предлагает нам такие условия: найдем сеть – все, что в ней будет, забираем себе, и кроме того, он показывает нам протоку, по которой селедка ночью гуляет, и дает всю амуницию для лова. Он бы и сам сплавал, да здоровье у него после передачи и приема смены пошатнулось немного.

Это и без объяснений чувствовалось.

Выбирать было не из чего. Старик с берега показал, где должна стоять сеть, и мы погребли. Озеро немаленькое, но за полчаса до указанной зоны добрались. Начали прочесывать. Я на веслах, Вовка «кошку» кидает. Помните загадку: режу, режу – крови нету, еду, еду – следу нету? Так и мы, крутились, крутились, вроде и ориентиры замечали, да все равно запутались. Где, может быть, на семь рядов проверили, а где и пропустили. Даже поругались немного: Вовка на меня – не там, мол, гребу, а я на него – не так кидаешь. Но это уже после трех часов бесполезных поисков, тут и железные нервы не выдержат. И прапорщика-водяного вспомнили недобрым словом, и русалку-генеральшу, пусть повежливее, но помянули, а больше всех досталось хозяину сети. Не втяни он нас в эту авантюру, мы бы за это время и с берега надергали на уху. Повернули к турбазе. «Кошку» уже не бросаем, опустили на всякий случай в воду метра на полтора и плывем потихоньку. Вдруг дерг… и веревка поползла. Зацепилась пропажа. Начали выбирать. Идем вдоль троса, как по лекалу, выписываем нечто вроде восьмерки. Представляете, в каком состоянии был рыбак, когда сеть ставил? И все-таки десяток здоровенных красноперок умудрились запутаться в ней.

То-то радости у старика было. Выставил он по такому случаю флягу березового сока, добродившего не меньше чем до десяти градусов. Поужинали. И отправились ловить селедку. Сторож нас шахтерским костюмом непротекаемым снабдил и легкой жилковой сетешкой. Самую любимую не пожалел.

На протоке, которую дед по секрету показал, мы и сами раньше бывали, да не знали, что в ней рыба ловится. Маленькая, как болотце, Вовка натянул шахтерские бахилы и запросто ее перебрел.

Поставили сетку и ждем. Система для нас незнакомая. Дед успокаивает: не волнуйтесь, мол, стемнеет, луна взойдет, и появится желанная, сразу услышим, как она в ладушки начнет играть, потому что идет поверху, и только в сеть торкнется, с перепугу хвостом по воде хлоп, хлоп, хлоп. После этого останется только гулять вдоль сети и собирать улов.

Сидим, ждем. Вроде и луна показалась, а ладушек никаких не слышно. Мы, конечно, помалкиваем, из вежливости, а дед ерзает, все обещает, сейчас, мол, пойдет, а сам кряхтит, за голову держится, дает понять, что организм очередную дозу березового сока требует. Намек доходчивый. Мы и одни управимся. Иди, говорим, отдыхай. Он поломался для вида, а потом согласился. Договорились, что вернемся утром и разделим улов пополам.

Он уже и собрался было, да вспомнил, что через две протоки от нас ребята из рыбнадзора рыбачат. Предупредил на всякий случай.

Мы и припухли – ничего себе соседство!

А он: не беспокойтесь, мол, они ведь не на работе, у них тоже праздник, и рыбачат они его сетями, так же как и мы. Если подойдут – скажите, что ко мне приехали. Только рыбу не показывайте, а то обидятся, что вас на лучшую протоку привел.

Да рыбы-то еще нет, смеемся мы.

И он смеется, не все, мол, сразу, ночь длинная. Хмыкнул, пукнул и поковылял отдыхать.

Будет или нет, это еще под вопросом, и решили мы на всякий случай закидушки поставить. До моря от протоки пять минут ходьбы, я вроде говорил, что коса узенькая.

Пошли. Поставили. Минут двадцать провозились, не больше. Возвращаемся и слышим – действительно в ладушки заиграли. Точно так же и коровьи лепешки на асфальт падают: хлоп, хлоп, хлоп…

Вовка быстренько натягивает бахилы и – в воду. Даже садок забыл. Одну селедину на берег кидает, вторую, третья в воду упала, пришлось за садком возвращаться.

И понеслась кривая в баню. Ладушки эти иногда в аплодисменты переходили с нашими бурными овациями.

Никому не доводилось видеть живую селедку при лунном свете?

Она аж синевой отдает! Красавица-рыба!

Вместе с селедками попадались и красноперки. Радость невелика, но и беды никакой. А вот когда в сеть запутался бычок – мы немножко струхнули. Он такую прическу из лески на своей башке накрутит – пока выпутаешь, всю рыбу распугаешь. Ладно – один, пусть себе барахтается, а если целая стая? До утра бы проковырялись.

Но нам повезло. Отделались легким испугом. Зато после этого обормота забрели в нашу сеть кунджи. Три штуки или четыре, я точно не помню. Но дело не в этом. Жадность нас обуяла. Что ни говори, а кунджа – это уже деликатес, такой рыбкой и похвастаться можно перед бывалыми добытчиками.

И решили мы этих кундж утаить от деда. Он себе еще наловит, а нам когда такой случай подвернется? Слаб человек.

Закопали мы их в песок, чтобы потом положить сверху и убрать, перед тем как разбудить деда.

После кунджечек и селедочный ход начал спадать. Тогда и про закидушки вспомнили. Пусть и много селедки добыли, но раз уж снасти поставили, так и проверять надо.

И, представляете, на каждой закидушке по одному, а где и по два окуня. Перла масть, как говорят картежники. Окунь пусть и некрупный, но кучка приличная получилась. И самим на уху хватит, и деда угостить сможем, чтобы зажиленные кунджи поперек горла не встали.

Наживили новых червей, настроили закидушки и назад, к сетке. Не рыбалка, а конвейер. Вовка по дороге духарика вспомнил, который нас тайфуном пугал. Вот бы действительно поверили! А здесь уж куда ни кинь, а все благодаря Вовке, если бы с женой не поругался, могли бы и слабину дать.

Подходим, значит, к протоке, но ладушек уже не слышно. Значит, закончился ход. Уже и рассветать потихоньку начало. Глянули на воду – что за чертовщина… колья, к которым сетка была привязана, исчезли. И сетка вместе с ними. Барахло наше на берегу, а снасти – нет. Куда она могла деться? Никого рядом не было. Правда, Вовка видел, когда мы окуней вытаскивали, фары на том берегу озера светились. Но это же на том берегу. Чтобы все провернуть, лодка нужна и, главное, надо знать, где стоит сеть. Такие чудеса, аж дыбом волоса. Как деду на глаза показываться? Кто украл, на том один грех, а кто потерял, на том сто.

Вовка в протоку полез. Хотя какой смысл искать? Не акула же утащила? С какой стати акуле в озере гулять? Поневоле прапорщика с генеральшей вспомнишь. А Вовка все равно бродит. Лазал, пока в яму не ухнул, едва бахилы не потерял. Выскочил на берег, зубами стучит и чуть не плачет.

Ну что оставалось делать?

Пошли с повинной. Невеселенькие вести, петушок пропал с насести.

А денек славный такой разыгрывался. Солнышко начало припекать. Подходим. Старик уже поджидает нас, сидит на крылечке, щурится, бороденку свою ногтями скребет – ну вылитый леший.

Мы с рыбы начали: вот, мол, мешок селедки, вот окуньки на ушицу. На окуньков, смотрим, глаза загорелись. Мы все готовы отдать и от селедки отказываемся, краснеем, как девицы, – зачем нам полмешка, нам и пяти штук хватит…

Но сколько ни скромничай, сколько ни оттягивай, а признаваться когда-то надо.

Мычим, телимся. Полслова – я, полслова – Вовка…

Зато у хозяина красноречие быстро прорезалось. Такие небоскребы выводил, любой пастух позавидует. Не только мам вспомнил, но и прабабушек.

Стоим.

Потеем.

Терпим.

Наконец уморился он, плюнул на землю и ушел березовый сок пить.

Остались одни и не знаем, что делать. Вроде бы и поспать чуток не мешало, все-таки вторые сутки на ногах. Да какой там сон. Впору садиться в машину и драпать подальше от этих духов. Да неудобно. Пошли на ручей, выпотрошили рыбу, засолили, завтрак готовим, а у самих из головы не выходит – кто же сеть уволок? Потом старик в окно постучался. Вызвал на улицу. Выходим и видим, что с ним еще два мужика, те самые рыбнадзоровцы, один неприметненький с виду, а второй, как гора, облапит такой, и пикнуть не сможешь.

Дедок нас спрашивает:

– Значит, говорите, видели фары?

– Видели, – говорим.

Оказалось, что и те двое тоже видели, они даже лодку высмотрели, которая к нашей протоке шла…

Вот и прояснилась история. Без всяких духов обошлось. И вроде как полегчало. Дед стал понемногу отмякать, между матерными словами и нормальные начали проскакивать. Потом попросил вытащить бревно из озера. Он его давно к причалу подогнал, а теперь, раз уж собрались вместе четыре здоровенных мужика, захотел к избушке прикатить. Мы с Вовкой, конечно, рады хоть чем услужить. Рыбнадзоровцы тоже не стали кочевряжиться.

Привел он нас на берег, потом вспомнил, что веревку забыл, и вернулся. Приходим, глянули на бревнышко, а там и без веревки можно обойтись. Перекурили и за дело.

Когда старик с веревкой появился, бревно уже подсыхало на берегу. А дальше – Вовка сбегал за машиной, зацепил его тросом и доставил куда требовалось. Хозяин радуется, словно и про потерю забыл, зовет всех дружненько отобедать. Но рыбнадзоровцы заторопились, дела их какие-то ждали.

Только они скрылись, старик распахивает перед нами чулан и показывает сеть, ту самую, пропавшую.

Мы в один голос: – Где нашел?

А он:

– Да тут, недалеко, под кустом у выезда на дорогу. Сходил, пока бревно ворочали.

И захохотал своим лешачьим хохотом.

А потом и рассказал. Он, не ломая головы, догадался, чьих рук дело. Но молчал, думал, пошутят и отдадут. А чтобы удостовериться – забросил крючок, сказал про фары, которые мы видели. А те сразу и лодку приплели, будто она к нашей протоке плыла. На этом и попались. Откуда бы им знать, на какой протоке мы рыбачили, им же никто не говорил.

Тогда он и придумал волынку с бревном, чтобы сеть забрать. А где у них тайник, он давно знал.

Мы спрашиваем, почему же он за руку их не схватил, не пристыдил?

А он ухмыляется – зачем, мол, пусть думают, что водяные унесли, молодежь теперь шибко суеверная пошла.

Но не этим кончилась наша история. Сетка нашлась, и только тогда мы вспомнили про кунджечек, которых в песок зарывали. Прибежали – да поздно. Протухла деликатесная рыбка. Дураки и найдут, так разделить не сумеют – правильно в народе говорят.

Пиленгасы

Помните, Утесов пел про Костю, который приводил в Одессу полные шаланды кефали?

Не Утесов, говорите? Бернес?

А какая разница, все равно одессит. Вы как хотите, а я им не верю. Видел я этих одесситов. У них же как: пиво парили в горшке, разводили в кружке, а начали разливать – и каждому по бочке досталось. Я почему так говорю – потому что пробовал ловить эту самую кефаль. В Одессе я, правда, не бывал, но не только звону, что в Звенигороде. В Приморье между прочими диковинами плавает и своя кефаль. Пиленгас называется.

Увидел я его на Духовом озере. На том самом, на котором русалка с водяным рыбнадзоровцам селедки не дает. Но это было уже в начале июля. Выбрались всей бригадой на выходные. Кто позагорать и покупаться, а у меня, сами знаете, одно развлечение…

В мае на озере тихо было, а летом, как на курорте, – шум, гам, звон и туристические песни. Хорошо еще народец подобрался заводной и угомонился только среди ночи, так что до обеда почти все спали. Я в этот пересменок и вклинился.

Сторож, мой знакомый, был в отгулах, а напарник его сказал, что лодка самому нужна. Пришлось ловить с берега. Клевала только красноперка. Не сказать, что совсем мелкая, но и похвастаться особо нечем.

Но красноперка – рыбина хитрая, она скучать не дает. Пришел вроде еще до зорьки, а не успел оглянуться – уже и солнышко столбом в небо прет, день жаркий сулит. Водичка гладенькая, ни морщинки, ни оспинки… И вдруг возле самого моего поплавка – чмок… и вылетает этакий упругий красавец, перевернулся в воздухе и назад – бултых. А за ним – второй. И высоко так взлетают, не меньше, чем на метр. Разведчики выглянули, а потом началось – то слева, то справа, а то и одновременно. Кручу головой и рассмотреть не успеваю – что за акробаты. Хариус так высоко не выпрыгнет, да и откуда быть хариусу в озере, которое с морем соединяется, может, думаю, лосось какой-нибудь… Меняю быстренько наживку: и червя предлагаю, и живца, и креветку – не интересуются. Прыгать прыгают, а кушать не хотят. Похоже, с жиру бесятся.

Допрыгались.

Раздразнили.

Завели.

Все утро на эксперименты угробил.

К обеду туристы проснулись. Вытеснили меня с берега. Прихожу к ребятам с работы, спрашиваю, что за прыгуны в озере завелись, и почему такие разборчивые?

Тогда они мне и объяснили, что из себя представляет рыба пиленгас. Кокетливая рыбка. Завлекать завлекает, а от приманки нос воротит. Мало того, что она ни у кого и ни на что не клюнула ни разу, так она и в невод не идет. Прыгает внаглую через верх и хвостиком на прощание делает. Но мужики с сетями – народ ушлый. Нашли, конечно, способ: стали привязывать сено к верхнему тросу, и те пиленгасы, что потрусливее, отпрыгали свое на сковородках.

Ловко придумано, но не мною.

А мне что делать? Не могу же я успокоиться. Они издеваются, а я терпеть должен? Не тот характер.

Вечером я собирался на речку за форелью – не пошел. Слоняюсь вдоль озера, слюни пускаю. Девица одна с красивым фотоаппаратом тоже пиленгасом заинтересовалась. Полет запечатлеть хочет. То на колено припадет, то на песок выстелится, а момент ухватить не успевает. Они же по заказу не прыгают. Смешно на девицу было глядеть. Да и я, наверно, со стороны не лучше смотрелся. Да что поделаешь – страсть.

Отошел я от турбазы подальше, туда, где берег покаменистей и народу нет. Думаю, может, непуганые попадутся. Закидушки поставил – никакого толку. Прыгают почти возле ног, удилищем дотянуться можно, а не клюют.

Иду дальше. Смотрю, под ногами скелет рыбий валяется. Потом еще один нашел. Допрыгались, красавчики, вылетели на камни.

И тогда меня осенило.

Не догадываетесь?

Тогда слушайте. Нашел я два кола. Воткнул их в дно возле самого берега. Протянул между ними жилку. А уже к ней на длинных поводках из тонюсенькой, как паутина, лесочки, подвесил десяток мушек из шерсти, своей и медвежьей, из цветных ниточек…

Но мушки делал без крючков, вдруг эти пиленгасы запаха железа не переносят? Просто подвязал их в метре над водой, для соблазна. Пиленгасы начнут за ними прыгать… а падать, голубчики, будут уже не в воду, а на бережок, на камушки. И мне останется только собирать.

Пока устанавливал свою хитроумную ловушку, рыбу, конечно, пораспугал, отошла от берега. Да и время уже позднее было, закруглялись игрища. Так что за остатки вечера я ничего не добыл. Но утром они никуда не денутся, в этом я не сомневался.

Перед сном еще одну детальку к изобретению придумал. Чтобы мушки веселее играли, надо привязать к поперечной жилке поводок, типа вожжи, и время от времени подергивать. Голь на выдумку хитра.

Так размечтался, что уснуть не мог, а утром чуть не проспал.

Спешу вдоль берега к своей конструкции, а пиленгасы уже вовсю наяривают, демонстрируют прыгучесть.

Прыгайте, думаю, веселитесь, скоро и я повеселюсь.

Прибегаю – снастенька на месте, рыба над водой кувыркается, а на берегу ни одной. Видать, ускакали, надо караулить.

Привязал я поводок, подергиваю, лежа за камушком, и жду. Один здоровенный пиленгасище, килограмма на полтора, выскочил выше обманок и шмяк вниз, сантиметров десять до берега не дотянул. Еще бы чуток – и быть ему в моих руках. Но увы и ах!

Не получилось.

Видно, что-то недоучел. Может, мушки надо было чем-нибудь сбрызнуть, может, жерди не из того дерева попались – не знаю. Ноль один не в нашу пользу.

Но возможность отыграться у меня появилась.

Пошли мы зимой на охоту. Остановились у речки чайку попить, ледок еще тоненький был. Вырубил я ради любопытства лунку, глянул на дно, а пиленгасы эти – слоями лежат. Бери сколько хочешь. Но не палить же по ним из шестнадцатого калибра? Лежачих не бьем, не так воспитаны.

Дары моря

На море никому не приходилось рыбачить?

Много потеряли.

Море полно неожиданностей. Бывает, тащишь – и сам не знаешь, кого.

Поначалу, конечно, пока опыту наберешься, без происшествий не обходится.

Помню, вышел в первый раз. На Дальнем Востоке это было. Красотища! Куда там реке! Вода прозрачная, каждый камушек на дне виден. А у берега волны пенятся, шумят, как шампанское в бокале. Привалился к корме и слушаю. Идиллия. Вроде и не клюет, а все равно хорошо. Воздух йодом насыщен, лекарственный, стало быть. Покачиваюсь потихоньку, как в гамаке, и здоровья набираюсь. Но, видно, перестарался. Перебрал. Чувствую, назад просятся излишки здоровья. А надувная лодка – не самолет, стюардессу с пакетом не вызовешь. Неудобно, конечно, оскорблять такую красоту и гармонию, да что поделаешь. На то и придумана морская болезнь. Свесил голову за борт, закрыл глаза, чтобы позора своего не видеть и… Не приведи господь свидетеля в такую минуту. Наизнанку вывернуло.

Отлежался. Водичкой солененькой умылся. Вроде полегчало. А на душе все равно муторно. Стыдно за себя.

Сижу, переживаю свой позор. Лишний раз шевельнуться боюсь, как бы снова чего не вышло от переизбытка целебного воздуха. Вдруг слышу – трещотка на спиннинге: тр-р-р-р. Как сирена взвыла. Дергаю. Чувствую – сидит. Кручу – упирается. Здесь уже не до переживаний. Дышу полной грудью и наворачиваю, аж катушка стонет. Вытаскиваю, а там камбалища диаметром с бригадную сковородку.

Не успела свежая наживка на дно опуститься, другая схватила. И пошло-поехало. Перекурить некогда.

Прикормил, называется.

Камбала – рыба вкусная. Не магазинная, разумеется, а свежая. Когда из воды до сковороды одни руки несут. Недаром ее «морской курицей» обозвали. И тащить ее приятно. Как распластается поперек хода: удилище в дугу, и на леске хоть «Светит месяц» бренчи. Но до того она глупая и жадная, даже ловить порой стыдно. За красноперкой охотиться куда азартнее: хитрая, сильная и вдобавок гурманка – на что попало не кинется. Интеллигентная рыбина, можно сказать. Оттого, наверно, и костлявая.

Другое дело – окунь. Его и поймать не так просто, ну и вяленый он хоть к чаю, хоть к пиву. Речному до него не то чтобы расти, но тянуться и тянуться в самом высоком вкусовом смысле.

Так вот. Нашел я у больших камней местечко, где гуляет это спортивно-гастрономическое чудо. Сходил раз, другой – надежно, как в собственном питомнике. Захотелось рыбки – выловил десяток, и лады.

Но однажды являюсь и вижу – мужик возле берега барахтается. Одетый мужик. А кто станет купаться в таком виде? Значит, тонет. Вытащил его. Сам промок. Какая уж там рыбалка! Да некстати и ветерок холодный потянул. Ладно, думаю, перенесу на завтра. Мое от меня не уйдет.

Оказалось, мужик плыл на резиновой лодке, баллон неожиданно лопнул, и пришлось выбираться вплавь. Я термос достал, напоил бедолагу чаем, ну и простились.

Прихожу на другой день. Заякориваюсь у своих камней. Времени в обрез было. В четыре смена начиналась. Так что, думаю, подергаю пару часиков, потешу душу перед трудовым буднем, и обратно.

Ан нет. Место словно подменили.

Только перед самым уходом схватил маленький окунишка. Вытащил, глянул, а у него брюхо разодрано. Какой уж там клев с таким животом! Видно, от боли совсем из ума выжил. Поглядел я на него и сам чуть не прослезился.

А вечером парень один с работы рассказал.

Приезжал к нему свояк из города и чуть не утонул на рыбалке. Нарвался на косяк окуней, надергал столько, что бортом черпать начал, а потом в экстазе и баллон собственным самодером пропорол. Короче, сук под собой подрубил.

Я тогда и спрашиваю, что за штука – самодер. Агрегат этот ребята по-разному называли: кто – самодером, кто – самодуром, но суть не в кличке, а в принципе. Система простая и надежная, как лом: берется латунная трубка, сверху делается петля, чтобы жилку привязать, а снизу впаиваются три или четыре мощных крюка. Опустил на дно и подергивай. Начищенная до блеска латунь подманивает, а крюки багрят: кого за хвост, кого за брюхо, кого за жабры… Просто и надежно. А если каждая вторая срывается, для живодера с самодером потеря невелика.

Тут-то я и догадался, кого спасал.

Спросил, где же теперь этот свояк. Оказалось, в аэропорту, домой намылился. Я – к мастеру. Отпросился. На такси – и вдогонку. Подъезжаю, а самолет уже на взлетную полосу выруливает. Когда не надо, они всегда вовремя взлетают. Я – остановите, мол. Куда там – разве прислушаются.

Надо было бы сказать, что у одного из пассажиров мина в багаже. Это я уже потом смекнул. Хорошая мысля приходит опосля – старая, но не стареющая истина.

А может, и к лучшему. Ведь, если бы догнал, утопил бы поганца. Возле порта как раз вонючее болото было. Самое место для него.

Утопил бы, а потом отвечай.

И всего обиднее, что сам его спас, чаем отпаивал. Вот уж действительно – море полно неожиданностей: тащишь порою и одному Богу известно – кого.

Караси и щучки-травяночки

Сколько раз я слышал про гигантских карасей, таких, что в садок не лезут, лапоточков с ноги пятьдесят восьмого размера. И не только слышал, сам видел. Но в чужих руках. Значит, ловит народец. А у меня вечно серединка на половинку.

И, наконец, дождался, пригласили на карасей.

Парень один с работы. Фамилия у него смешная была – Требуховский. И он, кстати, оправдывал ее. К сорока годам такую требуху наел, что ножки у стульев гнулись, когда садился. И вот достает он перед обедом полкарася, а в этой половине – больше килограмма. Спрашиваю, где ловил. А он возьми да и предложи: поехали, и ты наловишь, давно веселого напарника ищу. Ломаться я, конечно, не стал, хотя и сомневался в его рыбацком опыте.

Но вскоре все выяснилось. Он, собственно, и не собирался мозги пудрить, сразу признался, что карасем его сосед угостил, но в его бригаде работает мальчишка-нанаец, родом из той деревни, откуда карасей привезли. Он дает пацану два отгула, чтобы у родных погостил, а заодно с ним и мы съездим.

Основательный мужик – Требуховский, все продумал: одного для веселья, другого в качестве проводника – целая экспедиция. Я поинтересовался насчет наживки, у меня, как назло, ничего не было, зима все-таки. И тут же спохватился: какой карась может клевать в середине декабря? Но Требуховского наживка не волновала, сосед ловил на серебряный крючок и поймал два пуда. Мне и ехать расхотелось. Начал отказываться, но компаньон это предвидел и выложил, что кроме двух пудов его сосед наловил на блесну мешок щучки-травяночки.

Ну, щучки так щучки! Невелик трофей, да все равно душу разбередил, уже не остановишь. Договорились на пятницу. А дорога длинная предстояла: от рудника до города полтора часа на автобусе и ночь на поезде до деревни, в которой жила родня нанайца, а там уже пешочком до озера полчаса ходу. Впрочем, обещанные полчаса могли и в полтора не уложиться, но к этому я всегда готов, приучили.

Прихожу в пятницу на остановку. Требуховский уже там, а проводника нету. Его, кстати, Костей звали. Скромненький мальчик, месяц назад пришел из ПТУ, и за этот месяц я слышал от него не больше пяти слов. Но Требуховский, видно, сумел разговорить, раз в гости пригласили.

Однако задерживался парнишка. Автобус подошел. Посадка началась. Мы билеты на троих взяли. Нет нашего проводника. А куда без него ехать? На озере мы бы и сами разобрались, где и кого ловить, но не в сугробах же ночевать, у нас ни палатки с собой, ни спальников. И пришлось бы нам оставаться дома, не окажись шофер заботливым папашей, узнал, что в наш магазин детские костюмчики завезли, и побежал за ними. Толпа возмущается, а мы успокаиваем, вынужденно перешли на сторону противника, предали братьев-пассажиров – ехать-то хочется. Наконец, и Костя нарисовался. Глядим – бежит, торопится, аж на поворотах заносит, а перед самой остановкой поскользнулся да как грохнется навзничь. Мы к нему. Поднимаем, а от него прет… хоть закусывай. «Накушался» ребенок. Честное слово, хоть ремень снимай и дери при народе.

В автобусе беднягу совсем развезло. Мест нам, разумеется, не досталось, пятница, всем надо ехать. Трясемся в проходе. Вдруг слышу, впереди какой-то шум и голосок нашего героя из гомона выбивается. Проталкиваюсь, а Костя уже здоровенного мужичину за грудки трясет. Сам раза в полтора меньше, а грозится из автобуса выкинуть. Вот вам и тихоня. Хорошо еще, на терпеливого нарвался. Еле оттащили. Бывает такое со слабыми пацанами, ходят тише воды ниже травы, любые издевки терпят, но стоит почувствовать за спиной надежную отмастку – и начинают бросаться на первого наступившего на ногу, чужая сила нервы размягчает. Мы, конечно, цапаться с мужиком не стали, Требуховский даже извинился. А забияка наш уже и забыл, кого хотел выкидывать. На нас переключился. У него сестра-красавица в деревне жила. И взбрело в хмельную голову подозрение, будто мы ее совратим, вот и решил предупредить на всякий случай, вернее – припугнуть. Зарубить пообещал. Требуховский заверяет, что мы старые уже, а Костя на свое напирает, если тронем сестру – зарубит. И все это на высоких тонах, перед людьми неудобно, оглядываться начали.

Кое-как до вокзала добрались и – новый сюрприз: Костя авоську с подарками потерял. Оказывается, у него авоська была. Сумку на плече мы видели, и она никуда не делась, а потерянной авоськи ни я, ни Требуховский не припоминали. А если она все-таки была, то осталась там, где он выпивал. Но Костя уперся, хнычет, что в автобус садился с авоськой. Идиотское положеньице, будто мы в пропаже виноваты. Пришлось ловить такси и ехать на автостанцию. И, представляете, нашлась. Едем назад, помалкиваем – парень первые взрослые подарки вез, а мы с подозрениями, пусть и не высказали, но все равно неудобно как-то.

Вернулись на вокзал. Все, думаю, билеты в кармане, вещи собраны, ведущий протрезвел – дальше доберемся без приключений. Куда там! Вышли на посадку, стоим, пережидаем толкучку перед вагоном, и вдруг наш Костя с визгом бросается на какого-то парня. Мы еще глазами хлопаем, а они уже кувыркаются на перронном снегу. Растащили. И опять не угадали, оказалось, что помешали радостной встрече школьных друзей.

Веселенькая дорожка выдалась.

Наконец приехали.

Подходим. Торчит из сугроба скособоченная избенка. От калитки до дверей рваная стежка в глубоком снегу, некому дорогу разгрести. Над трубой дымок. Значит, уже не спят. Однако дверь на запоре. Сначала долго стучались, потом Костя долго переговаривался через дверь, и только после полного допроса, загремели щеколды и засовы, словно не в деревню приехали, а в город, перепуганный домушниками. Потом только узнали, что сестра от ухажера так баррикадируется. В темных сенях ничего не рассмотришь, а вышли на свет – и понятно стало, почему братишка топором грозился: восточная роза, а не женщина.

Не успел Костя раздеться, а на нем племянник повис. Потом второй откуда-то выбежал, а за вторым и третий. Налетели, на пол свалили, барахтаются. Мать покрикивает на них, а они знай дядьку терзают. Выбрался Костя из кучи-малы и к авоське с подарками. Детишки сразу притихли.

И что, вы думаете, он привез?

Плюшевого мишку и надувного зайчика?

Вот вам и рыбалка.

Но на озеро я все-таки выбрался. Костя принес от соседей пешню и показал дорогу. Он и сам начал вроде как собираться, да я отговорил. Куда ему на лед в куцей куртенке, продуваемой насквозь? Я в меховых брюках и полушубке и то на улице не потел. Да и не очень хотелось ему на рыбалку, просто стыдно было за вечерний концерт, вот и старался хоть как-то оправдаться.

Требуховский тоже в деревне остался, сказал, что предпочитает ловить карасей.

Рассказывать о том, как ловил травянок, думаю, не стоит. Невелика премудрость. Хоть и не согласен с пижонами, которые щуку вообще за рыбу не считают, для простачков разговор, цену себе набивают. Из той же травяночки даже талу можно делать, есть такое нанайское блюдо из сырой рыбы. Впрочем, не только нанайское. Нечто похожее под названием «сугудай» можно попробовать и на енисейском Севере. Берется свежая рыба, разделывается, мякоть отделяется от костей, режется на мелкие кусочки, заливается уксусом, а перчик, лучок и прочие специи уже по вкусу – за уши не оттащишь. Рыбу для талы желательно выбирать поблагороднее и, само собой, не больную. Но есть и еще одно требование, особенно важное для рыб не очень знатных семейств. Был я как-то в Якутии и добыл ряпушки, много добыл, каждый вечер строганину ел, и еще для дома осталось. А домой летел с посадкой в Братске. И продлилась эта посадка больше суток. Рыба оттаяла, пришлось вторично замораживать. А когда друзья нагрянули, настрогал, смотрю, не очень-то едят. Попробовал сам – никакого вкуса, словно подменили. Вот где разморозки аукнулись. Так что учтите на будущее.

Была бы возможность, я бы всю жизнь тайменей ловил. Но иногда приходится ловить то, что ловится, да еще и на морозе под двадцать с ветерком. На такой рыбалке быстренько остываешь и в прямом, и в переносном смысле. Однако часов на пять меня хватило, и кучка на льду была вполне приличная. Не с пустыми руками вернулся.

Зато Требуховский пролетел. Обегал с серебряным крючком полдеревни и ничего не купил. Вышел он на сторожа с рыбного склада, а тот потребовал за карасей ящик тушенки. И с рыбаками разговора не получилось. Он щелкает по кадыку, а те делают вид, что не понимают, и просят по два рубля за килограмм. И не мудрено: деревня стоит на железной дороге, и зимник через нее проходит, так что простаков искать поздно, цены с городскими сравнялись, да и рыбаков почти не осталось – кто разленился, кто разучился, а кто и сроду не умел. Сам видел, как в деревенском магазине минтая покупали.

Костины племянники на травяночек так навалились, аж за ушами пищало.

А Требуховский от моей рыбы принципиально отказался. Вытащил из рюкзака кусок соленой кеты. Тоже мне – рыбак называется, на озеро с рыбой едет и еще надеется чего-то привезти. Традиции следует уважать. Но ребятишки на его деликатес не обратили внимания. Они просто не знали, что это за рыбина. Да и мать призналась, что в последний раз пробовала кету в прошлогоднюю путину. А чему удивляться – дороговатое удовольствие для нее. Одной поднимать троих – тут уж не до лакомства. Я спросил о родителях. Умерли. Отец утонул, когда Костя еще под стол пешком ходил, а через шесть лет и мать замерзла. Возвращалась пьяная из бани и замерзла. Я на другой день посмотрел, а до бани трехсот метров не будет, если через огороды идти. Там и уснула, нашли только утром. Костя учился во втором классе, а сестра в девятом. Объявился добрый дядя, который взял ее в жены. Да не надолго его хватило. В город сбежал. Оставил ее с годовалым ребенком, и брат – как второй ребенок. Из-за брата якобы и бросил. Любят некоторые мужички причины выдумывать. Потом она еще два раза пыталась выйти замуж, и еще два сына появилось.

А когда мы ужинали, новый претендент ввалился. Этот замуж не звал, но своего требовал, видимо, считал, что и этим способен осчастливить. Плюгавенький мужичонка, но в белобрысых кудряшках, которые то и дело поправлял, – первый парень на деревне. Нас увидел и сразу хозяина изображать: кто, мол, такие. А Костя возьми да и ляпни – сваты. Женишок рожи начал корчить, острить не совсем удачно. Пришлось нам вставать. Ну я – ладно, а Требуховский – амбал величиной с амбар. Шутить с таким желание быстро пропадает. Женишок за дверь. Костя цветет. Тут-то я и догадался, с какой целью нас привезли. Заботливый паренек. Нет, кроме шуток. Словно подменили пацана. Стоило домой приехать, и пришибленный пэтэушник превратился в настоящего мужчину.

А Требуховский так и не догадался, что его в качестве пугала везли, не до этого ему было, все кумекал, как бы карасей по дешевке урвать. И не от жадности вовсе, но хочется человеку обязательно выгадать, в этом деле свой азарт, может, даже злее рыбацкого.

Я на следующее утро пешню на плечо – и на озеро, а он – бумажник в карман, и по домам.

Поезд уходил вечером, и с рыбалки я не спешил. Хотелось детишек на прощание побаловать и с собой хоть немного увезти. Пока клев не кончился – не вставал. И неплохо надергал.

Подхожу к дому, а Требуховский мне навстречу. Орет, что запарился ждать, пока я в бирюльки играю. Улов ему показываю, а он смотреть не хочет, не за такими слезами трясся он в дороге. Пока я гробил время на муркин завтрак, он на золотую жилу напал.

Ну и разрабатывал бы свою жилу, говорю ему, я-то при чем. Сердится. Оказывается, помощь требуется – не унести в одиночку.

Чаю попить не дал.

По дороге в магазин заглянули, чтобы сделку оформить как полагается. Возле этого магазина он и познакомился с нужным человеком. Тот пообещал уступить за два червонца два мешка карасей. Требуховский рассудил, что ему как первооткрывателю жилы и человеку семейному полагается полтора мешка, а мне, холостяку, достаточно и половины. Хотел с ним для затравочки поспорить, поторговаться, да времени не хватило – подошли к условленному месту. Рыботорговец уже там был. На меня как-то подозрительно посмотрел. Может, свидетелей не желал, может, физиономия не понравилась. Но это уже его забота. Иду молчу. А Требуховский распинается, заливает, как попал в молодости на путину, ходил по колено в икре и готов был продать по рублю ведро, да некому было. Обрабатывает клиента. Показывает, что и видал, и едал этой рыбы от пуза, от своего безразмерного, и ничем его не удивишь, и нужды особой в карасях у него нет, разве только для разнообразия.

Приводят нас к длинной хибаре: не то барак, не то бывшая казарма. В коридоре мрак, единственная лампочка в самой глубине едва светится. На двери здоровенный замок, открывающийся без ключа. Заходим в комнату, перегороженную ширмой, на полу грязища, рядом со столом – помойное ведро. Хозяин разделся, тут я его и рассмотрел как следует: старенький мужичонка, седой, беззубый и весь какой-то ссохшийся, скукоженный. Руки трет, ознобу подвывает – прозяб, видимо, пока нас ждал.

– Ну, давай, – говорит, – с морозца для начала, а потом и за рыбой надо идти.

Стаканы на столе, словно заранее приготовленные. Требуховский открыл бутылку. Дернули, хлебушком занюхали. Мужик на ширму кивает:

– Баба там лежит, хворает, подлечить бы надо, жалко бабу, однако.

Требуховский налил. Он взял стакан и ушел за ширму. Что-то бормотал там, подбадривал, успокаивал. Вернулся расстроенный:

– Совсем плохой баба, спать не может, кушать не может, а без бабы нельзя оставаться, пропадешь.

Сел к столу, пригорюнился. Взгляд к бутылке примерз. Обижать неудобно. Вылили остатки. С полстакана набралось. Он смотрит, но рукам воли не дает. Требуховский показывает – пей, мол. А тот головой мотает:

– Нехорошо одному, неприлично.

Сама скромность. Раз одному неприлично – вторую достали. Мы выпили, а он воздержался. Взял свой стакан и снова за ширму понес. На этот раз вернулся быстрее. Лицо уже не так озабочено, словно разгладилось.

– Теперь, наверно, заснет, – говорит. – Совсем молодой баба, а расхворалась. Ну что, за рыбой, однако, схожу.

Вот вам и старик, вот вам и скукоженный – молоденькую себе нашел. Требуховский налил ему на посошок за такое геройство. Предложили помочь, но он сказал, что не стоит, сначала один сходит, рыба у брата лежит, а тот чужих стесняется.

Сидим ждем. За ширмой тихо. Должно быть, уснула больная.

А заботливый муж возвращается от стеснительного брата с пустыми руками. Мы – что такое? Где рыба? А он спокойненько так:

– Не повезло маленько брату, без рыбы вернулся, всю начальник забрал.

– Какой начальник? – орет Требуховский.

– Его начальник. Самый большой. Однако потребовалась рыба начальнику. Но вы не беспокойтесь, брат завтра еще больше наловит, – и простецки так улыбается, оба зуба показывает.

А какое для нас завтра, если поезд через два часа уходит?!

У Требуховского разом и язык, и ноги отнялись. Сидит, лупит глаза и ничего сообразить не может. Да соображать, собственно, нечего – рыбы все равно нет, водка уже выпита, назад не отберешь. Не драться же.

И еще я заметил, что перед уходом нашего торговца изрядно развезло. Наверняка он и сам за ширмой приложился. А может, и больной там не было.

Но Требуховскому эту версию высказывать не стал. Сдерживал себя, не трогал его до самого вокзала. Только при посадке не удержался и подковырнул. Поинтересовался – не помочь ли затащить в вагон его полтора мешка с карасями. Ох, как он взвился. А чего, собственно, психовать? Дешевое – оно всегда дороже обходится. Да и вообще, настоящий мужик должен сам рыбу добывать. Тогда не на кого будет обижаться, кроме себя.

Но это еще не все напасти. Уже в поезде Требуховский обнаружил, что с расстройства забыл в бараке свои хваленые волчьи рукавицы. А рукавицы, мужики, без дураков, – мечта любого рыбака. А он забыл. Это уже действительно ни к чему. Не заслужил он такого наказания. Перебор получился.

Диковинные рыбы

Женщина меняет фамилию, когда замуж выходит, а эта речка сменила имя после развода. Пока пели: «Русский с китайцем братья навек…» речку звали Лефа, а потом стала Илистой. Впрочем, илистой она была всегда и после смены имени мутнее не стала, и течение вспять не повернулось, как текла в озеро Ханка, так и продолжала, не спеша, через пень-колоду. А куда ей торопиться? Это мне, дураку, на месте не сиделось. Пару месяцев на руднике пожил, и засвербело. Наверно, потому что в мае туда приехал. Вышел как-то в утро туманное за рудничную околицу. Разулся. Забрел в лужу. Стою и жду, когда ступни корни дадут. Не укоренился.

Подал заявление на расчет, а на прощание уговорил приятеля смотаться на Илистую.

Какой рыбак не хочет поймать большую рыбину? Но есть реки, в которых крупная рыба не водится, или нам кажется, что ее не должно быть. Я человек негордый: если нет крупной, тогда и на среднюю согласен.

Средняя попадалась редко. Обитает на Дальнем Востоке рыба конь, похожая на пескаря, только намного солиднее, с хорошим голавлем можно сравнить. За ними я и охотился, но хватали в основном мелкие карасишки, одного, совсем никчемного, прицепил на спиннинг вместо блесны и забросил как закидушку – авось какой-нибудь глупый сомик с перепугу схватит. Поставил катушку на трещотку, а сам отправился ловить коней. Но мои червяки почему-то им не очень нравились. Зато косатки набрасывались, как шакалы на падаль. Косатка – тоже дальневосточная обитательница. Нанайцы называют ее «качакта». А мы, русские, приукрасили имя, поласковее сделали, задобрить хотели, но она как была стервой так и осталась. Вреднющая, зараза. Наглая. И в добавок ко всему крикливая. Нет, я не шучу, скрипит так громко, что метров на десять слышно, а то и на все пятнадцать. Однако самое страшное у косаток – это колючки на плавниках: острые, с зазубринами. Короче, ярка нарядом, да перья с ядом. И не только перья. Подозреваю, что вся рыбина покрыта ядовитой слизью. Из сомовьей породы, между прочим. Один бывший пограничник называл ее китайской дочерью русского сома. Пока снимаешь с крючка обязательно уколешься. Приятель мой пассатижи на рыбалку брал. Сначала шипы откусит, а потом уже начинает отцеплять. Прихватить электромонтажный инструмент я не догадался, поэтому намучился чуть ли не до слез. Не только руки, но и живот исколол. Азарт – куда денешься.

Брожу по берегу, переполненный надеждой изловить племенного коня из подводных царских конюшен, мурлычу под нос: «Как вспоймаю, зауздаю шелковой уздою…» И вдруг слышу, трещотка заработала. И заливисто так, словно аварийная сигнализация, с той лишь разницей, что сирены треск по нервам бьет, а этот – бальзам на душу льет. Оставляю удочку и бегу к спиннингу. Приятель – следом за мной. Пусть и с запозданием, но подсекаю. Чую, что-то серьезное на другом конце лески ворочается. Норовистое. Добровольно идти навстречу не желает. И мне свой характер показывать уже поздно. Пока бежал, вражина успел моего карася в коряги утащить. Под тем берегом их около десятка из воды торчало. Начнешь применять силу, он леску так вокруг них закрутит, так напетляет, что придется прощаться, не успев познакомиться. Делать нечего – надо идти на абордаж. Отдаю приятелю спиннинг. Раздеваюсь догола, чтобы трусы потом не выжимать, и лезу в воду. Стараюсь подойти так, чтобы сом не в коряги рванул, а наоборот, на чистинку. Переставлять ноги без шума не очень просто. Дно вязкое. Недаром же – Илистая. Но стараюсь, осторожничаю, уговариваю себя не торопиться и не психовать. Добрался до коряг. Вижу на отмели нечто типа бревнышка с хвостом. Воды над ним сантиметров пятнадцать, не больше. Сделал шаг – не уходит. Видит, наверное, что надвигаюсь, но почему-то не боится. Делаю еще шаг. Не реагирует. А я уже рядом, думать о его странном поведении, некогда. Протянул руки, даже схватил его. Да разве удержишь? Вырвался и, закусив удила, то бишь леску, наутек. А дорога к корягам перекрыта. И ему ничего не оставалось, кроме бегства на чистую воду. А уже оттуда мой приятель быстренько отбуксировал его к берегу. Леска надежная, карасишку заглотил жадно – так что деваться ему было некуда.

Я еще из воды не вылез, а приятель уже кричит:

– Змееголов! Змееголова поймали!

Понял его не сразу, но крик подхлестнул. Рванулся к берегу, забыв, что вязкое дно не прощает резких движений. Потерял равновесие и носом в воду. Не утонул, как видите. Да и не мог утонуть, если бы даже плавать не умел или, того страшнее, в воронку затянуло, все равно бы выбрался, потому что, когда окунулся с головой, до меня наконец-то дошло, о чем приятель кричал, понял, кого мы выловили. А это был мой первый змееголов. Разве мог я утонуть, не полюбовавшись добычей?

Выкарабкался на берег. Смотрю. Я почему-то ожидал увидеть страшилище, а он оказался почти красавцем: широкая спина темно-зеленого цвета и черные полосы по бокам. Голова, действительно, на змеиную похожа, ну и что из этого? Не на крысиную же. Тайменя, между прочим, голова тоже не очень украшает, а про осетра и говорить нечего. Правда, пока смотрел на змееголова в воде, как на сома, он казался намного крупнее. Но килограммчиков на семь, полагаю, вытянул бы. Самое малое – пять. Это уже с запасом. Однако запас ближе к семи. Осмотрел со всех сторон, на вес попробовал и только после этого хватился, что голышом прыгаю. А старые рыбаки, между прочим, стращали, будто змееголовы иногда и на людей нападают. Где-то слышал даже, что в желудке одного самца нашли годовалую китайскую девочку. Приятель мой засомневался, как можно определить национальность проглоченного ребенка? А сам факт людоедства его не удивил. Так что пока я без порток надвигался на змееголова, мое мужское достоинство подвергалось немалой опасности. Отхватил бы за милую душу, если, конечно, верить народной молве. А я после рыбалки собирался навестить одну дальневосточную красавицу.

Кстати, о красавице. Стоит ее вспомнить – и стыдно становится.

Рыбачили с тем приятелем не в первый раз. Улов я всегда отдавал ему. Жил в общаге, у меня даже сковородки не было, а он человек семейный. Увидел змееголова и сразу начал рассказывать, какое шикарное заливное умеет делать его жена из этой диковинной рыбины. Он заливается о заливном, а у меня свой шкурный интерес. Хочется похвастаться трофеем перед подругой, поднять в ее глазах свой вес на эти семь килограммов, чтобы окончательно склонить ее благосклонность. А то расстояние между нами вроде бы постоянно сокращалось, но слишком медленно.

Короче, забрал я добычу и бросил к ногам своей богини. Бросил, разумеется, в переносном смысле. Рыбина еще живая была. Змееголовы вообще очень выносливые. Они в пересохших протоках спокойно зарываются в грязь и неделями ждут, пока не придет вода.

Разделка рыбы – занятие не для избалованных дамских ручек. Я снял рубашку, чтобы не испачкать и принялся за дело. Подружка фужеры протирает. Оглянулась на меня – и в ужас. Тычет пальцем в мои руки и шепотом спрашивает, что это такое. Я сначала понять не мог, чего она так испугалась. А она:

– Что у тебя с руками? Почему на них экзема?

А руки у меня действительно горели. После уколов косаток они красными пятнышками покрылись, но я терпел, куда же деваться, коли рыба такая вредная? Начал ей объяснять. Куда там – не поверила. Женщины, живущие рядом с портовыми городами, панически боятся подхватить какую-нибудь заморскую заразу. Потом увидела такие же пятна у меня на животе – и вообще чуть ли не в обморок. А я же говорил, что эти стервозы всего искололи.

Так и выгнала.

Наверное, и змееголова выбросила. Сама-то она, кроме глазуньи, готовить ничего не умела. Руки мои через неделю стали нормальными, все пятна сошли, но мириться с подругой не было ни времени, ни желания.

Я вот сейчас ругаю косатку, обзываю нехорошими словами, а если поглубже заглянуть, может, справедливее благодарить ее, как золотую рыбку, за то, что капризную девицу на чистую воду вывела и позволила рассмотреть ее во всей красе? А вдруг бы я сдуру женился? Представил сейчас, и в холодный пот бросило. Скольких бы счастливых приключений лишился? И, между прочим, случалось подобное не единожды, словно кто-то сверху следит за мной и в самые опасные моменты подкидывает предупреждающие сюрпризы.

А вот перед приятелем до сих пор неудобно. Остается надеяться, что на следующей рыбалке ему повезло добыть пяток таких же змееголовов, или хотя бы двух.

И жалко, что заливного из этой диковинной рыбины так и не попробовал.

Калуга

Про Калугу слышали? «Здравствуй, милая Калуга, город юности моей» – это слегка из другой оперы. Имеется в виду рыба семейства осетровых. И от этого города юности держится она как можно дальше – в Амуре, другими реками брезгует.

Белугу-то, надеюсь, знаете. Ясно, что не пробовали, но представление имеете?

Так вот, калуга – ее дальневосточная сестра. Только гораздо крупнее. Встречаются сестрички до тысячи килограммов. Тонна! Не верите? Сходите в библиотеку, возьмите энциклопедию и убедитесь. Сами посудите – если она половой зрелости достигает только при двухметровом росте – с чего бы потомству мелкому быть? А знаете, какое у нее любимое блюдо? Амурский лосось! Кета, горбуша и прочая красная рыбка! Выйдет красавица поужинать, с десяток кетин зажует, вот и считайте, во что обойдется такое гурманство. Десяток средних кетин – не меньше чем на полцентнера потянет. А килограмм самой дешевой кеты в магазине – около пяти рублей. Это я грубо говорю, чтобы на арифметику не отвлекаться, значит: пятью пять – двадцать пять, а с нулем – двести пятьдесят. Хорошая месячная зарплата. Вздумай откормить такую рыбешку в бассейне на дачном участке – быстренько по миру пустит. Зато, если поймаешь и продашь, даже не самую крупную, средненькую, на полтонны, допустим, – на «Волгу», конечно, не хватит, а жигуленок – обеспечен. В ней же кроме мяса еще несколько ведер черной икры.

Дело за немногим – поймать надо.

Стоп! Чуть не забыл.

Особое предупреждение для любителей рыбной печени. Калуга – не налим, у которого иные пижоны снимают максу, а остальное выбрасывают. У калуги и кроме печени есть чем полакомиться. Но и печень у нее – налимьей не чета и тресковой тоже. Однако еще раз предупреждаю! Деликатесом является печень калуги, не нагулявшей двенадцать пудов. Чертова дюжина без единицы – запомнить нетрудно. У молодячек, стало быть, деликатес, а в среднем и старческом возрасте – яд, череп и две кости.

Я не шучу. Яд, и очень страшный.

Ребята с работы рассказывали. Отправились на рыбалку два туза из местных торговых деятелей и заезжего артиста для пущей важности прихватили. Хорошо тому жить, у кого бабушка ворожит, таким и сноровка без надобности, и удача не нужна. Бабушка приколдовала к ним делопроизводителя из коренного населения, и с его помощью выволокли они громадную калужину. Говорят, центнера на четыре. Может, и поменьше чуток, да не в этом дело: пуд туда, пуд сюда – какая разница. Повод для веселья все равно достойный. Отсалютовали шампанским. Бабахнули в небо тремя пробками. А после залпа и звездочки посыпались. И все по пять штук. Приглашенный рыбачок в такой гастрономии не силен оказался. Как только звезда со звездою заговорила, глаза у мужичонки вразбег, а ноги вразнос, дополз он до кустиков и захрапел. А тузы – мужики тренированные, да и артист не отстает. Уха остыла, икра приелась, тогда-то и вспомнили про печенку. Аппетит на свежем воздухе сами знаете какой: ложка узка таскает по три куска, а если рюмку пропустить – начнет таскать и по шести. Ели – нахваливали, а утром ни один не поднялся. Рыбачок на рассвете продрал глаза, глянул на них – и сам чуть не околел от страха. Погрузил их в лодку – и прямым ходом в город, в реанимацию. Специальным индийским лекарством отпаивали. Выкарабкались мужики, но жены от них ушли, и никакие снадобья не помогли: ни индийские, ни китайские, ни японские. Тузов, правда, вскорости посадили, так что для них потеря не самой страшной оказалась. А каково артисту?

И в третий раз предупреждаю – если поймаете калугу весом больше двенадцати пудов, печенку сразу вынимайте и закапывайте поглубже в землю.

Опять же – если поймаете.

Лично я крупных не ловил, но надежды не теряю. И вот почему. Когда собирался уезжать с Амура, пошел с речкой проститься. Денек подвернулся, как по заказу. Мороза нет, ветра нет, солнце, как хрустальная люстра, – любо-дорого. Но и у таких деньков свои минусы, народу на льду, что грачей на пашне, и место под ярким солнцем найти не просто. Пока искал, узнал между делом, что одна из машин на берегу – рыбнадзоровская. Принял к сведению. Лишняя информация иногда и нелишней оказывается. Вроде и замыслов коварных не держал, а фортуна возьми да и улыбнись некстати. Только блесну опустил, и сразу же без подготовки – хлесть. Схватила.

Вы, разумеется, уже догадались – кто. А мне откуда было знать? Сквозь лед не видно…

Думал, щуку тащу.

Вывалил на лед и обомлел – калужонок!

Врезал я на радостях трепака: два притопа, три прихлопа, да еще и с подкрякиванием. А потом – стоп, думаю, машина-то на берегу как раз меня дожидается. Одна рыбешка – и четыреста рубликов как с куста. Глядишь, и билет придется сдавать, чтобы на штраф наскрести.

А калужоночек резвится на льду, ребенок, что с него взять – ничего не разумеет, малюсенький совсем, килограммчиков на десять.

Когда в себя немножечко пришел, честно сознаюсь, первой мыслью было засунуть добычу побыстрее в рюкзак и потихонечку к берегу. День-то едва начинался, в это время и проверять-то никто не станет, это уже к вечеру, к хорошим уловам бдительность раззудится.

И ведь ушел бы. Да как подумал, что, может быть, последний раз на Амуре рыбачу. Да вспомнил еще, как над лункой потел. Речной лед – это вам не шуточки, морскому не чета. В соленый – ледобур идет, как в масло, а пресный за зиму так застекленеет, что искры чуть не летят, когда сверлишь. Сколько мучился – и вдруг бросить? А тут еще народец любознательный подтягиваться начал. Одни советуют, сгребай, мол, парень, и беги. Другие пугают: попадешься – не расплатишься. Третьи молчат и пялятся на диковинную рыбину. Не каждый же день такое увидишь. Да я и сам от нее глаз оторвать не могу – царица! Вернее, принцесса. В том-то и дело, что всего-навсего принцесса. Даром что на полпуда вымахала. Сазанчик в таком возрасте поперек ладошки уместится, а сижок будет примерно с палец величиной. Смерил я глазом свой мизинец, и в пот меня бросило от стыда. На кого накинулся, с кем совладал – с детенышем!

Поднял осторожненько – и в лунку. Пусть растет.

Есть такая примета – денежку в море бросают, чтобы назад возвратиться. Так и я – бросил ее в Амур, а на другой день отчалил в новые Палестины счастья искать. Но, если туристы пытаются задобрить судьбу каким-нибудь двугривенным, тогда после четырехсотенной шансы мои намного выше.

А хочется, мужики, ох, как хочется, еще раз побывать на Амуре! Что ни говори, сколько ни хвали свое болото, а самой рыбной рекой все равно останется Амур.

Любовная история

Занесла меня кривая в деревеньку на западе Калининской области. Километрах в двух от нее озерцо в лесу пряталось. И водился в нем линь. И много, видать, было. Мужиков в деревне по пальцам пересчитаешь, а рыбаков и того меньше, один старикан.

Я удочки настропалил – и туда. Озеро по краям заросшее, кидать с берега неудобно. За вечер полтора десятка крючков оставил. Но бог с ними, с крючками, – не клюнуло ни разу – вот в чем трагедия.

А старикан как ни пойдет, с полным садком возвращается. Попробовал в ученики к нему набиться – бесполезно. Я уж и так, и сяк, и этак – не разговоришь, не задобришь. Кстати, не из местных был. Из города приехал. Вышел на пенсию, купил домишко и жил в нем бобылем, деревенским старушенциям в расстройство. Высоко себя ценил. Линей с рыбалки нес так, чтобы вся деревня видела. Где уж тут секретом поделиться – монополист.

Пришлось шпионить.

Сижу в кустах, смотрю. Выгоняет он из укромного местечка плотик и плывет вдоль берега. Где надо – остановился. На плотике у него сетешка, привязанная посередке к крайнему бревну. Берет шест, проталкивает концы сетешки в заросли кувшинок, отгородил сектор, потом боталом пошерудил – и выбирает, а в каждом крыле трепыхается по штуке, а то и по три. Выпутал линьков и к новому месту чалит, вот и вся премудрость – а важности столько на себя напускал.

Такие уловы меня не интересуют. Ни черной, ни белой, ни голубой зависти не вызывают. Не хочет рыба клевать, значит, так надо. У природы свои законы, и я предпочитаю в них не вмешиваться. А чтобы нервы понапрасну не тратить, решил переключиться на грибы. Там в дубняках такие белые росли! Запнешься, бывало, сам носом пашешь, а белому хоть бы что, стоит себе, красуется.

Встал спозаранку, собрался на дорожку чайку попить, а воды в доме нет. Я на колодец, он почти под окнами был. Поднимаю ведро… а в нем… змея. Представляете? Хорошо еще, с утра нервы спокойные и голова свежая. Вовремя сообразил, что это угорь. С чего бы змее в руку толщиной быть? Да и как она в колодце окажется?

Сообразить-то сообразил, а на большее ума не хватило. Нет бы выплеснуть воду на траву, а я прямо над срубом решил его ухватить. Да недаром говорят – скользкий, как угорь.

От радости совсем мозги заклинило.

Только и услышал, как в глубине колодца бултыхнулось.

Но и меня можно понять – не каждый день из колодца угрей вытаскиваешь. Я вообще первый раз в жизни его увидел. Откуда хладнокровию взяться?

Сладкая рыба линь, а угорь, пожалуй, послаще будет. Знаменитая рыбка, еще римские императоры ею лакомились.

Парень с работы рассказывал. Жил он в Прибалтике, на самом западе. В пограничной зоне у них речка текла, и водился в ней угорь. А у запретного плода, да еще с запретного берега – сладость уже двойная. Только ползать на этот бережок вынужден был, извиваясь не хуже самого угря. Благо еще рыба из тех, что по ночам клюет. И прилично клевало под охраной пограничников. Хорошо ловил. Пока самого не поймали. И пришлось ему долго-долго доказывать, что не шпион. Своим доказывал. А если бы те поймали? Чем бы он у них заниматься стал? Представить страшно. Вот уж действительно – охота пуще неволи.

Человек свободой рисковал, а у меня, можно сказать, подарок судьбы. В пяти шагах от крыльца.

Вопрос – зачем этот подарок в ведро полез? В колодец-то свалиться нетрудно. Люди падают, а рыбе сам Бог велел, у нее к воде естественное притяжение. Но с какой стати ей в ведро прыгать? Может, конечно, случайно. Может, гусеница какая-нибудь или букашка к дужке прилипла и угорь с голодухи бросился на нее, в колодце-то несильно разжируешь.

Но есть и третье.

Вы знаете, где угри нерестятся? В Саргассовом море. Там же и умирают. За любовь жизнью расплачиваются. Африканские страсти. Родители гибнут, а сиротки разбредаются по всему свету пропитание добывать и странствуют до тех пор, пока не созреют для своей трагической любви. Угри, кстати, только по дороге в свою Саргассову могилу узнают, кто из них «М», а кто – «Ж», а до этого – все среднего рода. Так что, если бы в колодце хватило пропитания, он бы мог прожить там весь век, не узнав своего пола. Скучноватое будущее.

Вот я и думаю – не обуяла ли рыбину любовная лихорадка. В таком состоянии всякая живность последнего ума лишается, только бы соединиться любой ценой. Мы привыкли считать, если холоднокровные, значит, и страстей не ведают. А температура здесь ни при чем. Это вам не грипп и не ангина, а продолжение рода. По такому случаю не только в ведро полезешь.

Но у меня свои заботы.

Заглянул я в колодец – темно. В нем и при ярком солнце не больно чего увидишь, а дело-то ранним утром было. Кручусь вокруг сруба, неужели, думаю, с концами ушел? Это я теперь о любовной лихорадке рассуждаю, а там и самого залихорадило.

Грибы, конечно, побоку. Не до баловства. Первое, что я сделал в этом полуприпадочном состоянии, – побежал искать лягушек для наживки. За огородами болотце плесневело, туда и почесал. Устряпался, как свинья, но добыл. Жирнющая лягва попалась. Я, вообще-то, их терпеть не могу, да здесь уж не до брезгливости. Насадил ее на тройник и сижу со спиннингом у колодца. Жду.

А тут и бабулька, хозяйка моя, проснулась. Вышла воды набрать. Я-то забыл принести. Глянула на меня и спрашивает своим ласковым голоском:

– Что же ты здесь делаешь, Ленечка?

Я ей все подробненько объяснил, как угря из рук выпустил, как лягушку в болоте ловил, и, конечно же, пообещал к обеду жареной рыбкой угостить.

А она:

– Ладно, – говорит, – может, и впрямь поймаешь.

Успокоила и ушла.

Возвратилась не одна. Специалиста по линям за собой притащила. Видно, решила, что один не справлюсь, а старикан для них – авторитет. Ну, думаю, теперь подсказками замучит.

– Клюет? – спрашивает он шепотом.

И тут я догадался, почему угорь до сих пор не взял. Рыба-то ночная, а уже давно рассвело, значит, надо дверцы у колодца закрыть, чтобы там темно было. Ну и закрыл быстренько.

– А это зачем? – спрашивает старикан.

Я объяснил. В отличие от него, я за монополию не держусь. Тем более, что угорь в единственном экземпляре. Я его первый увидел, я его и поймаю.

– Конечно, конечно, – соглашается старикан, вроде даже успокаивает меня. И, главное, близко не подходит, дистанцию держит, словно чего-то боится.

И тут я понял – они же меня за психа принимают! Да и мудрено ли, сами посудите: сидит мужик, перепачканный в болотной тине, и ловит рыбу в колодце – что можно подумать, глядя на него? Только одно – крыша поехала.

Понял я это, и зло меня разобрало. Ах так, думаю, сейчас я вам покажу, какими настоящие психи бывают. И на полном серьезе предлагаю старикану обмен: он мне – озеро с линями, а я ему – колодец с угрем.

А он ехидненько так улыбнулся, ему же и перед спутницей надо выставиться, подмигнул ей и говорит:

– Что же ты чужим колодцем распоряжаешься?

Вижу, осмелел. Продолжаю дальше. Не хочешь, не надо, тогда помоги, принеси слабительного или какого-нибудь другого лекарства от глистов. И неплохо у меня получилось, вопросец прозвучал и с напором, и с капризинкой – короче, дал понять, что я не очень тихо помешанный, могу и в буйство впасть.

Переглянулись. Дошло. На ехидные вопросики уже не отваживаются. Выжидают.

Я бы и сам, окажись на их месте, призадумался. Ни психушки, ни милиции поблизости нет. А поди узнай, что у шизанутого на уме. Чего доброго и деревню спалить может.

Другой бы и отбой заиграл, а у меня натура – сами знаете – тормоза не всегда вовремя срабатывают, если в азарт войду.

Неси, говорю, быстрее, я лекарство выпью, выгоню глистов наружу, а потом их на крючок, и в колодец, чтобы угорь понадежнее схватил.

Бабулька, услышав такое, побледнела, консультанта под руку и молча тянет к дороге. Тот для вида упирается, да ножонки-то выдают, уносят от беды подальше.

Тогда уже и я перепугался, как бы бабульке дурно не стало. Пошутил, говорю, не собираюсь я глистами колодец травить и с ума сходить тоже не собираюсь.

Еле убедил. Вроде поверили, только хозяюшка моя до самой ночи в огороде провозилась, чтобы колодец в поле зрения держать, и старикан поблизости патрулировал.

А угорь все-таки в колодце оставался. И решил я пройтись на другой день по ручьям, добыть живцов, а уж потом выбрать подходящий момент для завершения дела.

Перед сном выглянул на улицу – бабулька со стариканом у колодца разговаривают. Ладно, думаю, караульте, а я пошел смотреть сны. Но не спалось. Часа два промаялся. Только задремал и вдруг… визг, да такой перепуганный, аж у самого внутри похолодело. Выскочил в одних плавках. Гляжу, девчушка к забору прижалась и верещит, а в трех шагах от нее парень с дрыном в руках. Я к нему.

А он:

– Осторожней, змея здесь! – и тычет дрыном в траву.

Соображаете?

Ушел мой угоречек. Добился все-таки своего. А мне оставалось утереться и пожелать ему счастливого пути до Саргассова моря.

Но вот вам еще загадка: единственная влюбленная пара во всей деревне, а колодцев пятнадцать штук, и выбрали именно этот. Приложилась девчушка к ведерку, а наш красавец и ткнулся в ее курносый носик. Напугал, конечно, так ведь не до смерти. Зато одни влюбленные помогли другому добраться до места свидания.

Может, сама богиня любви послала их на выручку?

Кстати, и старикан после этого случая к бабульке в гости зачастил. А что – любви все возрасты покорны, это вы и без меня знаете.

Божья коровка

Ладно уж, расскажу и про это. Только придется обойтись без имен и фамилий, а все остальное – дело прошлое, уже не секрет.

Парень один с работы поехал за границу по туристической путевке. Жена спровадила. Обновку импортную, видите ли, захотелось. Нашла кого послать. Он, кроме болотных сапог и домашних тапочек, ни в чем не разбирался. Женщинам рисковать не впервой, и ошибаться – тоже.

Список покупок он еще по дороге потерял, так что времени за границей у него было выше крыши.

Ходит.

Глазеет.

Радуется.

Пока экскурсанты магазины штурмуют, он пивко попивает. Но в меру. Он хоть и на меже не сечен, а все равно понимает, что за границей – не дома, четвертак до получки не дадут ни чужие, ни свои. Так что, когда увидел телескопическое удилище, в заначке кое-что имелось.

Купил – опробовать не терпится.

К случаю и экскурсия в деревню подвернулась, а там речка. Народец в сельпо, а он на берег. По пути на картофельное поле заглянул, а там иностранцы. Испугался скандала – им же не объяснишь, что червяков хотел накопать, наверняка подумают, что русские настолько отощали, что за границу картошку воровать ездят. Хотел было поворачивать, да видит – по ботве букашки ползают. Присмотрелся, а это божьи коровки, разве что окраска немного другая, и чуток покрупнее. Ну а если насекомое божье, решил он, значит, ничье. Насобирал в коробок и быстренько к реке.

Только забросил, и сразу на утоп. Тащит, а там голавлище граммов на семьсот. Закидывает второй раз… и опять такой же, как по линейке. Потом еще и еще, и еще…

Сколько божьих коровок – столько голавлей.

Еле до автобуса донес. Сумки не было, так майку пришлось снимать. Потом узел не выдержал, и вся груда живого серебра вывалилась под ноги прекрасных дам. Что там было! Героя всего помадой импортной измазали…

А когда отрезвел, тоска обуяла. Очень уж захотелось ему это заграничное насекомое до дома довезти, выйти на бережок Чуни, а Чуня – это речка, что возле Байкита в Подкаменную впадает, выйти, значит, и начать выворачивать хариусов одного за другим, чтобы весь Байкит от зависти онемел. Представил такое – и совсем покоя лишился.

Но как довезти?

Таможни он не боялся. Любой браконьер знает, что чем старательнее прячешь, тем быстрее найдут. Была бы смелость – и можно провезти что угодно.

Дело в другом – выдержит ли насекомое расставание с родиной? И опять же, пусть они и не передохнут в дороге, но сколько их увезешь? На одну рыбалку! Думал, думал и надумал прихватить с собой пару килограммчиков картошки, чтобы дома посадить. В эту же картошку и насекомых покидал и листиков на всякий случай добавил, для подкормки.

Северный отпуск, слава богу, длиннее туристической поездки, и по дороге в Байкит он к старикам своим заглянул. Они у него то ли в Астраханской области жили, то ли в Оренбургской, точно не помню. Коровки божьи за дорогу совсем ослабли. Он уж и подышит на них, и подует, и на солнышко выставит, и в тенек уберет – ничего не помогает. Акклиматизация с приступами ностальгии. Чувствует – до Сибири не доедут. Чтобы даром не пропала, вынужден был импортную наживку на местной речке тратить. Рыбешка там сорная, но поклевок ждать не приходилось – хватала сразу и наверняка. Безотказная наживка. Один недостаток – кончилась быстро. Оставалось надеяться на картошку. Половину он у матери оставил, положил в погреб, в уголок, где семена хранятся, а половину забрал с собой в Байкит. Целую зиму с ней нянчился, как бы не замерзла или жена по рассеянности не поджарила. Еле весны дождался, посадил в удобренную землю, и хорошая картошка выросла.

А насекомые – увы, не завелись.

Обидно, конечно, но что поделаешь. Пришлось рыбачить по старинке – на родного червячка да на обманку.

А через три года, когда уже забыл про свои сельскохозяйственные опыты, поехал к матери в отпуск. Подходит к дому, видит, мать в огороде картошку окучивает. Тут, как водится, слезы, поцелуи. Встреча, одним словом. А когда страсти поутихли, глянул он, а картофельная ботва вся объедена. И на голых ветках его импортная наживка краснеет, как рясная ягода.

Сатанинской оказалась коровка, а не Божьей. Промашечка получилась. Колорадского жука мужик завез. И всю деревню наградил. Любопытному Мартыну подарили черти мину, привели его в сарай и сказали: «Поиграй».

Покаяться в грехе смелости у него не хватило. Слишком уж много смелости этой требовалось. Растерзали бы мужика, и родная мать бы не заступилась. Он и мне-то лишь пять лет спустя признался. Вот такая вот диверсия, пусть и непреднамеренная. И все серость наша.

Ну а что касается наживки, теперь ее в южных областях больше, чем рыбы. И наживка прекраснейшая. Сам пробовал, точнее – сам ловил на нее.

Красная и черная икра

Дальневосточники любят рассказывать байку: будто кто-то отправил на Запад посылку с кетой и красной икрой, а потом получил письмо – спасибо, мол, за кету, а клюква, к сожалению, испортилась, рыбой провоняла.

Хорошие люди – дальневосточники, но даже в шутках не могут обойтись без хвастовства. Я согласен, что их кедровые шишки в два раза крупнее сибирских. Согласен, что женьшень намного полезнее золотого корня. Согласен, что самая большая рыба водится в Амуре. Но чтобы красная икра была величиной с клюкву… Это уже перебор. С бруснику – вот так, пожалуй, ближе к истине.

На Енисее народец намного скромнее. Там не каждый второй привирает и хвастается, а каждый четвертый, а может, и всего-навсего каждый пятый. А черная икра, между прочим, там нисколько не хуже амурской. Правда, редко кто ее пробует, но это уже другой разговор.

Деляга один, из тех, кто сам ничего не производит, но достать может почти все, пообещал мне лодку с надувным днищем. Есть такие лодочки из красной резины – и удобные, и надежные, и выносливые – через любые пороги могут пронести. Пообещал, значит, но потребовал за нее кроме денег пару стерлядок, и обязательно непотрошеных. Кто-то ему наплел, что у стерляди очень целебные внутренности. Визига вроде как мужскую силу поддерживает лучше, чем крабы, печенка от склероза спасает, селезенка – от ревматизма и еще что-то – от облысения. Может, это и так – я не знаю, а чего не знаю – утверждать не берусь.

Поймать стерлядку на Енисее проще, чем калугу – в Амуре. Процентов на пять, пожалуй, проще. Но если я за всю свою жизнь поймал единственную калугу, и то случайно, и маленькую, которую пришлось отпускать, чтобы не нарваться на крупный штраф… Пока надеешься на такой случай, останешься без обещанной лодки с надувным днищем. А чтобы наверняка – надо иметь сети и знать места. Места я немного знал, а сетей у меня не было.

Но были друзья.

Выклянчил пару хвостов. Хорошие такие стерлядочки достались. Каждая килограмма по четыре.

Отнес деляге этих рыбин. Он посюсюкал над ними:

– Ах, вы мои красавицы, ах, вы мои золотенькие… – а за лодкой велел зайти через недельку.

Прихожу через неделю. А он весь в задумчивости.

– Засолил я, – говорит, – баночку черной икры, но странная какая-то икра получилась, и блеска у нее почему-то нет, и на вкус какая-то интересная, и запах не совсем понятный.

Я его и спрашиваю:

– А как ты ее готовил?

– А что ее готовить, – удивляется, – вспорол брюхо, вижу, икра в черной пленке, выдавил ее оттуда, посолил, вот и вся премудрость! – И банку достает.

Глянул я на икру, которую он из черной пленки давил, и все понял.

Значит, невкусная – спрашиваю.

– Не то чтобы невкусная, – отвечает, – но какая-то специфическая.

– Так ты, – говорю, – эту икру из кишок надавил…

Я думал, что его выполощет после этого, но все обошлось. Расстроился, конечно, но самую малость, удивления больше было. Потом задумался, лысину почесал и поставил свою икру обратно в холодильник. Может, не поверил мне, а может, решил сплавить какому-нибудь простаку. В этом деле он был специалист. Мне он тоже вместо обещанной лодки чуть было «нырок» не подсунул. А что стоит «нырок»? На самом плохоньком пороге его сразу же захлестнет. На нем разве что в крытом бассейне рыбачить. А в плавательных бассейнах рыбалка несколько иная. Сами знаете, какая там рыба ловится.

Вторая форель из четвертой Швейцарии

Стоило царю Петру обезбородить Россию, и пошла мода на заграничное. То у нас второй Париж объявится, то вторая Швейцария. Швейцарий даже больше. Собираюсь, помню, в Кия-Шалтырь, есть такой поселочек на границе Кемеровской области и Красноярского края, а знатоки уже объясняют: «Это же вторая Швейцария! „Горная Шория“ – тоже вторая Швейцария». В Туве еще пять вторых. В арифметике путаются, а все туда же. Если уж вздумали считать, то давайте по порядку: вторая Швейцария, пятая, десятая и т. д. Бедные швейцарцы и не догадываются, что им такие ломти в России отваливают. Узнали бы – не отказались, махом прилетели бы.

Честное слово, хочется порой забраться в Швейцарию, собрать приличную толпу и выдать: мужики, да у вас тут второй Кия-Шалтырь!

Такая же история и с хариусом. Сколько раз приходилось слышать, как его второй форелью обзывают. А почему бы не наоборот? Уж с форелью-то, в отличие от Швейцарии, я близко знаком. И лавливал, и едал. Неплохая рыбешка, зря хаять не стану, но до хариуса ей далековато. Я сибирского имею в виду. На Дальнем Востоке он все-таки мелковат. Ловил я его и на Урале, в речке Сакмаре, там, кстати, такие голавлищи на кузнечика берут, как-нибудь после расскажу. А хариус – средненький, его и зовут кутемой.

Вот кутема – это действительно «вторая форель».

Но хариус, да еще сибирский, это уж, ребята, извините.

Кстати, в Сибири его через букву «з» называют. Куда пошел? За хайрюзами. Это я к тому говорю, что в одну из наших четвертых Швейцарий заявился столичный паренек, частушки и поговорки записывать. Какого только занятия люди не придумывают – лишь бы не работать. Паренек, впрочем, неплохой был, только слишком доверчивый. Ванечкой звали, видно, родителям хотелось поближе к народу придвинуться.

Гостиницы в нашей Швейцарии не было, и его поселили в общежитие, но поскольку человек из столицы прибыл, а это, считай, почти иностранец, обеспечили комнатой без соседей.

И был ученый собиратель частушек заядлым рыбаком, правда – теоретиком, но страшно мечтающим применить свои книжные познания на таежной речке. Для того и залетел в сибирскую глушь, надеясь приятное совместить с полезным.

А я нашу комендантшу частенько свежей рыбкой баловал. Она и порекомендовала меня, когда гость о рыбалке начал справки наводить.

Приходит. Вежливый, на «вы» обращается: «Уважаемый Алексей Лукич, не покажете ли настоящую рыбалку, я о ней всю жизнь мечтал». И не просто мечтал, но и готовился активно. Выставляет на стол две банки красной икры. Что же, думаю, разговор начинается вполне серьезно, жду, когда «столичная» появится, наша бормотуха, сами понимаете, к икре не самый подходящий напиток. И, действительно, следом за икрой из портфеля извлекается деревянный ящик. Ничего себе, думаю, упаковочка. Вроде и видали, как бояре едали, да, видать, не тех видали. Что за диво в деревянной обложке? Раскрывает, а там… черви кишат. Шкатулка с сюрпризом. Но я в долгу не остался и тоже на «вы» к нему: простите, говорю, спасибо за угощение, но я не знаю, каким напитком запивается ваш деликатес. А он засмущался, вы, мол, не так поняли, это наживка.

Кое-как разобрались. Оказывается, вычитал он, что форель лучше всего клюет на красную икру. Перед отъездом всех знакомых на ноги поднял, еле раздобыл, выменял за книгу какого-то философа. А червяки уже нашего происхождения, швейцарские, но про деревянный ящик он тоже где-то вычитал.

Червяков я велел ему спрятать подальше, а икру употребили по назначению в тот же вечер. Сели поудобнее, и начал я его просвещать, на какую наживку ловится настоящий хариус. Под икорочку и знания лучше усваиваются.

– Про чилимов, – спрашиваю, – знаешь?

Смущается, краснеет. И про домиков не знает. Растолковываю, что чилимы и домики – одно и то же, просто в разных местах по-разному называются, но правильнее называть их ручейниками. Это его очень заинтересовало. Достал тетрадочку и записал для диссертации. И переколомину туда же занес, слово понравилось. Оно мне и самому нравится, потому и сказал, хотя ловить хариуса на переколомину не пробовал. Насчет волосяных мушек он был уже в курсе, знал, что делают их из волос. А вот с какого места стригут эти волосы – никак не хотел поверить. Я ему объясняю, что с головы они быстро намокают, а борода не у каждого растет – все равно не верит, считает, что разыгрываю.

И всегда так, стоит правду сказать – не верят, а наплетешь с три короба – и уши развесят.

Разве не обидно?

Тогда я ему и выдаю, что самая неотразимая наживка на хариуса – муравьиные яйца. А чтобы на речке не тратить драгоценное время на поиски, надо заранее принести муравейник домой, а перед рыбалкой можно набрать в баночку необходимое количество: даже небольшого муравейничка запросто хватит на целый месяц. А заодно и чистота будет поддерживаться. Муравьи не могут жить без работы, вот и бегают по полу в поисках крошек и соринок и тащат все в свою кучу. Приходишь вечером со смены, а в комнате флотский порядок. Самому остается разве что койку заправить.

Когда я говорил, что муравейник надо в комнату затащить, он вроде немного засомневался, улыбочка понимающая промелькнула. Но дошла очередь до уборки помещения – и Ванечка поплыл, как апрельский снег. Мусор у него на полу плотнее персидского ковра лежал. Я и говорил-то с намеком. Но он намека не понял, зато обрадовался, словно в спортлото выиграл. Двойная выгода. Не хочешь – да поверишь. Тем более, что с теориями совпадает. Он же читал, и не раз, про знаменитых санитаров леса.

На следующий день, пока я на работе был, он сходил в ближайший березнячок и притащил на фанерном листе муравейник, устроил переселенцев под кроватью и с легким сердцем побежал собирать частушки.

На речку я его вечером обещал вывести.

Иду с работы, а Ванечка на пороге поджидает, места от нетерпения не находит.

– Принес, – говорит, – но мусор пока не собирают, ползают и с новой обстановкой знакомятся.

Кого принес, кто ползает – ничего понять не могу. Про вечерний треп я, разумеется, забыл. Да и не ожидал от него такой прыти. А он баночку с муравьиными яйцами показывает и улыбается, похвалы ждет. А когда не дождался, сам похвастался, что переносил семейство не в каком-нибудь ведре или, хуже того, в полиэтиленовом пакете, а на фанерном листе. Он к дереву почему-то особое доверие испытывал.

Ну что с ним было делать, с таким простым?

Собрался я быстренько на рыбалку, чтобы переждать суетное время суток подальше от муравьев-новоселов, а вернуться, когда народ уляжется, и замести следы преступления.

Привел Ванечку на самый уловистый перекат, надо же как-то подсластить пилюлю. И на клев хороший угодили, да слишком трудным оказался переход от теории к практике.

Баночку с муравьиными яйцами я, как бы нечаянно, в воду уронил и привязал ему самую хорошую мушку. Бесполезно. Чтобы на обманку ловить, зрение требуется, а он его на книжках испортил. И нервы девичьи: то рано дернет, то прозевает. Смотреть больно. Дошло до того, что подсек одного хариуса и дал Ванечке удилище, чтобы почувствовал, как настоящая рыбина упирается. Доверь дураку стеклянный прибор. Рванул на радостях… и привет – вернее, до свидания – поводок не выдержал. Лучше бы не давал, извинениями потом замучил.

И все-таки сжалилась удача, подослала убогого хариусенка. Выдернул он его на берег и в пляс пустился: буги-вуги, переходящие в брейк. А я смотрю, как вертится мой ученичок вокруг добычи, и гадаю, что нас в общаге ждет.

Не зря волновался. Ждали нас, голубчиков, терпеливо ждали. И соседи ждали, и комендантша, даже к ней санитары забрались. До рукоприкладства не дошло, зато словечек наслушались досыта. И таких словечек, что никакая бумага не вытерпит. Ну ладно я, а Ванечка за какие грехи страдал?

Хорошо еще, комендантша вовремя сориентировалась. Видит, что паренек доверчивый, и решила спасти, пока совсем не заклевали. Взяла к себе на квартиру. Дочкину комнату уступила. В тесноте да не в обиде. А дочка, я вам доложу, у нее была – загляденье: лань с глазищами по омуту и с русалочьими волосами. В сберкассе работала, в швейцарском банке, можно сказать.

И не ошиблась заботливая мамаша. Через месяц проводила банкиршу в столицу на постоянное жительство. Комендантша плакала, а молодой ученый улыбался. В рюкзаке у него была тетрадка частушек, а в руках ведро малосольной сибирской форели.

А что, нашим швейцарским бабам палец в рот не клади, они ему другое применение найдут, быстренько окольцуют.

Со Швейцарией вроде разобрались, а вот с форелью…

Дружок мой, Сережа Мамаев, самый великий специалист по сибирским речкам, считает, что ленок все-таки ближе к форели и по наряду, и по характеру. Может, он и прав, но мне кажется, что слишком много чести для форели, чтобы сравнивать ее с ленком. Что хотите со мной делайте, но я в этих вопросах – патриот.

Бич-рыба

Сидели как-то под елкой, прятались от дождя. Не скажу, что сухие оставались, но терпимо, во всяком случае, уютнее, чем на голом берегу. И зашел разговор о сорной рыбе – такая ли сорная она, как некоторые пижоны мнят. Налима, к примеру, взять. За что его поселенцем обзывают, а случается и совсем пренебрежительно – бич-рыбой? Это кормильца-то? Спроси любого нормального мужика на большой реке – и он тебе растолкует, что без налима зима в три раза длиннее покажется.

С ершом – сложнее. Есть у него бичеватые замашки: и сети забивает, и наживку приготовленную для крупной рыбы ворует. И еще, один промысловик рассказывал, что в диких озерах его нет, но стоит обосноваться на озере людям, и спустя какое-то время появляются ерши. Получается, что завозят, как сорняки с навозом. А как еще объяснишь? Если, конечно, промысловик не намудрил.

Хотя были времена, когда ершей в Москву пудами везли и настоящие баре большие деньги за их сопли платили. Именно за сопли, потому как в цене держались только живые ерши, со слизью. Нынешний гурман, сникерсами одурманенный, сколько ни пыжится, а настоящего лакомства распробовать не в состоянии, ему лишь бы обертка блестела.

О том, что ерш в ухе хорош, разговаривать нет смысла, известное дело. Можно его и в роли живца использовать. Но, оказывается, есть и другое применение.

Работали со мной два мужика, два друга: круг и дырка от круга. Ангарские орелики. Когда их деревню в зону затопления зачислили, на Север перебрались. Одного Юркой звали, второго – Германом, вроде как в честь первых космонавтов. Правда, Юрка появился на свет за полтора года до полета Гагарина, а Германа, без всякого трепа, в честь Титова нарекли – с каких бы шишей в ангарской деревне такое имя полюбилось. Но если со свежим человеком заходил разговор об именах, Юрка обязательно уточнял, что назван в честь первого космонавта, а Герман – второго. Подчеркивал: кто есть кто, и не только в космонавтике. Потому и Германа постоянно за собой таскал, чтобы первым себя чувствовать и, главное, чтобы люди это видели. Друга такой расклад вроде как и не волновал. Наверно, с детства так повелось. Частенько мелкие пацаны жмутся под крыло к тем, кто постарше и поздоровее. Тяга понятная. Только не видно было, чтобы Юрка дружка защищал. Наоборот, шпынял постоянно. Говорили, даже поколачивал по пьянке. Да и на работе: где что отремонтировать, зовут вроде Юрку, а он первым делом Германа ищет, вроде как на подхват, а присмотреться ежели, то у помощника и руки половчее и голова лучше соображает. И, самое главное, первый жил своим домом, а второй кантовался в примаках у местной красавицы. Впрочем, красавица – это задолго до Германа. Но что-то и ему досталось. Хотя и транжирила Верка свою красоту, не задумываясь. Школьницей на сухогрузе переночевала и толстеть начала. А дальше привычная история: проработки в учительской, запоздалый аборт и веселая слава на всю оставшуюся жизнь. Везучая бабенка годами балует и тишь да гладь, а невезучую с первого раза начинают на «б» называть. Да тут еще и мать в бане угорела. С тоски и от свободы совсем девка в разнос пошла.

Нормальные мужики у нее не задерживались, чаще всего уходили, даже не утром, а среди ночи. А Герман завяз. Притерпелись как-то. А что им делить? Мила не бела, да какие дела, коли сам не красен? Поговаривали, что она и при нем никому не отказывала, да цену этим разговорам сами знаете. Старый деготь, что кривой ноготь – маникюром не закрасишь. Но, опять же, попивала Верка. А у пьяной бабы изба чужая, это все знают. И до Германа слухи доходили, но как-то мирился. Юрка объяснял: деваться, мол, некуда, в общаге жить надоело, вот и терпит. Строить догадки – дело нехитрое, многие горазды. А чужая душа не чужой карман, в нее и вору дорога заказана. Зато, почему сам Юрка не мог успокоиться, я знаю наверняка.

Пытался, но не обломилось.

А такие гусаки отказов не прощают. Особенно если для всех открыто, а его рожей об дверь. И заклинило «первого космонавта».

Короче, пошли друзья ловить налимов. Чтобы не мерзнуть на льду, надежнее, всего греться чаем, но у Германа термоса не было, а Юрка, свой, поленился тащить, поэтому грелись водкой. Клевало плохо, а сугрева набрали с запасом. Водки много, значит, и болтовни через край. А о чем говорить, когда рыба не клюет? Сколько ни вспоминай тайменя, оборвавшего блесну пять лет, назад или чира, выпрыгнувшего прошлой осенью через борт лодки, все равно разговор к бабам вырулит. И завел Юрка свою пластинку, дескать, Верка твоя такая-рассякая, все её так и сяк, а ты, размазня, терпишь. Один остановиться не может, другой останавливать не умеет. Родился таким терпеливым. Он и Верку терпит, и Юрку терпит. Он и до поклевки дотерпелся. Одного налима выворотил, другого, третьего… Самолюбивому другу лишнее расстройство. Совсем разнервничался. Места себе не находит. И подливает, подливает. Водки – в кружку, масла в огонь. Масло – не в прямом смысле, я разговоры имею в виду. Кое-как и у него клюнуло, только вместо налима ерш из лунки вылетел. А Герман к тому времени совсем окосел. Тут-то Юрка и предложил ему проучить бабу, наказать за неверность. И наказание-то придумал злее гестаповского. Колючки у ерша прижал к спине, обмотал ниткой и бросил на лед. А когда все это смерзлось и превратилось в гладкую сосульку, нитку срезал. Пока ерш лежит в замороженном виде, иголки почти безобидны, но стоит ему оттаять, и они снова ощетинятся. Готовил каверзу молча, потом вылил остатки водки в кружку Германа и растолковал бедняге, как с этой миной обращаться. Вдолбил в пьяные мозги засунуть адскую сосульку неверной сожительнице в то самое место, которым она хорошего человека рогами украшает.

Водку допили, и рыбалка неинтересной стала. Доковыляли до берега. Перед тем как разойтись – еще чекушку взяли.

Кое-как до дома дополз. Открывает дверь, а там карикатура из журнала «Крокодил»: на столе пустые бутылки, в тарелках окурки, его пальто с вывернутыми карманами на полу, а на кровати пьяная Верка дрыхнет. Точно такую же картинку друг ему на реке рисовал. Тронул бабу за плечо – не просыпается, только стонет во сне и стоны, откровенные, как в кино. Ну и лопнуло терпение.

Сделал все, как Юрка учил.

Сотворил страшную месть, а чем дальше заняться, придумать не может. Водки ему не оставили. Идти в магазин сил не осталось. Включил чайник, чтобы согреться. Но не дождался, уснул за столом. Вскочил, когда вонь пошла. Выдернул шнур, но припоздал: розетку перекосило, чайник почернел. Присел в расстроенных чувствах, силится придумать, как перед бабой за испорченный чайник оправдаться, только в похмельную башку ничего путного не приходит. Он и о своем-то сюрпризе, на который друг науськал, не сразу вспомнил, а когда шевельнулось в размягченном мозгу, что Верке устроил… Не то чтобы протрезвел, но перепугался по-настоящему.

Рассказывал потом: сижу, дескать, руки-ноги от страха отнялись, подняться не могу, смотрю на Верку – не шевелится. Жива или нет? Непонятно. Кое-как все-таки встал. Подкрался. Сопит. Значит, жива. Дотронуться боюсь. Пусть лучше спокойно лежит, любое лишнее движение может увечьем кончиться. Потом понял, что все равно когда-нибудь проснется, еще хуже будет. Осмелился, пока она под пьяным наркозом, попытаться вытащить злосчастного ерша. Попробовал пальцем его нащупать. Бесполезно. Не достал, видно, далеко провалился. А Верка так и не проснулась. Только сопит и улыбается.

Что делать? Куда бежать? Не к Юрке же? В больницу? Или сразу к участковому, сдаваться?

И тогда он вспомнил про меня. Не сказать, что друзьями были, но и не чурались. Раза три, а может, и пять рыбалка сводила. Там, наверно, и похвастался, что у меня в городе знакомый хирург в приятелях. Болтанул и забыл, а он вспомнил, когда припекло.

Прибегает ко мне в общежитие: губы трясутся, язык еле ворочается. Если бы даже и вразумительно объяснял, и то бы я не сразу понял, в чем дело. А тут ситуация, сами видите… Это надо же додуматься! И сколько водки надо выжрать, чтобы на такое решиться? Но коли уж стряслась беда, надо помогать человеку. Только чем? Какая от меня польза? Доктор, мой приятель, мужик настоящий, барина из себя не корчит, но мы к тому времени года три уже как не виделись. Я и адреса не знаю. Улицу помню, а номер дома – хоть убей. Если окажусь в городе, найду, разумеется, только до города-то больше тыщи километров. Самолет – два раза в неделю, ближайший рейс – через сутки, если погода позволит. А сутки эти прожить еще надо.

Сидит бедолага, домой идти страшно, хотя и понимает, что надо на всякий случай рядом быть, но тянет, не уходит.

– Слушай, – говорит, – а раствориться он там не может?

До меня не сразу доходит, кто должен растворяться. А он в глаза мне заглядывает и рассуждает:

– Глотают же налимы этих ершей, и ничего с ними не случается, переваривают. В желудке может и растворится. А там?

С такой надеждой спрашивает.

Деваться некуда. Соглашаюсь, чтобы не добивать, пусть и не очень верю. А Герман не унимается:

– Я же искал пальцем, не нашел. Может, все-таки растворился? Или в желудок проскочил. Ты не знаешь, это место у баб с желудком соединяется или нет?

И опять в тупик поставил. Кто их знает, говорю, этих баб, у них все не по-человечески. Вроде как обнадежил мужика. Вздохнул и спросил, нет ли у меня выпить. У меня не было. Хранить водку в общаге железный характер нужен.

– Ну и хорошо, – говорит, – нельзя мне сейчас пить, не время. Подумаю, пожалуй, и вообще завяжу.

Снова вздыхать начал, потом попросил курева, чтобы до утра хватило, и пошел. Хорошо еще с собой не позвал.

Второй раз прибежал уже утром. Перехватил по дороге на работу. Посмотрел на его счастливую рожу и понял, что все обошлось.

– Представляешь, – говорит, – сижу на краешке кровати рядом с ней, прилечь боюсь, вдруг усну, а проснусь рядом с мертвой. И все-таки сморило. Но кемарю сидя. И вдруг визг на весь дом. Я аж подпрыгнул с перепугу. Отскочил к столу, оглянулся: вижу Верка сидит на кровати и что-то нашаривает рядом с собой в простынях. А потом как влепит мне этим ершом в морду, что, мол, за дурацкие шутки, зачем эту сопливую гадость в кровать подбросил. Оказывается, красавица спину себе уколола. Я уж помалкиваю. Потом сообразил стрелку перевести, начал допрашивать, с кем пила. Она что-то плетет, про каких-то подруг, а я не слушаю, пытаюсь понять, какой ангел меня от беды уберег. Видимо, не удержал ерша в пьяных пальцах и выронил, а может, сам выпал оттуда, пока мороженый да скользкий был.

Предупредил меня, попросил никому не рассказывать и побежал Верку опохмелять.

Везет все-таки пьяным. А могло бы… Даже представить страшно.

Я думал, что после этого случая Герман своего друга за версту обходить будет. Дудки. Все забыл. Все простил. Такой вот терпеливый.

Еще раз о тайменях

Ну ладно, хватит о ершах, дело не в том, что несолидно, приземленно как-то, а вы же о возвышенном хотите или, по крайней мере, о большом. Тогда вернемся к тайменям. Про того, самого первого, я уже рассказал, подозреваю, что и он у себя в речке до сих пор хвастается, как недотепу-рыбака хвостом по роже отхлестал. Так что записать его на свой счет не имею права. Потом долгое время жизнь болтала меня по речкам, в которых таймени не водятся, а если и гуляли когда-то, так их до меня выловили. Ушлого народу в Сибири больше чем достаточно, и я не самый хваткий среди них, честно признаюсь.

Вторая встреча случилась на Юдоломе. Кличка вроде и пугающая, а речка не из бешеных, и берега щадящие. Но погода закапризничала. Наверно, кто-то согрешил перед рыбалкой. День проплыли, и зарядил дождь. Речка сразу разбухла. Клевать перестало. Хариус там крупный, матерые черные горбыли, но брал только на спиннинг, и то очень редко. Повезло, что в компании оказался запасливый мужик, который всегда таскал в рюкзаке «санки». Есть такая сибирская снастенька, или даже – снастище: две доски, сколоченные на манер санок, а от них – толстая леска с поводками. Доски делаются разной ширины, поэтому течение оттесняет их к противоположному берегу, так что поводки с мушками прыгают по всей ширине реки. Одни «санки» были готовыми, вторые – сообразили на месте. И достались они Мишке, тому самому внуку пасечника, деревенские, когда надо, первыми успевают. Ну да ладно, мы люди негордые. Я даже рацуху ему подбросил, привязать обманку из бурундучьего хвоста.

Вооружились кто чем мог и разбрелись по разным берегам, чтобы друг другу не мешать.

Я со спиннингом вообще зарулил в какую-то старицу. Намучился, по кочкам прыгая, а выловил пару отощавших щучонок. Возвращаюсь на табор. Мужики еще промышляют. Делать нечего, подался вниз по реке – может, помощь какая потребуется. Богатый улов, к примеру, донести.

За первым же поворотом Мишка нарисовался. Увидел меня и замахал рукой. Тороплюсь, гадаю – чем удивит. А он:

– Подержи, – говорит, – приспичило, полчаса уже терплю.

Я забрал мотовило от «санок». Мишка схватил на ходу пару лопушков и присел в сторонке под кустик. Плес широкий, течение спокойное – неожиданностей вроде не предвидится. Шагов пять сделал, от силы – десять. И сыграл таймень. С первой попытки взял. Рукой удар почувствовал. И хороший удар. Попался, родненький. Испуг я четко прочувствовал, а порадоваться не успел. Топот за спиной. Миша даже лопушки не использовал. Несется, одной рукой штаны придерживает, другую – ко мне тянет. Выхватил снасть, чуть пальцы мои не поломал. Вроде в общий котел рыбачим, а все равно каждый мастер свою плешь маслит. Тайменя он вытащил. Там и особой сноровки не потребовалось. Обманку заглотил так, что еле извлекли. Но я к трофею, вроде как ни с какого боку. Впрочем, и таймешонок-то, мягко говоря, весьма скромненький. Смешнее всего, после дележки он в моей кучке оказался. А все равно – чужой.

На другой день в устье ручья схлестнулся с тайменем один на один. Утром раньше всех с табора поднялся, чтобы не перехватили. На первом же броске он показал себя. Крутанулся и отошел. А когда блесну к берегу подтаскивал, сижок некстати клюнул, не очень большой, но упитанный. Быстренько снял его с тройника, бросил на берег – не до него – и снова кидаю. Раз, другой – тишина. Легкий мандраж начинает переходить в более вибрирующую стадию. Сомнение закрадывается: вроде собственными глазами видел красный хвост, неужели померещилось? Меняю блесну. Потом еще раз меняю. И все-таки раздразнил. И подсек вовремя. Но вдруг чую, что проваливаюсь. Земля из-под ног уходит в самом прямом смысле. Как-то еще исхитрился не вперед упасть, а на спину. Но спасал вовсе не собственную мордализацию и даже не удилище, которое могло сломаться. Думал только об одном: как бы сохранить леску в натянутом состоянии. И, наверное, сохранил бы, если бы падал на твердую почву. Но оказалось, что стоял я на подмытом краю берега, и он в самый неподходящий момент оторвался. Водяные, однако, подшутили.

Спиннинг из рук не выпустил, но слабину дал. Ушел, зараза. Вместе с любимой блесной ушел.

Выкарабкиваюсь на сушу. Мокрый по уши. Но при такой азартной пьянке смысла нет жалеть портянки. Так если бы на этом кончилось. Огляделся и сига на берегу не нашел. Сбежал под шумок. Потом, когда течение муть разогнало, смотрю, белеет на дне моя добыча. Забрел, не раздеваясь в воду, выловил рыбину во второй раз. Держу в руках и ничего понять не могу – сиг превратился в язя. Кто успел подменить?

Сколько можно издеваться над бедным рыбаком?

Когда успокоился, догадался, разумеется, что не разглядел поначалу. Перепутать их трудно, да слишком уж хотелось поскорее тайменя поймать. А скоро, как известно, только у кошек получается, да и то – слепые.

Потом еще с десяток тайменей чужими оказывались. И все, разумеется, гигантские. Это уж, не обессудьте, вполне закономерно. А перед законом все равны.

Долго не везло. А поймал там, где они уже давно перевелись. Вернее, их перевели.

Подружка посмотрела кино «Хозяин тайги», вычитала в газете, что съемки велись на Мане, которая в Енисей рядом с Красноярском впадает, и уговорила прокатить ее по красивой речке на плоту. Не знаю, может, в верховьях настоящая рыба и плавает, но глухие места не для прогулок с подружками. Повел по проторенному маршруту. Плотик для двоих можно связать аккуратненький. Бревна выбрал не намокшие. Шли ходко. Гнать до позднего вечера нужды не было. Часам к пяти облюбовали устное местечко и разбили палатку. Подружка занялась ужином, а я решил пробежаться со спиннингом. Прицепил «кораблик» с обманками и кидаю без больших претензий. Река после молевого сплава, можно сказать, полумертвая. Даже на хариуса не зарюсь. Ельчишек хотя бы с десяток выдернуть, чтобы перед девушкой стыдно не было. И вдруг – опа! Вижу, как елец хватает обманку и тут же исчезает в огромной пасти. Рукоятка вырывается у меня из пальцев, и катушка начинает бешено крутиться в другую сторону. Среагировать все-таки успел: и трещотку включил, и ладонью притормозил. Все как-то само собой получилось, с перепугу, наверное. Даже не понял, как вытащил его на берег. Таймешонок, врать не буду, не очень крупный. Однако зевало весьма приличное. «Кораблик» с тремя обманками был – заглотил и ту, что с ельцом и две другие тоже. Может, и леска выдержала, потому что на тройной тяге выводил. И обманки, кстати сказать, у меня на мелких тройничках были намотаны, на северного хариуса готовил. В общем, смотрю на него, любуюсь. Сердечко от радости заходится. Азарт, как хороший самогон, по мозгам саданул. Быстренько отцепил «кораблик», поставил блесну и снова кидать. Не только мизера парами ходят. Таймени тоже имеют такую особенность. Но не всегда. А руки-то чешутся. Чуть ниже увидел приличное улово, решил туда сходить, попробовать. Тайменя прикрыл травой от солнца и камушками привалил. Улово оказалось мелким. Увидел большие камни, захотелось и там проверить. Разве остановишься? Около часа кидал и ни одной поклевки. Ладно, думаю, спасибо и за одного. Даже больше, чем спасибо – все-таки первый таймень! Ставлю катушку на тормоз и торопливым шагом к добыче, еще раз полюбоваться, в руках подержать, на вес прикинуть. Да и подружка, поди, заскучала. Подхожу, а его нет. Я туда-сюда – пусто. Место заметное, перепутать невозможно. Да и трава, которой тайменя прикрывал, никуда не исчезла. Люди по реке не проплывали. Не мог же он упрыгать после того, как я его камушком довольно-таки серьезно приложил. Огляделся повнимательнее и увидел следы.

Медвежьи.

Природа полна сюрпризов. Порою, очень даже неприятных… Я слышал, конечно, что медведи летом на людей не нападают. Но мало ли что может взбрести в его шальную голову.

Бегу к палатке. Нож, на всякий случай, в правой руке, спиннинг – в левой. Мысли с каждым шагом все чернее и чернее. Как там подружка? Если что… Даже представить страшно. Хорошо, она искупаться надумала. Увидел ее издалека и успел дух перевести. А то бы перепугал хуже, чем медведь.

Ночевать на том месте, конечно, не остались. Наплел ей, что вспомнил про обещанную встречу с товарищем, поэтому надо успевать к обеденной электричке. Ужинали на плоту, а к берегу на ночлег пристали почти возле деревни. И, как понимаете, к другому берегу.

Кто его знает, может, благодаря этому тайменю и уцелели. Заморил хозяин тайги червячка и пошел в малинник за десертом. А не попадись ему рыбина? Вот именно. Всякое могло случиться.

Но трофей все-таки мой!

Или так: сначала – мой, а уже потом – хозяина тайги.

Три пуда соли

Кто не слышал про пуд соли, который надо съесть с человеком, чтобы узнать его?

Соли у нас было намного больше пуда – сорокалитровая фляга, по края. Она, пожалуй, и на три пуда тянула. Съели, разумеется, не всю, что-то и на засолку рыбы потратили, но узнать друг друга успели.

Рыбалку организовал все тот же Мишка. Опять к его председателю нагрянул родственник, который якобы на космос работал. Но уже сам друг явился, свояка прихватил. Видать, не поверили там у них рассказам о нашей рыбалке, так он свидетеля привез.

Сплавлялись на двух лодках. Мишка взял на себя родственника, а я – свояка. Дважды два – четыре. Проще арифметики не бывает. А вот с погодой осложнения случились. Атмосферные осадки напали. Вероломно, как немцы в сорок первом, нарушили мирный прогноз и двинули свои тучи. Люди без всяких враждебных помыслов плывут на лодках: снизу вода, по бокам вода – вроде достаточно, так нет же, надо еще и сверху добавить.

Один раз вымокнуть не страшно, даже полезно для полноты впечатлений. Но когда сырыми становятся все запасы одежды и спальники, и палатка, и неизвестно, сможешь ли их просушить к очередному ночлегу, да какое там неизвестно, когда ясно, что не сможешь – такое не для слабонервных. Родственник попытался после первого дня выйти из положения сухим, все места возле костра своими тряпками занял, так у него быстренько портянки проржавели.

Как проржавели, спрашиваете?

Очень просто. Были белыми, стали рыжими. Потом рыжие пятна исчезли, но на их местах образовались дыры. Точно так же проржавел мой свитер. И, самое обидное, пока он был совсем сырой, проверял через каждые пять минут, а когда начал подсыхать, место у костра освободилось, повесил поближе к жару, и тут, некстати, носки подоспели, пока переобувался в сухие и теплые, пока те, что с ног снял, пристраивал на сушку… Короче, когда вернулся к свитеру, ржавчина была в последней стадии, чуть тронул – и посыпалось…

Свояк ни одной вещи не подпалил, но и просушить не смог. Ночь промаялся, утром в лодке сидел, как вареный. Был один человек, стал другой. Дома, пока транспорт ждали, энергия через край била, симпатяга-парень, анекдоты, как из Юрия Никулина, сыпались, всех уморил. Потому и в связчики его позвал. Но просчитался. Потянулся за тертым калачом, а вляпался в манную кашу. Совсем на воде раскис. Но свою-то марку держал. Я пытался его насчет родственника и космоса расколоть – бесполезно. Вроде и не отказывается, но и не подтверждает. Намекнул только, что они вместе работают. Я даже обходной маневр придумал, через кассу. Поинтересовался заработками. Думал, если не вытерпит, похвастается астрономическими цифрами, значит, точно – на космос. И опять увильнул – хватает, мол. Не хочет – не надо. Пусть хранит тайну вклада. Так хоть бы анекдоты травил. Еще одна осечка. На таборе, как сорока, а в лодке, как сыч. Первые два дня реки боялся. Чуть где камушек замаячит, вцепится в бортовую веревку, губу прикусит и на меня пялится, чтобы я поживее шестом двигал. Народный контролер выискался. Потом немного пообвыкся. И опять на мою голову, точнее – нервы. Я не могу похвастаться, что очень ловко управляю лодкой. Рыскаю слегка, есть грех. По прямой, пожалуй, не пройду. Да и какая в этом надобность? Я вообще привык доверять реке, она знает, куда нести. А ему – нет. Ему обязательно, чтобы как по линеечке. А если камень на пути, то – по лекалу. Ну, нет у меня чертежных талантов, в нужное время был уже за это наказан, не хватало еще, чтобы и на рыбалке про черчение напоминали. Сидит на носу, и хуже старшины: туда – не туда, речнее – бережнее. Сам дергается и меня дергает. Да еще и голос повышает. А я этого не люблю, во мне в таких случаях ответная любовь начинает закипать. Четыре дня проплыли, и лодка превратилась в пыточную камеру. А когда сходили на берег, он сразу возвращался в свое привычное состояние якобы веселого парня. Михайло вообще слушал его с открытым ртом. Но я уже старался держаться подальше.

На шестой день нашли хорошую площадку для вертолета и решили дальше не сплавляться. Впереди перекат шумел, а может, даже и порожек, на другой стороне речка впадала, так что было где разгуляться. И погода наладилась. Солнышко над горами повисло. Умытое, ласковое. Припоздало, конечно. Так ведь могло и вовсе не появиться. И рыба расклевалась. Мы еще табор доустраивали, а свояк уже учесал со спиннингом по берегу. Пенки снимать. Правда, не ахти какие жирные, таймень почему-то совсем не брал, Мишка в первый день выволок одного, и все, пропала благородная рыба. Но свояк и щукам рад был. Мы палатку поставили и тоже за снастеньки. Мишка с родственником поплыли на другой берег, а я – вниз, туда, где перекат шумел. С полкилометра спустился, смотрю, связчик мой стоит. Меня увидел, руками замахал. Деваться некуда, пришлось подчаливать. Беда у человека. Щука сорвалась. А там вытащить крупную рыбу действительно тяжело. Берег, не сказать, что высокий, около метра, но подмытый, вывести некуда, поднимать приходится. На этом подъеме щука и наставила ему рога, да еще и блесну с собой прихватила. Посадил соблазненного и покинутого в лодку. Снова вдвоем. А вечер, как по спецзаказу. Красотища! Вышли на плес. Ветра почти нет. Вода чуть-чуть рябит, на солнышке переливается. Плес неглубокий, но щук – словно шпаны на бульваре. То впереди плесканет, то за спиной бултыхнется. Меня-то эти игрища не волновали, я на хариуса нацелился, даже спиннинг с собой не взял, чтобы не отвлекаться. А своячок дорвался. Четыре раза кинул, двух штук вытащил. В раж вошел. Хлестал налево и направо. Ладно, думаю, пусть потешится, может, первый и последний раз такой клев достался. Свой берег обловил, не насытился. На чужой зарится. Туда, мол, рули. К середине уже подходили, и у меня за спиной щука сыграла. Хлестко ударила. А он в этот момент только что траву с тройника снял. И, не глядя, маханул с разворота на звук. О том, что я на корме торчу, разумеется, забыл. Врать не стану, будто блесна летела в мою физиономию, такого с близкого расстояния разглядеть не успеешь, просто почувствовал, что жизнь в опасности, и кувырнулся за борт. Другого спасения у меня не было. Потом он, конечно, извинялся, заверял, что не специально в меня кидал. Этого только не хватало. Ясно, что не со зла. Но когда я оказался в воде, а у него схватила щука, он даже не посмотрел в мою сторону, только крикнул, чтобы я лодку не дергал, а когда подвел рыбину к борту, заорал:

– Чего телишься, хватай багорчик и помогай вытаскивать!

Рыба может уйти, а я никуда не денусь, но тут уж не до претензий, на то она и рыбалка. Обидно, что вымок до трусов. Он, конечно, поинтересовался, что я намерен делать: дальше плыть или возвращаться к костру. Спрашивает, а на лице печатными буквами, как на плакате, нарисовано: «Неужели все бросишь?» Да не собирался я возвращаться, не сахарный, не растаю, мне еще перекат хотелось проверить. Вылил воду из сапог, выжал одежду и дальше поплыли.

Когда подошли к перекату, солнце уже к верхушкам деревьев подкрадывалось. Хариус клевал крупный и брал жадно, только времени оставалось маловато, и солнце некстати расшалилось, хлестало по глазам прямой наводкой, мешало вовремя засечь поклевку. И комары словно взбесились. Связчик заскучал. Поторапливать начал. Получалось, будто я виноват, что мы так поздно до места дошли. Хотя резон в его тревоге был. Возвращаться в темноте против течения удовольствия не много. Но ведь меня тоже не просто оттащить от места, когда клюет. Однако азарт против занудства редко выстаивает. Вода огонь тушит. Пришлось сматывать удочки.

Когда плывешь по течению, темнеет намного медленнее. А тут пока рыбу, раскиданную по берегу, собирали, пока лодку подкачивали, пока поперек плеса гребли, глянули, а вода уже из голубой в черную превратилась. И берега в этой черноте потонули. Темнотища непроглядная. Даже костра на таборе не видно, потому что русло петляет, как беглый зэк. Оставленный перекат должен вроде бы все тише и тише становиться, а кажется, что он, наоборот, гул наращивает. Пихаюсь шестом, не жалея сил, а ощущение – будто лодку несет назад. Берегов-то не видно, глазу не за что заякориться. Да еще и пассажир нудит, так что предыдущие дни раем кажутся. И вдруг на пути горловина откуда-то взялась. Течение – хоть турбину ставь. Вода между валунами с ревом прет. Когда самосплавом шли, не заметили, как проскочили. Да и мудрено ли – секундное дело. Туда – с ветерком, оттуда – с парком. Шест от напряжения в три погибели, а лодка ни сантиметра вперед. Свояк скулит, что я в приток зарулил – не помнит он этих камней. Еще бы он помнил, когда сидел и на своих щук любовался, сюсюкал над ними, чуть ли не целоваться лез. У меня, грешным делом, тоже подозрение мелькнуло, что мы не туда плывем, но вовремя образумился. Боковая речка впадала чуть выше нашего табора, мимо костра мы никак не могли проскочить. Еле вразумил паникера. Хотя и не до разговоров было. Упираюсь в шест, своячок советами тиранит, а река гонит в другую сторону, лодку перевернуть норовит. Попробовал бережком проскочить, в камни уперся. Между камней струя мощней лазури, или как там, в школе учили…

Светлей лазури, говорите?

Может, и светлей, но разглядывать не было сил.

Все, кричу, шабаш, не одолеть нам эту горловину, вылезаем, лодку в руки – и пехом по берегу. Свояк ворчит, что я шестом работать не умею. Надо было передать ему инструментик, и пусть бы сам попробовал, да опасно, вдруг снова решит, что мы в притоке застряли, и назад развернется? Без лишних слов выскочил на берег и лодку на себя тяну. Ему ничего не оставалось делать, как подчиниться. И пройти-то пришлось десяток шагов. Сколько сил напрасно угробил. Спустили лодку на воду. Пока мелко было – рядом шли. Потом вижу, что пора усаживаться. Залезай, кричу, а сам еще пару шагов сделал и только после этого закинул ногу за борт, а другой оттолкнулся. Корма, естественно, вильнула. А пассажир не успел еще угнездиться, ну и бултыхнулся. Я спиною к нему был, не видел, но ведь взрослый же человек, давно пора без няньки обходиться. Понадеялся. А он на глубине чуть выше колена умудрился искупаться по горло. Господи, что тут началось! Оказалось, что я специально это подстроил, в отместку за мое купание на щучьем плесе, для того и на берег его выманил, чтобы потом отомстить. У него нервы, а у меня, что – протезы? Терпеть всякую белиберду я вроде не нанимался. Но ведь молчу. Отшучиваюсь. И уж совсем не потому, что он якобы на космос работает или чья-то седьмая кость от колена. Случись такое в городе, нашел бы чем ответить даже настоящему космонавту, без всяких там «якобы». Но в лодке другие законы. На реке, как в кабаке, ссоры добром не кончаются.

Выдержал.

Выстоял.

Вытерпел.

Но когда они через год снова нагрянули, и Мишка позвал меня в бригаду – отказался. Хотя других шансов попасть на такую нетронутую речку у меня почти не было. Да чего там «почти» – совсем не было.

Поменяться с Мишкой напарниками, говорите?

Можно, конечно. Было бы проще. Но все равно отказался.

Кстати, о космосе. Слышал я, что этих кадров подгоняют и притирают к подельникам до полной психологической совместимости. Может быть, и так. О чем не знаю, о том молчу. Знаю другое – когда эти космические пришельцы приземляются среди нас, они не то чтобы совмещаться, даже вести себя прилично не могут. Видимо, вся их совместимость остается там, наверху. А среди обычных людей они отдыхают от нее. Или экономят для вращения на своих орбитах.

Казанские сироты

Вроде бы уже говорил, но повторюсь: омуль – это не пескарь, о нем, как о выпивке, можно рассказывать бесконечно. Первая – колом, вторая – соколом. А присказка в любом случае пожиже самой сказки. Ну, привезли мне полный сапог омуля, ну, полакомился, но я ведь не кот какой-нибудь, для меня интерес не только в пережевыванье, самый главный смак – в переживаниях.

Мишка Хамайкин, который зимой звал меня на щук, а сам привел на пасеку медовуху пить, к осени обзавелся дальним родственником. Двоюродная сестра жены вышла замуж за туруханца. Смекаете, к чему клоню? Вот именно – с таким свояком всяко-разно знакомиться надо, и обязательно на его территории. Ну и меня для компании заманил. Я, сами понимаете, не очень сопротивлялся. Напомнил на всякий случай о пасечнике, не хотелось бы лететь за тысячу верст медовуху хлебать. Но он заверил, что пчелы в тех краях не водятся. И я согласился. А билет до Туруханска в ту пору стоил около сорока рублей, но зато какое удовольствие и какой азарт!..

Свояка Серегой звали, крепкий парнишечка, пудов этак на шесть, потом он жаловался на лишний вес – «Вихрь» плохо тянет, когда от рыбнадзора удирать приходится, но это потом, и уж, к слову, главное, чтобы характер тяжелым не был, с этим грузом и убегать, и догонять намного труднее. Встретил нас в порту возле трапа, увидели и сразу поняли – свой своячок. Один недостаток – молодожен. Медовый месяц еще не забыт, а тут мы, пусть и со своей медовухой, но и с заботами своими. Может, нам лучше в гостиницу устроиться, говорю, чтобы не вертеться под ногами. Он мимо ушей пропустил. Выходим на дорогу, а там братан его старший, Васька, на мотоцикле нас поджидает. Я опять про гостиницу заикаюсь. Васька хохочет. Ага, говорит, разбежались, хозяйка гостиницы третий день от посетителей прячется, все раскладушки у знакомых собрала, а гости валят и валят. И не простой народ – сплошные инспекторы: бухгалтера с ревизией, пожарники, котлонадзор, ОБХСС, профсоюзная и даже экологическая инспекция – у всех срочные дела в Туруханске, всем приспичило именно в эти дни. Но они нам не помеха, эти люди даже к берегу не подходят – сухопутные рыбаки. Да если бы только они любили малосольного омулька… Рыбнадзоровцы тоже этим деликатесом не брезгуют. Со всей реки, как на слет ударников. Все флаги нынче в гости к нам, все фляги – к северным кормам. Так что ноченьки нас ожидали бурные.

Можно, конечно, добывать с дозволения рыбнадзора. У Сереги даже лицензия была. По этой бумажке разрешалось ловить омуля с восьми утра до восьми вечера – двенадцать часов подряд, хоть заплавайся, но вся хитрость в том, что глупый омуль идет как раз в другую половину суток, с восьми вечера до восьми утра. Цифры одинаковые, а результат разный. Хитрая система. Все во имя, все во благо. Но русский мужик приучен к постоянной заботе, он и не такое терпел.

Короче, по утрам мы нежились в постелях, хотел сказать – «на кроватях», но спали мы на полу, хотя и стелили нам мягко. Днем тоже на речку не спешили, картошку у Васьки докапывали. Урожай в Туруханске убирают по колхозной методе, из-под снега, потому что солнышко у них вроде дурного начальника – целые сутки на работе, а толку мало.

На речку вышли в десятом часу. Разделились на две лодки. Мишка со старшим братом поплыл, а я – с Серегой. Енисей широченный, днем-то берега еле видно, а ночью, сами понимаете, заблудиться – пара пустяков, а если с топляком поцелуешься, поцелуйчик этот может оказаться последним, в теплой воде можно бы и до утра побарахтаться, но теплая вода в Туруханске только в банях. На топляк наскочить, не приведи господи. На рыбнадзор тоже… пусть и не смертельно, однако весьма болезненно.

Дошли до места, заглушили мотор. Я переполз на нос, сеть травлю. На носу люк есть, Серега мне велел в него встать, а на меня пижонство некстати напало. А нос обледенел, скользкий. Первый раз качнуло – устоял. А на третий… как корова на льду, хорошо еще зацепиться руками успел. Серега спрашивает, не черпанул ли. Я успокаиваю: все, мол, нормально. А какое там – оба сапога полные. Терплю – сам виноват. На сколько бы меня хватило, не знаю. Но зубы уже чечетку бить приготовились. И тут – не было бы счастья, да несчастье помогло, прожектор по воде полоснул. Серега командует: «Выбирай!» – а сам к мотору. Мы и проплыли-то с сетью минут пятнадцать, но четыре омулька попалось и таймешонок. Серега без лишней паники подсказывает: «Догонят – рыбу за борт». Потом чувствует, что отрываемся, уточняет: «Омулей оставь, только тайменя». А в таймене-то не больше трех кило – одно название. Но и его не выбросили, хватило нервов. Удрали. Вернулись домой, а через полчаса и второй экипаж нарисовался, их тоже спугнули. Мужики переживают, а у меня колотун. Температура на глазах растет. Пижонство даром не проходит. Стакан водки с перцем хватанул, не помогло. Больничный можно выписывать. На следующую ночь меня оставили на берегу. И Мишку заодно со мной. Братья вдвоем отправились. И удачнее, чем с нами, сплавали. Вернулись под утро. Разбудили нас, хвастаются. Такую авантюру провернули, редко, кто додумается. Знаете, что сделали? Подкрались на веслах к самому густому месту и сплавили сеть аккурат между неводом рыболовной бригады и катером рыбнадзора. Из-под самого носа взяли. Скромненько так, без лишнего тарахтенья, без базара. Тише едешь – больше будет. И намного больше. И себе запасли, и нас затарили.

Но опять же, говорю, у рыбы, пойманной чужими руками, даже и хорошими, не тот вкус, а привкус – тем более…

Братья отсыпаются, а мы с Михайлой солим. Нормальное вроде занятие, а нас грусть обуяла, лететь в такую даль и заниматься подсобными работами не самая почетная миссия, оба понимаем, у обоих мозоли чувствительные. Мишка не выдержал, за бутылкой сбегал. Грусти от градусов не убавилось, даже наоборот. Но обостренный приступ грусти подсказал неожиданную идею. Мы, собственно, и без идеи собирались ночную вылазку провести, но с идеей все-таки интересней.

Взяли самого замурзанного омулишку, из тех, что братья поймали, и отправились к лодке.

Зачем, спрашиваете, рыбину на рыбалку взяли?

Не бойтесь, насчет примет мы народ просвещенный, но если нарушили их, значит, знали, ради чего. Мы вообще решили действовать наперекор не только приметам, но и так называемой логике. Если браконьер, то есть обыкновенный рыбак, прячется от рыбнадзора, мы с Мишкой нацелились прямо на их катер. А долго ли красавцев искать – где рыба, там и они. Подходим к самому борту. Хозяева из рубки вывалили, пялятся – что, мол, за придурки, сами в лапы лезут. А мы – так, мол, и так, мужики, посоветуйте, что делать, целый день плюхаемся и единственный хвост добыли, поделить никак не можем, домой возвращаться страшно, бабы не то что в постель, на порог не пустят.

Они куражатся:

– Давайте, мы вашим бабам рыбы отвезем.

– Везите, – говорим, – только скажите, что это мы поймали, собственноручно.

Они хохочут. Ну как же над такими раздолбаями не похохотать? А по голосам чувствуется, что успели мужики принять граммчиков по триста. В прибабахе и нормальный-то человек себя царем мнит, а царь, он ведь не только строг, но и великодушен.

– Неужели и взаправду одного единственного за целый день добыли?

– Честное слово, – кричим, – спускайтесь в лодку, сами увидите. Сеть, наверное, дурная попалась.

– А сеть-то разве не ваша? – спрашивают.

– Да баба от соседа принесла, – говорит Мишка, – сунула в руки и велела не возвращаться без рыбы.

На катере закатываются, аж до визга. Тут и я жалостливым голосом, как сирота казанская, благо что в казанке сижу: разрешите, мол, товарищи, сетешку минут на двадцать кинуть, нам хотя бы до десятка добрать, отчитаться чтобы.

– Валяйте, – хохочут, – хоть до утра плюхайтесь, а то вернетесь рано, чего доброго, соседа у бабы застанете.

Соглашаемся – не без этого, мол, кто может гарантировать. А рыбы нам все равно много не поймать, так что река не оскудеет.

Хотелось сказать им, чтобы сами перед возвращением телеграммы своим бабам дали, да нельзя, не по чину. Это настоящие цари задиристых шутов прощают, а если царек по оказии – тут уже вольности не допускаются, игра исключительно в одни ворота.

– Может, вам рыбы дать, чтоб не мучиться?

Отказываемся, денег, мол, с собой не взяли. А хоть бы и задаром. Хотя какое там – если за унижение – это уже не даром. Но не объяснять же, какую цену мы сами назначили за свой концерт.

– Ладно, – кричат, – пробуйте, авось и получится.

Повеселились хозяева и снова – в тепло, погода-то не располагает, а шепчет. На таком свежаке даже Райкина с Хазановым долго слушать не будешь. Они – допивать, а мы – за работу. Бросили сеть. Плывем. Михайло обнаглел, фонарь зажег, чтобы шальная лодка снасть не угробила. Короче, создали условия и пользуемся ими сполна, браконьерим, как белые люди. Только хихикать боимся, ночью на воде слышимость отличная, так что терпим, без комментариев и без эмоций…

Зато уже на берегу нахохотались. До слез.

Красный селькуп

Говорил вроде, что ни разу не был на Черном море. Целый отпуск валяться на пляже – это не для меня. Понятное дело, что бабу найти на югах намного проще чем на Севере, но если бы приспичило, так я бы, скорее, на Шикотан подался. Ребята рассказывали, что на плавбазах могут утешить даже самого захудалого мужичонку. Но Сибирь, к счастью, не мужской монастырь. Да и не о том речь – отпуск нагрянул неожиданно.

Не скажу, чтобы слишком дергался в поисках – куда податься, может, с того и выпала негаданная удача. Встретил на улице туруханского приятеля Серегу. Выпили за встречу. А через неделю опохмелялись у него в Туруханске.

Месяц на северных речках – это вам не пляжная мутота в Пицунде какой-нибудь.

Чем сильнее в мечтах разгонишься, тем быстрее споткнешься в жизни. Но почему бы иной раз и не споткнуться? Откуда знать: когда найдешь, когда потеряешь. Только собрались на Сухую Тунгуску, а Серегу вызвали на работу и упросили слетать в Сургут на десять дней. Надо было куда-то пристраивать меня до возвращения. Он предложил на выбор: или забрасывает меня к знакомому промысловику на озеро, или на речку в зимовьё остяка. Рыбалка на речках все-таки интереснее. И, опять же, побыть в тайге с остяком, поучиться кое-чему – не лишнее. Правда, Серега предупредил, что остяк не настоящий. То есть с предками у него все нормально, только подпорченный малость – ВПШ в молодости закончил и долгое время на партийной работе околачивался.

Остяки, если по научному называть – это селькупы. У них даже поселок такой есть – Красный Селькуп. И ничего смешного. А, представьте себе, как бы звучало: Красный русский, Красный татарин или Красный еврей. Но это к слову.

А к делу – винтокрылая птица вытряхнула нас на берегу, в полусотне метров от избушки. Я взвалил на горб свой абалаковский рюкзак, он закинул на плечо тощий мешок. Это я не к тому, что остяк сачка давить приучен, а к тому, что в отличие от нас им нет нужды тащить в тайгу неподъемную гору жратвы и барахла. У меня в руках удилища, у него – чехол с ружьем. Мешок с лодкой оставили на берегу. Знакомиться начали, поднимаясь к избушке, но не успели. Остяк махнул мне рукой, молчи, мол, и не двигайся, а сам в секунды расчехлил и собрал ружье. Если он и пижонил, то самую малость. А шел красиво. Вроде и сутулился крадучись, но сутулость была кошачья, изящная. Шажки мелкие, пружинистые, совсем неслышные. Чуть не дойдя избушки, остановился. Ружье на изготовку. Кашлянул. Ждет. Смотрю на него, смотрю на избушку, вижу распахнутую дверь, начинаю догадываться, кто в гостях побывал. Хозяин тайги. Я то по наивности был уверен, что он не дождался нас, но хозяин избушки не торопился с выводами. Осторожненько, не опуская ружья, обошел вокруг. Заглянул внутрь и только потом подозвал меня и протянул руку:

– Семеном Петровичем величают.

Я назвал свое имя. Отчество спрашивает: нельзя, дескать, без отчества, даже если в тайге оказались, надо оставаться культурными людьми. Но сам оставался недолго, трудно гнать картину после такого сюрприза, выматерился неуклюже и запричитал:

– Ну, гад! Ну, бандюга! Ну, чечен!

В избушке, как после обыска: все выворочено, все на полу. Коробка с капсюлями чем-то медведю не понравилась, шмякнул о стену, по всему полу разлетелись. Я начал было собирать. Хозяин остановил – чего, мол, теперь экономить, патроны должны быть надежными, может, зашаманил их, тогда в нужный момент обязательно подведут.

На чердаке у Семена Петровича шкурки хранились, чтобы мыши не попортили. Незваный гость и на чердаке побывал. Бандит вроде и опытный, но работал без перчаток, на всех шкурках отпечатки пальцев оставил. Рядом с избушкой загородка под навесом стояла. И туда влез. И там набезобразничал. Семен Петрович головой мотает и плаксивым голосом:

– Ну, гад! Ну, чечен!

Слева от загородки сортирчик между деревьев стоял. Подбегает к нему: дверь на месте, доски не оторваны. Смотрит в сторону тайги, и, как будто медведь где-то рядом, говорит ему:

– Чего же ты сюда не полез, может, и нашел бы чего вкусненького? – и говорит, между прочим, не повышая голоса, вежливость соблюдает.

Лестницу к лабазу подтащили. А залезать и смысла нет. Лишнее расстройство. Вся трава под лабазом в слипшейся муке. И там побывал, хотя лабаз добротный, старательнее избы сооружен. Потом он сознался, что лабаз мой приятель Серега возводил, избу, кстати, тоже ставил не сам, пригнали мужиков, когда он на руководящей работе находился. К нему сюда и телевиденье прилетало два раза. Ради них, собственно, и доски для туалета выделили, чтобы тем было где по-культурному присесть. Но Семен Петрович не дурак, он сразу понял, о ком руководство печется. Были времена, когда райкомовцы по несколько раз за лето сюда наведывались. А от комаров мандатом не отмахнешься, насекомому все равно, чья задница: первого секретаря, второго или геологического бича, им – чем больше, тем лучше. Туалет – баловство, а лабаз – стройка полезная. Серега молодец, вырубил днища у бочек, сделал продольный разрез и одел опорные деревья в железо, чтобы ни медведю, ни росомахе не забраться, когти острые, а по железу все равно скользят. Хитро придумал, но кто-то перехитрил.

– Миша умный, а лестницу подставить не додумается, – говорит Семен Петрович, – однако нехороший вертолетчик прилетал. Серега добрый, а всех остальных я воздушными пиратами называю.

Ходит кругами, охает, медведя уже не вспоминает, чеченами вертолетчики стали.

Я пытаюсь разуверить, не будут, дескать, вертолетчики мараться из-за твоей муки, а у самого тоже – сомнения, пусть и не охотник, но соображаю, что без лестницы в этот лабаз не забраться. Закурил. Семен Петрович руку протягивает:

– Давай и мне. Я в тайге не курю, но уж за компанию…

Покурил. И снова охать принялся. Потом вдруг замолчал. Подбегает к сосенке, что возле лабаза росла, осмотрел с комля, запрокинул голову к верхним веткам. И в который раз:

– Ну, бандит! Ну, чечен!

Я сначала решил, что он вертолет услыхал. Ничего себе, думаю, слух. Но вскоре выяснилось, что ругался он все-таки с медведем. Распутал Семен Петрович этот хитрый узел. Вычислил налетчика. Голодный зверь поскребся, поскребся о железные столбы, попсиховал, пообижался на жадного человека, потом, видать, успокоился, высмотрел, растущую рядом сосенку, забрался почти до макушки, тонкий ствол под медвежьей тяжестью согнулся и опустил его на крышу лабаза. Примерно так же, как журавль опускает ведро в колодец.

Когда ушли на речку сети ставить, он вроде бы успокоился. Да и понятно, если на работу вышли, нюни распускать некогда. Это хоть кого возьми: хоть русского, хоть остяка. Но вернулись к избушке, глянул человек на разоренный приют и снова запричитал.

Серега меня предупреждал, что с выпивкой надо осторожнее. Тормоза у мужика неважные. Но жалко стало пострадавшего, и я достал из рюкзака бутылку. Одну. Утешительную. Он, кстати, не таким уж и слабым оказался, руководящая работа даром не прошла. Сели покурить, я и спросил, с какой стати он медведя чеченом обзывает, где он их видеть мог, неужели и до Севера добрались?

– Зачем на Севере? Чего им делать на Севере? В Москве видел, – говорит, – на съезде был, там и чеченов, и евреев, и казахов видел. Казахи, между прочим, от якутов почти не отличаются. А чеченов и евреев показали в ресторане, потом я и на улицах встречал их, просто так ходят, полным полно, оказывается, но может я их с русскими путал, некоторые шибко похожи.

– А медведь, – спрашиваю, – при чем?

– Да это с языка сорвалось, – говорит, – пока на руководящей работе сидел приучился ругаться, вот и ляпнул. Зря, конечно, обидел. Медведь, он добрый, но время сейчас нехорошее, с голодухи набезобразничал. Была бы ягода, он бы и муку не тронул. Я человек партийный, верить в шаманское мракобесие мне вроде бы не полагается, но при встрече надо обязательно извиниться перед ним. Нехорошо получается, нельзя обиду держать.

– Что, – говорю, – придешь к берлоге, постучишься: извините, мол, Михаил Иванович, погорячился, сам зла не держу, но и вы уж, пожалуйста, не припоминайте.

– Зачем смеешься? – обижается. – Мы с ним родня, как-нибудь разберемся.

Простил медведя по-родственному, и чтобы не втягивать меня в домашние склоки, чтобы, говоря по-русски, не выносить сор из юрты, переключился на чеченцев. А претензии к ним были серьезные. Кто они, дескать, такие по сравнению с теми же северянами. Если по запасам нефти сравнивать, им вообще помалкивать в тряпочку. Неприлично луже величать себя озером. И, опять же, нефть – одно, а человек – другое. Нашли нефть под землей, которую предки сотни лет топтали – кто от этого лучше стал? Ни ловкости, ни ума не прибавилось. Но самое позорное – это охота на людей. Северянам такое и в голову прийти не могло.

Я не то чтобы в защиту чеченцев и даже не из вредности, но чтобы пыл его немного охладить напомнил, что ходят слухи, будто во времена стройки № 503, той самой, когда тянули железную дорогу из Салехарда в Игарку, северяне тоже охотились на беглых зэков, и довольно-таки успешно.

Семен Петрович покачал головой и погрозил мне пальцем:

– Зачем путать, как у вас, русских, говорится, божий дар с яичницей? Мои по просьбе партии охотились. Родину, можно сказать, защищали. Северяне народ благодарный. Партия открыла им двери во все университеты, медицину внедрила, в бане мыться приучила – как после этого не помочь? Попросила ловить беглых врагов народа, значит, надо ловить, и чем больше, тем лучше. Разве не так?

Я соглашаюсь – северянам в наших запутанных отношениях без бутылки не разобраться, а с бутылкой – тем более.

– А чечены за кем охотятся? – спрашивает и сам же отвечает: – За мирным населением. За богатых выкуп дерут, бедных в рабов превращают. На Севере, однако, гораздо проще такими делишками промышлять. Поймал какого-нибудь геолога или рыбака, посадил на цепь и пусть работает. И туристы богатые в тундру наезжают. Поймать или выкрасть кого угодно можно, было бы желание. Только нет у нас такого желания. Потому что злости в душе нет. А живется нам, однако, потяжелее, даже сравнивать смешно.

Это уж точно, жизнь у них и раньше не сахарной была, а теперь и того хуже стала, затерялись на отшибе и забыли про них.

Голос у Семена Петровича спокойный, слова тоже вроде как не торопятся, не наскакивают друг на друга, только чую, заводиться мужик начинает. На бутылку поглядывает, но рукам воли не дает, ждет, когда разолью. Зато курит одну за другой, берет из пачки, уже не спрашивая. А я вроде и помню Серегино предупреждение про выпивку, но коли уж открыли… оставлять как-то не по-мужски. Налил по предпоследней. Оставил на всякий случай на донышке. Выпили, и Семен Петрович, уже не закусывая, выложил:

– Ты, конечно, извини, но пришел я к выводу, что вы, русские, оказались не самым лучшим «старшим братом». Был я в Канаде по обмену опытом, посмотрел, как тамошние аборигены устроились, – у каждого приличный дом и полон двор всяческой техники. Я-то – сознательный, я понимаю, что и сами канадцы богаче вас живут, но кое-кому обидно. Мне тоже маленько обидно, только я понимаю, что обижаться – пустое дело. На обиженных, как у вас, русских, говорится, воду возят. А зачем ее возить: живи поближе к реке, и возить не потребуется.

Хотел я возразить насчет «старшего брата», но он вовремя на мировую свернул. Да и возражать-то особливо нечем. Не советовать же уезжать от своей реки в Канаду.

Допили остатки водки и пошли спать.

С утра я со спиннингом прогулялся. Берега тяжелые, заросшие, а по воде брести глубоко, так что сильно не разбежишься. Хариус попадался средненький, граммов по двести и мельче, но, что характерно, жирнее, чем в горных речках. Таймешонок два раза гнался за блесной до самого берега: и желтенькой побрезговал, и беленькая не соблазнила, а мыша вообще без внимания оставил. Так что вернулся к избушке налегке. Хвастаться было нечем. Вечером пошли проверять сети. А там – чиры! Что они из себя представляют, я уже рассказывал. Да что о них говорить? Ими лакомиться надо, или хотя бы любоваться. На одной из сетей пару грузил потеряли. Пока я соображал, как выкрутиться, Семен Петрович, не торопясь, подобрал на берегу продолговатые камушки и привязал их к тросу корьем с тальниковой ветки. Я бы, наверно, пошел к избушке, надеясь найти там, что-нибудь подходящее, а он без суеты обошелся подручными средствами. И тогда я подумал, что напрасно Серега обозвал его подпорченным остяком, заложенное с детства не вытравишь никакой райкомовской работой.

На речке про чеченцев он не вспоминал. Там он поругивал вертолетчиков.

– Я их воздушными пиратами называю, – повторяет в который раз, – высаживаются со своими спиннингами и всю рыбу калечат.

– Почему же всю, – говорю? – Чиры на спиннинг не ловятся.

– Чир – умная рыба, по-настоящему северная, на блестящую железку бросаться не станет.

– А таймень, – спрашиваю, – разве дурнее?

– Боюсь говорить, обидеться может. Таймень очень большой начальник и силы много, и ума много, а остальное, сам думай.

– Слишком жадный, что ли? – спрашиваю.

– Я этого не говорил. Я сказал, что он большой начальник, на американца похож. А вот чир и пелядка – это настоящие северяне.

Хитрый мужик, думаю, а может, просто притворяется, чтобы веселее было. Я, в общем-то, и сам порою непрочь подурачить какого-нибудь простака, ну и ладно, пусть позабавится, лучше в дураках походить, чем нечаянно обидеть.

Утром и вечером сети проверяем. В свободное от работы время со спиннингом брожу. На третий день Семен Петрович со мной за компанию увязался. Берег-то, я говорил, тяжелый, но километра на два вверх по течению все-таки проникли. Семен Петрович обещал, что впереди хороший ручей будет. По дороге я несколько сижков выдернул, хариуски попадались. И вдруг что-то серьезное схватило. Я никак не ожидал таймешонка зацепить. Место скорее на щучье смахивало. Кидал с пригорка, для профилактики, можно сказать. А когда к берегу подвел, попросил связчика спуститься к воде и помочь. Семен Петрович поднял рыбину за глаза и выбросил на сухое место, а потом увесистой палкой под названием «анальгин», успокоил ее. Вроде все нормально. Дружно сработали. А он с претензиями: почто, мол, такую мелкую рыбу берешь.

Я ему говорю:

– Ты же сам ей «анальгина» выписал, взял бы да отпустил, я бы не обиделся.

– Как же я, – удивляется, – чужую добычу выпущу? Нельзя такое делать.

– Сделал бы вид, что нечаянно получилось, – говорю.

– Нет, – качает головой, – обманывать нехорошо.

Я уж молчу, что не такой уж таймешонок и маленький, вечером из его сетей трех штук почти таких же достали.

А на ручье настоящий таймень схватил. Хвостярой ударил – бурун, как от хорошего мотора пошел. Но зацепился слабо. Сорвался. И опять я виноват. Даже не я, а вертолетчики. Они всю рыбу блеснами покалечили. А мне – слушай и красней. Правда, такое мы уже проходили. Один приятель из Бахты тоже начал спиннинги ругать. Но тот не остяк – наш, русский. Я, не стесняясь, про его самоловы напомнил, сказал, что вреднее самолова разве что электроудочка. Он смотрит честными глазами, обиженными даже, и заявляет:

– Это же осетр, как его иначе добудешь? А тех, у кого электроудочки – я бы собственными руками топил.

Вот вам, пожалуйста, и критика, и самокритика. Любители электроудочек наверняка собираются топить рыбаков с динамитом.

У Семена Петровича самоловов не было, а про электроудочку он и вовсе не слышал и топить никого не собирался. Ну а поворчать? Как же без этого человеку, посидевшему в кресле начальника?

Так вот и жили. В общем-то мирно. Из щучьих желудков топили жир и макали в него хлеб. Я в бульоне от рябчиков, добытых Семеном Петровичем, отварил окуней прямо с чешуей и уже в двойной бульон зарядил здоровенного язя. Но остяк от тройной ухи отказался. И малосольным хариусом побрезговал. Зато не брезговал куревом, и моего полуторного запаса не хватило на последний день. Но это не впервой, на Семена Петровича и обжаться-то неудобно, а вообще-то, я давно пришел к выводу, что самое страшное существо в лесу – это «стрелок».

Погода стояла хорошая, даже слишком. Когда забрасывались на речку, было меньше пяти градусов. А потом солнце вспомнило, что начался июль и, словно извиняясь за опоздание, раскалило воздух над лесотундрой градусов до двадцати. Комарье проснулось и сразу же принялось размножаться. Ночи напролет пришлось березовые гнилушки жечь в старом ведре. Ставили его в дверях и устраивали дымовую завесу.

Для своей рыбы я выкопал яму на берегу, пусть и не очень глубокую, но ветками закидал старательно. Побаивался, конечно, как бы мой схрон не прогрело, а куда денешься. Семен Петрович еще в первые дни, когда холодно было, выделил мне трех чиров. Красавцы. Он же и посолил их, уложил в корыто из долбленой осины. За чиров я не боялся. Мне уже доводилось пробовать настоящий остяцкий посол, мы так не умеем. Я даже не подходил к корыту, чтобы ничего не напортить. А когда собирался, положил их в отдельный мешок, потому что в своей рыбе после трехдневной жары был не очень уверен.

В вертолете, естественно, первым делом попросил закурить. А дома первым делом похвастался чирами. Достал из мешка самого крупного. Протягиваю мужикам. И вдруг вижу, что у него полное брюхо опарыша. Кишмя кишат. Мне даже показалось, что чир от их толкотни шевелится, будто ожил. Я с перепугу, с расстройства и от прочих пережитков капиталистического социализма оправдываться начал: доверился, дескать, Семену Петровичу…

А Серега маханул рюмку водки без закуски и говорит:

– Я же предупреждал тебя, что остяк не настоящий.

Понятное дело – таких чиров загубил. Так ведь не специально же.

Туда и обратно

До рейса оставалось полтора дня. Билет на самолет лежал в паспорте. Рыбалкой насытился по самые верхние кончики ушей. Единственное, что удручало – это багаж, слишком много набралось, но ребята из аэропорта обещали помочь. Вечером грозились прийти, расписать «пулю» и заодно все обговорить.

Сижу у Сереги на кухне, пью чай. Хозяин прибегает и кричит, что на сборы десять минут и ни секундой больше. А как тут управишься, если рыба в леднике: пока достанешь, пока по коробкам расфасуешь. Начинаю оправдываться, но оказалось, что дергаюсь не в ту сторону – подворачивается еще один полет на речку. Прощальный аккорд, можно сказать. Серегу, как великого маэстро, попросили поймать хорошего тайменя, местному начальству захотелось ублажить какого-то гостя. Через десять минут уходит санрейс, нас берут на борт, выбрасывают на речке, а на обратном пути забирают. Уговор насчет вечерней «пули» остается в силе, только сдвигается на пару часов, чтобы мы сполоснуться успели.

Что взяли, что забыли – выясняли уже после того, как высадились.

Только не надо издеваться: спиннинги и блесны – это святое, водку мы и не собирались брать, а вот зажигалка насчиталась одна на двоих. Ну да ничего страшного. Самое большее через четыре часа нас обещали забрать, особо не раскуришься.

Серега знал, что делает. Прилетели туда, где нас ждали. К берегу подошел, слышу ключик журчит, тоненький, как червяк, извивается между кочек и голосишко-то шепелявый. Нагнулся, палец опустил, а водичка-то холодненькая. Значит, надо смотреть. Кинул и с первого заброса ленок взял. Под самым берегом стоял.

На другом берегу, почти напротив, еще один ключик шумел. Серега забрел в воду и бросил. Смотрю, и у него удилище в дугу. Когда ближе подвел, красный хвост в воде крутанулся – вот нам и таймешка удача подарила. Подхожу для страховки к Сереге, если помощь вдруг понадобится, но он сам управился. Даже на берег не стал выводить, понял, что малолетка схватил. Таймешат меньше трех килограммов Серега всегда отпускал. Мерку себе установил и не отступал от нее, даже если крупная рыба не ловилась. И этого подвел к ногам, поднял за жабры, чтобы блесну освободить, таймешонок и взялся-то краем губы, на одном поддеве висел. Серега прижал его к животу, а тот, глупец, мотанул башкой, дернулся и свободным крючком зацепился за энцефалитку, в самом неудобном месте, возле шеи. Сколько ни выгибайся, ничего не увидишь. Серега на ощупь ковыряется, никак выкрутить жало не может. Да еще и рыбина дергается. А чему удивляться, вам бы засадили крючок в губу, а потом бы начали вытаскивать. Но вас можно убедить, что надо немного потерпеть. А до таймешонка убеждения не доходят. Не понимает он, что от его дерганий и самому лишняя боль и человеку лишние помехи. Я подключился. Вдвоем кое-как управились. Опустили таймешонка в воду. Сначала вообще на боку лежал, потом повернулся спиной вверх. Конечно, воздуху наглотался и болевой шок пережил, и затискали, пока отцепляли. Течение прибило его к траве, стоит, хвостом слегка пошевеливает, но не уплывает. Ладно, думаем, одыбается, значит, пусть растет и ума набирается, а – нет… тут уж ничего не поделаешь. Кстати, в длину он больше моего ленка успел вымахать.

Полчаса потеряли, да кто бы знал, что так получится. Но времени на эксперименты уже не оставалось. Да и шум ручья зазывал. В жаркие дни в его ледяной воде всегда стояла крупная рыба. Не в самом устье, там было мелко, но чуть ниже по дну реки шла глубокая борозда, в ней-то и курортничала речная знать.

Серега снял блесну и поставил мыша с двумя мощными якорями. Попробовал крючок ногтем. Достал из сумки мелкий брусочек. Поправил каждое жало на тройниках. Кинул двумя руками. Далеко запустил, почти к другому берегу. Когда сыграл его таймень, я не видел, потому что свою блесну вел, стоял к нему спиной. Но всплеск услышал. Даже если бы сам рыбину выводил, все равно бы не пропустил – густо вывернул. Оглядываюсь: Серега быстренько подтягивает мыша и снова кидает, но уже не к берегу, а прямой наводкой в яму, и сразу же удилище развернуло, чуть ли не на девяносто градусов, словно сразу в пасть попал. Пока Серега на трещотку переключался, метров двадцать лесы с катушки ушло. Махом слетело. Так он же еще и ладонью притормаживал. Запас лески уже кончается, а таймень прет против течения, не сбавляя скорости. Размотает леску до узла… и все… резкий рывок – и до свидания… Трещотка заливается, как сирена. Серега удилище вертикально задрал и бегом в том же направлении. А ровненькой гаревой дорожки никто не приготовил, камни в кучки не собрал, если бы запнулся, наверняка бы лоб расшиб и, еще ужаснее, рыбину бы упустил. Но как-то исхитрился, почти не глядя под ноги, перепрыгивать мелкие камни, а крупные – огибать. Короче: барьерный бег с элементами слалома. А таймень прет не оглядываясь. Метров пятьдесят проволок. Но в упряжке-то плавать не приучен. Притомился. Встал. Дал возможность немного подкрутить леску. Однако спохватился. И снова – рывок. Торпедой летит. Теперь уже к нашему берегу. Словно на испуг берет. Леска провисла. Серега еле успевает сматывать. Если на слабине скорость наберет, никакая немецкая надежность, никакое японское качество не спасет – лопнет леска. Но к тому времени, когда таймень сделал свечку и рванул снова на глубину, леска уже в натяге была. Серега успел обуздать его прыть. Сноровки парню не занимать, и нервы железные. Повернуть рыбину к берегу не старался, но скорость гасил: и катушкой, и за счет гибкости удилища. Таймень промчался поперек русла и встал. Третий рывок был слабее второго, а восьмой – слабее седьмого. Тут, главное, катушку не стопорить, но и раскрутиться не давать.

Потом, когда война кончилась, прикинули по времени, минут сорок боролись. Точно-то не засекали. Не до хронометража.

Но это было потом. А пока: один – гопака, другой – трепака… и неизвестно кто кого перепляшет.

Когда Серега почувствовал, что сопротивление ослабло, начал свои условия диктовать. Попробовал к себе подвести, и тот вроде не противился, но возле самого берега закапризничал, встал чуть ли не на дыбы и снова наутек. Да так крутанул, что чуть леску не порвал. А упускать добычу, когда она почти в руках, обидно, и даже очень. Серега дает мне нож, свой-то я в спешке дома оставил, и велит заходить в воду. Даже рыбья челядь не любит, когда ее к берегу тащат, а таймень – барин, воевода – подчиняться не привык, он прямо в бешенство впадает при виде берега. Такой норов приходится уважать. Забредаю примерно до того места, где он заупрямился. Вода выше колен. А Серега тем временем буксирует его ко мне. Когда я шагнул навстречу, оставалось метра полтора. Таймень сразу же в сторону дернулся и наутек. Все с начала. Серега шепчет: не шевелись, мол, я сам его подведу, прямо к твоим ногам. Выждал, пока рыбина успокоится, и снова осторожненько подкручивает леску. Вот уже он совсем рядом. Во всей красе вижу – экземплярище. Еле удерживаюсь, чтобы не шагнуть. Но терплю. Согнулся над водой, как стервятник. Нож на изготовке. Серега ведет его не прямо на меня, а как бы мимо, вдоль реки, чтобы не догадался, что его к берегу тянут. Стою и думаю, сейчас промахнусь – и лезвие точнехонько в ногу войдет, или, хуже того, по леске второпях чиркану, нога останется невредимой, а напарник убьет. Но повезло, бревно-то здоровенное, промахнуться трудно. По рукоятку с перепугу вогнал. Он крутанул бурун своим хвостищем и затих. А я подхватил его на обе руки и к берегу. Пока нес, он, по всей вероятности, не дергался, иначе наверняка уронил бы меня. Видимо, в шоке был, а на берегу очнулся, ударил хвостом по камням и туловище поднял, намереваясь прыгнуть в воду. Еле успокоили. Потом смотрим и глазам своим не верим. Оказывается, не жадность его сгубила. Зачем ему искусственная пакость, когда хариуса полно, с его-то реакцией и его пастью, зевало-то в диаметре не меньше настоящего сачка. Побаловаться старому дураку захотелось. Подбросил мыша хвостом и напоролся на острое жало. А Серега, на его беду, успел подсечь. Рыбе мышка не игрушка. Так за хвост и таскали от берега до берега. Оттого и угомонить долго не могли. Серега глянул на ладонь, которой катушку притормаживал, а на ней самый настоящий ожог.

Кантаря у нас не было. Да и какой кантарь такого зверя подымет. Для него складские весы нужны. Наметанный, но скромный глаз Сереги определил, что двух пудов не вытянет, но близко к тому.

За удачу и победу можно бы и по пятьдесят граммов принять, нервишки в порядок привести. Да не прихватили.

Помечтали.

Посетовали.

Смирились.

Спиннинги в руки и дальше удачу пытать. Поймали еще трех таймешков. Один, кстати сказать, чисто мой. Очень даже приличный. Килограммов около десяти. Ленки попались. Тоже – отборные.

Четыре часа пролетели, как двухсерийный детектив, с той лишь разницей, что промелькнувшее время не в пустоту провалилось. И заказанный подарок добыли, и экипаж угостить, и себя побаловать, и впечатления незабываемые – это, пожалуй, важнее всего.

Десантники задание выполнили, только забирать их почему-то не спешили. Уже и пять часов отстучало, и шесть… Мы еще по ленку выцарапали. А винтокрылая птица не летит. В небе тишина.

Странное дело: стоят на берегу два азартных мужика, рядом ручей впадает, с одной стороны вроде обловили, но выше по течению осталась непаханая вода, заповедная, можно сказать, и никакого желания пройтись, проверить. Смотрим только на небо и на часы. А дело уже к полуночи близится. Если бы рыбачили на каких-нибудь южных притоках Енисея, ждали бы уже в кромешной темноте и звездами любовались. А у нас пока еще светло, разве что воздух слегка посерел. Видимость прекрасная, только желанной точки на небе не видно. А погода такая летная, что летнее и придумать трудно. Тишина. Листочек не шелохнется. Ручей, конечно, шумит, река на валунах подыгрывает, но это как бы выпадает из вида, точнее, из слуха, как собственное сопение. Недостающий звук ищем в небе. А его нету. Только ровный фон комариного гула. Ровный и густой. Когда хоть какой-то ветерок, он вроде как наплывами идет, а здесь монотонный, словно гул хорошо отлаженного мотора на холостом ходу. Только зачем им вхолостую гудеть, если рядом две бочки с человеческой кровью? Бочки, правда, ходячие и с руками, но северный комар – создание неизбалованное, он любой кровушке рад. И здесь обнаружилась вторая брешь в моей оснащенности. Оказалось, что в спешке схватил не тот баллончик с аэрозолем. Нет, не антистатик, хотя и такое могло случится, взял «комарекс», но почти пустой. Впрочем, за тот срок, который нам определили вертолетчики, и остатки бы не израсходовали. Однако четыре часа превратились в восемь, и мы не то чтобы запаниковали, но поняли, что надо экономить.

Очередную брешь подсказали наши желудки, сначала робко, а потом уже во весь голос. Не знаю, какие голоса у ваших, но у моего – занудный, до неприличного. Серега сознался, что и он от своего не в восторге. Потому и прихватил из дома батон и банку сгущенки. Для мужика это не пища, разумеется, а успокоить желудок – вполне достаточно. На сколько частей делить эти сокровища, знали только ребята из экипажа, да подсказать нам не имели возможности.

Но мы поняли, что надо готовиться к самому худшему.

Для начала почистили улов. Заодно и поужинали свежей печенью. Июль, мешочки с недозрелой икрой тоненькие, как тряпочки, но их тоже проглотили, не пропадать же добру. Добычу притопили в устье ручья и привалили камнями, чтобы не унесло. От воды пальцы сводит, действительно ледяная, так что за рыбу беспокойства не было, не испортится. И день вытерпит, и два. Она вытерпит, а вот сколько терпеть нам?

После еды в сон потянуло. Палатки, разумеется, нет. Шалаш городить – только комаров собирать. Пошли за лапником. Топора нет. Нож один на двоих. Серега рубит, а я отношу, как в том школьном стихотворении. Соорудили хвойную перину. Побрызгались экономненько противокомариновым средством. Сосчитали сигареты и папиросы – двадцать семь штук. Хотели одну на двоих раскурить, чтобы до четного уравнять, но посовещались и решили, что одну на двоих будем делить, когда одна останется. Легли и сразу уснули, намаялись все-таки.

Если бы дома залегли, наверняка бы до обеда продрыхли. А там поднялись, как на работу. Можно сказать, и не спали. Кстати, у Сереги был нормальный рабочий день и никаких отгулов он не брал. А у меня вечером – самолет. Небо чистое, ветра нет – задержки рейса не предвидится. Но пока еще утро… Открыли банку сгущенки. Отрезали по куску батона. Запили целебной ключевой водой. Можно считать, что позавтракали.

Стоим, смотрим на небо. Обзор из-за сопок невелик, так что услышать можно быстрее, чем увидеть. Было бы чего слышать. Но когда очень сильно напрягаешь слух, начинаешь слышать то, чего не существует. Какой-то ветерок на гребне сопок заплутает в деревьях, а тебе уже кажется, что подползает гул машины. Ждешь, когда он станет нарастать. А он, подлец, теряется. Но честной тишине верить не хочется. Напрягаешь до предела свои слуховые возможности, даже глаза прикрываешь, чтобы не отвлекали и ждешь этот заблудившийся гул, надеешься, что еще чуть-чуть – и выползет он из какого-нибудь распадка. А он вроде как и появляется, но снова исчезает.

К обеду разожгли костерок. Распластали ленка и начали печь на рожне. Классическим мясом для запекания на рожне считается осетрина. Но я, честно признаюсь, что смотреть, как готовится эта пища, для меня намного интереснее, нежели есть ее. Вернее, объедаться, потому что, пока насмотришься, весь на слюну изойдешь. А потом уже хватаешь, почти не пережевывая. Обжигаешься, давишься – нет… Это ближе к пытке, чем к наслаждению. Зато процесс… Особенно его последняя стадия, когда румяные лафтаки, насаженные на тальниковые ветки, томятся над углями, жир капает с них и загорается на лету… Эх-ма! Была бы денег тьма! Или тесть в рыбнадзоре работал! Хотя для меня самая вкусная осетрина – малосольная. Или сугудай из нее. Впрочем, сугудай из ленка тоже хорош. Только у нас для этой роскоши ни специй, ни посуды не было. Отрезали по куску, обжарили на краешке костерка, не дожидаясь углей, и стрескали даже без соли.

Когда я понял, что мой билет на Красноярск придется переоформлять и платить штраф, почему-то появилась уверенность, что вертолет появится с минуты на минуту. Решил, что наказание вроде как уже получил, и моральное и материальное, за все грехи повинился, пора бы и отпустить, ведь не самые последние злодеи. И услышало небо мои молитвы, родило звук. Не какой-нибудь шум листвы, а нормальный нарастающий гул. Серега дремал после обеда. Чтобы не беспокоить парня понапрасну, я даже паузу какую-то выдержал. Недолгую, разумеется, попробуй вытерпи после таких ожиданий, но тем не менее начал его тормошить, когда никаких сомнений не осталось. Рожа у связчика разработанная комарами, да еще и спросонья, опухла до неприличности. На меня смех напал. Он головой вертит, ничего понять не может. Я спохватился, что из-за крика и хохота моего вертолет не слышно. Осекся. А гул уже удаляется. Начал доказывать, что без всяких галлюцинаций, только что слышал нарастающий гул мотора. А ему и доказывать не надо. Верит. Но, в отличие от меня, знает, что мотор был реактивный.

Зря будил. А может, и не зря. Вторая ночь оказалась намного страшнее первой. Весь день провалялись. Сна никакого. Лежишь с закрытыми глазами, в голову разная чушь лезет. Время еле ползет. А комары с каждым часом все злее и злее. Терпели, терпели, потом поднялись и пошли теребить мох. Набросали его в костер. Дым вонючий. Рассчитывали, что мы намного выносливее комаров. Просчитались. Они, поганцы, недолго паниковали, приноровились и снова завели свою музыку.

Час лежим.

Два – лежим.

Три – лежим.

Иногда, конечно, проваливаешься в сон, но тут же выныриваешь. Хорошо понимаем, что ночью за нами никто не прилетит, а все равно вслушиваемся. Комары звенят. Ручей на камнях бормочет, теперь уже и он раздражать начинает. Словно специально разболтался, чтобы помешать нам услышать приближение вертолета. При нормальных ночевках шум воды убаюкивает, как сказка – младенца, а здесь, наоборот, будто соседи за стеной гулянку развели. И никакой возможности выключить эту музыку.

В другой ситуации взял бы спиннинг и пошел кидать мыша, чтобы драгоценное время на рыбной реке не пропадало, а тут никакого желания, и не только потому, что не знаешь, куда девать добычу.

В первый день сходили посмотреть, как чувствует себя выпущенный на свободу таймешонок. И не нашли. Очень даже может быть, что не зря амнистировали. Конечно, могло и течение подхватить. Но приятнее думать, что благородный поступок не пропал даром.

И красавцем полюбоваться поначалу бегал, а потом – как будто и не было рекордного тайменя. Не хочется! Ничего не хочется!

Доворочались до утра. Пожевали печеной рыбы и пошли прогуляться на ту сторону ручья: места посмотреть, жимолости поискать, может, черника где на пригреве поспела. Если первые два дня крутились возле площадки, как привязанные, чтобы вертолетчикам не ждать нас, на третий день вышагивали, не оглядываясь, не потому что обнаглели, обуяло тупое безразличие, у меня к тому же и шальная мыслишка засвербила, дескать, отойдем подальше, а он, по закону подлости, как раз и прилетит.

Не прилетел.

И ягод не встретили: ни спелых, ни зеленых. Зато нашли мешок из-под соли. Притащили на табор. Выбрали из углов крупинки. Сложили в крышку от коробки для блесен. Плеснули туда воды, а потом макали в мутный рассол сырую рыбу. Остатки сгущенки тоже залили, добавили туда брусничного листа, и получился чай с молоком. Не густо, полстакана на брата, но взбодрились. Пустую банку приспособили взамен котелка. Грели воду, бросали в нее полоски просоленной мешковины, потом кидали кусочки рыбы и варили. Мешковину, разумеется, выкидывали до того, как опускали рыбу. Все-таки нам попроще было, чем Зиганшину с Поплавским на барже. «Зиганшин буги! Зиганшин рок! Поплавский съел второй сапог» – так вроде пели в счастливом детстве? Или, наоборот, Зиганшин съел? Теперь уже запамятовал.

Когда насытились ухой, стали выпаривать соль. КПД мизерное. Производительность – одна чайная ложка в час, но качество весьма приличное, продукт нежно-беленького цвета. Занятие хлопотное, однако благодаря ему вечер пролетел незаметно. И грустные думы не так одолевали. А, собственно, и думать-то смысла не было. Пешком вдоль берега не пройдешь, плот без топора не соорудишь – оставалось тупо ждать. В мою дурную голову закралась мыслишка, что вертолет разбился. Вползла и уползать не спешила. Шикаю на нее, рычу – прогнать пытаюсь, а она, змеюка, не из пугливых, знает свою силу, сама пугать привыкла. Сереге о ней, разумеется, даже намека не сделал. Мы вообще старались поосторожнее друг с другом обходиться, а то ведь в такой ситуации все старые занозы воспаляются. Рыбалка – занятие психованное, мало ли чего в азарте ляпнешь. Один – невольно, а другому – больно. Только бывают занозы, которые сразу отмирают, а иные вроде как засыпают, но наступает критический момент, и они воспаляются. Все зависит от человека, от яда, который в нем, от его количества и тяжести. Со связчиком мне повезло – легкий человек, в самом хорошем смысле этой легкости. Не из тех, которые не упускают случая встать на спину лежачего, чтобы казаться еще выше.

На третий день с утра поймали свежих ленков для еды. Перекусили. Прилегли. Но к обеду навалилась настоящая африканская жарища. Комары тучами сгустились. Висели в воздухе, как пыль над проселочной дорогой после грузовика. Баллончик наш давно уже перестал дышать, точнее, вздыхал, но не выдыхал. Спасались в реке. Высмотрели два камня подальше от берега. Забирались на них и стояли. Но на камне долго не выдержишь, ноги устают. Так вот и курсировали: с берега на камень и обратно. Голова от бессонных ночей, от комариного звона и от дурных мыслей вроде и пустая, но тяжеленная. Язык еле ворочается. Глаза то и дело закрываются. Сигарет осталось три штуки.

К вечеру, уже полувареные, додумались искупаться. Прошли по реке выше ручья, нашли прогретую заводь и залезли в воду. Лежим, млеем. И в это время загудел вертолет. Серега услышал. Я долго отказывался верить. К тому же и звук на какое-то время пропал. Но потом явственно вынырнул уже над рекой настоящий нарастающий стрекот.

Ребята догадывались, что мы немного заждались, поэтому приготовили, чем заглушить наше красноречье. А нам много и не потребовалось. Я с полстакана осоловел. А когда увидел в зеркале выше ворота энцефалитки ошейник из запекшейся крови, развеселился, как сумасшедший, а может, и взаправду крыша сдвинулась, не совсем набекрень, но тем не менее.

А задержка санрейса получилась оттого, что больной оказался тяжелым, и пришлось срочно лететь в Норильск. Дело святое, какие могут быть разговоры?

Увидев нашего тайменя, двое парней из экипажа схватили спиннинги и побежали к ручью. И, кстати сказать, ничего не поймали. Ноль целых ноль десятых.

А подарочный экземплярище, когда взвесили, вытянул на тридцать четыре килограмма без какой-то мелочи.

И еще, чуть не забыл, «пулю» с летчиками мы все-таки расписали. Но, странное дело, нам с Серегой упорно не шла карта. По всем законам и приметам должно быть наоборот. Не идет, хоть тресни. И тогда я подумал, что, может быть, все, что с нами приключилось надо считать большим везением. А что? Всякое может быть. Там, в небесной канцелярии, свои расценки.

Теплое место

Помните, как я на рыбалке больше своего директора наловил, и мне вежливо предложили поискать новое место. Наказали, называется. Если бы задница к креслу приросла – другое дело, но я ведь профсоюзником на общественных началах числился, а в рабочее время глотал пыль на самом грязном участке. Было бы чего терять.

Испугаться не испугался, но обиделся, врать не буду. Очень сильно обиделся и на пыль, и на копоть, и на директора – на всю цивилизацию обиделся. И тут под горячую руку подвернулось заманчивое предложение – мотористом в рыбнадзор. И не просто мотористом, а с правами инспектора. Правда, в самом глухом районе, на Ангаре, где ни оперы, ни опера, не говоря уже про тюльпаны и красные помидоры… Подумал я минут семь и согласился. Что мне, молодому да не женатому. Без тюльпанов перебьюсь, зато рыбалка будет, которая и сниться не отваживалась.

Короче, отправился на теплое место в холодные края.

Прибыл в район. На второй день без всякой волокиты получил судно, а вот промчаться с ветерком по глади речной получилось не сразу. Недели две в божеский вид приводил. Пахал от восхода до заката. А с заката до восхода спал на рабочем месте. Как в песне: «Нам ДОК, что дом родной…» – тем более, что другого дома пока не было. Но в каюте не хуже, чем в общаге. Плюс ко всему по утрам в автобусах не трястись, нервы не расшатывать. С хорошими нервами и работа качественнее. Деталь немаловажная. Надо было показать будущим коллегам, с кем придется дело иметь. Движочек перебрал, красочку подновил… короче, дал понять. И поняли. Начальник увидел и просиял: «Давно, – говорит, – о таком человеке мечтаю».

И сразу же с просьбой.

Следующую неделю потратил на ремонт катера его свояка или кума, там родственные отношения настолько запутанные – с наскоку не разберешься. Однако руки бы оторвать этому родственничку за такое обращение с живым механизмом. И оторвал бы, да на глаза не попался.

Довел и кумов катер до ума. Но не только Бог троицу любит. Мой новый начальник тоже. Принял работу, поцокал языком и отправил ремонтировать третье судно, вроде казенное, но слишком уж щедро он мне тушенки отвалил на эту экспедицию. И сказочку не очень складно рассказал. Будто бы зашли по большой воде в боковую речку, да там и сломались, потом вода упала. А теперь, мол, прошли дожди, вода снова поднялась, и я должен пробиться туда на «Казанке», подшаманить катер и пригнать домой.

Голосок вежливый, глазки ласковые и, опять же, сгущенка с тушенкой, – темнит начальство, не понимает, что мне его светомаскировка до лампочки. Меня речка новая интересует. Бывало, на такое дело отпуск тратил, а тут в рабочее время, с бронированным документом у сердца, на казенном бензине – никакого резона кобениться.

А ходу до речки было километров пятьдесят вниз по Ангаре, и до катера – около пяти, как сказал начальник, которые потом обернулись пятнадцатью.

Отчалил я по утряночке и, не отвлекаясь, без остановок до самого устья. Там решил порыбачить, оглядеться, а может, и заночевать, если масть пойдет.

Но рыба не ловилась – вода большая. Представляете, какая досада! Первый раз в жизни выйти на речку с документами, позволяющими делать все, что душонка пожелает… и клева нет. Уже не до тайменей, хоть бы щучонка какая из голодающего Поволжья приплыла да на блесну позарилась – ни в какую. Ти-ши-на.

И ничего не поделаешь. Сматываю удочки в надежде, что спадет вода, пока я катер ремонтирую. Двинулся вдоль берега. И вдруг вижу – в кустах три молочные фляги. Самая браконьерская тара. Только слишком нагло стоят, почти не замаскированы, я даже подумал, что пустые. Но все-таки сбросил газ. Не оттого, что вспомнил про инспекторские права, чисто из любопытства. Столько бросал – и ни одной поклевки. Надо же удостовериться, что не я один такой неудачливый.

Открываю флягу, а она полная малосольной осетрины! Бывает, что и вошь кашляет, но не так же громко. И во второй фляге, и в третьей – то же самое.

Помните, в школе писали сочинение на свободную тему: «В жизни всегда есть место подвигу». Был у меня дружок, которого всегда на подвиги тянуло, правда, после третьего стакана. Это я сейчас шучу, а тогда задумался. По инструкции надо было садиться в засаду, заряжать берданку и ждать, когда они придут. Но откуда знать, когда они придут, сколько их будет и кто они такие. Любители вроде меня частенько себя браконьерами называют – только какие мы браконьеры? А что касается настоящих, так я их вблизи реки и не видел. Выйдут, думаю, человек пять, что я им сделаю, один и без берданки? Они даже бить не станут, просто свяжут руки, чтобы под ногами не крутился, погрузят фляги и уедут. Но и сдаваться без боя неудобно. Характер не тот.

Сижу.

Потею.

Думаю.

На другом берегу стадо пасется. Пастух видел, как я по кустам шастал, но никаких признаков заинтересованности. Имей он с этими флягами порочную связь – обязательно бы постарался отвлечь. Выспрашивать у него тоже бесполезно. Если и знает – все равно утаит.

Сижу размышляю, прикидываю, что лучше: если бы или кабы. А надеждочка все-таки зудится, авось заявятся, голубчики, и тогда уж… Страшновато, конечно, маленько, но любопытно.

Сижу переживаю, жду. Но верхом на фляге долго не прождешь, жестковато все-таки. И комары излишне гостеприимны, изо всех сил стараются внимание оказать, гудят, скандалят между собой, каждый норовит без очереди с поцелуем подлететь.

Этак и до смерти зацелуют, пока браконьеров ждешь.

Кстати, не слышали, что комариные укусы очень полезны для работы памяти?

В каком-то журнале читал. Но, главное, сам проверил, и не единожды. В тот раз тоже: сеанс укусов еще не закончился, а я уже вспомнил про леспромхоз на другом берегу Ангары, вспомнил, что видел его на карте. Думать уже надоело, погрузил фляги в лодку – и туда. Сельпо, на мое счастье, стояло рядом с берегом.

Поднялся.

Объяснил.

Обрадовал.

Они мне даже грузчиков отрядили. Взвесили рыбу, составили акт – и привет, товарищи браконьеры. Правда, мужичок один из грузчиков очень уж обходительно со мной держался: в разговор втянул, спросил, давно ли я в рыбнадзоре, откуда приехал, кем раньше работал. Мне скрывать нечего, хотя сразу было ясно, что любопытство не пустое, я даже заподозрил, что фляги ему знакомы, может, и собственные. А коли не признается, так это его дело – пусть темнит, если не жалко с добром расставаться.

От фляг, между прочим, могли бы и на речке отказаться, если бы кто подъехал. И не докажешь.

В общем, я свое дело сделал: обнаружил, сдал государству и протокол составил. Спрятал документик в полиэтиленовый пакет, чтобы не промок случайно… и в путь.

До катера, я уже говорил, оказалось не пять километров, а два раза по пять и еще чуть-чуть. Но это не страшно. Я не рассыпался. Катер жалко. Стоит, сиротинушка, цепью к дереву прикованный, и скучает после чужого веселья. Тринадцать бутылок возле костровища насчитал. Вот если бы последнюю не распечатали, могли бы и сами подремонтироваться. Поломка-то так себе.

Могли бы отремонтировать, но могли бы и раскурочить. Не они, разумеется. После них на катере гости побывали. Видно, какая-то лодочка шла мимо да остановилась. Не поленились мужички засвидетельствовать почтение. И довольно-таки своеобразно. Навалили на носу катера две кучи, а потом этим самым дерьмом написали на лобовом стекле несколько теплых слов в адрес уважаемого рыбнадзора.

Чего скривились? Противно слушать?

А мне отмывать эту писанину не противно было? Но мне-то засохшее досталось, а писаки эти со свеженьким дело имели, пусть и своим, но запашистым. Мужественные ребята. И принципиальные, надо признаться. Доведись до шпаны, они бы стекла побили, солярку в воду выпустить могли, а эти – нет, к машине с уважением отнеслись и речку травить не стали.

Подкинули работенку. Но деваться некуда. Привел технику в порядок. Смыл со стекла оскорбления. На душе погано. Вода мутная. Рыба не клюет. Психанул я тогда, махнул рукой, как Юрий Гагарин, и сказал «поехали». Потом на свежем ветерке да на хорошей скорости отошел немного, повеселел и перед закатом облюбовал плесишко, закидушки поставил, чаю согрел – жить-то надо. Ерши, конечно, зверствовали, но пяток сижков вытащил, да налимчиков на уху.

Вернулся на рассвете. Поспал чуток и – к начальству: отрапортовать, бумагу на браконьерскую осетрину предъявить. Похвастаться, в общем. Да запоздал, начальник куда-то умотал с утра пораньше.

А была пятница.

Дожил до понедельника. Заявляюсь в контору. Спрашиваю шефа. Говорят, что где-то в кабинетах, но при этом как-то подозрительно посматривают на меня. Я и ширинку проверил, и к зеркалу подошел – все вроде нормально. Отлавливаю шефа, а он то ли с недосыпа, то ли с перепоя аж перекошенный от злости. Катер смотреть не хочет и бумагу о трофеях читать не стал. Я ему подробности рассказывать, а он с развоpота – ниже пояса:

– Почему на работу на пятнадцать минут опоздал?

У меня и дыхание перехватило, даже рот забыл закрыть, только глазами хлопаю. А чем на такую наглость ответишь? Пока я в себя приходил, он уже за телефон схватился, а меня глазами в дверь выталкивает.

Вышел. Сначала в коридор. Потом на улицу. Присел на лавочку перед инспекцией. А в голове звон – за что? – ни единой мысли в голове.

И подсаживается ко мне тот вежливый грузчик из леспромхозовского сельпо.

– Здорово, – говорит, – герой! Чего такой невеселый?

– А ты с чего такой веселый? – спрашиваю я.

Тут он все и объяснил.

Оказалось, пока я чаи распивал да налимов на уху ловил, более удачливые рыбаки завернули на боковую речку добычу свою забрать. Посмотрели под куст, посмотрели за кустом, обошли соседний куст… и прямой наводкой на пастуха – куда фляги делись? Пастух рассказал, что видел, как лодка останавливалась, а про фляги никаких сведений. Они кричат. Он молчит. Они – по сопатке. Он все равно молчит. Они снова – по сопатке. Он клянется. Они не верят. Думают, что перепрятал. Начали искать. Там в устье пригорок был заросший лопухами. Они решили, что фляги там, и заставили пастуха загнать на пригорок коров, чтобы лопухи помяли. Туда-сюда гоняли стадо, топтали-перетаптывали и ничего не вытоптали. Врезали пастуху на прощание да еще и добавки пообещали, когда свободное время будет.

А было их всего двое.

Рассказывает, а я понять не могу, почему пастух такой смирный – с кнутом в руках против двух человек? Другой такие бы фляги показал, так бы отходил, что век бы это место объезжали. Да стерпел.

Почему?

И я спросил об этом у грузчика. А он сидит ухмыляется, хотя и ухмыляться вроде бы нечему. Он тоже, когда фляги узнал, а узнал сразу, я уже говорил вам, что это видно было, узнал, стало быть, но хотел промолчать. А в инспекцию повез их уже после того, как фонари на пастухе увидел. Прикинулся дурачком и сдал их бухгалтерше. Мог бы и кому-то другому, но выбрал самую скандальную бабенку. И она меточки на флягах сразу опознала. А там уже пошла звонить-названивать – полрайона оповестила… Все бы ничего, но меточки на таре принадлежали нашим рыбнадзоровским орлам. Вот так-то.

Говорят же – ворон ворону глаз не выклюнет, а я по наивности чуть было не пристроился. Но во вкус войти не дали. Предложили поискать счастье в другой конторе. Не приживаюсь я на теплых местах, способностей не хватает.

Потом народец болтал, будто бы меня утопить грозились. Ерунда все это, сплетни. Сказочки для слабонервных. За такую чепуху не топят, у нас же не какая-нибудь там Бразилия.

Шпионская история

Собрался я как-то на Духово озеро, то самое, на котором у нас рыбнадзоровцы сеть украли. Захотелось вокруг него по ручьям прогуляться да форельки половить, а попадется что покрупнее, так я разве против. Сроки были подходящие, и погодка выстоялась. Тайфунами ни с японской, ни с нашей стороны не пугали. Вовка Сивохов по случаю бензином халявным разжился. Одним словом – приспело. Значит, отставить разговоры – и вперед.

Подъезжаем к перевалу. Глядим – шлагбаум. Что за новости, раньше, помнится, подобной флоры здесь не произрастало. Возле шлагбаума – два румяных молодца в зеленых фуражках. Познакомиться хотят. Достаем из широких штанин. Глянули соколы в мой затрепанный паспорт со среднесибирской пропиской – и до свидания – катитесь, милые рыболовы, туда, откуда приехали, пока подальше не послали, дополнительные вопросы только в письменном виде.

Пограничная зона.

Полгода назад не было, а тут вдруг стратегические секреты. Может, уже и японцы на берег высадились или новороссийский десант с Малой земли? Спрашиваю – не отвечают. И не улыбаются. Дружок мой видит такую серьезность, заталкивает меня в машину – и полный назад. Да еще и прощения от моего имени у этой «зелени» попросил.

– Зpя, – говорю, – зачем унижаться, человек без ружья – тоже человек…

А он мне:

– Спокойненько, Леха, не баламуть. В мутной воде рыбку легче поймать, но в этой ситуации рыбаки не мы, а эти салаги с автоматами.

Я ворчу, он посмеивается и рулит туда, куда послали. Но не сказать, чтобы очень быстро, а при первой возможности, к морю свернул. Якобы морских ежей набрать. На безрыбье, конечно, и ежи икру мечут. Издеваюсь как могу, а от него – как от стенки горох. Потом посмотрел на часы и сказал:

– Поехали! У пограничников обед.

Я думал, он шутит. Смотрю – нет. Машину заводит. Выезжаем на дорогу и – вперед, на огневой рубеж. За такие шутки вытряхнут из шубки. Стрелять, конечно, не станут, а штраф припаять – запросто. Чего бы это дружок мой раздухарился – не пойму. А спросить не решаюсь, боюсь опростоволоситься. Смотрю вперед во все глаза. Делаем последний поворот. Выходим на прямую. Шлагбаум открыт. И ни души.

Вот так-то! Шпионы шпионами, а обед – обедом.

Правда, уже на месте маленькое неудобство случилось. Раньше мы на берегу останавливались, а тут, на случай новой проверки документов, поставили палатку подальше от глаз. Но прогадали – два пограничника все-таки безвреднее двух тысяч комаров. Ну да ладно – дело привычное. Обиднее, что форель не брала. Отчего закапризничала – не знаю, проще всего на пограничников свалить, но сам не видел, а придумать можно про кого угодно.

Я к чему все это рассказал – года три спустя позвали меня селедку ловить. Ехать собирались в бухту Посьет. А я был в командировке, и в моем пропуске стояла четкая запись, что свобода передвижения гражданина Петухова Алексея Лукича ограничена Хорольским районом. Шаг вправо, шаг влево – без разницы – приравнивается к нарушению. Сиди и не рыпайся.

А как усидеть, если на рыбалку зовут?

Тогда я вспомнил про тех погранцов. Одни любят хорошо пообедать, другие – хорошо поспать, а третьи не любят слякотную погоду… Ладно, думаю, наверняка только обухом бьют, да и то промах бывает. Бог не выдаст – свининой закусишь.

Профсоюз для рыбалки крытую машину выделил. Народу в будку набилось, что пчел в улей – повернуться негде, какая уж там проверка. И выехали в ночь – опять мой плюс жирнее их минуса.

Тяпнули по сто пятьдесят «снотворного» и покатили. Не знаю, кому что, а мне летающие пиленгасы снились, выпрыгивали из воды, а потом в свободном парении выделывали фигуры высшего пилотажа.

Лежу.

Любуюсь.

Млею.

И вдруг – стоп. Глаза открываю – что такое? Неужели приехали? Мужики шепчут, лежи, мол, и замри. Для пущей надежности рюкзаков на меня набросали, а в них, между прочим, не одни спальники были, но и консервы, тяжелые банки с острыми углами. И все равно не помогло.

Влез патрульный в кузов, принюхался, а дальше: руки вверх, разрешите с вами познакомиться…

Ребята гвалт подняли. На поруки пытались взять. Позавтракать пригласили. У двоих вроде как мечтательность в глазах промелькнула, но старший их в позу встал. Начальник полуторабровый. Нет, серьезно, над левым глазом у него целая бровь была, а над правым – половина. Будто я в этом виноват.

Около часа пробазарили, и никакой подвижки, паковый лед.

Ладно, говорю, езжайте, друзья, нечего терять драгоценное время. И пошел сдаваться в плен. Даже руки поднял. Пусть им будет стыдно. И как вы думаете, что они со мной сделали? Думаете, как шпиона в наручники и под замок?

Если бы!

Они же, остряки, бросили меня посреди дороги и умчались, по всей вероятности, досыпать.

А я остался среди ночи на распутье. И не в майскую ночь, а в мартовскую, дело было как раз перед Международным женским днем. На небе – ни звездочки, на горизонте – ни огонька. Только ветер гудит в проводах. И потопал я, сам не знаю куда…

Вот, значит, к чему летающие пиленгасы снятся.

Час иду. Два – иду. Три – иду.

Или в Китай, или в Японию, или в Магадан – не знаю. И ни одной попутки. Да я бы, грешным делом, и встречной не побрезговал – разница в моем положении непринципиальная – лишь бы отогреться да местонахождение выяснить. Если лошадь пойдет, мы и лошади рады, если трактор – нам легче идти. Веселую песенку в детстве пели.

И только под утро к поселку выбрел. Стучусь в крайнюю хату. Женский голос через дверь спрашивает:

– Кто там?

А у меня челюсть от переохлаждения заклинило, ничего ответить не могу. Мычу. Правда, стараюсь, чтобы мычание не бычьим получалось, но трудно прикинуться теленочком после таких передряг.

Хорошо – к смелой женщине попал. Впустила. Чаем напоила. Даже стопочку налила. Язык оттаял. Начал свои приключения рассказывать. Со слезами на глазах слушала. Испереживалась вся. Удивительная женщина. Вроде и не красавица, но было в ней что-то такое, как бы сказать… Короче, свет из нее шел какой-то, изнутри. Ну и сложена, конечно. Фигура божественная.

Сижу, значит, разговариваю и вижу – над кроватью портретик висит, вроде иконки. Присмотрелся.

И кто бы, вы думали, на этой иконке изображен?

Полуторабровый пограничник.

– Брат? – спрашиваю.

– Нет, – говорит, – муж.

Я давно замечал, что хорошим женщинам не везет, но чтобы таким хорошим и так не везло – это уже слишком, перебор. Можно было, конечно, открыть ей глаза, шевельнулась такая мыслишка. И надо бы, наверное. Но не смог.

Что вы говорите? Почему не отомстил этому садисту? Почему не воспользовался ее добротой?

Нет, дорогие, подобные методы не по мне. Извините. С такими женщинами или всерьез, или никак.

Продразверстка

Сколько раз зарекался связываться с неводами, сетями и прочей плетеной путаницей. Мало того, что настоящего удовольствия от рыбалки не получаешь, так еще и через раз, если не чаще, попадаешь в неприличную историю.

Кстати, знаете, какая рыба в сети попадается?

Не знаете. Тогда объясняю – больная. И удивляться здесь нечему. Все логично. Рыбы как люди. И болезней у них целый букет. Я не ихтиолог, но кроме описторхоза и ленточного глиста еще штук десять назвать могу, а если с рыбьими ветеринарами поговорить – те наверняка и вторую дюжину насчитают. А что касается вашего знаменитого ленточного глиста – могу вас обрадовать – рыбка с этой заразой и на удочку клюет. Вытащил я как-то на Красноярском море здоровенную сорогу, распорол, смотрю – полное брюхо молок, это я по серости так подумал, хорошо еще вовремя заметил, что молоки эти – шевелятся…

Представляете, какая пакость? Аппетит после таких открытий, сами понимаете, куда-то исчезает. Но эта зараза на виду. Куда труднее обнаружить простудные заболевания.

Не бывает, говорите?

Ну, вы даете. Подумайте слегка – она же круглые сутки из воды не вылезает. Попробуйте побарахтаться хотя бы часа три, а потом я посмотрю – появится у вас насморк или нет. То-то и оно. Так что у всех рыб хронический насморк. Ерши, например, постоянно в соплях. Другая рыба крепче, но и у нее при малейшем похолодании обострение начинается – и зачихала, и зашмыгала – высморкаться хочет, и тогда она лезет в сеть, потому что принимает ее за ветошь. Ткнется вытереть нос, а назад уже никак, попалась, болезная.

Так что имейте в виду, когда покупаете, – если рыба поймана сетью, значит, с насморком.

Но это к слову. Поехали, значит, рыбачить сетями. Парень один с работы так место расписал, ну прямо фантастическое: пудовые таймени с килограммовыми сигами в догоняшки играют, аж вода пенится… И езды до этого сказочного плеса меньше двадцати километров. Дорога таежная, но на мотоцикле пробиться можно. А коли можно, так зачем тянуть?

Сели и поехали.

Однако пришлось остановиться не доезжая. Подъем в гору кое-как одолели, а на повороте к реке оказался чересчур крутой спуск и тропа слишком узкая. Ну да ладно. Из тайги мотоцикл не угонят – шпана, как грибы, водится в основном на опушках, вглубь и в глушь почти не забирается. Оставили технику возле дороги, а сами за две ходки спустили к воде и лодку, и сети, и фляги под рыбу. Местечко и впрямь недурственное. Не зря ехали.

После того как сети поставили, я еще и спиннинг покидал. Трех леночков вытащил, а четвертый – сорвался, возле самого берега сошел.

Зря улыбаетесь. Если бы я врать надумал, я бы не «три» сказал, а десяток, как минимум. Но какой смысл, если даже десяток хороших ленков – мелочевка по сравнению с тем, что из сетей вытрясли. У нас две фляги с собой было – еле утолкли. А потом… каждый по фляге на плечо, и в горку, к мотоциклу. Налови такую посудину на спиннинг или на удочку, она бы наверняка легче казалась. А тут корячишься в гору и носом о камни задеваешь. Глаза мало того, что потом залиты, так еще и на лоб лезут, из орбит выскакивают. На тропе только на ощупь удерживаешься. Кряхтели, пыхтели, а за один прием не одолели. Сбросили фляги, чтобы дух перевести. Потянулись, проморгались, глянули вперед и видим – встречает нас кое-кто. Заждался и от скуки позевывает.

Нет, ребятушки, не рыбнадзоровец.

Сам хозяин тайги. Михаил Иванович собственной персоной.

Я до этого случая ни разу его вблизи не видел. Они почему-то предпочитали держаться от меня на расстоянии: может, боялись, может, стеснялись – не спрашивал, честно признаюсь. А этот осмелел. Выставился и не убегает. Рассматривай, сколько влезет. Не скажу, что я очень долго приглядывался, но кое-что заметил. Дикий медведь, кстати, очень похож на собаку водолаза, разве что морда немного поуже, а у этого еще седая прядь над левым глазом была. Не исключено, конечно, что мне все это показалось.

Опомнились уже внизу, на берегу. Под горку да налегке – долго ли?

Застирывать штаны, слава богу, не пришлось. Но что делать дальше, напарник мой не знал, а я – тем более. Ружье прихватить не догадались. Идти на такого зверя с голыми руками – мощей маловато. Вырубили на всякий случай рогатину. Тяжелая получилась. Напарник – мужик кряжистый, я ему это оружие уступил. Он, конечно, отказывался, а потом, чтоб я в обиде не остался, он мне вторую рогатину вырубил, полегче, но зато покороче.

Стоим, у каждого в руках древнейшее оружие, в глазах – решительность. Прислушиваемся – что там на вершине. А там – тишина. Но идти постеснялись. Решили перегодить час-другой. Переждали, разработали план, условились, кто с какого бока нападает, и уже настроились было на военные действия… Вдруг слышим, нет, не рык медвежий, а металлический лязг.

Это фляги наши под гору летели.

Пустые, разумеется. И, что характерно, нисколько не покореженные. Забрал продукт и аккуратненько возвратил тару.

Подниматься с рогатинами наперевес как-то расхотелось. Тем более что темнеть начинало. Решили переночевать. Развели костер поярче, а чтобы время вхолостую не пропадало, снова сети поставили. Спать, разумеется, не ложились. Всю ночь прислушивались и принюхивались. Тихо было. Только рассвело, сразу же сеть сняли, рыбу во фляги – и вперед к мотоциклу. Надеялись, что ушел Топтыгин. Жрать он, конечно, горазд, но все-таки полцентнера за один присест – даже для него многовато. Карабкаемся на гору: не кряхтим, не кашляем и даже не потеем. Все внимание вперед. Да толку-то. Разве что пораньше заметили. Стоит подлец на задних лапах, а передними на валежину облокотился, словно хозяин на изгородь собственной усадьбы. Мирно так стоит, чуть ли не улыбается. И вроде как головой кивает, заходите, мол, гости долгожданные. Но мы на такую провокацию не клюнули. Медвежьи услуги любого до медвежьей болезни доведут.

Фляги с рыбой вниз не потащили. Через час он сам сбросил их. Первой порцией поужинал, второй – позавтракал. На очереди – обед. Не слишком ли жирно будет, Михаил Иванович?

Третью попытку решили сделать налегке, и не по тропе, а в обход, по самой крутизне. Думали, проскочим к мотоциклу и рванем за вооруженной подмогой. Бесполезно. Пустая затея. Встретил возле машины. Увидел, что мы порожняком, и в рык. Совсем обнаглел. Распсиховался. Но и у нас нервы не железные. Опять отступили.

Сидим на берегу, тоскуем. А что делать? Кормить этого барина до зимней спячки? От халявных харчей, пожалуй, и спать не захочется. Зачем ему лапу сосать, когда такие придурки отыскались, расторопнее официантов подносят и чаевых не требуют. Нашел зверюга, как человека использовать. Верх унижения. А что дальше будет, и представить страшно…

И тогда я придумал: наполнить обе фляги рыбой, оставить незакрытыми на берегу, а самим отойти. Миша учует запах, спустится к реке, и, пока он кушает, мы подкрадемся к мотоциклу.

Хорошо придумал, но ничего из этого не получилось. Не соизволил он спуститься. Успел привыкнуть, чтобы ему с доставкой. А может быть, разгадал нашу хитрость? Но нам-то какая разница. Сидим, как немцы под Сталинградом. И напрямик дороги нет, и по кривой не объедешь.

Оставалось плыть.

А речка до самого устья по горам да по тайге. Ни тропы, ни избушки. Только вороны с коршунами кружат.

Выехали из дома в воскресенье, а вернулись аж к пятнице. По четыре прогула на работе схлопотали.

А позора сколько!

Потом, когда в субботу собрали толпу и поехали с медведем рассчитываться, никого там не встретили. Да еще ливень некстати прогулялся – даже следов не осталось – целехонький мотоцикл на месте, пустые фляги на берегу – никаких признаков зверского обращения. Мужики хохочут – не почудилось ли нам. Им бы такое чудо повстречать. Я бы с удовольствием на них посмотрел.

Вернулись в поселок. Все разговоры о нашем медведе. На улицу выйти боязно. Каждый второй остряка из себя корчит. И вдруг дедок один подходит и спрашивает: «Значит, говоришь, седой вихор над левым глазом?»

А я ему – отстань, мол, дед, и без тебя тошно.

И тут он рассказал, что в Гражданскую войну служил вместе с ним в пpодотряде один немой, здоровенный мужичина, волосней весь заросший не хуже медведя и, самое примечательное, с белым вихром над левым глазом. Люто служил. Не будь немтырем – в большие начальники вылез бы. А потом… потерялся. Отбился в дороге от взвода и пропал. Неделю искали и не нашли. На войне всякое случается, а в тайге – тем более. Мать оплакала, невесты не было, друзей – тоже. Продразверстку заменили продналогом. Но с тех пор начал кто-то бедокурить по зимовьям, вроде как медведь, но слишком уж хитро и аккуратно. Охотники на немого грешили. Капканы ставили, засады устраивали, но не поймали и даже не увидели ни медведя, ни бывшего товарища по оружию. А теперь, когда дедок про белую прядь услышал, он уже не сомневался, что гонял нас тот самый продотрядовец, повадки вполне подходящие.

А кто его знает, может, и вправду с перепугу человека за зверя приняли?! Только вот с возрастом неувязочка. Времени-то с Гражданской войны вон сколько прошло. Я засомневался, а дедок не унимается: военное время и домашнее время – это одно, таежное – совсем другое. На вольном воздухе человек может и двести лет прожить. К тому же мать у немтыря знахаркой была, в целебных кореньях толк знала, почему бы и ему что-нибудь сверхцелебное не откопать? И вообще – на то она и тайга, чтобы в ней чудеса творились.

Короче, заплел дедок мои мозги, до сих пор не знаю, чему верить: или собственным глазам, или его рассказу.

Рыбья армия

Про Ньютона и яблоко все знают со школьных лет. Нет надобности объяснять, что великие открытия зачастую приходят неожиданно, как незваные гости. Случается, и не в ту голову приходят. Мне вроде бы и не по чину серьезных гостей принимать. Не звал, не ждал, а они нагрянули.

Сплавлялись по Кочумдеку. Их, кстати, два. Один впадает в Нижнюю Тунгуску, другой – в Подкаменную. Тот, который выше по карте, я не видел, а наш мне что-то не показался. Название красивое, а речка скучная, как старая дева. Берега плоские, глазу хочется пейзажа, а его нету. И слева, и справа, и впереди корявая северная тайга, и серенькое небо над головой дождиком стращает. Там меня и настигло.

Причалили чайку попить. Связчик занялся костерком, а меня отправил поискать золотого корня. Прошелся вниз по течению. Корня нет, берег невразумительный. Ни валуна, ни улова. Ботва, связчик ее марцефалью обзывал, метров на пятнадцать в воду залезла. Забрел и я, без всякой надежды бросил блесну, чтобы сомнения не донимали. И сразу же схватил серьезный ленок. Вывел его. Бросил еще раз. Второй взял. Потом третий. Короче, пять штук вытащил. Приятная неожиданность, но дело в другом. Оглянулся на ленков – и глаза на лоб, а рука затылок чесать тянется. По старшинству красавцы брали. Первый – самый крупный, второй – чуток поменьше, и так далее по убывающей. Я их даже рядком положил. Строго расположились, как в армейском строю. Первым схватил добычу командир, потом – заместитель… Это если рассматривать как дележку жратвы. А если с благородной стороны посмотреть. Командира не стало, на его место поднимается заместитель и самоотверженно бросается в атаку, не щадя живота своего. Видел же, как старший крутился на блесне, когда его к берегу волокли. И все равно не струсил, без колебаний, как положено по уставу и офицерскому кодексу чести.

Тут-то до меня и дошло, что рыбы живут по армейским законам.

Сомневаетесь?

Но вы же не станете отрицать, что чешуя похожа на кольчугу? И так же, как в армии, у каждого рода войск своя форма. Щуку не спутаешь с окунем, язя с хариусом. И плавники, как петлицы у военных, разного цвета: у одних – красные, у других – желтые, у третьих – с прозеленью. И опять же, рыбы, как военные, редко ходят поодиночке, всегда группой.

Перебрал я все наблюдения, изумился своему открытию и невеселые думы обуяли. Наше счастье, что держатся они разрозненными отрядами и заняты междоусобными войнами. А что, если вдруг найдется среди них какой-нибудь хитрый предводитель типа Чингисхана или Троцкого, объединит их и объявит войну рыбакам? Нет, на сушу они, разумеется, не пойдут, но на своей территории шансов у них намного больше, чем у нас.

Не случайно же родилась поговорка о ловких и уверенных, что они в любой среде, как рыба в воде. Такую вендетту могут устроить, что пескарей начнем бояться. Говорю еще раз – все упирается в организатора масс. Найдется волевой и честолюбивый вождь, заноет у него на боку старая рана от самолова, вспомнит, как брата вели на берег, сплюнет через рваную губу и поклянется отомстить. Звук по воде летит быстрее, чем по воздуху. Подберет себе рыбьего Троцкого на должность начальника штаба и рыбьего Дзержинского на должность начальника контрразведки. А злости рыбьим солдатам не занимать, они же и деток своих жрут не задумываясь. Война – дело грязное, даже если ведется в чистой воде. В методах и средствах они стесняться не будут. Мы, люди, ничем не брезгуем ради победы, а почему они должны быть благороднее нас? Могут запросто организовать в каких-нибудь старицах что-то типа лепрозориев, а потом косяками отправлять больную рыбу в наши сети. Кушайте на здоровье, дорогие злые человеки, а потом загибайтесь от описторхоза. Могут, кстати, и новую болезнь вывести, похлеще птичьего гриппа. Но это масштабные акции, для них серьезная подготовка требуется и время. Зато с мелким террором никаких проблем. Могут в любой день начать, хоть завтра. Для налетов смертников готовить не надо. Легко обойдутся добровольцами. Выберут смельчаков из тех, что покрепче и половчее, создадут из них летучие отряды, допустим, из четырех щук или тайменей, и отправят в рейд. Подкараулили, например, лодку с рыбачком, подплыли незаметненько, выстроились вдоль борта, а потом на счет раз, два взяли – дружно маханули хвостами – лодка кверху дном, перепуганный рыбак барахтается в ледяной воде. А дальше уже по настроению. Могут оставить врага на произвол реки, а могут и помочь, гуманность проявить, чтобы рыбачок до конца дней своих радикулитом и ли простатитом не мучился. Пасть у приличной щуки, не говоря уже про тайменя, позволяет схватить человеческое запястье. Повисли по бойцу на каждой руке и даже на дно тащить необязательно. Противник ножками побултыхает и сам на дно пойдет. Даже обругать напоследок не сумеет.

Вы, конечно, возразите, что быть такого не может, рыбьих мозгов не хватит на такую войну. Доказывать я не собираюсь. Поживем – увидим. Но, если честно, проучить стоило бы, заслужили. Рационализаторов, например, с электроудочками. Да и тех, кто мочится в речку. Представьте себе, вышел какой-нибудь пижон на бережок малую нужду справить, а из воды вылетает зубастая щука и хвать его за интересное место.

За жлобство и за хамство надо наказывать.

Рядом с дачами

Я не пижон. Таймени – это как шампанское по праздникам. А в будни я и карасишками не брезгую. Честное пионерское, люблю посидеть на озерце. С удочкой. И чтобы поплавочек был из гусиного пера. Когда он оживает – зрелище прекраснее балета. Мне кажется, даже музыка откуда-то возникает: может, из воздуха, может, из воды – не знаю, но слышу легкие звуки, сопровождающие танец поплавка. На балете я, правда, ни разу не был, но уверен, что человек подобное не станцует, не хватит способностей. Ну и зритель, разумеется, смотрит на сцену не с таким волнением. Все-таки есть разница между придуманными страстями и натуральными.

Озерцо нашел недалеко от города. Четыре остановки на электричке и полчаса пешочком по лесной дороге. Крупный карась попадался очень редко, но среднего, порционного, как называл его один шибко грамотный рыбак из Бердска, было много. Главное, держался он недалеко от берега. Никакой нужды забредать в воду. Хватало трехметрового удилища. Сидишь на бревнышке и наслаждаешься. Но, если уж заговорил о балете, справедливости ради надо признать одно преимущество театра. Танцы в нем не зависят от погоды. А карась капризничает не меньше благородных рыб, может, и балеринам не уступает.

Пришел на озеро. Пока подкормил. Пока место расклевал. Штук десять вытащил, потом ветер откуда-то прилетел, вопреки прогнозам. И как отрезало. Больше часа проскучал – бесполезно. Не утихает. Не очень сильный, но вредный. Хоть бы направление сменил. Нет. Гонит рябь в мое улово. Время к полудню подбирается. Небо тучами затянуло. Ждать до вечера весьма… И очень весьма.

Поплавок на волне вроде бы и не спит, но танцем это не назовешь. Трясучка. И конечно же никакого музыкального сопровождения. Шум листвы – это другое.

Смотал удочки и поплелся на электричку. Дорога сенная, но основной покос где-то дальше, а на моем пути всего пара полянок с небольшими копешками, вывезти еще не успели. Иду, поглядываю на небо. Хмурится. Мало сказать, что неприветливое: сердитое – того и гляди, сыпанет, как матом обложит. Давно ли, кажется, на ветер ворчал, а тут вроде как извиняюсь и беру свои слова обратно, упрашиваю тучи разогнать. Человек тоже постоянством не отличается.

Когда на небо смотришь и запнуться немудрено. Однако врать не стану. Не запнулся. Не покалечил. Увидел белый гриб. Сначала – краем глаза. Потом пялился на него во все зенки. Красавец! В метре от колеи. И дачи уже рядом были. Слышно, как магнитофон надрывается. Есть у нас любители вытащить аппаратуру на крыльцо и врубить на всю громкость. Им, наверно, кажется, что они щедрость души демонстрируют: слушайте, мол, я нежадный. У приятеля моего дачный сосед – большой любитель громкой музыки. Мы с Мишкой Хамайкиным в гости к нему приехали, попарились, выпили, а поговорить никакой возможности, чужая музыка мешает. Приятель, человек культурный, скандалить не любит, а Мишка ему говорит, не боись, мол, в следующий раз приеду с тозовкой, белке в глаз попадаю, а уж в магнитофон – запросто, они даже не поймут, с какого чердака пальнули. Но это я отвлекся, а там: стою на дороге и глазам не верю, а по ушам хлещет песенка про мальчика, который хочет в Тамбов. Что он под Тамбовом подразумевает? Может, тамбур с сортиром? Вот и сходил бы. Чего орать на всю округу? Лучше бы по лесу пробежался.

А белый – просто загляденье. Не торопясь, достал нож. Оглядываюсь, «родственников» высматриваю. Гриб-то «семейный». Все верно – в метре еще шляпка. Вторая! Третья! Шляпки на загляденье, а ножки еще краше. Гриб, он хоть и не женского рода, но красота его тоже от ножки зависит.

Если в лесу встретился белый гриб, меня оттуда скоро не выгонишь: усталость исчезает, голод забывается, даже расписание электричек не указ и дождь нипочем – только ночь.

Вторую семью искать долго не пришлось. Третью – тоже. И все рядышком с дорогой. Рядом с дачами. Бравые, как гренадеры. Один другого крепче. Сердце ликует. Голова кружится. Единственное, что омрачает праздник – отсутствие тары. Ну, нельзя белые грибы в полиэтиленовые пакеты собирать. В рюкзак их складывать – кощунство. Это надругательство над красотой. Если для бриллианта требуется достойная оправа, для белого гриба – плетеная корзина, желательно белая, с аккуратно оплетенным верхним обручем, мастером сработанная, а не пьяным стариком по заказу надоедливой соседки. Не кузовок. Добротная двухведерная бельевая корзина, чтобы укладывать грибы свободно, не отрезая ножек, чтобы довезти до дома непомятыми и еще раз полюбоваться ими, перед тем как резать для сушки. Удовольствие продлить.

Да кто бы знал, что такая удача подстерегает.

Пришлось обходиться тем, что имею.

Рюкзак – под завязку. Пузатый пакет – до ручек. А самые отборные нанизал на прут.

На электричку, разумеется, опоздал. Но как любил говорить мой папаша Лука Алексеевич: «За бабой и за автобусом не беги – другие придут».

До следующей электрички маяться больше часа. Благо что не под дожем. Рыбалку ветер испортил, но тучи все-таки разогнал, спасибо ему. А то на платформе ни будки, ни навеса – укрыться негде. Посидеть, кстати, тоже не на чем. Путейское начальство, видимо, идя навстречу пожеланиям остального населения, побеспокоилось о лавках вдоль платформы, но поставило их на той стороне, где останавливаются электрички, идущие из города. Кто же будет на них рассиживаться, если на дачу надо поспешать?

Стою. Жду. На дальний конец платформы три тетки выползли. Потом, вижу, вроде как совещаются и в мою сторону поглядывают. Подхватили ношу, заковыляли. Остановились метрах в трех от меня. Снизка с белыми лежит на рюкзаке, поддразнивает. Смотрите, завидуйте. Они смотрят и завидуют, но заговорить стесняются, мнутся отчего-то. А моя петушиная гордость скромничать не умеет, сами понимаете. Не из тех я, кто грибные места за семью печатями прячет. Да и не мои здесь места. Просто воспользовался их ротозейством. Промухоловили тетки. Почему бы и не подразнить?

– Что, – спрашиваю, – на грибки любуетесь?

– А ты, чо ли, в лес ходил? – удивляется одна.

Я хотел объяснить, что между шпал такие красавцы не вырастают, да не успел. Вторая тетка встряла:

– А чо ему бояться, не баба, поди! – А потом уже ко мне обратилась: – Ты никого там, в лесу, случайно не встретил?

Темню, ради придури, так, мол, кое-кого. А сам соображаю: и впрямь, подозрительно – обычно в грибную пору в таких местах аукаются со всех сторон, а тут никого, аж белые от любопытства на дорогу вылезли.

– Мужиков, что ли, растеряли? Видел, – говорю, – одного, возле шалаша, белье женское на ветках развешивал.

Тетки глаза вытаращили, а слова сказать не могут. Чувствую, что не в масть пошутил. Начинаю осторожно выпытывать и узнаю, что в этих местах появился маньяк. Вот что значит телевизора насмотрелись, раньше и слова такого не знали, а теперь образованные стали, еще немного – и на дачах вампиры заведутся. Но теткам не до шуток. Три женщины за полмесяца пропало. Все крашеные блондинки. Одну уже нашли. У тетки, что со мной заговорила, через два участка домик с резными наличниками, так вот мужик оттуда пошел жердь вырубить и рядом с тропой нашел голую девицу, заваленную ветками, изнасилованную и задушенную проводом в черной изоляции.

Пока рассказывала, народец подтягивался. И, что характерно, в кучки жмутся. Обычно стараются ждать с краешка, чтобы вагон посвободнее достался. А здесь все в центре толкутся. То-то давка при посадке начнется!

Мужичонка услышал наш разговор, тоже встрял:

– Не то говоришь, не здесь ее нашли, на Еловке. Я точно знаю. Мастер у нас на комбайновом работает, так это его племянница с дачи возвращалась. Беременную, подлец, не пожалел!

Тетка аж закипела.

– Правду говорю! Мужик через участок от меня, домик у него с резными наличниками, жердину искал, а нашел… А на Еловке, значит, другая. Их же три пропало. Ваша блондинкой была?

Мужичонка с перепугу руками замахал.

– Чо городишь! Не моя, а мастера. Может, и блондинка. Я ее и в глаза-то не видел.

Кто-то подтвердил, что задушенную нашли, действительно, на Еловке. Тетка – опять про соседа из домика с резными наличниками. Потом стали гадать, где отыщется третья жертва. Большинство склонялось, что ближе к городу он не осмелится безобразничать. Один мужик, нестарый еще, заявил, что сегодня же отправит дочь в парикмахерскую перекрашиваться в черный цвет, она хоть и не ездит на дачу, но на всякий случай. Какие-то женщины начали сговариваться встретиться на вокзале, чтобы от вагона до дач вместе идти. Сразу же выяснилось, что не одни такие мудрые, кое-кто давно уже так добирается. Пусти уши в люди, всего понаслушаешься.

Электричка подошла переполненная. Еле влезли. Вагоны и автобусы штурмуются всегда с азартом, но тут случай особый. Оставаться никто не хотел. Кое-как загрузились. В тесноте, но в безопасности. Все разговоры только об одном. Я, разумеется, не встревал. И почти верил. Засомневался, уже подъезжая к вокзалу, когда обнаружил, что пакет с грибами исчез. Как прозевал – ума не приложу. Рядом с ногами стояли и рюкзак, и пакет, и снизка сверху. Наверно, на Бугаче кто-то с ним вышел. Район, конечно, цыганский, но возводить напраслину я не собираюсь – цыгане здесь ни при чем, цыгане дач не держат.

А на другой день по «Новостям» передали, что никаких блондинок не пропадало и трупов изнасилованных в районе дач не находили. Получилось, что сорока сказала вороне, ворона борову, а боров – всему городу.

Когда через три дня выбрался в лес уже с корзиной, белых нашел всего четыре штуки за целый день. В Сибири они слоями идут. Важно время угадать, чуть зазеваешься – и увы…

Кстати, и соблазн появился: думаю, не подпустить ли подобный слушок и на следующий год перед тем, как белые пойдут. Шепнуть двум-трем бабенкам в электричке – и через неделю вся округа будет пересказывать. Такого наплетут, что самому страшно станет. Народ, конечно, поволнуется, зато лес отдохнет. А то ведь налетят, начнут драть с грибницами… Все выхолостят!

Карп-разлучник

Карп – рыба жирная, но есть и жирнее – палтус, например, или минога. Однако вреднее карпа рыбы нет. Я, по крайней мере, не знаю.

Меня в свое время карпы чуть подружки не лишили, хотели ее в русалку превратить. А у дядьки моего из-за них трещина в семейной жизни образовалась.

Дядька этот по материнской линии. Не из Петуховых, но мужик веселый и рыбак заядлый. Я к нему в Оренбургскую область два раза в гости летал, на рыбалку, то бишь. Там поблизости речка Сакмара течет, полная голавлей и подусов. Хорошая речка, сибирские напоминает, но близость до нее такая, что без транспорта не доберешься, а в дожди – без вездеходного транспорта. Зато рядом, сразу за деревенским кладбищем, ручеек запрудили – и образовалось озеро, и карасей в нем, пусть некрупных, но очень много. Станешь на две удочки ловить – ничего не поймаешь, а если одной – не меньше сотни за утро. И, главное, рядышком. Корову пастуху сдал, можно удочку разматывать. Мелкий карась, он повкуснее крупного, вот только чистить его слишком муторно. Замучил дядька свою старуху. Она этих карасей – уже и курам, и свиньям, и соседям…

И вдруг перестал носить. А на рыбалку, наоборот, зачастил. И днем, и вечером, как на работу ходит… Но возвращается с пустой сумкой. Ну хоть бы малька для отчета, нет – ни хвоста, ни чешуинки. Рыбный запах из сумки выветрился. И задумалась его старуха. День молчит. Два молчит. Потом спрашивает:

– Слышь, Вань, тебе сколько в этом году лет исполняется?

А он не врубился.

– Вроде бы шестьдесят пять, – говорит.

– А что же тебе хуторские девки к юбилею подарить обещали, какой такой сюрприз? – допытывается бабка.

А до дядьки все еще не доходит, с каких пирогов подарков ждать от хуторских девок.

– Принесут в подоле! – кричит бабка и заводит заезженную пластинку: изменщик такой-сякой, седина в бороду, бес – в ребро и т. д.

Дядька глаза выпучил. Ушам не верит. Рехнулась старуха. До хутора пять километров, будет он с больными ногами туда шастать, когда на рыбалку тяжело ходить стало.

– А где же твоя рыба с рыбалки? – не унимается старуха.

Дядька ей объясняет, что с другой стороны деревни еще одно озеро есть, и в нем карпов развели. Вода под обрывом светлая, и сверху их видно. Ползают по дну, как поросята. В каждом не меньше чем полпуда. Один из этих поросят в первый же день у него удилище сломал. Но беда в другом – раз клюнул и все, как отрезало. А ему обидно. Ему отомстить хочется. Ему не до карасиков, не до баловства, когда на старости лет настоящую рыбу увидел.

Но где вы найдете человека, который рыбаку поверит, тем более – женщину, да еще и в годах.

Старуха ему, знаю, мол, твоих рыбин: одну Дашкой зовут, вторую – Машкой. И на все заверения у нее один довод – когда ходил на озеро, приносил по целой сумке, а если сумка пустая, значит, на хутор бабочек ловить бегает.

У них там выселки и мелкие деревушки не хуторами называются, как-то по другому, но дело не в названии.

Вдрызг переругались. Дядька в омшаник жить перебрался. Обидно напраслину терпеть. Ну, по молодости был грешок, не без этого. Но когда человек пять лет уже как пенсионером числится, пора бы и забыть о ревности. Тоска зеленющая. Карп всю душу вымотал, а теперь еще и старуха из ума выжила.

Из ума с годами все выживают, особенно женщины и политики, но хитрость при них до самой смерти остается. Разбежаться – разбежались, но решила она все-таки выследить дядьку. И выследила. Удивилась, конечно, что мужик и впрямь на озеро идет, а не на хутор… но не успокоилась. Можно ведь и на озере свидание назначить. Залегла в чапыжник и ждет. Гадает на ромашке, кому космы драть придется – Дашке или Машке. Час прождала. Два прождала. Но, сами знаете, какое у женщины терпение. Охота – занятие исключительно мужское. Выбралась из укрытия и – к дядьке.

– Ну как, Вань, и сегодня не клюет? А дай-ка я попробую.

Взяла удочку, только забросить по-путнему не сумела – поплавок рядом с берегом в камыши упал. Упал и чуть ли не сразу тонуть начал. Дядька орет: «Тащи!» Она с перепугу дернула… и выволокла к ногам громаднейшего карпа. Пускай и не на полпуда, но килограммов на пять – верняком. Непонятно, как жилка выдержала.

Дядька к ней целоваться, а она его по морде всей пятерней, и снова в крик:

– Изменщик проклятый. Значит, не клюет, говоришь, а это что такое? И не рассказывай мне больше, на каком ты озере рыбачил. Знаю, на каком, удостоверилась.

Плюнула в озеро напоследок и домой ушла. А дядьке не до бабьих нервов. У него свои нервы стонут. Торопится побыстрее удочку закинуть в те же камыши, из которых старуха боровка вытащила. Но, сами знаете, где спешка нужна… Зацепился. Крючок с грузилом на дне оставил. Пока снасть налаживал, клев кончился. А может, старухин плевок всю рыбу отвадил. Короче, до вечера просидел – и никакого толку. Впрочем, как и в предыдущие дни.

А когда вернулся, бабку дома не обнаружил. Сбежала. Бросила хозяйство и укатила к дочери. А дочерей пять штук. Одна из них через три дома жила. Так нет же, умотала к самой дальней. Аж в Иркутск.

И как вы думаете – почему?

Нет, не потому что иркутская самая любимая – просто у нее муж – речник. А дядька давно мылился на Байкале порыбачить.

Видите, какой тонкий ход?

Лососевые места

А вот еще про Север. Про самый крайний. Самый, самый, где коэффициент один к двум. Встанешь там лицом к солнцу, вернее, к той стороне, откуда оно должно подниматься: по правую руку море подо льдом, а по левую – тундра, такая же пустая, как замерзшее море, ни былиночки, ни прутика из-под снега не видать.

Вот куда занесло. Хорошо еще – ненадолго.

Поселили меня в четырехкомнатной квартире. Она гостиницу заменяла. Площадь вроде и небольшая, но вместительная. Даже кухню под номер приспособили, да еще и «люксом» обозвали. Хозяйка хвасталась, что в летние месяцы по сорок душ размещала. Конечно, если половину жильцов под койки загнать, можно и шестьдесят упаковать. Только не пойму – чем они дышали, эти сорок душ? Окна ведь не раскроешь – комары съедят. Разве что и к человеческим легким применить полярный коэффициент – один к двум. Дыши и помни, сколько тебе за это платят.

Но мне повезло. Я приехал сразу после новогодних праздников, и в гостинице барствовало всего три человека: семья врачей в «люксе» и связист Толик в проходной комнате.

К Толику меня и подкинули.

Забавный мужик. Ему давно за тридцатник перевалило, плешина полголовы раскорчевала, а физиономия – словно у допризывника. Глазки синие-синие и наивные-пренаивные. Врачи-то на Севере новичками были, они как раз отдельную квартиру поджидали, а Толик прожил в поселке больше десяти лет. У него и квартира там была, да он ее жене оставил, а когда жена улетела на материк, в квартире остался ее очередной муж с племянником.

При чем здесь племянник?

Я, грешным делом, не понял. Толик в ту пору уже в общежитии обитал. В нем он три зимы перезимовал. Пока пожар не случился. Отчего загорелось, никто не знал. Но у Толика в комнате была самодельная цветомузыка, вот и решили, что виноваты его провода. Комендантша, бывшая учительница немецкого языка, в технике пробка-пробкой, по ее соображениям, все беды шли от электричества. Общежития в поселке были деревянные, а гостиница – каменная. Поэтому его и переселили. В целях противопожарной безопасности. Но Толик не очень-то расстраивался, верил, что стоит вернуться из отпуска его начальнику, и все утрясется.

Точно уже не помню, вроде на другой день после моего приезда сидим мы, переставляем шахматишки, Толик рассказывает, как объяснял учительнице немецкого языка закон Ома… и вдруг открывается дверь, без стука, разумеется, и входит хозяйка с новым жильцом. Представительный такой мужик. И у хозяйки лицо подобающее, сразу в претензии: накурено, дескать, и койки не по уставу заправлены, и вообще распустились… Психологическая атака, неясно только, на чью психику нацеленная. Новенький вступиться было попробовал – ему все-таки с нами жить, а не с ней, но быстро сообразил, на чьей стороне сила, и сделал выводы.

А когда узнал, что лысый Толик двенадцать лет проторчал на Севере и не построил себе квартиру на материке, да еще и платит каждый день по рубль восемьдесят пять за койку в гостинице, перестал его уважать.

Сам-то он подзаработать приехал.

Ну а у Толика свои соображения. И понеслись принципиальные разговоры.

Бесплатное кино, честное слово.

Начинал Толик. Усаживался перед Мыколой, а тот сам себя так называл, усаживался, значит, с серьезным лицом и спрашивал:

– Значит, материальную базу решил создать?

Мыкола подвоха не улавливает и обстоятельно отвечает, как ребенку несмышленому вдалбливает, хотя были они одних лет.

– Нет, не базу, – говорит, – хату купить собрался.

А Толик дальше путает:

– Неужели у вас под Бердичевом такие дома дорогие? – будто не знает.

А Мыкола уже заводиться начинает:

– Я же тебе говорил – с-под Тирасполя я! Сказанул! То Бердичев, то Тирасполь! Это здесь без разницы – что Алдан, что Магадан – везде мороз, везде ничего не растет.

А Толик дальше подзуживает:

– Неужели и в Магадане побывал?

– Нет, – говорит и удрученно так вздыхает, – в Магадан сейчас тяжело пробраться. В Майский – пожалуйста. Два года на него истратил, и никакого толку. Вот уж где холодрыга. А коэффициент на тридцать процентов меньше здешнего.

Думал, что отбрил лысенького хлопчика, а Толик его с другой стороны цепляет:

– Вот видишь, а ты говорил, что у нас везде без разницы?

– Так не об этом речь, – кричит Мыкола, – виноград ни там, ни здесь не растет!

А Толик глазки наивные поднимает и спрашивает:

– А что, разве нельзя без винограда?

Толик раз пять его об этом спрашивал, а Мыкола каждый раз психовал. Побегает, повздыхает и начинает объяснять, почему нормальный человек не может жить без винограда, черешни, свежих овощей и прочих витаминов. Он объясняет, а Толик таращит на него свои синенькие глазенки, поддакивает… А на другой день снова спрашивает:

– Неужели нельзя без винограда?

Но надолго Мыколу не хватало. Уставал. Нервы кончались. Подзарядка требовалась, восстановление какое-то. И он шел в «люкс». Причешется перед зеркалом, галстук поправит – культурный, дальше некуда. Даже в дверь по-особому стучится. Докторша хоть и молодая была, но толстая и внимательная. Чаем его угощала. Беседы умные вели.

Это по вечерам, а с утра уходил он искать работу. Неделю, наверное, выбирал, если не больше. Боялся прогадать. И начальство расспрашивал, и работяг через одного пытал – соберет данные и в гостиницу – сначала нам выложит, потом докторше с мужем. Все советы внимательно выслушает и задумается. Лежит на койке, словно пищу переваривает, и, что характерно, не засыпает. Толик проверял. Надумается вдосталь, потом встает и начинает учить Толика житейской мудрости:

– Это надо же быть таким дурным. Двенадцать лет прозябнуть на Севере – и ни кола ни двора. Ты хоть в кооператив запишись.

А Толик опять свое, словно не понимает, зачем человеку квартира на Западе, если он на Севере живет.

У Мыколы от такой наивности щека дергаться начинала. У него двухкомнатная на третьем этаже, и то он считает, что ничего еще не достиг. Сосед у него и машину новую купил, и видео крутит… Вспомнит про соседа, глаза сразу мечтательными делаются, и начинается любимая песня: про то, как заработает недостающие гроши, купит домик на земле и посадит какой-то сверхредкий сорт винограда. Домик он уже присмотрел, только беспокоился, как бы не подорожал этот райский уголок, пока он на Севере мается. И тут же спрашивал у нас, как мы считаем – подорожает или нет. Толик, разумеется, говорил, что обязательно подорожает. И мечтатель снова задумывался, снова подсчитывал, сколько же ему придется отмантулить на Севере, чтобы вернуться наверняка.

И так каждый вечер, пока работу не подыскал. Он уже и в общагу переезжать собрался. Да случилась закавыка.

Документы у него оказались не в порядке. Паспортистка рассмотрела, что дата выписки из Майска подтерта и переправлена. Не знаю, как он ей объяснял эти подтирки, а из того, что нам плел – я ничего не понял, даже Толик не смог разобраться до конца.

Скорее всего, было так.

Приехал он из Майска под свой Тираспольский Бердичев, огляделся и понял, что северных грошей на домик с землицей маловато привез. Значит, надо поворачивать оглобли. Пока думал да гадал, считал да пересчитывал – времечко уплыло. Калитка захлопнулась. Вот и пришлось циферки в штампе подрисовывать. Южную прописку он не ставил, в своей-то квартире всегда успеется, и получилось, будто он только что из Майска. Это мне так кажется, а как на самом деле было – не знаю. Но аэрофлот он заморочил и обошел.

Не очень хитрое дело, говорите?

Зря. На Север пробраться далеко не просто. Система пропусков отлажена дай боже, и контроль тройной. Из Певека, помню, вылетали. Вещи у меня досматривал не какой-нибудь ефрейтор, а мужичок с майорскими погонами и с майорской зарплатой, разумеется. Чувствуете цену? Приставил он свой миноискатель к моему рюкзаку – запищало. Открываю, вернее, развязываю, показываю банки с тушенкой. А там еще два куска хозяйственного мыла, одна красноярская подружка просила, не было в городе такого сокровища. Майор эти кусочки взял и тоже миноискателем прослушал. А вы говорите, пара пустяков.

И таких вот спецов Мыкола вокруг пальца объехал по кривой и приземлился там, где хотел. А в задрипанном паспортном столе нарвался на глазастую девицу. Слишком рано расслабился. Но как знать, где поскользнешься.

Как он ее крыл!

– Змеюка, – кричал, – подколодная! Ей объясняют, что не субтропики здесь, а тундра, она за каждого человека обеими руками хвататься должна. Я же Север приехал покорять, не на пляже валяться, а она бюрократию разводит.

Что уж там за твердокаменная девица попалась? Почему не клюнула на его вздохи и жалобы – до сих пор понять не могу. Мы, например, все поплыли, даже Толик разомлел. Про докторшу я не говорю – та, как наседка над цыпленком, кудахтала.

А Мыкола со слезой в голосе:

– Штамп, говорит, подделал. Я ей про Фому, а она про Ерему. Я ей говорю, что подвиг гражданский совершаю, а она мне – выметайся в двадцать четыре часа, или под суд пойдешь…

Докторша даже ахнула, когда он про суд вспомнил, ахнула и руку к сердцу приложила.

Но самого Мыколу судом не напугали. Пришел поутру к своей мегере и заявил, что потерял паспорт. Потерял, и никаких гвоздей. Штраф он готов заплатить, а касаемо поддельного штампа – ей просто показалось. Документ был законный, разве что излишне потрепанный. Да не на ту нарвался. Девушка даром что с птичьей головкой, а статью из кодекса зачитала вполне доходчиво.

Докторша от такого поворота с лица спала. Мыкола и сам приуныл, очко-то не железное, но к вечеру одыбался – новую лазейку придумал. Если хотят судить – пусть судят, все равно за подправленную прописку больше года «химии» не дадут. Эка важность. Отработает этот год где-нибудь поблизости, а потом получит новые документы и останется здесь на законном основании. Тогда уж никто к нему не прикопается.

Железнее логики не придумаешь.

Докторша ему:

– Что вы, родненький, разве можно из-за каких-то денег портить биографию, это же пятно на всю жизнь!

А ему чихать на это пятно. Лучше с пятном жить, чем с пустыми руками домой возвращаться. Двести рублей в один конец, двести – на обратную дорогу, а с питанием – полтысячи… Ему же там, у себя, на улицу нельзя будет выйти – засмеют. До конца жизни пальцем показывать будут. И детям эстафету передадут.

И не шутил ведь мужик, на самом деле боялся возвращаться. Родной улицы пуще зоны боялся.

Тогда уж и Толик встрял, надо же спасать человека, объяснил, что год ему обязательно припаяют, если не больше, северные прокуроры люди уважительные и тем, кто очень просит, всегда навстречу идут, годиком-другим обеспечат, а вот где срок отбывать прикажут, это как в денежно-вещевой лотерее, судьба – индейка. Могут и в Заполярье оставить, а могут и под родной Тирасполь сослать.

И убедил. Не устраивала его такая география. Не сразу, конечно, после долгих раздумий, но согласился. И на Толика с удивлением посмотрел. Не ожидал, видать, такой рассудительности от несуразного хлопчика.

Потом доктор с дежурства вернулся. Втянули и его. Мыкола закинул удочку насчет нервнобольной справочки. Снова пришлось отговаривать.

До поздней ночи просидели и ничего не придумали. Единственный, кто мог еще помочь, так это будущий начальник. Если работник очень нужен – мог похлопотать.

Паспортистка и начальника остудила. Стояла, как оловянный солдатик. Не хотела, чтобы Мыкола покорял ее любимый Север… и вся любовь.

Денег на обратный билет у него не хватило. Но Толик выручил. Мыкола, конечно, обещал вернуть. И прислал, наверно, мужик он, в общем-то, честный. Просто я сам через неделю уехал, поэтому точно сказать не могу.

А при чем здесь лососевые места, спрашиваете?

Совсем память продырявилась, о главном-то и забыл.

Дело в том, что в тамошних магазинах не было ничего, кроме лосося. Но лосось хороший. Крупный и недорогой. Пять рублей за кило. Правда, соленый очень крепко. При таком посоле вкус пропадает – пересоленный лосось нисколько не лучше пересоленной щуки, одинаковая постнятина. Но выход есть. Лосося можно вымочить. Около суток подержать в воде, а потом подвесить – он и цвет наберет и жирность возвратится.

Но предупреждаю – дело было пять лет назад. Может быть, уже разобрали. Мог и подорожать. Так что если надумаете лететь, сначала уточните. А то будете потом обижаться, как тот Мыкола на паспортистку.

А лосось отменный. Только надо обязательно вымочить.

Теперь признайтесь, ловко я вас купил? Наверное, ждали услышать, как чавычу браконьерил, а я про каких-то чумариков, желающих Север покорить? Простите, грешного, но я подумал, что рыбка, даже самая нежная, все равно приедается и, может, самое время вернуться к нашим негероическим будням, там ведь тоже приключений хватает.

Согласны?

Вот и хорошо. Значит, по коням.

Часть третья. Уроки соблазнения

Правду, правду и только правду!

Приятель воротился из Северо-Енисейска и рассказал забавную историю.

Местный мужик заглянул после работы в забегаловку, а потом, уже возле дома, хотел перепрыгнуть через лужу, поскользнулся и сел. Зарплата в заднем кармане лежала. Приплелся домой, жена уже спит. Быстренько разделся и под бочок. Утром достал получку – а деньги-то мокрые и в грязных разводах. Сюрприз неприятный, но несмертельный. Прополоскал их в раковине и разложил на подоконнике сушиться. Только управился – надоедливый сосед за спичками пришел. Увидел «выставку», глаза до шестой пуговицы вытянулись, пальцем на ассигнации показывает и спрашивает шепотом, словно вспугнуть боится:

– Откуда они такие? Неужели в форточку надуло?

А мужик, не будь дураком:

– Ночью напечатал, – говорит, – теперь сушу.

Сосед спичками разжился, пообещал с получки целый коробок вернуть и бочком, бочком к двери. Мужик доволен, что напугал, и быстро выпроводил лишний рот, нашел заначенное на донышке, подлечился, собрал деньги, чтобы к приходу жены было все аккуратненько, включил телевизор и задремал. Но поспать не дали. Новые гости заявились. Один в форме, двое в штатском.

– Почему долго не открывал? – интересуются.

– Спал, – говорит, – и телевизор громко работает.

– А где аппарат?

Мужик хоть и с похмелья, но смекнул, кто успел настучать.

– У соседа, – говорит.

Серьезные гости и эту версию не оставляют без внимания. Врываются к соседу. А тот самогонку гонит. Аппарат на плите, под змеевиком литровая банка с прозрачной жидкостью. Это московские артисты в кино мутную пьют, а у народных умельцев самогоночка чище слезы ребенка.

Для человеческих внутренних органов качество продукта весьма привлекательно, а государственные внутренние органы на качество внимание не обращают и привлекают за другое.

Аппарат конфисковали, а самогонщику выписали штраф и сообщили по месту работы для дальнейшей проработки.

И поделом, и по делам.

Недели через две я встретил Анатолия Степановича и рассказал эту историю. Он в хохот. Оказалось, что случай этот описан в «Литературной газете». Писателю какому-то живые люди поведали. Дело было якобы под Архангельском или у вологодских. В любом варианте на почтительном расстоянии от Северо-Енисейска. Кстати, если кто не знает, поселок этот к великой сибирской реке не имеет никакого отношения, между ними две с половиной сотни приключенческих километров, но это так, для справки. Дело в другом: приятель мой рассказал историю с аппаратом раньше, чем газета вышла, да и газет он никогда не читал.

Значит, гуляла байка с перелетными бичами, обрастая пестренькими перышками подробностей. Может, ее вообще кто-то выдумал, а может, и взаправду где-то что-то похожее приключилось – проверять некому.

Но всем хочется быть очевидцами.

Слушайте дальше.

У близкого родственника моего дальнего знакомого с подружкой курьез произошел. Кстати, тоже после получки. По магазинам прошвырнулась, купила что-то по мелочи. Молочный коктейль выпила. Ну и приспичило. С кем не бывает. Так ведь не мужик, чтобы за телефонную будку встать. Забежала в подъезд, присела под лестницу, а там какой-то бомж отдыхал. Когда мощная струя ударила в голову, бедняга спросонья отмахнулся и шлепнул дамочку по интересному месту. Невзначай, разумеется. Она с перепугу вскочила и – деру. Через квартал опомнилась. И сумочка с зарплатой, и пакет с покупками в чужом подъезде под лестницей остались. Побежала выручать, но бомж ее не дождался. Она в милицию за помощью. Рассказала все как на духу, а принципиальные стражи порядка выписали штраф. Деньги невеликие, но могли бы и сочувствие проявить.

Историю эту впервые услышал в Иркутске. Потом в Красноярске. Потом в Чите. А в Новосибирске мне даже дом показали, в поселке оловозавода. Там Бугринская роща рядом, но березы – не елки, растут редко, под ними не спрячешься, а народу много гуляет. Придумали вроде логично, да не учли, что вторично.

Под копирку срисовали.

Могу и продолжить.

Всем известно, что солнечное Забайкалье чудесами переполнено. Народ там смекалистый. И случилось так, что женщина из котлонадзора приехала принимать объект после ремонта. Заглянула в верхний барабан котла – вроде все терпимо. Будь инспектором похмельный мужик, наверняка бы поленился внутрь заползать. А эта, вредная, решила трубы проверить. И застряла в люке. Верхняя часть тела в барабане, а самое драгоценное – снаружи. И, конечно, первыми к месту трагедии подоспели монтажники. Ну как тут не воспользоваться? Рвачи своего не упустят и чужое прихватить не постесняются.

Лично я в эту байку не верю. Не срастаются концы с концами.

Во-первых, не припоминаю инспекторов котлонадзора женского пола.

Во-вторых, трудно найти задницу, чтобы в люке застряла. Разве что в мечтах. А в жизни все калибруется по ГОСТу.

В чьих мечтах, спрашиваете?

Да в любых. Независимо от пола. И те и другие горазды выдавать желаемое за действительное.

И, в-третьих, с какой стати монтажникам лишний грех на душу брать. Такое могли придумать только эксплуатационники, чтобы отомстить котлонадзору за все издевательства и унижения, дескать, не только они нас – но и мы их при случае можем, а заодно и монтажников опозорить. Короче, каково винцо, таково и здравьицо.

Один кочегар из Кызыла эту байку мне слово в слово пересказал, но заверил, что все имело место на соседней котельной. Я возразил, что раз пять уже слышал про это и на Востоке и на Севере.

Он лысину почесал и говорит:

– Ничего удивительного, может, ей понравилось, вот и мотается по всей Сибири, чтобы застревать.

Без Москвы тоже не обошлось. Как же без нее, родимой?

История такая. Приезжает сибирская баба в столицу. Приходит в столовую. Берет первое, второе, третье – выбор небогатый. Идет с подносом между столиками, видит – негр сидит. Рядом свободный стул. А негров до этого только на картинках и в кино видела. В Сибири они не водятся. Бабе любопытно посмотреть, как он жует и какого цвета у него язык. Сгрузила свои тарелки и пошла за шансовым инструментом, то бишь за вилкой с ложкой. Возвращается, пожелала соседу приятного аппетита, чтобы культуру показать, и не спеша принялась хлебать жиденькие щицы. Старается ложкой не стучать и чавкать потише, но замечает, что не только она за негром подглядывает, он тоже на нее пялится, и не украдкой, а во все перепуганные глазищи. Улыбнулась ему, чтобы не переживал – не в Америке, чай, никто его обижать не собирается. Но все равно неловко. Уже и не рада, что любопытство проявила. Торопится, не до этикета стало. Со щами разделалась. Котлету, не жуя, проглотила, благо что она и без нее пережевана. На негра глаза боится поднять. Потом чует, кто-то за спиной сопит. Оглядывается – другой негр. Глаза скосила и видит, что за соседним столиком – еще один. Такой же! И почему-то смотрит на нее. А на столике того, третьего, негра, стоят нетронутые: первое, второе и третье. Увидела и все поняла. С перепуга чуть компотом не захлебнулась. Извиняться и объяснять смелости не хватило. Испугалась, как бы лишнего чего не сболтнуть.

Бабенка эта из Прокопьевска в столицу приезжала. Но и в Абакане такая нашлась. И в Туруханске…

Нечто похожее и про мужика слышал. Только он, естественно, к негритянке подсел.

Но все эти истории прошу не путать с розыгрышами. Там другая подкладка. Спланированная и подготовленная, а не шитая белыми нитками. Розыгрыши, они действительно могут повторяться в разных местах и с разными действующими лицами. Возьмем, к примеру, шутку с человеческим продуктом от которого мы кряхтя освобождаемся по утрам. Здесь, конечно, определенные условия нужны. В городской квартире или гостинице такое не провернешь. А на природе, когда эта процедура проходит под кустами или в дощатой будочке за бараком – очень даже удобно. Сел человек покряхтеть, а шутник за кустом с совковой лопатой спрятался. Подставил лопату под кучку, а потом аккуратненько и без лишнего шума, убрал. Человек освободился от переработанных продуктов питания, поднялся с легкой душой, оглянулся… А за ним – пусто. Исчезло оно. По всем законам должно присутствовать, а его нет! Куда делось? И начинается паника. И ходит человек целый день в глубокой философской задумчивости, стесняясь поделиться с друзьями.

Сам я такую шутку ни над кем не учинял и не попадался на нее, но слышал о ней многократно. Анатолий Степанович говорил, что в трех книгах читал про это. А он врать не будет.

Зато другие горазды.

Только не Петухов! Алексей Лукич перед вами, как на суде: правду, правду и только правду.

Ну, если самую малость привру, так опять же о вас, родимых, заботясь, чтобы не скучно было вам.

Голубой город

В институте не доучили, зато курс молодого бойца усвоить заставили. Сверхсекретную службу свою и подписку о неразглашении до смерти не забуду. Но одну военную тайну все-таки приоткрою – снились людям иногда голубые города – особенно перед дембелем, когда всем отделением решили отправиться на комсомольско-молодежную стройку. Была такая мода, чтобы не один человек, не три товарища, а, например, целый класс после выпускного вечера уезжал из Москвы в костромскую деревню работать на свиноферме. Радио все уши об этом почине прожужжало. И не приведи господь, кому-нибудь из героического коллектива спасовать или заартачиться: забойкотируют и заклеймят с головы до пят. Наш замах был поскромнее, и в радиогерои мы не попали, да и с каких пирогов: москвичей в отделении не было, питерцев – тоже, а возвращаться в какой-нибудь Грязовец или Гаврилов-Ям не заманчивее, чем ехать на стройку. Оставалось выбрать – куда. Братскую ГЭС уже достраивали, Усть-Илимскую – только начинали. В одном месте романтика почти испарилась, в другом – ее было слишком много. Ходим, гадаем: перводан, другодан – путь недолог в Магадан, восьмерка, девятка – скучный город Вятка, одиннадцать, двенадцать – некуда деваться. Будь я один, без лишних разговоров отправился бы на Дальний Восток поближе к дебрям уссурийской тайги, но сержант наш, Борька Свешников, уговорил ребят не забираться в бескрайнюю даль, чтобы в случае чего, если не приживемся, оставалась возможность по домам разбежаться. Потому и путевки комсомольские не брали, чтобы в зависимость не вляпаться. Гадали, рядили, отмеряли, взвешивали, а выбрали металлургический комбинат на Южном Урале. У Борьки там заочница жила. Такие нежные письма писала, что, если перед отбоем прочитать, не уснешь. Когда спор возник, он пачкой конвертов перед нами помахал и нагнал романтического тумана. У нежной заочницы и подруги должны быть похожие. А что гвардейцу главное? Чтобы его далекая и пылкая ждала. И купились романтики. И я, как тот монах, что за компанию женился.

Клялись, божились, а время пришло: у одного мать захворала, другому невеста ультиматум предъявила, у третьего – пятое, у пятого – десятое. Но семь человек все-таки собрались. И конечно, не из тех, кто семь раз отмеряет, прежде чем отрезать. Но опять же, семеро – как в кино.

Когда уже подъезжали, две тётечки сердобольные в вагон вошли, к нам подсели. Шанежками домашними солдатиков угостили. А услышали, куда мы нацелились, сначала замолчали, потом одна таратористей другой начали стращать комсомольцами, у которых комсорги конвоирами называются. Днем на этой стройке от газов задыхаешься, а вечером от страха дыханье перехватывает. Резня чуть ли не каждую ночь, а заработки все ниже и ниже. Короче, сплошные географические новости о комсомольско-молодежных стройках. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Агитация наоборот. На всякий случай спрашиваем, зачем сами там живут, если все так плохо. У тетечек благородное возмущение на лицах, они, дескать, из ума еще не выжили, но у одной младший брат непутевый, а у другой племянник-забулдыга: погнались за длинным рублем да за квартирами обещанными, три года прождали и по три года заработали, одна радость – условно.

После таких шанежек Борька схватился за папиросы и нас в тамбур на перекур выманил. Кипятится, уговаривает не раскисать перед бабьими сплетнями. Мы осторожненько соглашаемся, не сказать, что перетрусили, но стали вроде как задумчивее.

Прибыли ночью. Выходим на перрон. Держимся кучкой. В любой момент готовы накинуть ремни на запястья и спиной к спине. Осматриваем вокзал. Ничего подозрительного. Не без ханыг, конечно, а какой вокзал без ханыг? Самая что ни на есть нормальная обстановка. И мы повеселели. А утром, уже спокойные и уверенные, поехали устраиваться.

Получили направление в общагу. Комендантша для начала принюхалась, потом заявила, что мест у нее нету, но ребята мы хорошие и временно поживем в «красном уголке». Представьте себе огромную комнату, разделенную двумя рядами шкафов на три отсека: в боковых – кровати вдоль стен, в среднем – длинный стол со стульями. Военную казарму сменили на гражданскую.

В первый же вечер Боря собрался к долгожданной заочнице. Сапоги начистил так, что их можно ставить на стол вместо зеркала и бриться перед ними. Шипром несло, хоть закусывай. Нам, неумехам, пожелал спокойной ночи, но пообещал закрепиться на завоеванном рубеже и сразу же вызвать нас из резерва, товарищей по оружию он не забудет.

И слово сдержал. Через полтора часа вспомнил. Я имею в виду – возвратился. Но в комнату заходить не стал, постучал в окно и махнул рукой, чтобы я выходил – один. Без лишнего шума залезаю в парадную одежду и – к нему. На бегу воображаю, какую принцессу для меня припасли. Чудес не жду, с красивыми подругами не знакомят, но где-то в глубине, между сердцем и животом, словно тонюсенькая морзяночка попискивает – а вдруг? Молодой же еще. Надежды юношей питают. Но глянул на Бориса, и не только морзянка утихла, даже небо погрязнело.

– Ты мужик? – спрашивает.

По тону чую, что к подругам меня не поведут, скорее всего, придется с кем-то драться. Большого желания махать кулаками ради сомнительной справедливости, разумеется, нет, но если другого не остается, тогда уже ничего не поделаешь.

Соглашаюсь, что я – действительно мужик, и жду подробностей. А он… предлагает отправиться в кабак. Значит, разговор совсем серьезный. Идем. А на крыльце ресторана видим нашего ефрейтора Витьку Прохорова с подтаявшим мороженым в руках. Из обертки капает, Витек вытанцовывает на месте, извивается, чтобы не испачкаться, давится, но глотает – каждому свои радости. Парнишка надежный, но Борису лишние уши, да и лишний рот были не нужны, однако, если уж не разминулись, деваться некуда, пришлось и его брать с собой.

Ресторан – слишком громко сказано. На первом этаже обыкновенная домовая кухня, а на втором – довольно-таки оригинальное помещеньице типа телефонной трубки: по краям два зальчика, а между ними галерея с маленькими столиками в один ряд. В серединке мы и присели. И, кстати, очень точно угадали, заняли свое законное место. Потом нам объяснили, что галерея предназначена для случайных людишек, а в залах столики для блатоты, в том, что ближе к оркестру – уголовной, в дальнем – начальственной, солидные люди тишину любят.

Прикинули наличность. Заказали бутылку водки, пивка и по салатику – велики ли солдатские капиталы. Борька сначала мялся. В одну жилетку плакаться – это еще куда ни шло, а в две… уже как на собрании, не по-мужски как-то. Но видно, приспичило. Тяпнул для храбрости, кулаки сжал – и в раскаянку, как в драку.

А влип он, без дураков, позорнее не придумаешь. Пришел, значит, по адресу. Открывает пожилая тетенька. Увидела бравого вояку и растерялась, сначала вроде хотела дверь захлопнуть перед носом, потом отступила на шаг, но в квартиру приглашать не торопится. Щелкнул каблуками, ладонь к пилотке:

– Гвардии сержант Свешников прибыл для продолжения заочного знакомства!

Тетенька мнется. Борис чует, что посадочная площадка не совсем готова, может, даже и заминирована, но гвардейцы отступать не привыкли, продолжает, не теряя напора:

– Не могу ли я видеть прекрасную Ниночку, письма которой согревали суровые солдатские будни?

Хозяйка не церемонясь осмотрела его оценивающим взглядом и говорит:

– Извините, молодой человек, но Ниночка ваша уехала, и когда вернется – неизвестно.

Борьке, по его словам, от такой новости в туалет захотелось. Не могла она уехать. Зачем тогда письма душевные каждую неделю писала? Зачем о встрече мечтала? После таких писем не прячутся. Просто мамочке не глянулся, вот и плетет, старая.

– Не верю! – кричит. – Что хотите со мной делайте, а я ее дождусь, сяду на лестнице и никуда не пойду!

Тетенька во второй раз перепугалась.

– Зачем на лестнице, проходите на кухню, я вас чаем напою и все объясню.

Ну и рассказала, что Ниночка месяц назад влюбилась в уголовника и сбежала с ним. Посоветовала выкинуть из головы ветреную девчонку. Даже утешить попыталась. Голову Борькину прижала к груди и поцеловала в маковку. А когда он засобирался уходить, велела не стесняться, и если будет очень грустно, то у нее всегда найдутся для молодого человека и теплые слова, и душистый чай.

Спускается по лестнице, понурив голову, глядит на зеркальные сапоги и плеваться хочется, а еще лучше – попинать кого-нибудь. Видит, пацаны у подъезда на лавочке сидят. Спросил для затравки, давно ли Нинку из пятнадцатой квартиры видели. Хотел выпытать, что за хлюст ее увел, а дальше по обстоятельствам: или на поиски бежать, или пацанов отметелить, чтобы злость сорвать. Спросил, а те глаза пучат – нет в доме никакой Нинки и не было, а в пятнадцатой квартире живет учительница Нина Степановна…

Вот вам и заочница. А какие письма присылала, расписывала, как встретит его, усадит в ванну, каким шампунем голову мыть будет, какими цветами спальню украсит и какая музыка возбуждает в ней самые сумасшедшие желания. Борька эти письма наизусть знал. Но в себе такое не удержишь, отведет в укромное место и по секрету показывает перегнутый листок, чтобы три или четыре строчки прочитать можно было. Одному – по секрету, другому – по секрету. Задолбал. Жениться на заочнице после такой лирики Борис не собирался, но душу отвести и поучиться кое-чему – надеялся.

Ну а тетенька, разумеется, не верила, что солдатик приедет. Но зачем писала? Теперь я, пожалуй, смог бы объяснить, а в ту пору все мы были больше, чем наивными.

Выплакался Боря, и захотелось ему обязательно закадрить какую-нибудь девицу. А их на весь ресторан десятка не наберется, и все в плотном окружении, не подступишься. Если до чужих дам руки коротки – остается официантка. Чтобы лишний раз ее подозвать, пришлось заказать еще чекушку, на большее у нас денег не было. Пока делали заказ, Боря весь на комплименты изошел. Она в ответ улыбается. Работа у нее такая. Да и с какой стати сердиться, если приятное говорят? А Боря улыбки эти на свой счет принимает. Была у парня слабость – стоило девице случайную вежливость проявить, а он уже воображал, что она втрескалась. Майор наш сказал ему, что с таким шнобелем на гражданке можно без работы прожить. Майор пошутил, а Боря возомнил. Он еще в поезде нам надоел. Пройдет скучающая кукла по вагону, а он сразу же: «Как она смотрела на меня!» Теперь томными взглядами его награждала официантка. Оно и понятно – после конфуза пережитого, да еще и пьяненький… Опять же пострадавший авторитет поднять не терпится. Чекушку принесли, он разлил по граммуле и полупрозрачно намекает, что не обидится, если мы оставим его дожидаться закрытия кабака, чтобы новую подругу проводить. Пока мы намеки переваривали, за наш столик мужик подсел, по специальности радист. Борька тоже на радио заклиненный. У них сразу общий разговор. Мы с Витькой переглянулись и откланялись. Зачем мешать парню, с официанткой не выгорит, так хоть поддаст на халяву, а радист сразу дал понять, что намерен серьезно выпить.

Вернулись в общагу. Сидим с парнями, в карты играем. Может, час прошел, может, полтора. Слышим, кто-то в окно скребется. Подхожу, смотрю – Борька. Требует, чтобы раму открыл. Почему в дверь не хочет, понять не могу, но если нервничает, значит, есть причина. Присмотрелся, а их двое. Радист вроде и отнекивается, неудобно, мол, однако бутылку протягивает. Оказалось, что мужику далеко добираться и с женой он поскандалил, и Бориса он очень уважает. А нам жалко, что ли. Пусть ночует. Койки свободные имеются. Убрали карты со стола, поставили стаканы. Компания солдатская, значит, и разговор про юность, перетянутую ремнем. А когда выяснилось, что гостю нашему повоевать досталось, и не с фашистами, а на корейской войне, про которую мы даже и не слышали, вообще притихли, зауважали. История Советского Союза – предмет темный, а военная история – еще темней. Сидим, уши как локаторы. Воевал мужик в авиации, стрелком-радистом был. Человека в нашем возрасте взяли на серьезное дело – интересно же. И завидно немного. Но что-то он все-таки недоговаривал. Случай, дескать, у него произошел, о котором до сих пор вспоминать стыдно. А нам не терпится, если уж начал, так не тяни за душу, зачем намеками томить? С вопросами домогаемся. А он вдруг резко раскис и запросился спать. Борис пошел его укладывать. Мы стол не успели вытереть, чтобы снова за картишки сесть, а Борис уже вылетел к нам и хрясть кулаком о шкаф.

– Убью гада! – кричит.

Вскочили, ничего понять не можем: привел товарища, пил его водку и вдруг – убивать. Пытаемся расспросить. Бесполезно. Рычит, как пес, челюсть откляченная, глаза бешеные… Из-за шкафов – ни звука. Иду посмотреть на гостя, извиниться за психованного товарища. Смотрю – живой, сидит на койке в полуспущенных штанах, но все еще при галстуке, голову ладонями сжал и раскачивается. Спрашиваю, что случилось. Молчит. Начинаю объяснять, что у сержанта большие неприятности на любовном фронте, выпил лишнего, вот нервы и сдали. А он голову ко мне поднимает, в глазах слезы, и спрашивает:

– Почему молодежь такая обозленная?

Я как могу разуверяю, не все, мол, одинаковые, снова прошу понять состояние Бориса и не обижаться. Вроде проникся, успокаиваться начал. А сидел он как раз на моей койке. Чтобы лишним словом не задеть какую-нибудь чувствительную мозоль, там же и спать ему предлагаю. Сам-то нашел бы где приткнуться. Укладываю прямо в одежде, а он сопротивляется, просит, чтобы раздеться помог. А слезы все текут. Стащил с него кое-как брюки, за галстук взялся, а он целоваться полез. Я уж сильно не уворачиваюсь, читал ведь у Есенина: «как пьяный друг, ты лезешь целоваться». Морда колючая, губы мокрые. Терплю. Не привередничаю. Лишь бы отделаться побыстрее. Лишь бы снова не заплакал. Вожусь, как со стеклянным. Подушку под голову подсунул, одеялом прикрыл. Все, думаю, отмучился. Хотел подняться. За руку схватил, не отпускает.

– Ложись, – говорит, – и ты рядом со мной.

Я пытаюсь втолковать, что мучиться на узкой кровати нет нужды, свободных мест полно, а он раскапризничался, как ребенок:

– Ложись, – канючит, – а то мне одному страшно, был у меня случай на корейской войне, только не знаю, как рассказать о нем…

Я еще за столом подумал, что струсил, наверное, там или кореянку изнасиловал, а стесняется, потому что народу много, для такого дела один человек нужен, и меня угораздило подвернуться под сопли. Так не отталкивать же. Добивать не любитель. Ну и прилег рядышком, поверх одеяла. А он:

– Ты почему не раздеваешься?

Успокаиваю, потом, дескать, разденусь. А он торопит.

– Зачем потом, давай быстрее, пока парни базарят. – И в штаны ко мне лезет.

Вот тут-то до меня и дошло, чего он добивается. Нет, я, конечно, слышал, что бывают такие мужики, но мне казалось, что встретить их можно только в загранице или в столице. И вот тебе на – гром из навозной кучи. Отпихнулся локтем и не обуваясь к ребятам. А у стола никого.

Пусто.

Тишина.

И так мне жутко сделалось. Выглядываю в коридор – там никого. Выбегаю на крыльцо – наконец-то – разыскал. Борька сразу навстречу кинулся. С извинениями лезет. Толку-то от них – припоздал чуток. Меня трясет. Ребята молчат, мнутся, чуть ли не сторонятся меня, будто заразный. Но все обиды на потом. Что делать будем, спрашиваю. Первая мысль была набить ему рожу и выкинуть в окно, чтобы знал, до кого домогаться. Но самый осторожный из нас предупредил, что семерым одного избить и выкинуть нетрудно, а утром он ворвется с кодлой и перережут нас, как баранов, откуда нам знать – одиночка он или их целая шайка. И то верно – не знаем, как эти птицы гнездятся. В новинку подобные приключения. Не сказать, что трусим, но и смелость попридерживаем. Запаниковали слегка. Борька кулаком в грудь:

– Мужики, я его привел, мне и отвечать, все на себя возьму, пусть режут…

Голос у бедолаги срывается, чего доброго, истерика начнется. Успокаиваем его – поодиночке передавят, а вместе, глядишь, и отобьемся… Минут пятнадцать совещались и решили обойтись без уроков вежливости. Выпроводить, и пусть топает, но предупредить, что в следующий раз не простим. Возвращаемся в комнату. Соблазнитель в трусах на койке сидит. Борис без предисловий – уматывай, пока цел. А тот, как будто ничего не случилось, – про позднее время, про трамваи, которые не ходят, пожалеть просит.

Что он имел в виду, выпрашивая жалость?

Не знаю даже теперь. Но страха в нем не чувствовалось. Опытный бес. Увидел, что растерянности в нас больше, чем решимости. Борька на него буром прет, а он еще и капризы себе позволяет, одеваться не спешит. Пьяным в дымину прикидывается, а глаза совершенно трезвые. Нам бы, дуракам, за руки его, за ноги – и в окно, а одежду вдогонку. Нет. Цацкались. Натягивали на него брюки, ноги в ботинки вставляли…

На другой день ждали, что вернется счеты сводить. Ходили и оглядывались. Обошлось.

Кстати, когда в отдел кадров заявились, предложения были не менее оскорбительными – ехали славные подвиги совершать, а нас – подсобными в строительный цех.

О том, что мы на этой новостройке долго не задержались, рассказывать, пожалуй, не стоит. И так понятно. Почти как московские школьницы в костромской деревне…

Я же сразу говорил, что надо ехать на Дальний Восток. Не послушались. И вляпались. Хорошо пчеле, она с рождения ученая.

И все-таки, чтобы не возводить напраслину, «голубые города» воспринимали в те годы без нынешнего подхихикивания. Тогда и тайга была голубою. И «планета голубая по имени Земля». И присказка «искать приключения на свою задницу» воспринималась не в прямом смысле. Так что первая неудача меня не отрезвила и до Тихого океана, пусть и с множеством пересадок, я все-таки добрался. Портной гадит, а утюг гладит.

Восьмой ребенок

Нельзя перескочить пропасть в два прыжка, но Сибирь, к счастью, не пропасть, в ней всегда есть куда приземлиться и от чего оттолкнуться. Так что по дороге на Дальний Восток я сначала зазимовал в Иркутске, потом отступил до Красноярска, потом… Впрочем, стоит ли забивать ваши головы длинным перечнем, проще назвать, где я не был, да и это, пожалуй, ни к чему. Короче, одним из промежуточных пунктов оказался Мирный. Тот, где алмазы добывают. Но, чтобы избежать лишних вопросов, скажу сразу – камушки эти драгоценные не видел и людей, которые их в руках держали, не встречал. И вам не советую. Не знаю, как теперь, а раньше там специальный дом, битком набитый сотрудниками, занимался лечением народа от жадности, а заодно и от праздного любопытства. Да я и без них к драгоценным камням и металлам интереса не проявлял. С детства равнодушен. Так что про алмазы ничего сказать не могу. А вот пиво там было замечательное. Потом испортилось. Но я застал лучшие времена.

Хорошее. Много. Без очередей.

Стою возле бочки, допиваю третью кружку, уже лишнюю, потому что билет в кино взял. Смотрю, парнишка подходит. Здоровается. Я сначала подумал, что с крановщицей, ну, с теткой, которая кран у бочки открывает, потому как сам я в городе второй день, знакомыми обзавестись не успел. Но крановщица на его приветствие не реагирует, да и парень на нее не смотрит, ко мне обращается: «Башка, – говорит, – как чугунная, возьми пару кружек».

Полтинник – не деньги, беру. Я бы и сам с ним выпил, если бы в кино не идти. Почему бы не поболтать, не разузнать про жизнь в городе? На всякий случай спросил, не обознался ли, слишком уж по-свойски подошел и пива потребовал.

– Скорее всего, перепутал, – сказал, как отмахнулся. Ни извинений. Ни спасиба.

Он остался допивать, я пошел. В клубе, пока журнал крутили, все о нем думал. Не мог понять, что за фрукт: или хитрый наглец, или после крупной поддачи соображаловка заторможена, или у них на Севере так принято?!

Дней десять прошло, я уже и забыл о нем, других впечатлений хватало. Сижу в столовой, хлебаю не очень горячие щи. Подходит. На мне красный свитер был, по нему, наверное, и высмотрел. Здоровается и говорит:

– Слушай, тут меня в гости позвали, дай хотя бы пятерку, а то с пустыми руками неудобно заявляться. – И опять запросто, весь в нетерпении, словно его такси на улице ждет. Смотрит на меня недоумевающим взглядом – почему, такой-рассякой, задерживаю занятого человека.

– С какой стати, – спрашиваю.

Он еще больше удивляется:

– Ты разве не знаешь, что я восьмой ребенок в городе?

Меня смех разобрал. А он хоть бы что – стоит ждет. Тогда я заявляю:

– Иди-ка, парень, по-хорошему, вот если б ты первым ребенком был…

Он, конечно, пообещал, что пожалею об этом. Но я подобных обещаний успел к тому времени наслушаться и не от таких ухарей. Парнишечка-то, как маманя моя говорила, совсем невразумительный, да и сопляк еще, лет восемнадцати, если не меньше.

Погрозил ради приличия и без лишнего шума удалился. А я просмеяться не могу. Надо же, думаю, сочинить, не какой-нибудь, а именно – восьмой, хотя бы пятым, для ровного счета, назвался, если в первые выйти поскромничал.

Городишко маленький, встретились, разумеется, но он не узнал меня. Не притворился забывчивым, а действительно не узнал – столкнулись в дверях магазина. Трезвый был. Напоминать о себе я не стал – чего уж там, пусть живет. Потом и пьяненького увидел. Пошел в ресторан обновить костюм, купленный с первой северной зарплаты. Парнишечка этот раза три мимо прошмыгнул, искал кого-то, но меня опять проигнорировал, не хотел узнавать без красного свитера. Я, конечно, не в претензии. И не до него было. Другой кадр отвлек. Подсел пьяный мужик в мятом пиджаке, но при «бабочке». Вежливый до подозрительного. Извинился раза три подряд и протягивает десятку. Наверное, у меня что-то с лицом случилось. Он снова в извинения ударился, говорит много, но пьяный, да ещё и заикается – из всех слов разбираю только «триста граммов» и «стерва официантка».

Соглашаюсь: да – стерва, но деньги-то зачем совать? Еле уяснил, официантка посчитала, будто ему уже достаточно и не берет заказ, поэтому он и просит меня. И всего-то. А я уже вообразил, что опять в какую-нибудь неприличность втягивают. На радостях налил ему из своего графина. Мужик выпил рюмку, успокоился, и речь у него сразу выправилась, или слух мой приноровился. В общем, хорошо стало. А после второй – ещё лучше. Времени до закрытия ресторана много, девушек свободных совсем нет – все условия для неторопливой мужской беседы. И тут мой новый друг заявляет:

– Хочешь, я для тебя песню спою?

У меня снова нехорошие подозрения. Но успокаиваю себя – главное, быть готовым, чтобы врасплох не попасться. Смотрю, по карманам начал шариться. Достает пятерку. Ах, вот оно что, думаю, решил заказать музыкантам специально для меня. Пробую урезонить, не стоит, мол, и так хорошо. А его закусило.

– Не обижай, пожалуйста, – говорит, – хочу песню. А ты попроси официантку еще принести.

Против нового графина я ничего не имею, надо же куда-то червонец девать, который он перед знакомством всучил. Подзываю официантку и за корешом следить не забываю. Вижу, подходит к лабухам, дает деньги, но возвращаться не спешит, зачем-то к микрофону поднялся… И вдруг запел. Затянул, как самый натуральный артист, по крайней мере, лучше, чем тот, кабацкий. И песня душевная. Сейчас ее забыли, а тогда модная была: «Листья желтые медленно падают в нашем старом забытом саду». Нет, честное слово, хорошо спел, и народ ему хлопал. Я только одного не понял – с какой стати он деньги заплатил. По моему разумению, все должно быть наоборот. Спросил у него.

– Не разрешают, – говорит, – без денег. Даже таксу подняли. Сначала трояк требовали, а теперь – пятерку.

Я порывался пристыдить подонков. Но он не пустил, испугался, что в следующий раз не подпустят к микрофону. Оказалось, он уже три года так поет, каждую пятницу. Если перед получкой худеют карманы – занимает. И ничего с собой поделать не может. В пятницу не споет – всю неделю места себе не находит, рычит на всех, работа из рук валится. Но перед тем как встать к микрофону, надо обязательно выпить. У трезвого не получается.

Вот такие соловьи встречаются в районах вечной мерзлоты.

Потом к нам еще два мужика присоединились. Знакомые певца. Поклонники, можно сказать. Подсели с твердым желанием угостить хорошего человека. Только разлили, и сразу же вынырнул «восьмой ребенок». Словно из дыма возник и, что характерно, со стулом в руках. Его нам только и не хватало. Выяснять отношения при людях желания совсем не было, а приглашать за стол – тем более. Позорища не оберешься. Решил, дам денег, и пусть выпьет за мое здоровье где-нибудь на безопасном расстоянии. Но один из новых знакомых меня опередил. Поднялся, развернул пацана лицом к выходу и тихо, чтобы не привлекать внимание, прошептал:

– Еще раз появишься, уши нарву.

Потом увидел, что я вроде как в некотором замешательстве, и поспешил объяснить, чтобы жмотом не казаться.

– Надоел, – говорит, – час назад с пустой рюмкой подходил, а теперь со стулом приволокся. Перебор.

Тогда и я рассказал историю нашего знакомства. Надеялся рассмешить их анекдотом про восьмого ребенка. А они не смеются. Никакого анекдота. Все взаправду. Действительно – восьмой.

А история такая.

Дорос городишко до первого юбилея. Стали готовиться к торжествам, и взбрело в чью-то умную голову отыскать первого ребенка. Подробностей мужики не знали, рядовых членов профсоюза к дворцовым тайнам не подпускают, но родителей первенца разыскать не смогли. Северная романтика – не для молодых мамаш. И второго ребенка увезли, и третьего, и так далее… А восьмого везти было некуда. Мамаша – уборщица. Отец – неизвестный герой. Не лучший расклад, но могло быть и хуже. Эта хоть непьющая была, и мальчонка тихонький. Учился, правда, еле-еле на троечки, но успеваемость всегда можно подтянуть. Выписали женщине премию на покупку парадной одежды. Пацана заставили выучить стихотворение о Родине для торжественного концерта. Объявили, что выступает не просто школьник, а восьмой ребенок в городе. На пионерских линейках назначили знаменосцем. Фотографию в местной газете напечатали. Вот и вся слава. Но ему хватило и этого. Юбилейные дни закончились. Город возвратился к трудовым будням. А пацан возвратиться не смог. В школе не доучился. Устроили учеником токаря. А работяги – сами порой как дети. Тоже игрушки любят. Нальют полстакана и начинают расспрашивать, как он с министрами в одной «Волге» разъезжал. Красиво врать таланта не имелось, а правда быстро приедается, особенно если она куценькая…

Мужик, который пацана выпроваживал, покаялся, виноват, дескать, случалось от скуки к столу подзывать, друзьям на потеху…

Сидим, разговариваем на тему, как люди становятся игрушками. И вдруг в дальнем углу зала поднялся крик. Музыканты перекуривали, так что голосок «восьмого ребенка» расслышать было нетрудно. Мужики сразу же рванули на помощь. Мы с певцом тоже поднялись. А там уже куча мала. Где свои, где чужие – не разберешь. Хорошо еще официантка не растерялась, подняла истошный визг и закричала, что милицию вызвала. Заступников-то орава набежала, а обидчики вдвоем, они с перепугу и за ножи могли схватиться. Обидно скучать на больничной койке, на тюремных нарах и того обиднее. Особенно из-за ерунды. Потом, когда разобрались и мировую выпили, хватились виновника. Нашли в гардеробе. Спал, как суслик. Разбудили поганца. Потрясли за грудки. Высказали все… И дали опохмелиться, жалко же придурка.

Новогодняя невеста

Молодой еще был. В ту пору крепкие ворота с тяжелым засовом воспринимались, ну как бы вам сказать, в общем, порядочные люди стеснялись в них стучаться, а если еще и табличка с надписью «ОСТОРОЖНО – ЗЛАЯ СОБАКА» – тут уже не подозрение, а полная уверенность появлялась, что живут в этой крепости отъявленные жлобы.

Перед такими воротами я и оказался за четыре часа до встречи Нового года. Девушка пригласила. Я работал в мастерской по ремонту швейных машинок. Временно, разумеется, потому как мылился из Красноярска на Восток откочевать, ждал теплой погоды. От мастерской меня и направили на курсы кройки и шитья ремонтировать машинки молодым белошвейкам. Там и встретились. А что, вполне приличное место для знакомства. Хотя и не место красит… Встретил бы такую в самом грязном бараке для вербованных или даже на воровской малине – все равно бы не устоял. Помните актрису Чурсину, когда она Виринею играла, так вот швея эта куда ярче была.

Заговорил. Уговорил. В гости пригласила.

Поднялся на гору к часовне, нашел нужную улицу, подхожу к воротам. Не тронул, а всего лишь руку к кольцу протянул, а из-за этих самых тесовых да непрошибаемых – лай. Цепные псы обычно гавкают очередями, как автомат Калашникова, а там – штучными, словно гаубица. Ухнет… и поневоле приседаешь. Стоишь на полусогнутых, собственной трусости удивляешься, гадаешь, каких же размеров зверюга тебя поджидает, только остатки смелости соберешь, чтобы распрямиться, а она опять… и снова коленки слабеют. Но стоило выйти хозяину, и собака притихла. О наличии хозяина меня предупредили, так что мужской басище за воротами невесты лишних волнений не вызвал. Это братишка ее. Мужичок с трехстворчатый шкаф, а лицо сплошь в улыбке – полированный, можно сказать, шкафчик. Ладонь сдавил, и опять в коленках слабость. Но приглашает радушно. За оградой терем с расписными ставнями, и невестушка моя на крыльце в пуховую шаль кутается. Я почему невестой называю, потому что в белом платье встречать выбежала. Идем к ней. Собака рядышком следует.

«Он у меня вместо звонка, – кивает братец на пса, – для экономии электричества, согласись, не слабо придумано?»

Я соглашаюсь. Глядя на его полированные створки и кобеля ростом с матерого волчару, желание возражать притупляется. Да и придумано действительно с живинкой: есть напруга или отключили – звонок всегда работает, и юные конструкторы на запчасти ничего не открутят. Заходим в избу. Братец полушубок у меня принимает, на плечики вешает, за мной сроду так не ухаживали. В передней уже стол накрыт. Бутылки, тарелки с разносолами – на столешнице места для локтя не найти, а невеста жалуется, что гусь в духовке никак до настоящей истомы не дойдет. Жена брата из кухни поздороваться прибежала, постояла возле нас полторы минуты и – снова к своим хлопотам. Маленькими шажочками процокала, свещавенькая вся из себя, как матушка моя таких называет, тоненькая, значит, на просвет видать. Невеста извинилась и вдогонку за ней уплыла. Ну а брат, пока они последние штрихи и мазки наводят, в свою комнату пригласил покурить. Засмолили, он меня и спрашивает, правда ли сеструха говорила, будто я на все руки мастер: и швейные машинки, и часы, и телевизоры… Я хвастаться не люблю, неудобно при первой встрече. Не все, говорю, но кое-что иногда получается. Не успел комнату оглядеть, а он уже выкладывает на стол будильник и двое наручных часов – посмотри, мол, пока женщины с закусками возятся, все равно к выпивке рано приступать, а то наклюкаемся до двенадцати и праздника не увидим. И то верно, до Нового года, по местному времени, почти четыре часа, а по московскому – целый рабочий день.

Начал с будильника, там вроде и делов-то всего ничего, а около часа провозился. Невеста пару раз заглядывала к нам, утешала, что, дескать, еще чуть-чуть и все будет готово. А чуть-чуть, как известно, у нас, в России, не считается. Раз – чуть-чуть, два – чуть-чуть… Будильник собрал, за часы принялся. Открыл их, а там… темный лес, валежником заваленный. Все дефекты перечислять очень долго, да и не поймете вы, но суть, надеюсь, уловили. Надо было сразу сказать, что запчасти нужны, и бросить это занятие, да сдаваться без боя не хотелось. Мудрю, кумекаю, а в животе урчать начинает, перед тем как в гости отправиться специально говел. От садистских запахов из кухни в голове туман и пальцы не слушаются. Братец вышел, дверь за собой не прикрыл, со мной чуть обморок не случился. Думал, гусиную ляжку на пробу принесет, а он с паяльником вернулся. Это еще зачем, спрашиваю. А он полировкой своей сияет: знаю, мол, что в часы с паяльником не лазают, но на всякий случай, если время останется, телевизор запасной надо бы починить, чтобы женщинам на кухне скучно не было.

Короче, сели за стол без четверти двенадцать.

Кое-как проводили старый, выпили пару рюмок за Новый и меня в сон потянуло – устал. Даже гуся с яблоками попробовать не успел. Да я, в принципе, продержался бы часочек-другой, но хозяин, человек с понятием, увидел, что у гостя медлительность в движениях наметилась, сразу засобирался почивать, и сестрица, которая в белом платье на невесту похожа, поддакивает ему, а про жену и говорить нечего – муж только подумал отбой объявить, а она уже побежала подушки взбивать. Я, конечно, не надеялся, что меня с невестой положат, у меня и в мыслях ничего военного не было – посидеть бы без надсмотрщика да за ручку подержаться – так и этого не позволили. Мальчики – налево, девочки – направо. Заботливый братец опустил лапищу на мое плечико и увел к себе в комнату, и не грубо как-нибудь, а в высшей мере уважительно, собственную кровать дорогому гостю уступил, себе скрипучую раскладушку наладил, но поставил ее впритык с дверью – не потревожив его, из комнаты не выберешься. Удивляюсь, почему волчару рядом не уложил? Наверное, побоялся испортить уникальный звонок резкими температурными колебаниями.

А невеста грустным таким взглядом проводила меня и поплелась ночевать под надзором родственницы – невестки или золовки, – я в этой алгебре несилен. Но взглядом все-таки обнадежила. Лежу. О красавице своей думаю. Лицо ее печальное вспоминаю. И не очень даже мучаюсь, что не пробраться к ней и не пробиться, с меня довольно, что она рядышком, за тонкой стенкой. Раскладушка под ее братцем постанывает, но храпа не слышно, может, и не спит вовсе, да и понятно – такое сокровище на его ответственности.

Утром, когда умываться шел, она мне тайком руку пожала, подбадривающе, все, мол, хорошо, молодец, Алексей Лукич. Почему молодец? Потому что ночью себя прилично вел? Или потому, что с часами не осрамился? Но все равно приятно – если сейчас хорошо, значит, дальше будет еще лучше.

Сели завтракать. Опять нас по разные стороны стола рассадили. Нет, думаю, пока в этой крепости находимся, не дадут нам полюбезничать, и начинаю зазывать их на городскую елку. В те годы новогодние елки в Красноярске первое место по Союзу завоевывали.

Спустились с горы и пошли на Красную площадь, почти как в столице. Высоченная елка, вокруг – снежный городок: Снегурочки, Дед Мороз, чудовища разные… В одном из чудовищ горка внутри: в пасть залезаешь, а выкатываешься из-под хвоста – черноватый юморок, конечно, но веселья не портит. Маленькая горка – для маленькой дури, а для большой – нечто покруче приготовлено. Новый год без горки – все равно что деревенская свадьба без драки. Направляемся поглазеть, а может, и самим прокатиться. По пути братец отводит меня и спрашивает, где бы поблизости в туалет заскочить. А где там на Красной площади? Специального заведения нет, разве что за угол ресторана. Назывался он или «Сибирь», или «Вечерний» – точно не помню, в народе его окрестили «Рыло» и поговаривали, что по ночам там вся городская блатота собирается. Зашли за угол этого притона и встали спиной к окнам, лицом к забору. Я тоже за компанию, как тот цыган… А ночью снежочек выпал, красотища, белым-бело, даже неудобно как-то чистоту этакую осквернять, но естество требует, стало быть, не постыдно, особенно если специального места не оборудовано. Ударили, значит, в две струи… и вдруг из-под целомудренного пушистого снега появляется червонец. Братец первым узрел его. Обрадовался так, что дыхание перехватило, слова сказать не может, только пальцем показывает. Я думаю, что это он углядел у меня такого необычного, взрослый вроде человек, откуда взяться нездоровому любопытству? Потом вниз глянул – вон, оказывается, в чем секрет, – «самородок» отмылся. Он хоть и первый обнаружил находку, но основную работу проделал все-таки я, так что претендовать на всю сумму ему вроде как неудобно. А мне что делать? Не прятать же этот червонец в карман? Айда, говорю, в гастроном и берем пару шампанского. А он:

– Нет! Пойдем сначала дамам покажем. Не каждый день такое случается.

Я отказываюсь: неудобно к прекрасному полу с такой находкой, в подробности придется вдаваться.

– Деньги не пахнут, – кричит. – И как мы объясним, откуда у нас шампанское.

Ладно, думаю, дамы пока что обе в его подчинении, ему и решать. А он без моих рассуждений уже вперед рвется, червонцем размахивает…

– Ну и зятька ты, сеструха, в дом пригласила. – И рассказывает, каким способом добыта купюра.

Сестра с женой в один голос:

– Врешь! – кричат.

А он им бумажку под нос сует – нюхайте, мол, если на слово не верите.

Нюхают. Соглашаются. Но не верят.

Ладно, говорю, ждите нас на месте, сейчас вернемся. Возвращаемся с парой шампанских, а они вроде как разочарованы.

– Мы думали, вы другие червонцы искать пошли.

Молодцы девушки, умеют пошутить. Да и мы тоже кое-что можем. Беру бутылку, ставлю возле спуска с большой горки и кричу:

– Кто скатится и устоит на ногах – тому приз!

А горка, без дураков, крутая. Да и публика после ночной гулянки не слишком устойчивая – кто на брюхе скоростной спуск завершает, кто на спине, один с разбитым носом, другой с фингалом… Дамы наши визжат от радости, новичков на подвиги провоцируют, обе разрумянились, то зажгут глазки, то потупят. На ледяной горке африканские страсти. Желающих сорвать банк хоть отбавляй, но удача капризничает. И вдруг парнишка один, метр с шапкой, но ловкий такой, шкетенок, глядим – не падает, скользит меж лежачих, только шарф развевается. А мы с призовой бутылкой не у самого подножья стояли, метров шесть отступив, чтобы не сбили ненароком. Так вот парнишка этот уже склон прошел и на ровное место выкатывался. Дамы наши смеяться перестали, смотрят на него во все глаза, ресницы выше бровей задрав. Народ на вершине горки замер, догонять никто не пробует, помешать боятся. И вот тут, когда всем стало ясно, что приз достанется парнишке, невеста моя схватила шампанское и наутек. Я сначала подумал, что она продолжает шутить. И победитель так подумал. А она отбежала под крыло трехстворчатого братца и прячет приз ему за пазуху.

Какие уж тут шуточки?

Была бы другая бутылка у меня – отдал бы герою, и все довольны, но жена этого жлоба ее сразу же в сумку припрятала – не отнимать же. Стою как оплеванный. Толпа на меня смотрит. А мне смотреть уже не на кого.

Повернулся и пошел, не оглядываясь.

Такая вот печальная история перед Рождеством приключилась. Но если бы не подбросила судьба тот коварный червонец, могло бы обернуться еще печальнее. Вы бы только видели – какая красавица была. Еще бы чуть-чуть – и женился.

ББС

Электробритвы мою «проволоку» не берут, а запоздаешь на день – вообще глохнут в «зарослях».

У кого-нибудь есть бердская бритва?

Ну конечно. Ими, наверное, полстраны вооружено. Так вот, сидим мы в гостинице этого Бердска и бреемся. Проводим испытания нечаянного приобретения. Соседями по номеру у меня два парня из Омска были, приехали на радиозавод по доводке своей аппаратуры. Веселые ребята. На улице сушь, теплынь, а на работу в плащах ходят. Сами не воры, да плащи-несуны, под их прикрытием магнитофонная приставка через проходную по частям переползала. За неделю – одна, а то и полторы. Части собирали в целое и доводили на барахолке до потребителя. Там же и бритва подвернулась. Тоже из-под плаща, но с другого завода. Почти даром – по-латыни два алтына. За свою приставку пять электробритв могли бы поиметь.

Проверили. Одобрили. Надо обмыть.

Сбегали в лавку. Только уселись – мужик входит. Вид не совсем свежий, но интеллигентный – в очках, при галстуке, с портфелем и улыбка виноватая. Объясняет, что поезд его ночью прибудет, стало быть, долго не стеснит и надоесть не успеет. А мы разве против, четвертая койка свободная, не его, так другого подселят. Стол накрыт, не пригласить неудобно. Тем более, видно, что у бедолаги потребность имеется. Чем богаты. Он минуты полторы поотнекивался, потом сунул руку в портфель и достал полбутылки портвейна.

Новый человек за столом – новые разговоры. И не какой-нибудь экспедитор, а юридический консультант. Где бы нам еще встретиться с такой серьезной птицей? Только в гостинице. Мы подливаем и слушаем. Он выпивает и разговаривает. Нет, не про Уголовный кодекс строителя коммунизма. Посерьезнее речи. Про членов политбюро. Я фамилии подзабыл: для меня без разницы Устинов или Капитонов, Мазуров или Машеров. А он каждого по имени-отчеству называл. Где родился, на ком женился, кто кем в молодости работал, с какой должности в Кремль попал, даже про детей знал: у кого свои, у кого приемные. Не заявлял, что лично с ними знаком, но впечатление складывалось, что где-то рядом хаживал. А с племянником Суслова даже водку пил. Для этого и в Москву не надо было ехать, потому как племянник живет в обыкновенном Кемерове, в двухкомнатной квартире, и работает критиком. Выставки критикует, концерты и книжки разные. Не сказать, что совсем простой парень, но в свободное время и выпить не прочь, и поговорить. На него какой-то кемеровский артист в суд собирался подать, и наш гость давал ему консультацию, как перейти от защиты к нападению.

В общем, хорошо посидели. Даже за добавкой успели сбегать. Мы, разумеется, бегали. Вернее, один из нас, тот, что бритву купил. Но юрист норму знал. На столе еще оставалось, а он около двенадцати поднялся и сказал, что пора на поезд. Мы порывались проводить его. Отговорил.

Легко сошлись и распрощались по-доброму.

Через год я снова оказался в той же гостинице. Подхожу к номеру, а в дверях знакомый консультант с каким-то мужиком. Я обрадовался, а он меня не узнал, да и спешили они. Захожу в номер, на столе соответствующий натюрморт с полной пепельницей и пустыми бутылками. Выпивали по классической схеме, на троих. Как всегда, не хватило. Двое побежали за добавкой, один остался караулить. Только остался почему-то самый молодой. Спрашиваю, что за человек встретился в дверях. Большой палец поднимает. И взахлеб рассказывает, как юридический консультант знакомил их с подробностями жизни членов политбюро и племянника Суслова из Кемерова. Другое вече, да те же речи. Один к одному: и разговор, и ночной поезд, и полбутылки портвейна… От души посидели, однако для полного счастья понадобилось еще чуть-чуть. Время позднее, но юрист сказал, что у него есть знакомая в магазине. Подскребали до мелочи, конец командировки для всех одинаков, но наскребли, консультант тоже что-то добавил…

Уходили вдвоем, а вернулся один.

Парень спрашивает, где его товарищ. Консультант вино из портфеля достает, а про напарника ничего толком ответить не может. Говорит, что пока с продавщицей договаривался, тот куда-то исчез. А зачем ему теряться, если выпивку достали?

Может, старую подружку встретил, спрашиваю.

– Нет у него никакой подруги, – нервничает парень.

Бутылки стоят на столе. Начинать без потерявшегося – не по-мужски, но и облизываться на них тоже как-то, сами понимаете… Щекотливая ситуация. Консультант извинился раза три, но все-таки напомнил, что у него поезд через два часа отходит. Мне проще, я того мужика в магазин не отправлял и не терял, открываю свою бутылку, давайте, мол, за встречу. Один – за, второй – не против. Так-то спокойнее. Напоминаю консультанту, что год назад уже знакомились. Руки к сердцу прижимает – извините, мол, конечно, встречались, память зрительная, знаете ли, подводит. Врет или правду говорит – не проверишь. Скорее всего, врет. Но от чистого сердца. Да и не обязан он всех помнить.

Выпили мое. За их принялись. Консультант про дочку Брежнева рассказывает, про ее роман с циркачом. О потерявшемся сначала еще вспоминали, а потом как-то свыклись, что его нет. Любовь принцессы отвлекла.

И вдруг вваливается. Физиономия перекошена. Все восемнадцать волосин дыбом на голове. Товарищ теребит его – где, мол, пропадал, штрафную дозу протягивает. А мужик даже не смотрит в его сторону. Консультанта глазами жрет.

– Что же ты, сволочь, меня мусорам сдал! – кричит.

– Ты сам сдался, – оправдывается консультант, – зачем было падать им под ноги?

Я самый трезвый из них, чую, драка назревает и вроде понимаю, что консультант некрасиво поступил, но очень уж рожа протокольная у того, который из милиции вернулся, к тому же двое их, изметелят худосочного интеллигента. Пытаюсь как-то приглушить страсти. Объясняю, что помочь бы он все равно не смог, разве легче было бы, если бы обоих замели и выпивку отобрали, а он принес, значит, не только о себе заботился. Уговариваю, а сам не могу понять, почему же он нам про милицию не сказал, если боялся, что мы выпивку отложим и пойдем потерпевшего выручать, так мог бы вообще в гостиницу не возвращаться, все имущество было при нем, двинул бы на вокзал – и делиться не надо, и никакого риска. Но почему-то вернулся. И не спросишь – почему. Не та ситуация. Пострадавший мести жаждет. Виноватый в угол забился. Какие-то оправдания лопочет. Хорошо, что комната узкая, стол между кроватями, как баррикада.

– Так ведь откупился же, а у меня денег нет, – бурчит консультант.

И тут уже третий, тот, что в гостинице оставался, голос подал, как, мол, так, на какие шиши он откупится, если последнюю мелочь выгребал, – пьяный, а сообразил. Потерявшийся – в растерянности. Такой вопросец без ответа оставить не дозволят. И уж никак не поверят, что из вытрезвителя выпустили за просто так. А юристу молчать никакого резона.

– Да были у него деньги, – говорит, – я видел в магазине, он пару четвертных достал, наверное, карманы перепутал.

– Нету, – кричит, – хоть обыскивайте!

В общем, самый подходящий момент, чтобы консультанта спровадить от греха подальше. Собирайся, говорю, а то на поезд опоздаешь. И сам прогуляться решил, благо до вокзала недалеко. Выходим, на улице скользко, под руку его подхватил, поторапливаю. А он в слезы – перенервничал, последние силы на страх ушли. Мужицкие слезы всегда исповедью кончаются. Оказалось, что и на поезд ему не надо. Живет рядом с вокзалом. У сестры. В однокомнатной квартире. На раскладушке. А у той двое детей и ни одного мужа. Сестра в гостинице дежурит. Он приходит к ней, высматривает, в каком номере намечается выпивка, и подселяется на вечер с половиной бутылки портвейна. Вино берет заранее и делит на две части. А мужика этого он действительно в вытрезвитель сдал. Когда в гостинице на добавку гоношили, тот скулил, что пуст, как барабан. И вдруг заначка засветилась. Тогда он и решил, что непорядочность должна быть наказуема, заговорила пьяная жажда справедливости. Повел его специально мимо вытрезвителя и на песню спровоцировал, чтобы внимание привлечь. Двое в форме направились в их сторону. Подставил мужику ножку, а сам – в подворотню. И никаких угрызений совести. Сам вынес приговор и сам привел в исполнение, пусть и чужими руками. Надо же оправдывать звание юриста. А юристом он все-таки был. Но подсидели, копнул слишком глубоко и второй год работу найти не может, имея красный диплом. Даже к себе приглашал, чтобы диплом показать. Но я отказался, на слово поверил.

Я почему о нем вспомнил. Вы же просили объяснить, что такое ББС. Это – бич ближнего следования. А юридический консультант именно то самое и есть. В ту пору каждый уважающий себя бич имел свою роль, а порой и не одну, и те, что в своем микрорайоне промышляли, и те, что мотались по всему Союзу. Это уже БДС – бичи дальнего следования. Кстати, я и себя к ним причислял. И не то чтобы стыдился – гордился таким званием. Теперь настоящих бичей не осталось, атмосфера не та, поэтому одни превратились в жуликов и разъезжают на дорогих машинах, а другие – в бомжей и ковыряются в мусорных бачках. Ни тем, ни другим не позавидуешь.

Штаны

Полгода в институте проучился, а неприятностей от неоконченного высшего больше, чем от настоящей аспирантуры: в родном поселке профессором обзывали, в армии старшина требовал назвать формулу зубного порошка, устроился на завод и мастером назначили. А вы знаете, что такое мастер? Представьте себя между двумя наждачными кругами, которые крутятся в разные стороны. Притрешься к работягам – начальство стружку снимает, приладишься к начальству – работяги тиранят, займешь нейтральную позицию – с двух сторон дерут. Это я теперь поумнел, а тогда поотказывался три минуты для приличия и согласился.

И начался ад. На участке моем обжигали угольные электроды, заталкивали их в керамические тигли, калили в печи, потом доставали. План поджимал, дожидаться, когда жара в печке спадет, не хватало времени, даже зимой без рубах работали. Татуировок больше, чем икон в церкви. Контингент известный. Люди без пятен в биографии искали что-нибудь полегче.

Тяжело руководить бывалыми мужиками. И вот прислали на участок парнишку. Я молодой, а он еще моложе, но срок отмотать успел. А на вид – сущий ангел. Миниатюрненький, голосок еле слышен и ресницы, как у девочки. Ну что может натворить такой ягненочек? Трепался, будто соперника ножом пырнул, якобы начальник принуждал его кралю к сожительству, вот и пришлось поставить точку. Но я не верил, пообтерся уже и знал, как любит эта братия сочинять про себя красивые легенды о роковой любви. Мне почему-то казалось, что замели его, когда стоял на шухере при групповом изнасиловании пожилой бомжихи.

Проработал парнишка неделю или полторы. Подхожу перед сменой к бригаде, а он не переодет. Я, разумеется, интересуюсь, по какому поводу забастовка, не мог не интересоваться – должность собачья. Он достает рабочие штаны и сует мне под нос приличную дырку. Ничего себе, думаю, новости. План горит, а он с ерундой пристает, ножка, видите ли, через дырку просвечивает. Нервишки у меня сдали, на крик сорвался. Посоветовал кончать балаган и чесать на рабочее место, пока прогул не влепил. Против лома нет приема. Прогулы химикам зарабатывать нельзя, их специальные ребята контролируют, из тех, что вроде бы и спят, но не дремлют, и за любые прогулы плюсуют новые отгулы от свободной жизни. Парню деваться некуда, побрел мантулить. У меня своих забот полные карманы, спровадил и забыл, понадеялся, что поставил сачка на место. А он подходит на другой день и сообщает:

– Дыра еще больше. Думай, начальник.

Я отмахиваюсь. Он тоже вроде не заедается. Зафиксировал и в сторону. А через день снова.

– Начальник, штаны гони. – И опять не скандалит, покорно идет ворочать тигли, а работать с ними на самом деле можно разве что в бронированной спецовке, эта керамика злее рашпиля дерет, брезентовые рукавицы за неделю в лохмотья превращаются.

Сутки прочь, и опять напоминание.

– Начальник, за тобой штанишки.

Объясняю, что нормы на спецовку не я утверждал и менять их не имею полномочий – положено раз в год, значит, надо как-то приспосабливаться, заплатки, например, ставить. Для пущей убедительности, я и нормировщицу в три этажа обложил. У парня никаких возражений. Ну, думаю, вразумил. Ан нет. Мы разошлись, а вопрос остался. Перед следующей сменой опять слышу:

– Когда будут штаны, гражданин начальник?

Я матерюсь, а он без единого нецензурного слова, даже без «фени». Вежливый, как балерина.

Иду на склад. Прошу кладовщицу выписать новую спецовку. А та, рада бы помочь, да права не имеет.

– Свои собственные, – говорит, – могу снять, а казенные выписать боюсь, привлекут.

Кладовщица тоже из «химичек», разбитная бабенка. Передаю парню наш разговор. Слушает с пониманием. Спрашивает, сколько лет кладовщице… Но на следующий день:

– Здравствуйте, гражданин начальник, штанишки бы заменить.

Сначала тиранил только на рабочем месте, потом и в столовой начал подходить. Один раз чуть компотом не подавился. Дошло до того, что эти штаны сниться начали. А у меня в ту пору имелся более достойный предмет для сновидений – познакомился с воспитательницей из детского сада, по сей день помню, что Ирочкой звали. И вот сидим с ней в кино, смотрим «Человека-амфибию», у меня все извилины выгнуты в одном направлении, как дождаться переживательного момента, когда на «морского дьявола» обрушатся напасти, чтобы подружку за ручку взять, успокоить якобы, чужой бедой воспользоваться в корыстных целях… И вдруг шиканье слышу. В зале темно, лица не разглядеть, но вижу какой-то тип пробирается в нашу сторону.

Вы правы. Конечно, он. Только я, в отличие от вас, не так скоро догадался. Понял, когда услышал:

– Извините, милая девушка, но мне хотелось бы узнать у гражданина начальника на предмет штанов.

Кино смотрел в субботу, а в понедельник с утра пошел на склад, и пока хозяйка искала для меня якобы позарез необходимый подшипник, спрятал в сумку два комплекта спецовки. Принудил-таки к воровству.

Недооценил паренька. Такой на стреме стоять не согласится и в групповое изнасилование не ввяжется, побрезгует…

Ковер-самолет

Странный народ эти иностранцы.

Были времена, когда все мы торжественно писали в анкетах, что родственников за границей не имеем. И вдруг все наоборот. Не только родственниками, не только знакомыми, удравшими туда, а даже знакомыми полузнакомых начали хвастаться: работал, мол, у нас в таксопарке мужик, женатый на немке из Маклакова, теперь письмо брату из Германии прислал… и начинается рассказ из райской жизни немецкого безработного.

У меня родственников за границей нет. Я вообще с иностранцами ни разу не разговаривал. И видел их только в кино и в Москве. А в Сибири, сколько ни мотался по ней, бедовой, не встречал. Правда, один раз чуть было не сподобился.

Приезжаю в один городишко Кемеровской области. По дороге с вокзала смотрю на заборы, читаю афиши и радуюсь, что на ближайшее время – никаких массовых соревнований и никаких театральных гастролей. Значит, имеется надежда попасть в гостиницу и даже пожить в мирной обстановке, потому что среди бродячего народа нет людей шумнее спортсменов и капризнее артистов. Разве что комсомольские слеты… но такие мероприятия обычно проводятся не в районных городишках. Короче, расслабился раньше допустимого для таких, как я. Вот и получил…

Захожу в гостиницу, а меня новостью по сопатке – иностранцев ждут. Казалось бы, я здесь с какого боку? Если боятся, что секреты какие-то выболтаю, так я ни одного языка, кроме русского и татарских ругательств, не знаю. И не такие уж они иностранцы – всего-навсего братские поляки. В общем, стою балагурю – заселиться-то хочется, ну и любопытство, конечно, пусть и не больное, но все-таки… Слово за слово, узнал, что им срочно требуется известка – кое-какие родимые пятна забелить. Я сразу условие: известку в обмен на койкоместо. Сторговались. На заводе, куда, собственно, приехал, меня уже знали – не первая командировка, – известку нашли и машину дали. Привез чуть ли не полный мешок. И гостиничные пятна замазать хватит, и яблоньки на собственных дачах побелить. Слово сдержал. Они тоже от своего обещания не отказываются. Селят. Но с предупредительной распиской, что гражданин въезжает в забронированный номер и при необходимости обязуется покинуть его. Я хватаюсь за мешок с известкой – так не договаривались. Они мешок не отпускают: не волнуйтесь, мол, это пустая формальность, глупый приказ начальства, никто вас не тронет, живите сколько влезет. Поверил, деваться-то все равно некуда.

Поселился.

Живу.

Работаю.

А подготовка к приему иностранных поляков идет полным ходом. Со второго этажа кого-то расселили, кого-то выселили. Где подбелят, где подкрасят, где соскребут. Маляры в известке, хозяйка гостиницы в мыле, жильцы в задумчивости. А на меня, когда подобные авралы вижу, словно зуд нападает.

Спускаюсь по лестнице, смотрю, хозяйка мужику какому-то из местных тузов что-то объяснить старается. Я и сам-то не слишком умный, а язык совсем дурной. На работе разговаривать некогда, в одноместном номере – не с кем. Вот и не удержался. Встрял. Хорошо готовитесь, говорю, но главное упустили. Затурканная дама губы кривит, сквози, мол, без тебя хлопот полон рот. А мужик – нет. Видимо, решил показать подчиненным умение прислушиваться к народному голосу. Улыбнулся всеми золотыми и говорит:

– Минуточку, а что вы имеете в виду? Мы с удовольствием рассмотрим.

Мне деваться некуда, объясняю, что в настоящих гостиницах для интуристов лестницы покрыты ковровыми дорожками, чтобы цокот дамских каблуков о бетонные ступеньки людей не дразнил. Про каблуки я совсем ради смеха намекнул, да и про дорожку-то ляпнул, чтобы язык почесать. Говорю же, зуд нападает. Трепанул и заторопился на работу, опять же картины для, с намеком, будто делом занимаются в другом месте, а здесь баловство неприличное.

Но они-то загорелись. Припомнили, видать, что где-то встречали ковровые лестницы, в тех же обкомах, например.

Вечером перед приездом иностранцев дорожку привезли в гостиницу, правда, позаботились всего о двух пролетах, только до этажа, на котором приготовили комнаты для иностранцев. Начальник, который со мной разговаривал, в это время обходил второй этаж с последней проверкой: под кровати заглядывал, линолеум носовым платком на чистоту пробовал… Дорожки постелили и побежали к нему рапортовать. У настоящего барина – право первой ночи, а у этого – право первого шага. Но если бы только шага, ему досталось и право первого полета. Шагнул… и полетел. Дорожку-то надо специальными железными прутьями укреплять. Сначала не знали, а потом забыли в суете… И солидный человек на глазах у подчиненных пересчитал задницей ступеньки пролета.

По ковру, говорите, не очень больно?

А вы испробуйте. Это как раз тот случай, когда мягко стелют да жестко спать, или бьют пуховой подушкой, в которой спрятан утюг.

Осанистые люди красиво падать не умеют, не приучены. Пока летел, верещал хуже бабы, потом рухнул, как мешок с дерьмом, да еще и воздух испортил. Хотя, может быть, и не он, а кто-то из гостиничных, боясь потерять теплое место. Он лежит, не шевелится. Они стоят, оцепенели. И снова вылез я. Спрашивается, какого лешего я вообще там оказался? Кто меня звал? Так нет же, любопытство обуяло. Увидел, что начальник в некрасивом положении после моей подсказки – ну и линял бы потихоньку, пока за ухо не схватили. Куда там – помогать кинулся, как своему. И те же самые ступеньки пересчитал собственным тощим задом. Начальник уже приподниматься начал, а тут я на него сверху. И нет бы рядышком лечь, а то прямой наводкой пяткой в ухо. Не целился, но попал. И опять не туда, уж коли на то пошло, надо было в глаз бить, может, и не признал бы. А то не успел очухаться, а уже орет:

– Опять этот специалист… – и матом четырехэтажным, не обращая внимания на окружающих дам женского пола.

Вы говорите, что дам мужского пола не бывает?

Ошибаетесь. Но об этом как-нибудь потом.

Хорошо еще, хватило ума заночевать в чужом номере и на чужом этаже, а то бы вышвырнули на ночь глядя. Хотя утром все равно выследили и предъявили расписку, где я давал обязательства покинуть забронированный номер. Но утро надежнее вечера, особенно при поисках жилья.

Так и не увидел иностранцев. Не тащиться же специально к парадному гостиницы, чтобы на них поглазеть.

Чаевые

Я вовсе не против иностранцев. Иногда и от них польза случается. Те же гостиницы взять. Приготовят у нас, вылезая из кожи, приличное жилище для уважаемых гостей, примут по высшему разряду, проводят с подарками, а домик-то нам остается. Гостиницы – не церкви, слава богу, взрывать их не додумались. Чей бы бугай ни вскочил, а теленочек наш будет.

В Норильске для финнов, которые «Надежду» монтировали, построили новую гостиницу. Там и старая весьма добротная была. Добротная, говорю, и сразу же хочется добавить, что не очень добрая, неуютная какая-то: номера многоместные, на столах чуть ли не хрусталь. Какая радость от полированной мебели, если удобства к конце коридора? А для финнов сделали апартаменты квартирного типа. В каждой секции три-четыре маленьких комнатки и общая кухня. Устал – отдыхай в одиночестве, заскучал – можешь выйти на кухню и присоединиться к хорошей мужской беседе. Там и плита, и холодильник. Нет желания глотать заполярный ветер в поисках ужина, имеешь право и сварить, и поджарить. Кстати, когда во всей России снабжение зашкалило за пределы наглости, в норильских магазинах было не хуже, чем в Москве. Столовые на Севере – дорогие, так что командировочный народец предпочитал готовить сам. Сказал про хорошее снабжение, но одну северную тонкость не отметил. Весной, перед началом навигации, какой-нибудь из продуктов обязательно становился дефицитом. В тот раз я приехал в середине апреля, а на прилавках уже не было чая. Пришлось пить кофе. Бывает в жизни огорченье, вместо хлеба ешь печенье, – так вроде в детстве говорили. К тому же там пиво очень даже съедобное. И опять же, в отличие от большинства материковских городов, за ним не надо было носиться, высунув язык, и выстаивать мавзолеевские очереди. В общем, не знаю, как теперь, а в те годы с едой в Норильске было очень хорошо, а с выпивкой – еще лучше: с восьми утра до одиннадцати вечера – почти в любом магазине, за нормальную цену, не извиваясь и не хитря. А, например, в кафе «Полевой стан», или, как его в народе называли, «Половой стон», там даже спиртом на разлив с утра торговали, но я не об этом хотел рассказать.

Кончилась командировка. Собрался уезжать. Привожу горничную, чтобы сдать номер. Процедура, конечно, не самая приятная и где-то даже оскорбительная, но что поделаешь, если такой порядок. Ходит горничная по номеру, осматривает: матрац не прожжен, полотенце присутствует, край простыни на упаковку посылки не оторван… Комнату приняла, переходим на кухню: радио – на стене, маховичок с крана не снят… Совесть у меня чиста, бью копытом, поторапливаю. А она вдруг показывает на чайник и спрашивает:

– А это что такое?

– Чайник, – говорю.

– Нет, как это называется? – задает тот же вопрос, но другими словами и уже на полтона выше.

Чего она от меня добивается, понять не могу, но на всякий случай отвечаю, что это заварник.

А она еще громче:

– Ты из меня дурочку не делай! Почему носик отколот?

– Откуда мне знать, – говорю, – я им вообще не пользовался. Потому что чая в магазинах нет. Или есть, но не про нашу честь.

– Оттого и нет, – крысится, – что такие, как ты, сумками его скупают и на материк вывозят.

Такого козыря крыть нечем. Имело место. Я молчу. А что делать, если дома индийский чай только по блату? Пусть не сумками, но пачек по десять прихватывал. Мне, холостяку, много не надо, а семейные, конечно, сумками… и не только чай.

Пристыдила, дала почувствовать, что не безгрешен, и, пока не очухался, снова на отколотый носик показывает, интересуется, как будем расходиться. Тогда и я на тот же носик показываю и говорю, что скол давнишний, даже побуреть успел.

А она:

– Оттого и побурел, что чай из него целыми днями пил.

Женская логика всегда железная. Вижу, доказывать ей бесполезно, скандалить с дамами, даже гостиничными, не в моих привычках, отдал трешку и поехал. Кстати, хорошо еще деньги оставались, в конце командировки всякое случается.

В том же Норильске за пару лет до того случая, еще в старой гостинице, мне пришлось отдать полтора червонца за трещину на графине из цветного стекла. Тоже при сдаче номера обнаружилось. Но графином хоть пользовался, воду в нем приносил, пусть вроде и не ронял, да мало ли какие оплошности случаются с живым человеком. Не досмотрел – заплатил штраф. И никаких претензий, но деньги были последними, а рейс, как обычно в Норильске, задержался, и пришлось целые сутки отворачиваться от буфета, чтобы слюной не захлебнуться.

После штрафа за чайник деньги оставались, но аппетит был испорчен.

Однако история этим не кончилась. Через год или полтора встречаю старого товарища. Он только что из Норильска прилетел. Вина хорошего привез, рыбки, индийского чая. Сели. Ну я и рассказал ему, как платил за чайник, которым не пользовался. Он в хохот. Хлопает меня по плечу:

– Братан, – кричит, – и я тоже заплатил!

Тот же этаж. Тот же номер. Тот же чайник. И та же горничная. С меня содрала, с него содрала, и до нас, и после, с каждого жителя по трешке за чайник. Теперь у меня и насчет графина подозрения. И ведь это не на каком-то мелочном Юге, а в Норильске, с его надбавками, коэффициентами и «замороженными полярками».

А может быть, это финны их приучили? К чаевым, так сказать.

Белый георгин

Я и в Палате мер и весов успел поработать. Ну, если не в палате, так в палатке.

Сижу как-то в аэропортовском ресторане, пью пиво, напротив меня два мужика за жизнь разговаривают, и один, может летчик, а может, технарь, я в их нашивках не очень разбираюсь, в общем, человек в голубой форме несколько раз повторил: «У нас, в Министерстве гражданской авиации…» Вот и я туда же – у нас в Палате…

Короче, пристроился в контору, которая занималась поверкой весов, не только аналитических или магазинных, но и большегрузных, которые на элеваторах, например. Дело нехитрое, втянулся быстро, даже левые работенки начали перепадать. Видят, что везу, значит, нагрузить надо. Новичка прикрепили, Витей звали. И поехали мы в командировку. Разумеется, под руководством шефа, но Витя больше возле меня держался. В общем-то, понятно – почти ровесники, служили в одних и тех же войсках, и в студентах он побывал, даже больше, чем я, его с третьего курса выгнали. Вроде и одинаково стрижены, а прически непохожи. Живем в одном номере, смотрим в одно окно, а видим разное. Просыпается раньше меня, а когда я уже на пороге копычу, он еще зубы чистит. Одевается, как Василиса на свадьбу, ходит, как будто пальцы растерял, а говорит еще медленнее, чем одевается. Начнет что-нибудь рассказывать, в час по чайной ложке, дослушать до конца никаких нервов не хватает.

Дожили до выходных и Витя признался, что в трех часах езды обитают его старики. Спросил, не желаю ли компанию составить? А почему бы и нет? Даже в Вологду согласен, чтоб на месте не сидеть.

Когда подъезжали к городу, Витек совсем притих. В окошко уставился и не шелохнется. Я уж не тревожил. Сам редко домашних навещаю, понятное состояние. Чем ближе к дому, тем сильнее мандраж, сидишь и не знаешь чего тебе больше хочется: или выпрыгнуть на ходу и бежать впереди поезда, или ехать как можно медленнее, потому что боишься войти в дом, в котором долго не бывал. Но почувствовал парень родной асфальт под ногами – и словно подменили. Еле поспевал за ним. На стоянке такси раскапризничался – понаехало, мол, шантрапы, к каждой машине подбегал, все без очереди норовил проскочить. Естественно, нашелся ревнитель порядка и если бы я не вмешался, доругались бы до драки.

Даже когда в машину сели – не успокоился. Кипит и пузырится. То мужика материт, то мне претензии высказывает, и все это вперемешку с фамильной историей. Тараторил, как Вадим Синявский со стадиона «Динамо». И такие подробности обнаруживались: и жена-красавица с дочерью в этом городе живет, и отец – полковник милиции – человек с героической судьбой, весь в орденах и шрамах, и мать – хирург, и познакомились они во время операции.

На счетчике настучало меньше двух рублей, но Витя небрежно кинул пятерку и велел не беспокоиться о сдаче. А когда машина отъехала, спросил:

– Знаешь откуда у меня большие деньги?

Я плечами пожал – как на такой вопрос отвечать? А он допытывается:

– И не догадываешься?

Объясняю, что не любитель заглядывать в чужие карманы и выведывать кто где мышкует, не моя слабость. Тогда он взял меня за рукав, потребовал, чтобы я поклялся никому не рассказывать, и потом доложил, что наркотиками торгует. Ошарашил новостью и ждет, когда начну бледнеть с перепугу. А с чего бы мне пугаться, если я даже и не знал, что за такие дела могут посадить и надолго? Догадывался, конечно, что по головке не погладят, ну оштрафуют, как за торговлю самогонкой. Это теперь каждый день по телевизору кричат о борьбе с наркобизнесом, а в те годы у нас ни наркомании, ни проституции, ни бизнеса… Да и, на самом деле, не так уж и много их было. Знал я двух мужиков, которые за маком по огородам лазили, ну жаловались на дурное пристрастие, так ведь и на обыкновенное курение жалуются – хочется бросить, а не получается. И опять же деньги – откуда бы мне знать сколько эти наркотики стоят и сколько на них можно заработать? А если Витя пятерку в такси бросил, это еще не значит, что у него их полные карманы, в гостинице жил скромно, по ресторанам не ходил, одевался в магазинное.

В общем, принял новость без должного уважения. А Витя не унимается:

– Ты что, не веришь? – теребит меня за рукав.

– Верю, – говорю, – только много ли на этом заработаешь?

Он усмехается:

– Наивный человек, ты бы знал сколько народу в ногах у меня валялось. Все кенты за меня держатся. Весь город знает, что может сделать Белый Георгин, если рассердится. Весь город, кроме отца, тот, к счастью, ни о чем не догадывается.

Любители шикарных жестов обычно заставляют подогнать такси к подъезду, а этот высадился чуть ли не на полпути и потащил меня по каким-то закоулкам, то налево свернет, то направо – словно следы запутывал. Увидел телефонную будку и попросил меня подождать, попросил не доходя, чтобы разговор нечаянно не подслушал или не подсмотрел номер, по которому он звонит. Говорил недолго, но вернулся мрачный. За язык его не тянул, но он посчитал нужным пояснить, что пришлось кое-кому напомнить о себе, потом послал своих невидимых врагов в определенное место и начал готовить меня к встрече с родителями. Предупредил, чтобы не удивлялся скромности обстановки, потому как воспитание у папаши военное, ковры и всяческие гарнитуры терпеть не любит. А уже возле дома сказал, что представит меня главным инженером конторы, надо, мол, показать старикам, что у него хорошие отношения с начальством. Надо, так надо. Только поверят ли они, глядя на мой лопоухий портрет?

Встретила нас мамаша. На хирурга нисколько непохожая. Испуганная какая-то. Хотя откуда мне знать, как ей живется с милицейским полковником. Витя спросил ее про отца и сам же ответил, что великий сыщик на операции, а вернется наверняка не раньше понедельника. За стол с нами мать не села, сказала, что ей на дежурство. Витя не уговаривал, мне показалось, даже обрадовался, что она уходит. Но стоило закрыться двери, начал сокрушаться, что дежурство некстати, и так, мол, всю жизнь: у матери одни операции, у отца – другие, с единственным наследником пообщаться некогда, полковника – того вообще дома застать невозможно.

После обеда пошли в город. Витя повел меня по главной улице. Показал родную школу, кинотеатр, в котором с женой познакомился. Вспомнил свою красавицу и резко потащил в обратную сторону.

– Пойдем, – говорит, – покажу ее, она в мединституте учится.

Сказал «пойдем», а пришлось ехать на автобусе. Возле института снова бросил меня и побежал смотреть расписание. Стою. Скучаю. Пытаюсь сообразить – зачем я здесь. С женой он развелся, какой мне интерес наблюдать за выяснением чужих отношений, а вдруг еще помирятся, тогда вообще не до меня будет, бросят в чужом городе и придется скучать на вокзале. Зря переживал. Витя вернулся один и обрадовал, что лекции скоро кончатся. Минут через двадцать из парадного действительно начали выплывать стайки студентов, что характерно, в основном девицы и все как на подбор. Кстати, красивых женщин в Сибири больше, чем в любой другой стороне. Стою. Любуюсь.

– Не туда смотришь, – говорит Витя, – видишь брюнетку в красном пальто? Подожди, я сейчас.

Снова жду, снова на расстоянии. А брюнетка в окружении подружек. Витя подошел к ним, сначала у жены что-то спросил, потом другие девицы в разговор встряли, вроде как что-то объясняли. Кучкой дошли до автобусной остановки. Потом они уехали, а Витя вернулся.

– Видел? – спрашивает.

Разумеется, видел – не слепой вроде. Красивая. И подруги ничего. Да толку-то, если все уехали? А Витя цветет.

– Ты, наверное, думал, что я хвастаюсь? Извини, – говорит, – что не познакомил, они в клинику спешат. Вечером звякну и договоримся о встрече, может, и подругу пригласит.

Я не отказываюсь, но и не настаиваю – как получится. А он вдруг забегает вперед меня, загораживая дорогу, и спрашивает, как я посмотрю на то, если они вновь сойдутся. Так спрашивает, будто все зависит от моего согласия…

Жену вроде как показал и потащил в парк. Там ему надо было с кем-то встретиться. Зашли в пивную. Пока он блуждал между столиками, я очередь занял. Он никого не нашел, а ждать, пока я достоюсь до кружки, не захотел, пообещал, что чуть погодя нам бутылочного принесут.

Нужный человек отыскался в бильярдной. Витя, не здороваясь, тронул его за плечо и кивнул в сторону двери, где я стоял. А парень за игрой наблюдал, не хотел отвлекаться. Еле оттащил. Остановились недалеко от меня. Слышу разговор.

– Передай нашим, что вернулся Белый Георгин и привез товар, три блока.

– Какой георгин? – переспрашивает парень.

– Белый, какой же еще, – нервничает Витя, – а теперь слушай и не перебивай. Товар я оставлю у тети Розы, расценки на десять процентов выше и никаких выдач под карандаш, пусть профсоюзы спасают.

– Какой товар? – снова переспрашивает парень.

– Сказал тебе – не перебивай, – злится Витя, – твое дело – запомнить и ничего не перепутать, меня разыскивать не надо, все у тети Розы, и не затягивайте, а теперь разбежались. – Распорядился и, не оглядываясь, вышел из бильярдной.

Парень вроде как за ним потянулся, но кто-то из игроков его окликнул, он махнул рукой и вернулся к столу.

– Видел конспиратора? – спросил Витя. – Под простачка работает.

– Видел, – говорю, – только мне кажется, что он ничего не понял.

Витя снисходительно улыбнулся, покачал головой и успокоил, что в его деле у каждого своя роль.

– А почему именно Белый Георгин, – спрашиваю.

– Потому что героин тоже белый. И кранты, больше ни слова об этом.

И, действительно, больше ни слова ни о наркотиках, ни о жене, которой вечером забыл позвонить, ни об отце полковнике… Я, кстати, сколько ни осматривался, никаких следов проживания мужчины в их квартире не заметил. Из усов бороды не выкроишь, но коли найдешь у коровы гриву, так и у кобылы будут рога.

Себя уморить, чтоб людей удивить. Ну ладно бы по пьяной лавочке насочинял, это бы еще как-то понятно было. А то ведь совершенно трезвый. Он вообще не пил. А я, глупый человек, удивлялся, почему он ни на одной работе подолгу не задерживается.

Уроки соблазнения

Любовную историю хотите? Пожалуйста. Сколько угодно. Могу – пять. Могу – десять. Но не о себе. Может быть, потом, когда надобность в женщинах отпадет… Впрочем, не буду зарекаться.

С мужиком одним работал, Женькой звали. Вообще-то, он требовал, чтобы Евгением Станиславовичем величали. Но как-то не выговаривалось, и не потому, что длинно, просто не к седлу задница. Но похождения свои расписывать был мастак.

Я тогда монтажником в автоматике работал. Приезжаем в командировку. Селят в заводскую гостиницу квартирного типа. Нам, четверым, досталась двухкомнатная. Мы с Женькой тупиковую заняли, а два парня помоложе – проходную. Собственно, он за старшего у нас был, да и по возрасту на добрый десяток обогнал, мог бы и меня к молодым отправить, но надо же кому-то слушать о его победах на любовном фронте.

Ехали сачкануть, а вляпались в тяжелейший аврал: с утра до темна – в цеху, пива попить некогда. Дождались воскресенья. Вышли с Женькой в город. Начало июня, а духотища, как в Ташкенте перед землетрясением. Говорит вроде о пиве, но глазенки так и ерзают по распаренным женским выпуклостям. И словно в ответ на его ищущий взгляд, откуда-то сверху появляется ленивый и капризный голос:

– Мальчики, сигаретки не найдется?

Поднимаем головы – Манька в окошке. Пол-лица – глаза, пол-лица – губы. Женька по карманам хлоп-хлоп, дрожащей рукой сигарету протягивает. А росточком-то скромненький. Девица с подоконника свисает. Прелести из сарафана на волю просятся, мозги мужицкие туманят.

– А еще одну можно, для подружки? – спрашивает красотка.

– Хоть две, – говорит, – для хорошей подружки мы и за вином сходить можем.

Девица прелестями качнула, и Женька потащил меня к магазину. По дороге словами захлебывается, учит, вот, мол, как надо кадры искать, и какие кадры – высшая проба. От спешки и предвкушения весь в поту.

– Ты видел ее губы, – сипит. – Вакуумный насос, а не губы. Такая поцелует – и дыханье остановится. Но ты не переживай, может, и подружка приличная.

Все уже распределил, осталось только «гоп» сказать. Возвращаемся с вином. Картинка из окошка не исчезла. Снова к нам нагибается, прелестями слепит и дурманит. Слова молвить не успела, а Женька уже бутылки протягивает. Молча взяла и молча пропала. Ждем-пождем – никаких признаков гостеприимства. Женька подпрыгивает, пытается что-то высмотреть – бесполезно. Я, конечно, мог бы его подсадить, но несолидно. И крикнуть некому, как зовут – не успели спросить. И вина жалко, и за себя обидно. Особенно Женьке. Но монтажники просто так не сдаются. Идем в подъезд. Высчитываем нужную дверь и попадаем с первого раза. Открывает оконная красавица. Глаза удивленные, губы обиженные – куда, мол, пропали, сколько можно ждать. Виноваты, каемся. А на кухне, действительно, уже и стол накрыт, то бишь стаканы выставлены и пучок черемши на тарелке, еще мокрый, видно, помыла для гостей. Хлеба в доме не нашлось, но соли целая пачка. Да ладно – не обжираться же пришли. Женька снова уверенный, по-хозяйски открывает бутылку, разливает в четыре стакана и про подружку спрашивает, заботу о младшем товарище проявляет.

Ждали подружку, а появился подруг, здоровенный детина, весь в татуировках. Вышел в плавках, наверняка специально, чтобы картинную галерею продемонстрировать и с биографией без лишних слов познакомить. Поздороваться забыл, молча уселся рядом с Женькой и красавицу на колено пристроил. Вторую бутылку разливал уже он. Хорошо, что вино быстро кончилось и появился повод распрощаться. Тяжело сидеть в молчаливой компании.

Этот разрисованный мужик и Женьку молчанием заразил. Целую неделю нам пришлось скучать без его рассказов. Нет, честное слово, соскучились. Ходит, как в воду опущенный, смотреть жалко.

Но затишье, сами знаете, перед чем бывает.

В выходной с утра куда-то исчез, а часов в пять объявился с дамой да еще и с ребенком лет пяти. В общем-то, ничего подозрительного, на улице дождь зарядил, они якобы и забежали переждать его и обсохнуть. Да если бы так. Не дав нам опомниться, он вызывает меня на кухню и выдает инструкцию: он с подругой идет в маленькую комнату заниматься «делом», а мы должны следить, чтобы мальчишка не ворвался к ним – одним словом, нянчится.

Приказать просто, а как ребенка отвлекать, если ни угощений, ни игрушек? Парочка удалилась, а мы втроем смотрим на мальчишку и не знаем, с какой стороны к нему подступиться. Хочешь, говорю, сказку? Головкой мотает, не хочет сказок. Чаю просит. Ну, чай – куда ни шло. Это даже к лучшему, уведем на кухню – подальше от запретной комнаты. Кипятильник есть, заварки, пусть и грузинской, но целая пачка, а уж без печенья как-нибудь обойдется, не принца ведь принимаем. В том-то и дело, что не принца, породистые всегда покладистей. А этому навели стакан сладкого чая – конфет требует. Не держим, говорим, конфет, от них зубы портятся. Пацан сначала в слезы, потом в крик. Мамку зовет. Она не откликается, тогда сам к ней рванул, юркнул между наших ног – и бегом. А дверь в комнату без шпингалета и без замка – ворвется и всю непотребность увидит. Еле перехватили. Поднял на руки – вроде успокоился, пока нес – молчал, а на кухне снова заканючил. От стакана отмахнулся, чай пролил, чуть не ошпарился. Пришлось самому молодому из нас бежать в магазин, прикрываясь от дождя полиэтиленовым пакетом. Ждал без капризов, потом, когда весь кулек смолотил, снова о мамке вспомнил. Чем ребенка занять – ума приложить не можем. Не в карты же с ним играть? Нахожу листок бумаги, пробую научить его рисовать. Правда, и сам как следует не умею, но утки и голуби получаются похожими. Карандашей в гостинице, разумеется, не нашлось, кто бы предупредил, что они понадобятся, рисую авторучкой, она-то ребенка и заинтересовала. На птичек моих он любоваться не захотел, а ручку попросил. Бери, говорю, и подрисовывай озеро с домиком на берегу, чтобы утке было где плавать. Дело вроде нехитрое, но у него не получается и желания не видно. Сидит, ручкой любуется. Нацарапал для пробы пару загогулин и спрятал ее в карман. Бережливый мальчик. Оно, в общем-то, и понятно – безотцовщина. У мамаши, наверное, ни денег на игрушки, ни времени на игры. Ручку выпросил и снова заскучал. Ерзает на стуле, головой вертит, а что на гостиничной кухне высмотришь, кроме щербатых тарелок? Смотрю, уже и губенки начали кривиться, еще немного – и снова заплачет. Потом часы мои заинтересовали, Спросил, сколько времени, я сказал, но ему самому увидеть захотелось. И остался бы я без своих пылевлагонепроницаемых, но в комнате хлопнула дверь, и мамочка стала звать сынулю. Только на зов ее первыми побежали мы, а не мальчишка.

За причиненные неудобства наш донжуан сунул молодому десятку и попросил сбегать в магазин. Бежать под дождем за выпивкой не так обидно, как за конфетами. Уселись за стол. Дама оказалась аккурат напротив меня. Пришлось рассмотреть. Чего уж там… не все красавицами рождаются, их тоже понять можно. И даже нужно. Праздника всем хочется. Сначала стеснялась нас, невольных свидетелей счастья, помалкивала, пацана по головке гладила, потом выпила и осмелела, кокетство заиграло.

– Как вы думаете, – спрашивает, – сколько мне лет?

Я, чтобы не обидеть, подмолаживаю до комсомольского возраста:

– Двадцать восемь, – говорю. Давать меньше посчитал неприличным.

– А вот и не угадал. Двадцать шесть. Если не веришь, могу паспорт принести. – И довольнешенькая вся из себя.

И Женьку гордость распирает.

Потом, когда ее проводил, начал нам растолковывать, что женщина должна быть моложе мужчины минимум на пять лет, а еще лучше – на десять.

– Я специально, – говорит, – привел ее сюда, чтобы вы не считали меня трепачом.

Мы успокаиваем его: и так, мол, верили, без доказательств. И тут же получаем очередную историю, как в Братске он оказался на одном этаже с танцевальным ансамблем и соблазнил двадцатилетнюю балерину. На тренировки к ним ходил и кое-чему научился. Но их руководительница, старая вешалка, положила на него глаз, а он ее проигнорировал – и от ворот поворот, кончились уроки хореографии. Пострадал за принципы. С возлюбленной разлучили. В память о ней остался только танец.

Историю досказал, потом не поленился встать с койки и сбацал перед нами прощальное танго. Не знаю, что там было у него с балеринами, кто кого игнорировал, но танцевал он здорово. Нет, серьезно, если бы сам не видел, ни за что бы не поверил, что обыкновенные мужики так могут.

Каких мужчин любят женщины?

Когда вспоминал, чему хорошему научили меня в институте – забыл сказать о преферансе. А забыл, опять же, потому, что не доучили. Но в этом случае винить высшую школу язык не поворачивается. За шесть месяцев, которые мне были отпущены, не то что в профессиональные игроки, даже на самый низкий любительский уровень не выйдешь. В институте я научился сдавать и ходить с бубен, если хода нет. В тонкости меня посвящали другие учителя. Кстати, кое-какие уроки можно было бы получить и в армии, офицеры поигрывали, но их «пули» до рядовых не опускались, есть такое нерусское слово – субординация, армия держится на нем, и с этим ничего не поделаешь.

Первым настоящим учителем стал прораб Анатолий Степанович. Прораб, которого запросто можно назвать мастером и даже – Маэстро. Варианты просчитывал быстрее компьютера. Но для начала он изрек, что играть можно только на деньги, иначе игра теряет страсть, а значит – и смысл. Выигрыши он всегда выкладывал на стол и требовал принести шампанского, хотя вне игрового стола мог обойтись и рассыпухой.

Были и другие учителя, не всегда благородные, попадались и зануды, и мелочные до неприличия, а что бы вы хотели – труп в карты не играет, как любил говорить тот же Анатолий Степанович. В хорошей школе учителя всегда разные.

И вот, по дороге к мастерству, но уже далеко не новичком, оказался я в одном северном городишке. Не стану распространяться о нравах северян, о них я уже рассказывал, и не раз. Обыкновенный северный городишко, в котором пробыл пару месяцев. Река была замерзшая, запомнилась только преферансная компания и еще один забавный факт. По какому-то странному жребию – постоянно натыкался там на смешные имена. В конторе – Коминтерна Руфовна и Гарольд, не помню отчества, в энергоцехе – Гариссон Сидорович и Фауст Иванович. У меня, когда приходилось разговаривать, нет-нет да и срывалось «Фауст Патроныч», а человек он солидный, неудобно, вроде и заставляешь себя выговаривать «Иванович», а вредный язык выдает «Патроныч». А на закусь к этому коктейлю – Юра Храбрых, который в паспорте обзывался Юлидском. Юлидск расшифровывается как Юный Ленинец Имени Девятого Съезда Комсомола. Он-то и познакомил меня с преферансистами. Разговорились на работе, и Юра пожаловался на жену. Благоверная купила ему к Двадцать третьему февраля нейлоновую рубашку. Они тогда в моде были. Стоили двадцать один рубль. В пересчете на водку – семь бутылок. Ну и расстроился мужик.

Я тоже подумал, что из-за не выпитой водки. Вечно мы упрощаем русского человека. С водкой он к тому времени пять лет, как завязал. И лечился, между прочим, не где-нибудь, а в самом Александровском централе. Была под Иркутском такая знаменитая тюрьма. Даже в песню попала: «Между двух огромных скал, обнесен стеной высокой Александровский централ». Потом тюрьму под дурдом приспособили, сменили профиль, хотя так ли уж сильно отличаются эти заведения? Татуировку походя не смоешь, пемзой не ототрешь. Её выжигать надо. Места уголовников заняли шизофреники с алкашами. Достойнее лечебницы для юного ленинца не придумаешь. С выпивкой завязал, но увлекающаяся натура пустоты не терпит. Это как хвост у ящерицы. Одну страсть отрубили, на том же месте другая выросла. И заболел мужик преферансом. Но способностей к тонким и быстрым расчетам не имел, поэтому играл постоянно на проигрыш. Оттого и рассуждал, что нейлоновой рубахи хватило бы на три дня, а при хороших раскладах – даже на пять.

Игрок игрока – словно руку рука. Нашли общий язык. И оказался я очень кстати, потому что у них четвертый из компании в отпуск уехал.

Известно, что самые главные враги преферанса – скатерть и жена. Но Юра – случай особый, и жена его преферанс уважала за то, что игра вылечила мужика от пьянства и приобщила к культурным людям. Партнеры были все из местной интеллигенции: терапевт, начальник химлаборатории и офицер из военкомата. Хотя я не заметил, чтобы жена перед ними заискивала. Даже перед терапевтом. Ровная, спокойная женщина. Готовила к пятнице каких-нибудь пирожков или печенюшек, убирала лишнее со стола и отдавала кухню в полное распоряжение мужиков. Шумновато, конечно, но пьяные шумят еще сильнее, и проигрывал Юра намного меньше, чем когда-то пропивал. Так что все были довольны: у хозяйки муж – на глазах, а гости от жен свободны, дома-то им вряд ли разрешали подобные посиделки.

Юра, когда про свою компанию рассказывал, так уж их расписывал, такие, мол, профессора, потом спохватился, начал успокаивать, чтобы я сильно не пугался, ничего, мол, страшного, по копеечке за вист, если не рисковать, много не проиграешь, а больше копейки они ставку не поднимают, потому как люди культурные и собираются не наживы для, а искусства ради.

Только зря он меня обрабатывал, сильным партнерам и проиграть не обидно, скорее даже полезно.

Сошлись. Поболтали немножко, познакомились. Бородатый начальник лаборатории в основном на печенье налегал. А терапевт, вальяжный весь из себя, почему-то допрашивать меня взялся: кто такой, откуда родом, почему после армии снова в институт не поступил? И ведь отвечал же, как мальчишка вокзальному милиционеру. Стоило бы послать подальше, но не смог. И не только потому, что Юру не хотел подводить. Вроде как заробел под пристальным взглядом. Собираешься сказать одно, а говоришь то, чего от тебя ждут. Садимся играть, а гипноз не проходит. Не самое удобное состояние. Чтобы не утонуть, надо барахтаться. Ищу, за что уцепиться. Надо хоть какую слабинку в противнике отыскать, чтобы не дрожать перед ним. Перепуганный человек бегает быстро, а думает медленно. Смотрю, а колода у мужичков залистанная, на новую скупятся. Не такие, видать, и мастера. Поувереннее себя почувствовал. А дальше, на пятой или шестой сдаче, химик заказал шестерную в пиках, должен был лететь, но терапевт моего короля тузом ударил, обязан был пропустить, но пожадничал. С кем такого игрока можно сравнить? Разве что с дворянином, обкусывающим ногти. Присматриваюсь дальше. Вижу, он и на чужих вистах позволяет себе вистовать, и на собственных шестерных не дозаказывает. Сам себе любой промах прощает, а за другими бдит. Особенно за Юрой. А тот соображал туговато. Александровский централ даром не проходит. Стоит бедняге замешкаться, терапевт на него – косой взгляд. Юра впопыхах бросает не ту карту. В ответ – гримаса на холеной физиономии. Юра опять ошибается. И так всю игру. Ни одного упрека, но постоянный немой укор. Потому Юра и не вылезал из минусов. Я понимаю, что каждый играет как умеет: один мозги напрягает, другой – нервы, третий выискивает слабости партнеров. Но я не люблю, когда издеваются над людьми.

Пробовал подсказать Юре, чтобы он посмелее держался. Бесполезно. Не понял. Не захотел понять.

Но Бог шельму метит. Перед моим отъездом у терапевта случилась драма. Пока он в гостях «пулю» расписывал, жена затеяла генеральную уборку. Стала пылесосить книги и нечаянно уронила какой-то медицинский справочник, а из него выпала сберегательная книжка.

Вот именно – заначка.

О заначке можно рассказывать до утра. Куда только ее, родимую, мужья ни прятали: и в дачную одежду, и в ящики с инструментами, и в радиоприемники… Один духарик засовывал купюры в патронташ, сначала трояки, потом, когда водка подорожала – пятерки. Если зарплату крупными выдавали, специально разменивал. Так ведь на выпивку же, от получки до получки. А терапевт заначку – в сберкассу. Регулярно. Несколько лет подряд. Жене говорил, что в преферанс проигрывал, и все на Юру валил, дескать, такой хват, такой шулер, спасу нет. Каждую пятницу – минимум четвертак.

Жена в книжку глянула, а там почти на машину. Кстати, год назад им потребовалось отвезти дочку на курорт, жена бегала по всему городу – деньги занимала, вещи продавала…

Когда верила, что муж проигрывает, терпела, а узнала, что он постоянно в плюсах, ушла.

А вы мне долдоните, что женщины всегда предпочитают победителей.

Портрет героя

Случилось нашей бригаде прославиться. Монтировали громадную махину и так ловко развернулись, что отрапортовали на полтора месяца раньше срока. Сами не поняли, как вышло. Наверное, потому, что мелкий собственник не успел растащить пригодные для хозяйства детали. Чем быстрее трудишься, тем меньше потери. А трудились быстро, и за два дня до Первого мая поставили жирную точку. Начальство на радостях пообещало громадную премию за трудовой подвиг. Правда, получили мы ее к следующему празднику, и не такую уж громадную.

Но я не о премии.

На дату обратили внимание?

Двадцать восьмого апреля! А двадцать девятого, ближе к вечеру, приходит из конторы девушка и говорит, что всей бригаде, кроме Юрки Воропаева, надо срочно бежать в фотографию. Из профкома туда уже позвонили, оплату гарантировали, нам оставалось только прийти, сесть на стульчик и посмотреть, откуда птичка вылетит. Даже улыбаться необязательно, потому что портреты наши понесут в праздничной колонне, как членов правительства.

Вот именно! Ни больше, ни меньше…

Поначалу, конечно, растерялись от такого поворота, но ничего, проглотили. Юрка Воропаев острить пытался, а что ему оставалось делать? Если бы не ночь в вытрезвителе, его бы из списка тоже не вычеркнули. Наоборот бы, в первую пятерку поставили. Работал парень – дай бог каждому. И руки, откуда положено, росли, и котелок не хуже инженерского варил, характерец, правда, – с горчицей и язычок – с перцем. За это, собственно, и пострадал. Шел из пивбара. Увидел, как милиционер окурок на тротуар бросил, ну и прицепился. Стыдить при народе начал. Милиционер, чтобы зевак не собирать, окурок подобрал. А через три квартала самого Юрку подобрали ребята с «лунохода», и наутро, как положено, «телега» на работу приехала: доводим, дескать, до сведения и просим обсудить и осудить…

Может, Юрка и присочинил, может, его самого заставляли окурок подобрать и не очень вежливо обратились, а он парень с гонором, хамства не выносит – всякое могло случиться. Уточнять не пошли, бесполезное занятие: милиционер все равно бы не сознался, а свидетелей у нас давно уже в Красную книгу занесли.

И вычеркнули голубка из всех премиальных списков, хорошо еще в очереди ни на что не стоял, – квартира у него была, машина – тоже. Я же говорил, что мужик с головой. Но коли попал, куда не следует, значит, никакого тебе почета. Однако за компанию и он с нами увязался.

Топаем, значит, в фотографию. Юрка советует, кому какой щекой поворачиваться, предлагает за галстуками в магазин зайти. Встретили мужика в шляпе, Юрка орет: «Дядя, одолжи цилиндр для памятника сфотаться, – потом показывает на лысину бугра, – а то у начальника поршень отсвечивает».

Бригада развернутым строем идет, а впереди, метров на пять, Славка Зайчук вышагивает, подальше от шуточек и поближе к цели. Тот еще духарь. Года в бригаде не проработал, а надоел всем хуже, не знаю, кого. Бывают же зануды. До нас в какой-то шараге слесарем кантовался. Квартиру там расширил, платили сносно, работа непыльная, другой бы и не рыпался, а ему масштабов не хватило. Народу в той конторе двух десятков не набиралось, включая бухгалтера и уборщицу. Оно бы и ничего, но, когда город шел на праздничную демонстрацию, у них не хватало численности на собственную колонну, приходилось к другим в примаки набиваться. А наш индустриальный гигант – всегда самой мощной колонной и в первых рядах. И человек только ради этого работу сменил. Тёплое место бросил, чтобы идти в голове праздничного шествия со знаменем в руках и кричать могучее «ура!».

Не верите?

Да разве бы мне придумать такое? Он сам хвастался, что на демонстрациях без вина пьянеет – гаркнет «ура», и голова кругом, как от стакана водки. Правда, и голосок у него знатный был: густой, сочный – любому попу на зависть. И внешность подходящая. Профиль – хоть на медали чекань, хоть на сотенных печатай. Ножки, правда, коротковаты были и задница, как у матери-героини, так ведь и все мы не без изъяна, если присмотреться.

А до демонстрации оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть – две ночи и один день.

Оттого и спешил Зайчук. Еще бы – под могучее «ура» да с собственным портретом среди знамен – такой кайф стаканом не уравняешь: здесь на целый литр тянет, если не больше, и не водки, а самого дорогого коньяка.

Зайчук впереди, мы чуть отстаем, но тоже целенаправленно. А навстречу – люди с бутылочным пивом. Юрка сразу бросает разговоры и прибавляет скорость. Магазин через три дома. Подходим. Очередь очередную загадку загадывает: встанем за пивом – опоздаем на съемки, пойдем фотаться – пиво разберут…

Помялись.

Поломались.

Встали.

Зайчук поначалу мимо пролетел, потом вернулся и на повышенных тонах:

– Да вы что, оборзели, нас же с работы специально отпустили, там художник ждет, аппаратура простаивает… – и так далее. На сознательность давит. А может, и еще на какие тайные клавиши?

Юрка тоже подзуживает:

– Торопитесь, да не очень, смотрите, как бы фотогеничность в спешке не растерять.

Хорошо ему скалиться, а нам каково? Стоим, как оплеванные. Друг на друга смотрим, а в себя заглянуть… не то чтобы боязно, но и так далее и тому подобное… – психологические нюансы и моральные шатания – так вроде это дело называется. В самом щекотливом положении, конечно, бугор, какой ни есть, а все ж начальник. Пот с лысины промокнул и принял сторону Зайчука. А мы и рады. Ладно, мол, уговорил, добежим, чикнемся быстренько и назад, если поторопимся, то и к пиву успеем.

Прибегаем… и мордой в запертую дверь. А до закрытия, между прочим, целый час. Тот еще порядочек. Закурили, Зайчук – глазом к замочной скважине. И показалось ему, что в коридоре свет включен. Он пяткой в дверь, ждет. Чтобы время даром не терять, расческу достал, пробор над медальным профилем в порядок приводит. Потом – ухом к двери, потом снова глазом к скважине. Еще пару раз пяткой врезал. Никто не открыл. Тогда он к окошку. Там шторы. Можно бы в щель между ними заглянуть, да не достанешь, высоко. Попрыгал, как мячик – бесполезно. Мы ему – ладно, мол, черт с ними. А Зайчук ни в какую:

– Там они прячутся. Время еще не вышло. Сейчас откроют.

Возле входа скамейка деревянная стояла. Подтащил ее к окну, забрался на спинку и пытается в щель между шторами что-то рассмотреть. Нам рукой сигналит, чтобы не галдели. Померещилось ему, будто тень промелькнула. Прячутся, мол. И тогда он с размаху – по раме кулаком.

А нам уже неудобно. Прохожие смотрят. Не дай бог, кому-то из них перед демонстрацией всучат портрет ударника, а он взглянет на физиономию, вспомнит, где нас видел, и поймет, почему с таким остервенением штурмовали ателье, оценит причину энтузиазма.

Бугор наш выматерился – и в магазин, к Юрке Воропаеву.

Еле успели.

А потом, уже под пиво, вдоволь навспоминались, как Зайчук в дверь колотился и скамейку подставлял. Хохот через край сыпался. Юрка – заноза, конечно, не утерпел, съехидничал, сами, мол, тоже губы раскатали, герои задрипанные, тоже славушки захотелось. Есть маленько, чего уж там, попутал бес, но в окошко все-таки не лезли. Для себя всегда оправдания найдутся…

А Зайчук на другой день принес-таки свое изображение. Какой-то частник увеличил старую фотку. И такой портретец получился – пробор по линеечке, шнобель с горбинкой, волевой подбородок приподнят – куда там Василию Лановому, слабо. Принес завернутый в газетку, положил мастеру на стол и – под козырек:

– Ваше приказание выполнил!

Мастер про остальные портреты спросил. А Зайчук – притащат, мол, люди взрослые, своего шанса не упустят. Уверен был, даже подгонять нас не стал.

Никто, конечно, не подсуетился, постеснялись. А нести на демонстрации портрет единственного ударника – это все равно что уху варить из единственного ерша, такого ерша выкидывают, а вместо ухи достают консервы. И начальство наше решило обойтись лозунгами и космонавтами. У начальства перед демонстрацией забот полон рот, а Воропаю делать нечего. Нашел в профкоме клею и поверх Андрияна Николаева-Терешкова налепил нашего Славку Зайчука. Отдал его какой-то женщине, и поплыл «герой труда» над праздничной колонной.

А дальше началось второе отделение концерта. Зайчуку подсказали. Он оглянулся… и до конца демонстрации шествовал боком. И через каждые пять шагов орал свое любимое «ура!». Орет и не замечает, какой хохот вокруг него. Не принимает на свой счет. Сам же признавался, что хмелеет на демонстрациях. А хмельному человеку и другие пьяными кажутся. Пьяная толпа, пьяный смех… до этого ли, когда твой портрет среди праздничных знамен!

Так и не понял. А когда рассказали – не поверил.

Японский кафель

В Иркутск ехали. В купе три мужика и дама. Веселая. Не подумайте ничего дурного, просто характер открытый. Фифу из себя не строит. Разговор поддержать может. Даже водки с нами выпила. Геолог по специальности. Свойский человек. А мы, естественно, хвосты распустили. Столичный специалист с нами присутствовал. Соловьем заливался. Образованностью удивить норовил. Черчилля вспомнил, будто бы на вопрос, как в России живут, англичанин этот изрек: «А в России воруют». Я и раньше замечал, что почти все жирные любят на Черчилля ссылаться, вроде как дают понять, что, если жирный, значит, обязательно умный. А, между прочим, фраза эта про наше воровство задолго до их Черчилля сказана. И совсем не англичанином, а кем-то из русских. Анатолий Степанович называл этого деятеля, но я не запомнил. Да и какая разница – кто. Ее любой мог сказать, у кого глаза на месте.

А как в России не воровать? Я не про начальство. У них, на верхотуре, свои правила и законы. Иногда кажется, что они там соревнуются кто больше народного добра присвоит. Я про нормальных людей говорю.

Воруют, потому что купить негде. Бывает, конечно, и не на что, но в этом случае и подождать можно, подкопить или занять. Да что я вам объясняю, сами понимаете, не глупее меня.

Я немного о другом.

Работал на Дальнем Востоке. Завод наш какую-то часть продукции отправлял в Японию, а японцы рассчитывались магнитофонами, одежонкой и кафелем. Для кого-то это безделушки, а для советского человека – желанный дефицит. По-латыни два алтына, а по-русски – шесть копеек.

В одной бригаде со мной слесарил Гришка Ступак. Удобный напарник: руки росли откуда следует, голова соображала и компанию всегда готов поддержать. Чуть ли не до тридцати пяти лет за поселковую команду в футбол играл. И опять же, не слабо. Сам видел, как он метров с двадцати в девятку засадил. Такой мяч и Яшин бы не взял. Начальство ценило, мужики уважали, бабенки заигрывали. Но он вроде как примерным семьянином числился. По крайней мере, о доме не забывал. Японский магнитофон одним из первых получил. А когда душевые ремонтировали потихонечку и кафеля натаскал. Щели в заборе на любом заводе имеются, да и проходная не очень строгая была, не колбасу, поди, производили. А кафель этот возле цеха года два лежал, бери кому не лень. От завода не убыло, а ему приятно. Японский все-таки получше нашего и для глаза, и для гордости. Ванну отделал на заглядение. Я не видел, но представляю картинку. Мужик-то, я уже говорил, рукастый.

И где-то в это же время цеховой механик на повышение пошел. Кадровики вспомнили, что Ступак не только в футбол хорошо играет, но и техникум в юные годы закончил. Назначили на должность механика. Был Гриня, стал Григорий Петрович. В общем-то, ничего удивительного: производство знает, голова на месте, водкой не увлекается. Соперников тоже не нашлось. Место не слишком завидное. Прибавка в зарплате мизерная, а беготни больше, чем на футбольном поле.

Не выпрашивал, сами предложили. Бьют – беги, дают – бери. И все-таки, когда Гриша спецовку на костюмчик сменил, некоторым показалось, что у мужика голова от радости закружилась. Не без этого, конечно, однако терпимо. Доводилось видеть позорища и смешнее и страшнее. Бывали случаи, когда человек не только спецовку менял, но и все, что под ней, словно ему и кровь заменили и душу вынули.

Начальники у нас всегда хреновые, но не надо забывать, что и работяги не ангелы. Механик скажет, чтобы к обеду отремонтировали, а слесарь до конца смены волынит, да еще и на другой день норовит оставить. Тот ему выговорит, а этот в ответ ухмыляется, да брось ты, мол, сознательного из себя корчить, забыл, что ли, как вместе сачковали? Нестриженый ноготь в мясо растет. Гриша терпел, терпел и в спешном порядке начал гайки закручивать. А в этом деле азартность до добра не доведет. Там, где надо было просто отматерить, он премии лишил. Или отправил человека отсыпаться после пьянки, ну и заставил бы его потом сверхурочно отрабатывать, до седьмого пота мог бы загнать, а он, с горячей руки, прогул записал. Ну и так далее.

Короче, нажил врагов. И кто-то из обиженных возьми да стукани, что у механика Григория Петровича Ступака ванна ворованным кафелем отделана. Сигнал поступил – обязаны реагировать. Пришли с проверкой. Глянули. Красотища!

Рисунок затейливый, плиточки сияют свежестью, аккуратно подогнаны одна к другой, швы ровненькие…

Он, к слову сказать, и на работе халтуры не позволял, а в собственной квартире почему бы не постараться.

Чужая красота умеет зависть разбудить. А зависть у людей, наделенных властью, острее, чем у рядовых граждан.

Вопрос «Где взял?» можно было и не задавать.

Взять, кроме как на родном заводе, было негде.

Но они спросили.

И Грише пришлось признаваться.

Однако чистосердечное признание, скорее всего, не помогло. Три года мужику влепили.

Ни за что, можно сказать. На ровном месте срок заработал.

На заводе потом все его жалели. Все, как один, считали, что приговор слишком строг. Подозреваю, что и у того, который настучал, шевельнулось сочувствие к невинно осужденному. Может, даже пожалел о своем доносе. Хотя кто его знает. Чужая душа потемки.

А по мне так не соблазнился бы должностью и никто бы на него не донес. Жил бы себе спокойненько и полеживал по вечерам в красивой ванне, японским кафелем любуясь.

Пограничная история

С детства мечтал попасть на Дальний Восток, сколько приключений по дороге пережил – то ехало не едет, то нукало не везет, а дружок палец о палец не ударил, просто пришел в военкомат – довезли за казенный счет. Правда, хотелось ему совсем в другую сторону, потому что невеста в тульский институт поступила. Приморская природа его волшебными красотами соблазняет, а ему плевать на нее хочется, все мысли о самоварах, из которых тульские умельцы чай с его Маней пьют.

В результате и Приморья не увидел, и невесту какой-то левша увел. Возвращается бедный солдатик домой – дорога длинная, а торопиться – никакого желания. В глазах тоска и жажда мести. Перед Хабаровском два мужичка подсаживаются, самогонку достают, а к ней, как и положено, балычок, икорочка – не грусти, мол, служивый, все понимаем. А парень не из тех, кто перед первым встречным – наизнанку. Самогонки выпил, уважил, икры ложку съел, но жадничать не стал, не до обжорства бедолаге. Мужики тоже с понятием, давно знают, что на границе тучи ходят хмуро. В глаза исподтишка заглядывают, кряхтят, но душу вопросами не лапают. По второй налили. Позвали покурить. В тамбуре колеса громче стучат и лишних ушей нет. Мужики пробный шар гонят – как, мол, там из-за острова на стрежень – братья выступали? Дружок не врубается, куда они клонят. Мужики не торопят – они знают и про военную тайну, и про подписку о неразглашении, но все-таки интересно же, как там было на самом деле.

О чем они?

Где там?

Что было?

Не доходят намеки до солдатика, у него все мысли про тульских оружейников и неверную невесту. Вернулись к самогонке с икорочкой. Выпили. Помолчали. Но коли зуд напал – приличье не помеха. Пристрелка кривого ружья – занятие для очень терпеливых, а выпившему человеку терпеть скучно. Ладно, мол, про остров нельзя, расскажи про Бабанского, за что ему Золотую Звезду дали и правда ли, что он перед этим с «губы» не вылезал. Тут-то мой друг и просек, что его приняли за участника весенней заварухи с китайцами из-за острова Даманского. А он – парень честный, ему чужой славы не надо, отказывается, объясняет, что служил на другой заставе. Мужики не перебивают, якобы верят, а по кривой рюмке налили – и опять двадцать пять: неужели так и было, как в газетах написано? Он снова растолковывает, что служил далеко от Даманского. А те – конечно, мол, все правильно, и все-таки молодцы парни, что не сдрейфили, ведь погибло-то наверняка раз в пять больше, чем народу сообщили. Если нельзя, то не рассказывай, они все понимают, в свое время тоже долг Родине отдавали.

Короче, уломали моего друга, заставили врать правду.

Мало того, когда выходили на своей станции, шепнули проводнику, что в вагоне парень с Даманского едет. Тот бутылку из укромного места достал и – за подробностями, потом заново подсевших на выпивку расколол… И так – до самого дома.

Я к чему это вспомнил?

Да к тому, что три года спустя я тоже оказался на китайской границе. Но не на Амуре, а на Аргуни, в Читинской области.

Сижу в рудничной гостинице. В окошко веселое солнышко светит, а все равно скучно – зима. Сосед приходит, в руках валенки. Фамилию забыл, а звали Мишей, постарше меня, за тридцатник перевалило. Мужик вроде компанейский, но не из простых, в областном управлении работает, он и приехал-то с ревизией в местный ОРС. Как любят ревизоров, полагаю, объяснять без надобности – в любые времена и при любой власти. Не знаю, разведка доложила или сам намекнул, что он заядлый охотник, но к первым же выходным его пригласили на коз. А он меня позвал. Хотя кто я для него – просто временный сосед. А для местных тузов и особенно тузиков – вообще шпана. Я пробовал отказаться, чтобы его в неудобное положение не ставить, а Миша ни в какую – поехали, нюхнешь настоящего охотничьего пороха, и тогда посмотрим, что скажешь на предмет рыбалки. У нас до того разговор был про рыбалку и охоту, какая из этих болезней достойнее. Вот он и решил доказать на примере. Я, собственно, не против, мне даже интересно, только одет легковато для таких прогулок. И здесь он меня совсем убил своим благородством. Я вроде говорил, что он ничем не похож на ревизора, нормальный мужик, даже больше, чем нормальный – протягивает валенки и говорит:

«На примерь, а я в твоих вибрамах поеду».

Вибрамами в ту пору назывались туристские ботинки на протекторе. Не знаю, настоящее имя или прозвище, но не в названии суть, а в поступке. Отдать теплую обувь перед походом в тайгу – это, знаете ли, не каждый расщедрится. Я, конечно, отказывался, слишком братский подарок, а ревизор: ерунда, мол, он якобы с детства ненавидит валенки.

Обувью осчастливили, а полушубок и шапка у меня свои были. Оставалось ружье. Из пальца стрелять я до сих пор не научился. Но Миша успокоил: местные всем снабдят.

Приехали за нами около пяти утра. Машин было две: в одной – начальник ОРСа с шофером, во второй – директор соседнего рудника и какой-то солидный до изжоги руководитель из области. Шесть человек – бригада «ух». В темноте, без любопытных глаз, подрулили к стайке снабженца и нас вооружили. Мне как самому никудышному охотнику и то «белка» досталась, остальные получили нарезное. Желающим и полушубки дали, армейские, кстати, со штампами. Потом и патроны оказались оттуда же. Прапора тоже хотят жить.

Помню, на Дальнем Востоке тушенку в гостиницу приносили: прапора – ящиками, а солдатня по две-три банки и торговались за каждую копейку. Оно в общем-то понятно: солдат от собственного желудка отрывает, а прапор – от чужого. Но это к слову.

На место прибыли еще в темноте. Разложили плащ-палатку вместо скатерти. Отзавтракали по рюмашке. Директор рудника себе штрафную налил, потому как после тяжелого совещания пребывал. Его Василием Ивановичем звали. Жилистый, заводной мужичок, если бы усы отрастил – вылитый Чапаев. Шофер от выпивки отказался. Он даже в разговоры не лез, сидел скромненько с краешку и налегал на консервы, и ружьишко у него было простенькое по сравнению с теми, что из хозяйской стайки достали. Но когда с табора поднялись, он вытащил из-за голенища валенка вкладыш, молча вставил в свою одностволку и зацепил из общей кучи хорошую горсть автоматных патронов. Скромненько, но с достоинством.

Еще в машине Миша объяснил мне принцип охоты загоном. Операция эта коллективная. Одна группа с шумом и криками поднимается по распадку. Перепуганная коза несется вверх, а там ее поджидают стрелки, расставленные по «номерам». Короче, не умирающее условие драки – семеро одного не боятся. Нас, правда, шестеро было, но принцип остался. Роли распределили по справедливости. Нам, гостям, уступили места наверху, а шофер со снабженцем должны были гнать.

С первым загоном оплошка получилась. Мы встали на гребне одного распадка, а мужики шумели в соседнем. Когда сошлись и разобрались, снабженец уверял, что спугнул пару коз. Мог бы и десять сказать, все равно проверять некому. Это я к тому, что охотники врут не меньше рыбаков. Шофер, правда, помалкивал. Немного поматерились, но больше смеялись. Первый блин комом, от философских законов никуда не денешься. Перед новым загоном все детали обговорили до мелочей. Поднялись наверх. Миша поставил меня за валуном, показал, в какую сторону смотреть и куда стрелять, если увижу козу.

Стою.

Скучаю.

Мерзну.

Забайкалье – вообще странное место: в горах еще куда ни шло, а в степи ни снежинки, голая земля в сивой шерсти травы и мороз под сорок. Первый раз увидел такую картину, выйдя из самолета, и перепугался, что на другую планету высадили.

Мерзну.

Прислушиваюсь.

Присматриваюсь.

Солнце яркое. Снег чистейший. От берез в глазах рябит. Миша слева от меня шагах в тридцати, но его не видно и не слышно. Вообще никаких звуков. Природа, как неживая, будто нарисованная. Потом голоса загонщиков начали проступать, но движения перепуганных коз не наблюдалось. Оглянулся направо – Василий Иванович к березке прислонился, мушкет под мышкой зажат, скучает. Тогда и я пристроил свою «белку» к валуну, сунул руки в карманы брюк, чтобы отогрелись перед решающим моментом. Хотя ни в каких коз, честно, не верил.

А вот откуда она выскочила, я так и не понял. Увидел, когда мимо пролетела. Помаячила своим червовым тузом под хвостиком и пропала из виду. Пока я за ружье хватался, пока целился… стрелять было уже поздно.

Потом выяснилось, что Миша ее тоже видел и мог бы уложить, но оставил для меня. Он этих коз десятками добывал, хотел новичку приятное сделать. В общем, повезло козочке.

Проверили третий распадок, даже птички не вспугнули, пустые хлопоты и никакого крестового интереса. Василий Иванович допил из горлышка бутылку, подбросил ее и пальнул влет, промахнулся и выдал небоскреб шикарного мата. Всем досталось: и загонщикам, и козам, и горам:

– Куда вы меня привезли? – кричит. – Здесь отродясь никакой живности не водилось. Хватит онанизмом заниматься. Едем на мой рудник и я покажу вам, что такое настоящая охота!

Снабженец пытается отговорить, но встрял Миша, а желание ревизора, как приказ командира, обсуждению не подлежит.

Седлай порты, надевай коня. По долинам и по взгорьям гнали – только ветер свистел. Мимо рудника с песнями просквозили, даже за водкой заезжать не стали. Мчались, пока не уперлись в КПП пограничной заставы. Сержантик навстречу выбежал. Смотрю, с Василием Ивановичем за руку здоровается – значит, арестовывать не будут. Я вроде рассказывал, как меня на рыбалке погранцы гоняли. А здесь – другой случай и прием другой – видно, что гость дорогой и уважаемый. Минут через пятнадцать и капитан подрулил на вездеходе.

Охота была недолгой. Я и разобраться не успел в ее премудростях, но двух козушек все-таки добыли. Одна от выстрела Василия Ивановича легла, вторую Миша подстерег. Снабженец доволен, не знает, кого благодарить – то капитана обнимает, то руку Василия Ивановича трясет. На радостях, из тайника – две пол-литры коньяка. Надо же удачу спрыснуть. Выехали на берег Аргуни, и понеслось. Сначала за одну козу, потом – за вторую, за мою, которую прозевал, за тех, которых другие видели, но упустили… Коньяк кончился, у капитана спирт нашелся. Я о рыбалке спросил. А чего, собственно, было спрашивать, если Аргунь приток самого Амура, даже и не приток, а, можно сказать, – прародительница. Кстати, там, где стояли, река неширокая. До Китая – рукой подать. Как-то сам по себе разговор о Даманском зашел. Ребят, что там погибли, помянули. И тут, смотрим, по вражескому берегу лошаденка с возом сена тащится, и китаец на возу, как живая мишень. А Василий Иванович уже совсем кривой, он и на охоте-то не скромничал, да еще на старые дрожжи. Схватил карабин и орет:

– Сейчас я, голубчика, сниму. Спорим, что с первого выстрела.

Затвор передернул и целится. Снабженец самый трезвый был. Это для нас отдых, а для него – работа, и очень даже ответственная, от которой, может быть, вся дальнейшая жизнь зависит.

– С ума сошел, брось оружие… – визжит, руки к нему тянет, а с места двинуться не может, будто валенки к земле примерзли.

Миша тоже успел набраться, лицо веселое, злое.

– Шмаляй, Василий Иванович, – кричит, – отомстим за Даманский и воробьев хунвейбинами уничтоженных.

Снабженец матом на него. На ревизора! Понаехали, дескать, шуточки над нами шутить. Осмелел мужик с перепугу.

Не знаю, чем бы кончилась эта веселенькая игра, если бы не капитан. Он хоть и пьяненький был, но выучку не потерял. Пока снабженец блажил, подкрался к стрелку сбоку и задрал карабин к небу стволом. Выстрел бабахнул. И тишина. Все молчим. Смотрим, как лошаденка, с китайцем на возу, удаляется от нас. Но медленно ползет. Даже очень медленно.

Первыми заговорили самые пьяные. Миша принялся доказывать Василию Ивановичу, что спор проигран, а тот стал выкручиваться, начальника заставы обвинять:

– Слышь, – говорит, – капитан, никогда ты не станешь майором.

Капитан смеется:

– С тобой, Василий Иванович, точно не стану.

Понемногу и снабженец начал оживать. Мишу приобнял, извини, мол, дурака, не сразу в юмор врубился. А Мише не до него, он стрелка подначивает. Все довольны, все смеются. И только у шофера на лице разочарование, обидно, видать, мужику, что спектакль быстро кончился, быстро и без крови.

Разлили остатки спирта и заторопились разъезжаться. Устали друг от друга. Капитан Василию Ивановичу своего водителя выделил – день был тяжелый, уснет за рулем и не проснется. Тот поерепенился для вида, но сдался. Нам проще, мы захрапели, не проехав пяти километров, а разбудили нас возле крыльца гостиницы. Поблагодарили за компанию и бутылку коньяка на опохмелку оставили как последнее извинение за нечаянные матерки.

Заходим в номер, и Миша заявляет, что полцарства отдал бы за плохонькую баньку или даже обыкновенную ванну. А в гостинице и малых-то удобств нет, не говоря о больших. И здесь у меня появилась возможность хоть как-то отблагодарить за дневные приключения. Пойдем, говорю, в душ на котельную, мне там в любое время не откажут, и все удовольствие в двух шагах от гостиницы. Приходим, вижу, мнется мужик. Я понимаю, что душевая не высшего класса, и белого кафеля нет, и смесители допотопные, но вполне чистенько, напор воды хороший и, главное, выбирать-то не из чего. Чем богаты, как говорится. Я – в расстройстве. Он – в задумчивости. Потом спрашивает, нельзя ли табуретку или скамейку найти. Сбегал в лабораторию, выпросил стул. Приношу, а Миша уже без брюк… и у левой ноги до колена протез. Вот, оказывается, для чего табуретка. На одной ноге под душем не поблаженствуешь, человек – не цапля.

Все читали, как летчик Мересьев на протезах танцевал. Но танцуют-то на ровном полу, а Миша целый день по горам отбегал и хоть бы раз пожаловался.

– Тяжело, наверное, было, – спрашиваю.

– Терпимо, – говорит, – деваться все равно некуда. Охота пуще неволи. Привык. Самое неудобное, когда с женщиной первый раз в постель ложусь, сначала чуть ли не до обморока, а потом успокаиваются, женщины – народ любопытный.

Это он потом объяснял, когда коньяк допивали.

А я-то думал, такие герои только в детских книжках встречаются.

Внучка

Лично для меня, самый жуткий аэропорт – норильский, а кто-то из друзей рассказывал, что две недели не мог вылететь из Мирного – без малого пятнадцать суток отсидел – срок за мелкое хулиганство, можно сказать, но Север для того и предназначен, чтобы там невинным людям за чужие грехи маяться. Впрочем, и на юге случаются вьюги. Я не Анапу имею в виду, там я не был, а – Кызыл, например, или Читу.

Вы говорите, что Кызыл – не юг?

Ну, уж не знаю, по-моему, там, где есть верблюды – самый настоящий юг, особенно летом. Но разговор не о верблюдах и не о Туве, хотя у меня есть что о них рассказать, дойдет и до них очередь. А пока про Читу, с ней у меня долгие счеты.

Сижу, значит, в очередной раз обласканный аэрофлотским «гостеприимством». Сначала погоды не было, потом – мест в самолетах. Народу – битком, а чувствуешь себя одиноким и покинутым. И в тесноте, и в обиде… Выстоял очередь у пивной бочки. Взял пару кружек. Одну цежу, вторую на скамейку поставил. Вдруг вижу, рука к ней тянется. Пива не жалко, но наглецов не уважаю. Поворачиваю голову – знакомое лицо, очень даже знакомое – прораб наш, Гена Саблин. Привет! Привет! Куда? Откуда? Оказалось, на один и тот же рудник летим, у него там бригада монтажников. Скучать вдвоем все-таки повеселее. Но Гена не тот человек, чтобы скучать. Если небо открылось, значит, надо лететь. О том, что нет мест, он и слушать не желает. Для кого-то, может быть, и нет, а для нас непременно должны быть. Забирает у меня билет и уходит на регистрацию, а минут через пятнадцать возвращается веселый и гордый – учись, мол, находить подход к женщинам. Я знал, что подход у него имеется, и не один, но чтобы уговорить на регистрацию аэрофлотовских дам… для этого надо быть чуть ли не Муслимом Магомаевым.

Да не путайте вы меня, сами знаете, о какой регистрации речь. Зарегистрировать любовные отношения много ума не надо.

Слушайте дальше. Объявили посадку. Подходим к трапу. Я не заметил, как случилось, но пьяный прапорщик нечаянно толкнул Гену. И мой Муслим словно с цепи сорвался:

– Безобразие! – кричит. – Как вам не стыдно пьяной физиономией погоны позорить! – И голосишко протокольный какой-то, совсем не саблинский.

В толпе, главное, начать, а подпевалы найдутся. Тетенька в голубых брюках, наверное, молодая солдатская мамаша, сразу же встала в стойку и залаяла:

– Возмутительно! И таким, извините за выражение, офицерам доверено воспитание сотен молоденьких мальчиков!

Я, конечно, и сам к тому времени не успел забыть горячей отеческой любви младших командиров, но не скандалить же с каждым встречным человеком в погонах. Честное слово, мне даже неудобно за своего приятеля стало. Кончилось тем, что подошла стюардесса, обнюхала прапора и отправила его отдыхать до следующего рейса. Кое-как взлетели. Спрашиваю Саблина, зачем он скандал затеял, мужика подставил. И он с усмешкой объяснил наивненькому, что никто наши билеты не регистрировал, он сам вписал рейс и оторвал корешки, подсмотрел на чужом билете чернила, почерк и аккуратненько скопировал, у него на этот случай всегда при себе набор авторучек с разной пастой. А прапорщика вывел из игры уже для страховки – вдруг бы мест не хватило и ссадили бы какого-нибудь невинного человека, а тут всего-навсего прапорщика, которому без разницы где валять дурака – служба все равно идет.

И я, к стыду своему, не потребовал, чтобы остановили самолет и меня высадили.

Только и Саблин торопился напрасно. На руднике бедолагу ждали крупные неприятности. Огорошили сразу за порогом гостиницы. Дежурная доложила, что интересовались им, и не кто-нибудь, а сам директор.

Я уже рассказывал, что из себя представляют директора рудников.

Своеобразный народец. На собственной территории каждый и царь, и поп, и прокурор. А если не каждый, то семь из десяти. И тот, у которого с Геной недоразумение приключилось, тоже из великолепной семерки. Семья у него где-то в Иркутске или Красноярске обитала, а он на руднике зарабатывал недополученный орден и попутно обыкновенные деньги на квартиру для младшей дочери. В свое время изрядно поскитался, потом начальствовал в тресте, а ближе к пенсии, чтобы городские не подсидели, перебрался на рудник, молодость захотелось вспомнить. Ну и довспоминался до приступа любви. Дело, конечно, житейское, седина в бороду и так далее… Вот и нашел бы себе ядреную вдовушку, так нет же, на свежатинку потянуло. Девчонка два года как аттестат зрелости получила. Некоторые, особо сердобольные, поговаривали будто директор запугал ребенка. Очень даже сомневаюсь. Пуганная на два фронта крутить не станет. Гена показывал ее: такая взглянет, и мужик вянет. Страх там и рядом не лежал.

А что же тогда, спрашиваете?

Мне кажется – любопытство. Местная шпана интересовать перестала, а директор, пусть и старик, но порода, она всегда – порода, и седина ее только облагораживает. Кстати, Саблин по сравнению с ним, как дворняга с дворянином. Но у Гены энергии на семерых, дырку на месте прокрутит, любую заболтает. Поселок маленький, дорожки узенькие, сколько ни увиливай, а встречи не избежать. У одной дурная слава, у другого – еще дурней. Магнит сработал и все страхи – словно птахи, а запретный плод не каждый год. Короче, спелись.

Между прочим, на маленьких рудниках найти временную подружку командировочному не так-то просто. Приезжими не сказать что брезгуют, скорее, стесняются их компании. Парень уезжает, а разговоры остаются. Но тот рудник какой-то особенный. Вот существует же Минусинская котловина. Южнее и севернее – нормальная Сибирь, а в Минусинске помидоры величиной не то что в бычье сердце, а в сердце громадного зубра или бизона, и краснеют не в валенках, а на корню, и арбузы слаще астраханских. Так же и на том руднике с амурными делами. В соседних поселках монастырские строгости, а у них полная свобода. Дедку одному бензопилу ремонтировал, сели выпивать, он мне и объяснил:

– Ты не думай, что у нас все девки гулящие, они славные, просто у них от мороза целки лопаются – климат, паря, такой.

С климатом ничего не поделаешь, какой уж достался, выправлять бесполезно. Так что с девицей все понятно. Однако у Гены тропы, как всегда, перепутаны, не только азарт запретного плода толкнул его к директорской подружке, там и другая женщина руку приложила. Приезжала на недельку одна питерская цаца, что-то там по обогащению руд контролировала. Поселилась в гостинице. Гена проявил естественный интерес. Приходит вечером в галстуке, с шампанским, цветущую ветку герани в столовой украл. За цветы она поблагодарила, сказала, что не ожидала во глубине сибирских руд встретить такого галантного кавалера. Шампанского тоже с удовольствием откушала. В благодарность рассказала парочку свежих и довольно-таки вольных анекдотов. Местные девицы такой охальности себе не позволяли. Гена услышал из интеллигентных уст неприличные слова и решил, что через пяток комплиментов можно гасить свет. Да не говори «гоп»… Дамочка даже комплименты не дослушала, перебила:

– Если вы надеетесь забраться в мою постель, не тратьте понапрасну красноречие и время, меня это не интересует.

Ошарашенный Гена поблагодарил ее за откровенность и побежал в магазин взять чего-нибудь покрепче, чтобы «в себя возвратиться». Тут-то ему и встретилась директорская зазноба.

А в желающих доложить начальству о чужом непочтении недостатка у нас давно не наблюдалось.

Стуканули. Обычно этим делом промышляют хозяйки гостиниц – профессиональное заболевание, можно сказать. Но тамошняя тетка за Гену горой стояла. Сам слышал ее разговор с директором.

– Саблин здесь? – спрашивает директор.

У нее глаза распахнутые, голосок рассудительный:

– Что вы, он в рабочее время всегда с бригадой.

– Хочешь сказать, что днем никогда не заходит?

– Отчего же, случается.

Директор смеется, но не очень весело.

– Случается, говоришь. И с кем же он случается?

Тетка юмора не поняла, или не захотела понять, у нее своя линия защиты, отвечает с прежней подхалимской рассудительностью:

– Когда как, бывает, и один, бывает и слесаря заходят, бывает, и конторские.

– А с женщинами?

– Бывает, а как же, в прошлом месяце из города приезжала, так часто вместе ходили, она все ругалась на него, а Гена чертежи просил показать.

– Эту я знаю – проектировщица – дурная баба.

– Конечно, дурная, правильно говорите, все ей здесь не по нраву: и воды горячей нет, и уборная на улице, и подушки большие, для здоровья вредны, и еще, как это…

А директору не терпится, ему не до капризов городской дамочки, не дает договорить и чуть ли не криком:

– Местные к нему ходят?

– С чего бы местные сюда волоклись, делать им тут нечего, у них свои дома есть, пусть к себе и приглашают на разносолы.

Дурочкой прикидывается, а директор на пределе, еще немного и взорвется:

– А вечерами он всегда здесь?

– Какое там всегда, при такой дурной работе и за шалопаями, которые в общежитие… – И начинает перемывать косточки мужикам из его бригады.

Вокруг да около, а против Гены ни одной улики. Чем уж он ей показался. Может, и на директора тайный зуб имела, а тут такой случай, интереснее, чем в индийском кино. Мужик, у которого на планерках люди пикнуть боятся, и вдруг сам, позора своего не видя, прибежал выспрашивать. Седой, статный, а смешнее мальчишки.

Вот она, любовь-то, запоздалая.

Разумеется, и Гена от разговора не увильнул. А куда деваться, если на чужие цветы позарился? Какой садовник стерпит, когда к любимой розе принюхиваются? В глазах у старика помутилось, и не только в глазах. Единственное, на что ума хватило – не вызывать на ковер через секретаршу, на улице из машины окликнул, чтобы без лишних глаз и лишних ушей. Дверь захлопнул и без наводящих вопросов:

– У тебя было что-нибудь с ней?

Гене терять нечего, парень пуганый, отвечает:

– У меня здесь со многими чего-то было.

– И с ней? – допытывается старик.

Гена дурачится, спрашивает, кого он имеет в виду.

– Ее, кого же еще?

– Внучку Вашу что ли? – уточняет Гена, и не моргнув глазом, отказывается, разве он может такое позволить? Уклонился и встречный вопросик на производственную тему.

Директор ничего не ответил, только дверцу распахнул.

Думаете, он не понял, что лапшу на уши вешают? Еще как понял! Люди, которые донесли, во всем его убедили. Шепоток свою дорогу знает. Да и внучка на допросе вряд ли сумела выпутаться. Вроде бы и пора проставить точки над нужными буквами. Так нет же, надо искать того, кто разуверит. Черт с ним, с позором, лишь бы надеждочка осталась.

Выпросил милостыню у соперника, а покоя-то все равно нет – вдруг назад отберет? Покоя нет, что-то делать надо. А что? Если человек в панике, ничего путного на ум не придет – или глупость, или гадость.

И загрохотала в нашу контору громоздкая телега: «Монтаж ведется безобразно тчк Дисциплина в бригаде отсутствует тчк Прораб морально разложившийся тип тчк На его место прошу прислать женатого и члена КПСС тчк».

Главный наш, мужик с юмором был, карьеру начинал в сорок девятом году в Норильске, под конвоем. Прочитал телеграмму и дал ответ: «Удовлетворяющих ваши требования прорабов в тресте не имеется тчк».

Что с внучкой стало, спрашиваете?

А что с ней станет? У нее все нормально. Летом в город уехала, в институт поступила. Болтали, что старик помог. А почему бы и не помочь способной девушке?

Нянечка

И все-таки пришлось Гене уехать. За моральное разложение вроде как простили, а за доброе дело наказали.

Приезжий мужичонка пришел устраиваться на шахту, а его не берут, боятся доверить бывшему заключенному подземные тайны. А в детский садик истопником с окладом нянечки – туда пожалуйста, там лагерное прошлое не помеха. Хотя какой там урка. Обыкновенный невезучий мужик. Работал на автобазе. Уголь возил. Шоферня сплошь приторговывала. Надо же деревенских старух топливом обеспечивать. А много ли с них возьмешь? Шиши – барыши. Сколько лет тянулась подобная практика, никто не считал, но когда начальству в очередной раз вздумалось навести порядок, попался именно он. Возили налево все, а отвечать выпало одному. Устроили показательный суд и, чтоб другим неповадно было, влепили три года. Срок небольшой, но когда вернулся, жена успела другого найти. У мужика ни кола, ни угла, маленький рост и большие алименты, а ему – зарплату нянечки. Гена и пожалел, взял к себе слесарем. Тот не знал, как и благодарить. Трудился без перекуров, даром что маленький, зато выносливый, как муравей. А бригаде такое не понравилось. Особо старательных у нас, что греха таить, недолюбливают. Сразу возникают подозрения в нездоровых помыслах – с чего бы вдруг такая прыть. Зачастую очень даже обоснованные подозрения. Но с тем мужиком явно перегнули палку. В общем, не трудно было понять, что в бригадиры мужичонка не метит, и в стукачестве подозревать его не было смысла, потому что Гена стукачей всегда гнал в три шеи. Нечего, казалось бы, делить, а не срослось. Жалует царь, да не жалует псарь. Был у них такой Витюля, шестерил возле бугра. Он-то и мутил воду.

Историю свою новенький не скрывал, рассказал, как устраивался в детский сад, и за откровенность свою получил кликуху – Нянечка. Кто-то за глаза, а Витюля – обязательно в лицо, да при народе. Обзовет и смотрит, как бедолага ежится. Тешит душеньку. А что бы и не потешить, если до появления Нянечки его никто за человека не считал. Без надобности пусть и не травили, но при случае или если под горячую руку попадался, давали понять, что место его возле параши, и возражать он не пробовал. А тут вдруг появился человечек еще беззащитнее. Разве удержишься? Полезло через все щели, только душонка-то мелкая и дерьмецо, в ней накопленное, слишком жиденьким оказалось, словно не мужик, а заморыш из пионерского лагеря, объевшийся зелеными ягодами. Нет, честное слово, разве будет взрослый человек, пусть даже самый пакостливый, подкладывать соседу кирпич под простыню, соль в компот сыпать, или воду в ботинки наливать? Это все равно что замшелые анекдоты рассказывать. Никто и не смеялся над его шуточками. Никто, кроме его самого. Правда, и заступаться за обиженного ленились. А тот терпел. Сначала еще пытался приладиться, но раз места не нашлось, другой… И в сторонку начал отсаживаться. Соберется бригада перекурить или чифирнуть, он не подходит; с работы кучкой возвращаются, он метров на десять сзади плетется.

И настал день зарплаты, да еще и с пятницей совпал – двойной праздник. В бане – мужской день. Бригада париться пошла, а Витюле бугор приказал стол готовить к их возвращению. Тот, естественно, расстарался. Побегал по руднику, сохатины у местных браконьеров купил, даже банку груздей добыл. Само собой, и портвейна полную сумку приволок. Стоит возле плиты, жарит мясо. Нянечку в баню не позвали, он в кино ходил. Вернулся слегка поддатый, по дороге бутылку из горлышка принял, тоже ведь живой человек, надо как-то с тоской бороться. Но пьяная тоска порою злее трезвой. Завалился на койку, попытался уснуть, да куда там. Мясо на сковородке шкворчит, аромат такой, что слюну сглатывать еле успевает, а глаза вязнут в батарее бутылок, выставленных на подоконник. И в магазин за добавкой бежать поздно, после семи лавочка не работает. Попросить, он никогда бы не решился, но Витюля наткнулся на завязший взгляд и сам предложил, могу, мол, поделиться, если очень хочется. Тому деваться некуда, сознался, но на халяву не рассчитывает, думает, деньги отдам, а потом угощу, авось и общий язык найдется, сколько можно на военном положении жить. Ну и протягивает Витюле пару рублей, а цена бутылки – полтора, но мелочиться он не намерен, не тот расклад. В общем, направляется к бутылке с чистой совестью. Да не тут-то было. Витюля швыряет рубли на пол и закрывает семафор – время, дескать позднее, цены ресторанные, плюс доставка на дом – итого с клиента пять целковых. Пять так пять. Видит, что продолжают издеваться, но безропотно отдает пятерку. Берет с подоконника бутылку. Разливает вино в два стакана. И себе и ему. Смотрит, как Витюля цедит. Выпил, гнида, не подавился. Выпивает сам. Дорогое, а слабенькое, но другого нет. Цепляет вилкой кусок сохатины со сковороды. Дует на него, чтобы остыл. Закусывает. А потом, не выпуская вилку из рук, подходит к Витюле и спрашивает, что же ты, мол, падла, делаешь, и знаешь ли, что за такое кино полагается? Тот, разумеется, перетрухал, кричит, что пошутил, пятерку назад протягивает. Деньги он брать не стал, а вилку пронес мимо его морды и подцепил второй кусок мяса. И больше ни слова.

Но все это выяснилось потом.

А когда бригада вернулась из бани, Витюля, не дав им усесться, пожаловался, что Нянечка хотел его прирезать.

И поверили.

Первым маханул кулачищем бугор, по штату положено, потом еще кто-то врезал, а Витюля и ножками попинать не отказал себе в удовольствии. Смелые мужики – ничего не скажешь. Ну а битому что делать? Шапку в охапку – и деру. Витюля хотел погоню организовать, но кто же от выпивки и горячей закуски драться побежит, вякнул было, да самому кулак под нос поднесли, чтобы успокоился.

Если есть куда бежать, бегство может и спасти. А если бежать некуда? Чтобы случайных прохожих не пугать, смыл под колонкой кровь с лица, утерся рукавом рубахи и побрел по улице. А куда? В поселке без году неделя, знакомых нет. Надо бы в котельную зайти да завалиться в темном и теплом углу – не выгнали бы, наверное. Так не догадался. Если бы от побоев умнели в России, давно бы рай наступил. Вот и прошлялся мужик целую ночь по улицам. Спал бы где-нибудь, обида, может быть, и попритихла, поостыла. А тут, наоборот, воспалилась. Утром, когда уже совсем окоченел, вернулся в общагу. Товарищи к этому времени докушали портвейн и попадали по кроватям, кто – вдоль, кто – поперек, в зависимости от здоровья. Храп такой, что динамика не слышно. Все в сборе, кроме главного провокатора. Нянечка даже под его койку заглянул – не свалился ли с перепоя. Под Витюлиной кроватью – ничего кроме окурков, зато у бугра – непочатая бутылка, притырил себе на утро. Бутылку он подобрал, опорожнил в два приема, потом взял ее поудобней за горлышко, тюкнул о спинку кровати и начал мстить. Бугру повезло, что спал он лицом к стене, первый, самый сильный удар в спину пришелся. Ко второму замаху он уже вскочил и успел прикрыться рукой. И все-таки не уберег свою физиономию, битая бутылка отхватила кончик носа. Взревел так, что мертвым впору подниматься. Ошалелые мужики ничего понять не могут – руки-ноги ватные, головы чугунные. А Нянечка совсем озверел, машет стекляшкой, не дает к себе подступиться. Тут-то Витюля и объявился. Из нужника прибежал. Дремал там, сидя на рундуке со спущенными штанами. Когда от криков проснулся, наверное, подумал, что снова Нянечку метелят. Спешил отметиться, а побоище увидел и – заднего ходу, да не в нужник, там защелка хлипкая, в гостиницу побежал, у прораба защиты просить. Нянечка за ним. Но у страха скорость больше, чем у злости. На их счастье, Гена эту ночь у себя ночевал. А то ведь и до убийства могло дойти.

Против Саблина он не ерепенился и оружие свое сам на пол бросил. Оба кричат, но ни одного вразумительного слова. Хотя и так все ясно – под глазом фингал, бутылка в кровище. Гена гаркнул, чтобы заткнулись, потом Витюлю за доктором отправил, Нянечку в своем номере запер, а сам – на место побоища, разбираться.

Обошлось без тяжелых увечий, но двоих положили в больницу, и дело замять не удалось. А наказали, как водится, не тех, кого следовало.

Витюля выпутался из этой истории без единой царапины, с таких всегда взятки гладки, а мужику влепили второй срок.

Ну а Саблина перевели на другой объект слесарем, правда, ненадолго, но и не в последний раз.

Ночные допросы

Больше двух месяцев Саблина в слесарях не держали. В какой-нибудь глубокой дыре обязательно образовывалось узкое место, и его отправляли туда прорабствовать. А в этом случае и дыра была не слишком глубокая – приличный поселок, почти город, но местное начальство, как водится, лето красное пропело… Короче, аврал – залезай в комбинезон и не вылезай, пока из трубы дым не пойдет. Дым из другого места в зачет не принимался.

На притирку к новым географическим условиям и новым людям времени у Гены не было, да и не требовалось оно: почти все монтажники знали его – если не лично, так по слухам.

Ну что рассказать вам, как проходят авральные работы или детективную историю?

Детектив хотите?

А зря, на работе мужик раскрывается полнее, чем на пьянках и гулянках, но если возжелали остренького – пожалуйста, можно и детектив.

Пришлось Гене отлучиться на три дня, надо было помышковать на предмет электродов и арматуры. Возвращается, а в бригаде полуторасуточный перекур. Причем трезвый. У Гены естественный вопрос. Ответ был тоже вполне естественный, но не очень приятный – четверых арестовали и увезли в КПЗ.

Я забыл уточнить, что монтаж велся на птицефабрике. Вот и поймали красавцев с этими птичками. С поличным взяли. Прямо на проходной. Мужики вчетвером выносили с территории трубу-двухсотку с заглушками на торцах. Их остановили, спросили, куда несут и с какой целью.

«На химобработку!» – отвечают.

«А разве на территории провести химобработку нельзя?» – допытываются.

«Ни в коем случае, – говорят, – о курочках ваших печемся. Химия – враг здоровья».

«А заглушки для какой надобности?»

«И заглушкам химобработка требуется».

Предложили разболтить. Бригадир в бутылку полез – какое, дескать, право имеете! Хотел на горло взять, думал, что перед ним обыкновенные вахтеры. А они ему корочки под нос. Пришлось посылать слесаря за ключом. Ходил полчаса, а принес не тот, что нужен. Тогда уже милиция голос повысила. Сопротивление властям стала шить. Деваться некуда, сначала чистосердечно сознались, потом собственноручно снимали заглушки и доставали государственную собственность из трубы, но было поздно. Всех четверых загрузили в «воронок». Любит районная милиция приезжих арестовывать и делает это с огромным удовольствием. Выхухоль тоже своих не хулит, даром что воняет.

Выслушал Саблин жалобы подчиненных, переоделся в самую замасленную робу и отправился к начальству.

А те: извините, мол, но ничем не можем помочь, закон есть закон. Гена против закона возникать не стал, но, в свою очередь, напомнил, что дело есть дело, зима на носу, а монтаж не закончен, и арест самых квалифицированных рабочих окончания дела не приблизит, а вот ежели они посодействуют, тогда его орлы в лепешку расшибутся. Начальство задумалось. А Гена кует, пока горячо. Не настаивает, чтобы расхитителей простили, но какая фабрике польза, если их посадят? Никакой. А если их освободят, бригада возместит нанесенный ущерб в двойном размере. Украли на тысячу – отработают на две. Короче, уговорил. Правда, когда предъявили сумму, на которую якобы наворовали монтажники, у Саблина с желудком плохо стало. К естественному падежу искусственный приплюсовали. Но больше всего Гену возмутило, что все украденные куры оказались несушками, а за них тариф повышенный. Возмущался, разумеется, не в кабинете у начальства, там приходилось только благодарить.

Мужики вернулись на работу. Дело возбуждать не стали, наверняка не без участия несушек. Но Гена не успокоился, начал собственное расследование. Не случайно же заставили открывать заглушки на трубе, без шпаргалки не обошлось. Подсказали добрые люди. Но кто? Какой-нибудь прыщ из бригады? Такой вариант он не исключал, но оставил на потом – не хотелось людей обижать. Больше склонялся к тому, что кто-то проболтался, а там уже по цепочке донесли.

Хода нет – ходи с бубей. Подозреваемых нет – ищи женщину. Выяснить, кто из мужиков завел подружку – дело нехитрое. Это женам монтажников товарки нашептывают, будто их мужья на каждом объекте по зазнобе содержат. На самом деле не все так просто. Я уже говорил, что найти свободную конуру в маленьком поселке не каждому дано. Самое большое оскорбление в бабьей склоке – сама ты с монтажником спала. Конечно, особо ушлые и в монастыре не постятся.

Главным бабником в бригаде считался сварщик. Мужик видный и обхождение имел, в тюряге умных слов понахватался. И симпатия его на виду была, в столовой на раздаче стояла, все прелести из халата – напоказ. Гена сварщика отозвал в сторонку, и разговорчик между ними произошел.

– Знала баба про кур?

– Про кур знала, про трубу – нет!

– Может по пьянке проболтался?

Сварной по блатному рванул рубаху на груди и в крик:

– За лоха держишь? Первый и последний раз я проболтался в девятнадцать лет, за что и срок отмотал!

Довод, конечно, веский, но Гену на понт не возьмешь, красивых слов от блатарей успел наслушаться. Решил поговорить с женщиной. Беседа началась на улице, а продолжилась у нее в квартире, чтобы лишние сплетни не плодить. До утра выпытывал и понял, что про трубу она не знала, а если бы и знала – не проболталась, с понятием подруга.

Таким же манером Гена допросил еще двух красавиц, с которыми водились его разбойники. Естественно, что все эти долгие ночные допросы проходили в строгой секретности от бригады. Мне-то он рассказывал про свое расследование пару лет спустя и за тысячу километров от злосчастной птицефабрики. А когда искал виновного, конспирация была на высшем уровне. Красоток не подвел, парней своих не обидел. Все бы хорошо, если бы до истины докопался. Ночью – до седьмого пота, а виновник не находится, хоть по второму кругу допросы проводи. Поневоле засомневаешься в правильности выбранного пути. Начал думать, что зря грешил на женщин и недооценивал доблестную милицию. Трюк с трубой – не ахти какое свежее изобретение, вполне могли вычислить. Впору было закрывать расследование, пусть и трудоемкое, и рискованное, но все-таки захватывающее дух.

Однако подвернулся случай.

Выпивал с главным механиком фабрики. Разговор нечаянно вырулил к несушкам, и механик проговорился.

Рано Саблин засомневался. Не подвело все-таки чутье – женщина. Музыкантша из Дворца культуры.

Приехал на фабрику инструктор обкома профсоюзов и завез ей подарок от родителей. Благодарная хозяюшка возьми да и угости его курочкой. А в магазинах-то шаром покати. Ясно, что с фабрики. Он поинтересовался ради смеха, не предки ли безголосых учеников задабривают строгого педагога. Ей бы согласиться, но надо же разговор поддержать, вот и поведала, какими хитростями монтажники выносят кур через проходную. А потом из-под полы продают мирному населению. О том, что на фабрике воруют кур и руки при этом давно ни у кого не трясутся, инструктор догадывался, не с луны же свалился. Но чтобы на продажу! По тем временам такое считалось очень даже неприличным. И он с чистой совестью просигнализировал. И нашел сочувствие. Да тут и любой возмутится. Разве можно обижать бедную музыкантшу? Гена и сам бы спекулянта проучил, он умел доходчиво разъяснять, что такое хорошо и что такое плохо. Но опять же, неувязочка получалась – с какой стати будет откровенничать с незнакомой торгующий ворованным?

В тот же вечер Гена заглянул во дворец культуры. У музыкантши там собственный кабинет имелся, небольшой, но уютненький, с диваном и холодильником. А вот сама дамочка показалась ему не совсем уютной. Не то чтобы страшная, но какая-то не располагающая: и лицо, и прическа, и даже костюм – все чересчур строгое. Правда, наметанный глаз под строгим костюмом угадал очень даже стройную фигуру. Но мысли Гены были заняты другим – кто из его парней сумел проникнуть на эту конспиративную явку, что за тихушник? Надо было как-то узнавать. Коньячок для беседы с интеллигентной дамой у него имелся. Но на закуску ему предложили яблоки, а не курочку. И никого из монтажников она не знала, по ее словам, не слышала даже, что такие звери обитают в местных краях. Разговор вроде и получался, а приступить к допросу не удалось. Единственное, успел выяснить, что родители ее живут в Калуге. Значит, никакой посылки от них инструктор привезти не мог, и визит к дамочке в строгом костюме имел другую цель. Какую? Пусть даже самую щекотливую. Гену это не трогало. Не до чужих шашней. Обрадовался было, что взял след, а след опять ускользал. Представить кого-то из своих оболтусов рядом с ней, как ни старался, не представлялось.

Не связывалось.

Не склеивалось.

Не сваривалось.

Пошел на всякий случай поговорить с парнями. И опять мимо. Слыхом о такой не слыхивали. Зачем нужна музыкантша, если магнитофон имеется, меньше капризничает и в любой момент можно выключить. Иного Саблин и не ожидал, но для полной отработки версии надо было поинтересоваться. Удостоверился, поставил на версии крест и поплелся к себе, а потом спохватился. Был в бригаде студент-заочник, так вот на его койке лежала желтая книга и вроде такие же он видел у музыкантши. Вернулся к парням, посмотрел книгу – Альфонс Доде, пятый том. Спросил у студента – где брал. А тот, не моргнув, ответил, что купил в магазине. Вроде и убедительно, а сомнение закралось. Требовался повторный визит к даме в строгом костюме. Но из Дворца культуры подозреваемая вышла вместе с ним, а домашнего дворца у нее не было, на квартире жила. Вынужденный простой азартному человеку страшнее пытки. Бредет в гостиницу, наказание для студента придумывает, если версия, конечно, подтвердится. Разряд понизить или премии лишить… для этого большого ума не требуется, ему хотелось закончить свое долгое расследование чем-нибудь оригинальным. И придумал созвать комсомольское собрание, отчитаться по всей форме о проделанной работе, растолковать глупцам, что женщины в строгих костюмах всегда готовы к предательству и спать с ними неприлично, а потом заставить всех подписаться под протоколом, осуждающим неприглядное поведение тихушника. Правда, студент был единственным комсомольцем в бригаде, но можно ведь открытое собрание устроить, главное, чтобы протокол остался и было бы что друзьям показать.

Каждый развлекает себя как умеет, а ждать и догонять – для всех одинаково муторно.

На другой день узнал расписание музыкальных кружков и подошел к последнему часу. Сел в дальний угол и газеткой прикрылся, чтобы не спугнуть. Коридорный разговорец его не устраивал, надо было попасть в кабинет и посмотреть книги. Таился, осторожничал, а музыкантша увидела его и заулыбалась. Гена, конечно, знал, что у каждой уважающей себя женщины несколько лиц, но такого превращения даже он не ожидал. Смотрит на нее и не то чтобы не может вспомнить, зачем пришел – может, разумеется, – но вспоминать не хочется. И все-таки заставил себя подойти к полке. Сошелся пасьянс – точно такие же Альфонсы, шесть штук из семитомника. И не хватает именно пятого. Были вопросы, и не стало вопросов. А вместо них появилось желание допросить. Сильнее даже, чем прежде. Аж голова плывет и в костях ломота. А, главное, что и у нее в глазах желание пооткровенничать. Куда деваться? Некуда. С прежними подозреваемыми такого не было, там вроде как работу выполнял, а здесь…

Раз допросил.

Два допросил.

Три допросил.

Штору отодвинул – уже темно. А у нее хозяйка строгая. Домой пора. Неохота одному оставаться. И в гостиницу неохота. И к студенту, отношения выяснять, еще пуще неохота. Какие уж тут выяснения? Что ему говорить? Правду? Кому от такой правды выгода? Мужская правда женской – не судья. Она из правды в сплетню превращается. Неблагодарно и неблагородно. Черт с ним, со студентом, и с инструктором то же самое. Плевать на них. И на всех плевать.

Вечера дождался и снова на допросы. И так до конца командировки… без выходных и без отгулов.

А как же студент, спрашиваете, вернул ли книгу?

Не знаю. Гена об этом умолчал, а любопытствовать при таком деликатном раскладе, сами понимаете…

Учитель

Кстати, благодаря Саблину трест лишился самого интеллигентного прораба. Вышел Гена из ресторана читинского аэропорта, стоит на крылечке, обзирает пассажиров женского пола, и его знаменитый наметанный глаз выхватывает из толпы знакомое лицо. Дама из трестовской бухгалтерии пробирается с проверкой на отдаленный объект. Женщина добропорядочная, но вдали от дома и врагу обрадуешься. От поцелуев она уклонилась, а сумку поднести разрешила.

– Анатолия Степановича знаешь? – спрашивает Гена.

– Знаю немного, – отвечает бухгалтерша.

– Когда вернешься в город, увидишь его? – допытывается.

– Да уж, наверное.

– Тогда передай, чтобы срочно приезжал ко мне на помощь, работы невпроворот, но, главное, шикарнейшую бабу для него нашел, век благодарить будет, литром коньяка за такой подарок не отделается. Передашь?

– Обязательно передам, – говорит бухгалтерша, – мы с ним месяц назад поженились.

Гена, конечно, выкручиваться: дескать, хотел разыграть старого друга, там, где он застрял, вообще женщин нет, сам на свидание за семьдесят километров на вездеходе ездит. Она вроде как и поверила, однако, явившись домой, предъявила лысеющему молодожену ультиматум – или семья, или командировки. И Анатолий Степанович, как говорят боксеры, выбросил полотенце.

А личность, я вроде говорил о нем, очень даже замечательная.

Вырос он в Забайкалье, но, в отличие от большинства пьющих земляков, никогда не утверждал, что в его жилах течет голубая дворянская кровь декабристов. Не утверждал, но постоянно имел при себе портрет декабриста Лунина. Я сам видел. И до того они похожи, прямо как близнецы, но это еще не все, – бабка Анатолия Степановича родом из Акатуя, и Лунин там похоронен. Я, к стыду своему, раньше и не слышал про него. Да и откуда бы? Учительница истории дальше школьной программы не заглядывала, может, кое-что и знала, но про таких мужиков, как Лунин, учителям рассказывать не положено. Спасибо, Анатолий Степанович просветил. Всем этим пестелям, каховским, волконским до Лунина – как до Луны. Они уже на допросах начали друг на друга постукивать. А Лунин, когда ему приговор вручили, прочитал, улыбнулся и при всем честном народе расстегнул ширинку и побрызгал на этот важный документ.

Не верите?

Я тоже сначала не поверил, но Анатолий Степанович книжечку раскрыл на нужном месте, а там черным по белому. Лунин даже брата царя на дуэль вызывал, великий князь отказался, но вызов-то был. В поединке, главное, не стрельба, не кровь, а готовность подойти к барьеру.

Анатолий Степанович про декабристов мог целыми днями рассказывать. О Лунине знал больше, чем о себе. Не случайно, конечно. Я спрашивал, может, прабабка все-таки согрешила с гусаром, дело-то житейское. Товарищ мой ни в какую. Сердился – не позволю, мол, глумиться над памятью честной прабабушки. Даже пьяный, даже при дамах, которым хотел понравиться, никогда не примазывался к чужой славе. И все-таки портрет, перефотографированный из книжки, показать не забывал, и разговор о декабристах заводил при первом удобном случае, но тут же уточнял, что если нет документов, ни о каком родстве не может быть и речи.

У него, собственно, и без декабристов славы хватало. Чемпион Сибири по преферансу, если бы первенство проводилось. Да и на работе не в последних отсиживался. Тот же Гена Саблин и с монтажниками лихо управлялся, и с начальством умел найти общий язык, но если требовалось разобраться в сложных чертежах или вести переговоры с проектировщиками, без Анатолия Степановича было не обойтись. Его и конструкторы сватали, и ученые зазывали на кандидатскую – не соблазнился, не гусарское это дело – скучать в конторе за копеечную зарплату. И от волка увильнул, и от медведя увернулся, а лиса нашла чем зацепить. Женился. В медовый месяц хоть коньяк пей, хоть шампанское, а хмель все равно, как после медовухи – мужик полагает, что в любой момент может выйти на свежий воздух, а попробует… и никакой возможности, ноги не идут, словно связанные.

Саблинская шуточка, может, и приблизила крутой поворот, но и без Гены шло к тому. Короче, отгулял гусар. Написал под диктовку жены два заявления: одно – об уходе, другое – о приеме на работу в пищевой техникум, читать лекции по теплоснабжению. Так ведь и там можно человеком остаться.

Год прошел или полтора – не помню, разница не принципиальная. Возвращаюсь из Дудинки, имею для друзей полрюкзака вяленой корюшки. Сам-то я эту жадную рыбку не употребляю – объелся однажды. Себе я туруханочки привез. Смыл дорожный пот и звоню Анатолию Степановичу, чтобы пригласить пивком побаловаться, а может, и «пулю» расписать. К телефону подходит жена и говорит, что он в техникуме, экзамены у заочников принимает. Работа есть работа, чужое дело я всегда уважаю. Бросил в сумку пару жменей рыбешки, сунул в карман бумажник и порулил на проспект. Полкилометра прошел, встретил знакомую, не очень близкую, но как бы это помягче объяснить… В общем, с красивой женщиной всегда хочется познакомиться поближе. Стоим, обсуждаем международную обстановку, но на самом интересном месте женщина улавливает запах рыбы и требует пива. Желание прекрасной дамы для меня всегда важнее постановления правительства. Отправляемся на поиски. Возле пивбара по случаю субботы густая толпа сумрачных мужиков. Да и неудобно вести нежное создание в сибирский пивбар. Барская философия не для дамских ушей. Но старательный старается, шустрый шустрит, а ленивый думает. Я подумал. И повел ее на берег в гостиницу, там на втором этаже в буфете почти всегда кое-что имелось. Шагаем по набережной вдоль красивой природы, пытаюсь произвести впечатление, заодно и спутницу успокаиваю, буфетик, мол, чистенький, публика интеллигентная и никакой очереди, а мимо коридорной надо идти с гордым, независимым видом.

Прошли.

Поднимаемся в буфет – все, как обещал, с нашей стороны прилавка единственный человек, пусть без очков, но с лысиной.

И кто бы вы думали?

Анатолий Степанович.

– А как же экзамены? – спрашиваю.

– Нормально, – говорит, – поставил две двойки, чтобы уважали, и пошел пить пиво.

– И не жалко бедных заочников? – спрашивает моя знакомая.

Анатолий Степанович видит красивую женщину и начинает объяснять с подробностями.

– Вы правы, дорогая, жалость – прекрасное чувство, но долг обязывает. И опять же своя специфика, техникум у нас пищевой, все заочницы из торговли, что они могут понимать в теплогазоснабжении, да и зачем им в этих дебрях разбираться? Но девушки бойкие, подходят и говорят: дорогой наш, Анатолий Степанович, вы такой умный, а мы такие глупые, мы даже считать не умеем, всегда ошибаемся в большую сторону. Сказали, поулыбались и протягивают коробку конфет и бутылку коньяка, выпейте, мол, на здоровье и закусите, а нам много не надо, нам бы по троечке. А я им: нет, говорю, по троечке с каждой – это слишком жестоко, мне и пятерки хватит, чтобы пивка в перерыве попить.

Я стою, посмеиваюсь. Спутница моя ресницами щеки щекочет, не может понять – шутит он или на самом деле вымогательством занимается. Это теперь преподаватели берут не краснея, а в те годы подобное обучение только на Кавказе было. Анатолий Степанович видит, что мы не совсем верим, достает из кармана пятерку.

– Видите, какая новенькая, аж хрустит, а нам зарплату всегда мятыми выдают, так что приглашаю вас на пиво заработанное честной экспроприацией.

Берет дюжину бутылок и усаживает нас за свой столик. Но времени-то у него в обрез, надо идти экзамены у следующей группы принимать. А расставаться неохота. Если уж начал перед красивой женщиной картину гнать, остановиться трудно. И дело не в том, что отбить ее хочет, нет, на чужое зариться не любитель, просто по выступлениям соскучился, артисту зритель нужен, а дома выступать не перед кем, жена, как и положено бухгалтеру, юмора не понимает, а теща и того серьезнее.

Половину пива выпить не успели, а ему бежать пора. А как бежать, если уже завяз? Начинает агитировать нас прихватить остатки пива и ехать принимать экзамены. Втроем быстренько, мол, раскидаем, а потом возвратимся к продолжению приятной беседы, не тащить же коньяк с конфетами домой, теща что-нибудь нехорошее подумать может. Я тормознуть пытался, куда, мол, с моим шестимясячным образованием экзамены принимать. Да разве его урезонишь. И знакомая моя – девушка с характером. Интересно ей. Давно ли к жалости призывала, да коротка женская память.

– Я хочу поставить двойку, – говорит. – Хоть бы одну, но жирную-прежирную! Всю жизнь мечтала.

При таком раскладе и мне деваться некуда. Говорил же, что не могу противиться дамским капризам.

Поехали принимать экзамены.

В учительской, или как она там в техникумах называется, мой друг и коробку с конфетами показал, и коньячок, чтобы хвастуном не посчитали. Армянский, кстати, коньячишко, продавщицы знают, чем задобрить. Но знакомую мою это не испугало.

Заходим в аудиторию. В помещении прохладно, а заочницы, у кого прелести имелись, все без теплых кофт и платков оренбургских. Я бы и значения этому не придал, если бы моя подруга не шепнула, держитесь, мол, ребята, берегите зрение. Девушки за билетами подходят, одна другой улыбчивей. А мы смотрим, как Анатолий Степанович важность изображает, и мы вслед за ним, как обезьяны. Однако несерьезным людям на такой работе и надорваться недолго. Студентки пишут чего-то там на листочках, к ответам готовятся, но время, между прочим, уходит, а пиво с возрастом лучше не становится. Стул под Анатолием Степановичем чуть ли не человеческим голосом стонет. И друг мой не выдерживает:

– Учтите, – говорит, – скромность мешает не только на базаре, но и на экзаменах.

Заочницы глазки прячут, намека на их главную профессию не хотят воспринимать.

– Кто первый осмелится, тому скидка, – завлекает Анатолий Степанович.

Не поддаются, осторожничают.

Тогда он указывает пальцем на сидящую с краю девицу и велит подойти. О чем она заикалась, сидя перед ним, я не уразумел. Да и какая разница. Анатолий Степанович ее тоже не слушал. Зато хвалил очень громко. Но не долго. Зачем тратить время на хитрые уловки, если привада брошена и дичь с расширенными глазами нацелились на нее? Кому не хочется побыстрее спихнуть экзамен. Давно ли сидели, как приклеенные, а тут сразу трое, наперегонки к нашему столу. И напрасно, слепым торопиться рискованно. Одну из них он оставил возле себя, а лишних нам отдал. Ну ладно, я, слабохарактерный мужик, поставил своей четверку, непонятно за какие россказни, и отпустил. Но когда у одной женщины появляется власть над другой… Подруга моя, оказалось, не шутила, когда хлопала в ладоши от радости, что подворачивается случай вкатить жирную двойку. Отвела душеньку. Но это уже чисто женские войны, и не нам их мирить. Разнимщику первый кнут. Внутренне я, конечно, слегка осудил ее. А вот учитель – похвалил. Молодец, мол, строгость для студента – как щука для карася. И тоже начал принципиальничать. Заочница отвечает на редкость уверенно, а он ворчит:

– Все это приблизительно. Прежде чем говорить, иногда и подумать не лишнее.

Уверенности у девицы поубавилось, но не сдается, в школе, наверное, комсоргом была. Анатолий Степанович недовольно качает головой.

– Нет, девушка, вы совсем не знаете предмета.

А та настырная.

– Что я не знаю?

– Ну, дорогая, если я начну перечислять ваши белые пятна, мы до утра не разойдемся. Вы, кстати, в каком магазине работаете?

– В гастрономе, – говорит заочница.

– Вот видите, оказывается, умеете точно и внятно ответить на вопрос. Молодец. Тушенка у вас бывает?

Она уныло качает головой. А в те годы с продуктами было очень даже тоскливо. Не для всех, разумеется. Да сами помните. Что на прилавках лежало? Анатолий Степанович называл это пищевыми отходами торговли.

Заочница мнется. Учитель хмурится.

– Очень плохо. И что такое энтальпия не знаете. А крабы в вашем магазине бывают?

– Откуда? Я их вообще ни разу не видела.

Анатолий Степанович хмурится еще сильнее.

– Совсем никуда не годится, – говорит. – Вы пришли на экзамен и не можете объяснить, как работает бойлер.

Смотрю на свою подругу. Рот ладошкой прикрыла, пальцы в щеки впились, глаза к потолку. Сам тоже, того и гляди, расхохочусь. Зато друг мой серьезен, как милиционер:

– А колбаса сырокопченая у вас бывает?

– Сырокопченая бывает и даже сервелат, – начинает соображать заочница.

– Видите, как хорошо, – подбадривает он. – В бойлере вы немножечко запутались, а теорию, можно сказать, знаете. Так что…

Подруга моя со слезой в голосе шепчет:

– Анатолий Степанович, извините, мне надо срочно позвонить. – И, не дожидаясь согласия, трусцой к двери.

Я следом, якобы на перекур. Догоняю. Хохочет, не сдерживая слез. Добрались до учительской. Там, к счастью, никого не было. Открыл ей бутылку пива. Кое-как успокоилась, потушила приступ смеха.

– Он что, – спрашивает, – всегда так принимает?

Я тоже первый раз в жизни на подобной экскурсии. Но Анатолия Степановича знал не первый день, понимал, что кино специально для нас крутилось, даже не столько для меня… И, если честно признаться, роль имела успех. Когда он расквитался со студентками и мы в спокойной обстановке приступили к трофейному коньяку, знакомая моя глаз с него не сводила, я имею в виду не напиток. Так что при желании он мог бы ее увести. Но опять же не для того спектакль затевался, ему зритель был нужен, а не чужая женщина.

Личный доктор

Знаете, что такое примак?

Правильно – мужик, живущий в квартире жены. А если в квартире тещи – примак в квадрате. А что ему остается делать? Выбор небогатый: или ходить по одной половице, или заставить уважать себя. Ходить по одной половице Анатолий Степанович не умел. Для этого врожденный талант нужен. А если уж судьба обделила, сколько ни старайся, все равно оступишься. Оставалось заставить уважать. Но как? Портретом декабриста Лунина тещу не проймешь, не тот человек, у нее квартира в центре города в кирпичном доме и Вечный огонь из окна виден. Не каждый может себе позволить по несколько раз в день сменой караула любоваться, а она, не толкаясь в автобусах, даже из халата не переодеваясь… Любимое занятие, днем посмотреть, а вечером рассказать, какая смена больше понравилась. Форма у караула одинаковая, но сидит-то на каждом по-своему, шаг чеканят тоже по-разному, одни – самозабвенно, другие – карикатурно. Зрение у старушки сбереглось, а память пошаливала. Про случай, когда девочка подчасок отчитала мужчину в шляпе за окурок, рассказывала каждую неделю и выдавала за свеженькое.

Спрашиваете, кто такой подчасок?

Устав почетного караула не изучал, но, скорее всего, подчасок при часовом – то же самое, что и подпасок при пастухе.

Но дело в том, что и Анатолий Степанович носил шляпу. И курил. Этакий тоненький намек на толстые обстоятельства. Когда ему надоело, он вежливо напомнил, что слышал уже и про подчаска, и про окурок. Она удивилась, попросила извинения, а через неделю снова рассказывала, как девочка-подчасок заставила поднять окурок мужчину в шляпе.

К такой серьезной даме с монтажным юмором подступать опасно. Любая шутка может закончиться вызовом «скорой помощи» для нее или милиции по его душу. Думай, голова, – новую шляпу куплю. Даже у глупых зятей полна торба затей, а друга моего повсюду за умного держали. И затеял он для тещеньки внука. Ей, конечно, девочку хотелось, но Анатолий Степанович успокоил: не все, мол, сразу. Пеленки, распашонки, часовые, подчаски… Поздний ребенок, первый внук… Один, да с овин. А тут еще и захворал. В квартире переполох. Анатолий Степанович пусть и не в панике, но тоже в беспокойстве, однако политику свою не забывает. Можно было обыкновенного участкового доктора вызвать, но он вспомнил, что у меня есть знакомый. Я вроде рассказывал про него. Сибирский армянин по имени Гамлет. Парень серьезный, представительный и доктор очень хороший. Правда, на рыбалке один раз густо оконфузился.

Человек пять нас, пустобрехов, собралось. Заночевали у знакомого. Кстати, бывшего пациента нашего доктора. Благодарный хозяин покидал на пол запас шуб для тепла и мягкости, расстелили спальники, выпили немножко – и на боковую. Рано утром катером обещали на речку забросить. Только начали засыпать, и вдруг кошка замяукала. Сначала робко, потом все настырнее и громче. Там лаз в подпол был, а мы его своим барахлом завалили. От мяуканья проснулись все, но каждый спящим притворялся, кому охота вылезать из нагретого спальника?

Пять минут проходит, десять… кошка надрывается, мы посапываем. Каждый понимает, что вредное животное не отступится, но надеется на чужую совесть или слабые нервы товарища. И вдруг после очередной кошачьей арии слышится участливый голос доктора:

– Бедная кисонька, где же твоя дырка…

Дружно притворялись спящими, а хохотали еще дружнее. Перепуганное домашнее животное от такого взрыва до утра онемело. А сердобольному доктору до конца рыбалки пришлось объяснять – какую дырку он имел в виду. Чем больше оправдываешься, тем чаще допекают. И старые друзья в такой травле безжалостнее новых.

Короче, доктор – самый настоящий.

Анатолий Степанович отыскал меня на работе и, не тратя времени на объяснения, потащил на улицу к такси. Приезжаем в больницу. Гамлет на операции. Сидим ждем. Пусть и не под дождем, а все равно неуютно. Операция кончилась, еще какое-то неотложное дело нашлось. Договорились, что он приедет вечером. Мы уже к остановке подходили, вдруг Анатолий Степанович разворачивается и говорит:

– Сбегай, пожалуйста, к нему и предупреди, чтобы не забыл прихватить белый халат, теща не доверяет людям, когда они без формы.

Пришлось возвращаться и объяснять тонкости семейных отношений.

Вечером, точно к назначенному времени привожу доктора. Анатолий Степанович торжественно представляет его теще. Кандидатом медицинских наук величает, а тот еще и первой страницы в диссертации не успел написать. Потом он ее, кстати, защитит, но десять лет спустя. А там… засмущался немного, однако не подводить же товарища.

Солидный личный доктор и зятю солидности прибавляет. Пока Гамлет ребенка осматривал, Анатолий Степанович стол накрывал. Тоже по высшему разряду: армянский коньячок, икра из ресторана и даже ананас… Опять же, чтобы авторитет доктора поднять, но свой, пожалуй, в первую очередь.

Хвороба оказалась несерьезной. Гамлет обстоятельно растолковал и мамаше, и бабушке, что полезно для ребенка, что вредно, и с чистой совестью пошел мыть руки. Успокоенные женщины в порыве благодарности стали уговаривать остаться у них ночевать.

Сели за стол. Выпили за здоровье малыша, и женщины откочевали к дитю и телевизору. Один коньяк – на столе, второй – в ящике под ванной. Рокировка в длинную сторону – и застолье продолжается. Не жалей тещиного добра, колупай масло шилом. Анатолий Степанович дома, ему торопиться некуда, а нам, холостым, и подавно. Стоит ли объяснять, что засиделись за разговорами?

А утром, пока мой друг трясся на перекладных до своей больницы, благодарная бабушка позвонила туда по телефону и доложила, что он пьянствовал всю ночь, а заодно и поинтересовалась, действительно ли молодой доктор является кандидатом медицинских наук. Парню повезло, что трубку снял хороший человек, он и тещу успокоил, и по начальству сплетню не понес, а то бы… Да что там говорить.

Потом, лет через пять, если не больше, встретился случайно с женой Анатолия Степановича на улице. Я как раз из Бирюсинска приехал. Ну и поделился впечатлениями. А она:

– Не тот ли Бирюсинск, который раньше Суетихой назывался?

Все правильно, тот самый, бывшие сплошные лагеря.

– Я там родилась, – говорит. – Отец там главным бухгалтером работал.

А я, дурак, не мог понять, откуда произрастает тещина бдительность.

Цветной телевизор

Был у тещи, да рад утекши. Еще бы не радоваться. Я вообще не понимал его долготерпения. Перед друзьями позорила, чемодан с барахлом на порог выставляла… О мелких притеснениях он не распространялся, но догадаться нетрудно. Нет, я бы такого не выдержал, хлопнул бы дверью – и вспоминайте, драгоценные, куда реки текут. Не узнавал я Анатолия Степановича, не такой был человек, чтобы ради сытых завтраков унижения терпеть. Однако терпел. Оно, конечно, когда с морозца да в тепло, всегда в сон клонит, воля к жизни притупляется. Но и на перине долго не проспишь, если одеяло чересчур колючее.

В техникуме он не задержался. Сколько можно балду гонять? Понял, что с жилтарой не светит, и перешел начальником цеха на ТЭЦ. Повезло. Не обманули. Через полгода позванивал ключами от двухкомнатной. Специально второй замок врезал, чтобы ключей побольше было. Очень уж хотелось побрякать солидной связкой у тещи под носом, показать, что у него теперь свой дом – своя крепость. Но прятать за двумя замками было нечего. Не успели обжиться, а жена к мамочке вернулась. Теща быстренько расхворалась от тишины и потребовала постоянного ухода. И у Анатолия Степановича нервишки зашалили. Все дерьмо, которого в примаках наглотался, наружу запросилось. Жаловался мне, что вроде и пытается не дать ему воли, а оно не подчиняется, лезет и лезет. Слишком много накопилось, весь организм пропитался. Для объяснения этого процесса он какой-то физико-химический закон приспособил, что-то там про избыточные концентрации, да тут и без науки понятно, зачем усложнять. Без шума, конечно, и бражка не закиснет, только бражку эту распить бы вместе за мировую, но теща сама не употребляла и дочке не велела.

Кончилось тем, что двухкомнатная квартира оказалась в полном распоряжении мужика, облепленного друзьями, как березовый пень опенками. Нет, пожалуй, не то говорю. Ну какой пень из Анатолия Степановича? Пень должен быть обязательно солидным, потому что корнями за землю держится. Да и друзьям его далековато до аккуратненьких чистеньких опеночков. Анатолий Степанович скорее на пса похож, пусть породистого, но бездомного. Видел я как-то большого черного пуделя, бежит по центральной городской улице, а бока в репьях. Где умудрился нахватать, непонятно. Так и Анатолий Степанович в друзьях, как пес в репьях. Жена и теща пытались вычесать, с шерстью, можно сказать, драли, но долго ли новых нахватать, особенно при свободной жизни?

На ТЭЦ Анатолий Степанович служил, пока семейная жизнь обязывала, но какой резон сидеть на привязи, если захолостяковал? Отработал за квартиру год вежливости, навел на производстве мало-мальский порядок и вернулся к монтажникам.

В холостяцкой хате чуть ли не каждый вечер посиделки, ну и полежалки, естественно, куда же без них живому человеку. Но женщины – народ скрытный, приходили, не мозоля соседских глаз, и уходили, как тот Керенский из Зимнего дворца. Мужики – другое дело, они с чистой совестью колотили кулаками в дверь, если на звонок никто не отзывался, могли и квартиру перепутать, то выше этажом ломятся, то ниже, особо рассеянные и в чужих подъездах искали. Курочка – по зернышку, слава – по слову. В общем, старались друзья и особенно товарищи. Да и Анатолий Степанович, чего греха таить, любил, когда вокруг него народец шмыгает. А кто не любит? Я вроде уже говорил, что скучно ему было без зрителей. Артист.

Короче, так получилось, что в квартире начал постоянно появляться мужичок по имени Вадя. Кто и когда его привел – как-то затерялось, а виновный не признался. В принципе, он мог и сам навязаться, но мне кажется, что все-таки привели. Забавный фрукт. На первый взгляд казался толстячком, а присмотришься: плечишки узенькие, грудь впалая, ручки женские – вся его внушительность шла от постоянно серьезной солидной шайбы и, как говорил Анатолий Степанович, мощной седалищной мышцы.

Есть мужики с лисьим нюхом на халявную выпивку. Я человек семь таких знал. Стоит бутылку открыть, а он уже на пороге. Так ведь не подкарауливал. Нет. Совершенно случайно заглянул, потому что рядом проходил. Вспомнил свежий анекдот и решил поделиться. Из семерых, которых я знал, пятеро были великими специалистами по анекдотам, а двое играли на гитаре.

Вадя анекдотов не знал и не понимал, он даже смеяться не умел. Про гитару и говорить нечего. И нюха на выпивку ему не требовалось – спустился в домашних тапочках на два этажа, приложил ухо к двери, услышал мужские голоса, и можно бежать к себе за пол-литровой банкой капусты. Заходил и прямо с порога:

– Мужики, у вас наверно и закусить ничего нет? – и торжественно нес на стол свой подарок.

Капуста, между прочим, не собственного посола – магазинная, без моркови, серая, мягкая и пересоленная. Может, даже специально покупал, как минтая для кошки. Открывал банку, выпивал предложенную рюмку, потом отыскивал где присесть и молча ждал, когда снова нальют. Если компания расписывала «пулю», долго не задерживался, уходил, вроде как осуждающе – не тем, мол, занимаетесь, граждане, как бы чего дурного не случилось. Оно и верно – посторонним взглядом посмотреть да непривычным ухом послушать – много чего можно вообразить. Карты – занятие не для слабонервных, даже преферанс. Сгоряча, как с пьяни, орешь без разбора. Ну ладно там монтажники, геологи и прочая шатия, с нас какой спрос – дикое племя, но мне случалось видеть в гостинице, как научный работник замахивался на товарища стулом за ход с неудобной масти. В общем, карты Вадя не уважал, но когда шла обыкновенная пьянка с воспоминаниями – сидел, как приросший. Тем и отличается подъездный халявщик от настоящего, высококлассного, что не умеет вовремя уйти, испариться до того, как опустеет последняя бутылка, и люди начнут шариться по карманам для продолжения. Настроение в коллективе тоже прочувствовать не умел. Вот и нарвался.

Мужики выползали из глубокого виража, пустые, как барабаны, а он с капусточкой… Кончилось терпение, не оценили юмора. Кто-то ему и выдал – извини, мол, дорогой толстячок, а не сбегать ли тебе хоть раз в жизни за бутылкой для больных и страждущих. Тот сразу в оправданку, дескать, рад бы, да жена, стерва, каждый день карманы чистит. Такие типы всегда на жен валят. У всех халявщиков жены – стервы. Если по справедливости, они других и не заслуживают, но со справедливостью у нас всегда туговато. Обругал Вадя свою бабу, опозорил перед чужими и заспешил одеваться. Чаще всего он в тапочках спускался, а тут, видно, по дороге в город решил взбодриться рюмкой-другой, но осечка случилась, нарвался на неласковый прием, засуетился и ключи от квартиры на столе оставил, выложил, когда показывал, что денег нет…

Какая только дурь с похмелья в голову ни взбредет. Увидели лысеющие мальчики ключи от чужой квартиры и захотелось им скрасить больное время хоккеем или детективом. Их четверо там было, всей компанией и поднялись. Жилье у Вади оказалось солидным, подстать хозяину. И гарнитур, и ковры, и цветной телевизор – полный джентльменский набор. Мужики заглянули в холодильник, но водки там не оказалось, а колбасу они не тронули – не так воспитаны. К другим вещам не прикасались. Взяли телевизор и унесли к себе. Потом кто-то за стабилизатором сбегал, чтобы все по технологии было, а то вдруг напряжение подскочит. Все ведь специалисты. И опять же воспитаны относиться к чужой технике с уважением. Антенны комнатной не нашлось, но тут уж они сами подсуетились, соорудили из мотка провода и спустили конец в форточку. Какую-то программу поймали. А смотреть-то нечего. Это не теперешние времена.

И снова заскучали. Им бы из прокуренной квартиры – на свежий воздух, в сосновый бор, глядишь, и хворь потихоньку выветрилась бы. Ни одного любителя природы среди них не нашлось. Все мыслители. Вот и появилась у них мысль – одна на всех, но по-настоящему дурная – потребовать с Вади выкуп за телевизор.

Без подсказки обошлись. Я тоже сначала подумал, что увидели какое-нибудь кино про шантажиста. Нет. Сами придумали.

Вадя на прогулке не задержался. Хватился ключей и вспомнил, где оставил. Вбегает к ним. А мужики ему – так, мол, и так, дорогой гость, хочешь ящик домой унести – гони литр.

Потом он клялся и божился, что милицию вызвала жена. Да какая разница. Пусть и жена вызвала. Тогда что он за мужик, если бабу от глупого поступка удержать не смог?

Ждали пару с белыми головками, а явилось трое с красными околышками. И тепленьких… Анатолия Степановича вообще в домашних тапочках увели. Не слишком ли много ходьбы в тапочках для одной истории? Может, тапочки и виноваты во всем? А если без шуток – парням повезло, что выпить не нашлось, а то бы стали возникать, и кончилось бы сопротивлением при задержании или оскорблением при исполнении. А похмельный человек – он податливый.

Утро вечера, говорят, мудренее, но за ночь поумнели не мои друзья, а доблестные сотрудники. Разведали, что Анатолий Степанович живет в квартире без жены в пьянстве и разврате, которые довели его до квартирных краж… Это ему адвокат потом объяснял. На самого Анатолия Степановича милиция чихать хотела, их квартира интересовала. Если бы ее не было, отделался б условным наказанием, а так – три года. Он – в зону, а сотрудник – на его жилплощадь.

Такие вот шуточки.

После срока он не вернулся. Да кому захочется – после такой дурацкой истории… Стыдновато как-то. Не потому что сел, от тюрьмы да от сумы… сами знаете, но очень уж глуповатая роль выпала.

Жена говорила, что алименты идут с Кольского полуострова. А что, место очень даже приличное, сам не был, но друзья рассказывали. И заработки там, и рыбалка. Правда, он не рыбак, но дело, для человека с его мозгами везде найдется.

В песенном городе

Бирюсинском интересуетесь? Довелось и там побывать. Кстати, разговорчик вспомнил. С мужиком в ресторане Черембасс познакомился. Откуда родом, спрашиваю.

«С Запада, – говорит. – С Тайшета».

А что, если из Черемхова смотреть, тогда и Тайшет настоящий западный город. А Бирюсинск еще западнее, километров на десять или на двадцать. Дикий Запад, короче.

Когда Абакан-Тайшетскую трассу тянули, стройка гремела на всю страну? В это же время и песенку сочинили. «Там где речка, речка Бирюса, ломая лед, звенит, поет на голоса, там ждет меня тревожная, таежная краса». Бодренький мужской голос чуть ли не каждый день по радио распевал: «Может, в лося выстрел метил, а ударил он в меня». Выстрел, конечно, в переносном смысле. Потом и вторую серию состряпали. Сибирская девушка романтическому пареньку отвечала: «Может быть, ты пойдешь на медведя, но боишься в тайге комара». Красивая история. А потом и город с песенным названием появился. Бирюсинск! Город, правда, и раньше существовал, но обзывался Суетихой. Столичные музыканты старательно облегчали работу вербовщикам.

Скажите, куда проще наивного романтика заманить – в Суетиху… или в Бирюсинск?

Правильно соображаете.

Ехали молодые дурочки в Бирюсинск и попадали на суетихинский лесозавод. Культуры никакой, работа тяжелая, платят гроши, и такие смешные, что на обратную дорогу копить очень долго приходится.

Если не нравится на лесопилке, можно устроиться на гидролизный завод, но оттуда выбраться еще труднее, потому что сколько ворованный спирт ни пей, опохмеляться все равно придется на свои.

Меня в Бирюсинск песнями не заманивали. В командировку приехал.

В гостинице места вроде были, но только в «красном уголке», и хитроглазая дежурная посоветовала женщину из частного сектора. Пожилую, порядочную, чистоплотную и непьющую. Заверила, что у хозяйки будет намного спокойнее, чем в доме приезжих, но предупредила, чтобы я никому не рассказывал, кто меня туда направил. И насчет квитанции успокоила, пообещала сделать все как надо.

Устроился. Дом и впрямь добротный, мне даже отдельная каморка досталась. Да и бабка нормальная. Правда, электричество слишком экономила, чуть ли не по пятам за мной ходила и свет выключала. Но это болезнь всех стариков. У меня и мать такая. Так маманя еще и выговор сделает, а эта стеснялась, квартирант все-таки, понимала, что клиентов надо уважать. Если бы не терзала разговорами, было бы совсем хорошо. Однако совсем хорошо, наверное, только в раю, в который мне дорога давно заказана. Так и бабку понять можно: детишки далеко, соскучилась и похвастаться хочется. Особенно про сына любила рассказывать, какой он умный, серьезный и как хорошо в Ленинграде устроился. Он и диссертацию защитил, и в райком работать пригласили. О том, что сынок в последний раз навещал ее шесть лет назад, она не говорила, это я сам вычислил. О дочке сначала даже не заикалась, будто и не было ее. А потом как прорвало. Непутевая дочурка, непонятно в кого уродилась. Поначалу нарадоваться не могли: отличница, активистка, в седьмом классе председателем совета дружины выбрали. Отец разбаловал. С другими строгий был, а ей слова поперек не скажет. Гордился ею больше, чем государственными наградами. Когда умер, братья младшие приехали, глянули в ее дневник и сказали, что девочке с такими способностями в городе доучиваться надо. Родной Бирюсинск, по их понятиям, до города не дотягивал. Увезли в Иркутск. Так ей и в городе равных не нашлось. После девятого класса и там похвальную грамоту выписали. Ящик в комоде открыла. Ящики, между прочим, с врезными замками, а ключи при себе носила. Достала солидную пачку. Верхняя, выцвела немного, наверное, долгое время на видном месте висела, по углам дырки от кнопок: «ЗА ОТЛИЧНЫЕ УСПЕХИ В УЧЕБЕ И ПРИМЕРНОЕ ПОВЕДЕНИЕ». Когда переворачивала, успел заметить на обратной стороне знакомую до боли песенку из трудного детства: «Галя комсомолочка блатная, много хулиганов она знает, только вечер наступает, по двору она шагает и выходит прямо на бульвар…» Очень красивым почерком выведено. Мамаша отличницы заметила мое радостное удивление и насупилась.

– Вот и расти вас, – говорит, – бейся из последних сил, одевай, обувай, себе во всем отказывай. Да хоть бы дура была, тогда бы и спрос другой и расстройства меньше. Вон их сколько дур в Суетихе осталось и живут не тужат. А моя в Москву учиться поступила. А через год вернулась, как облезлая кошка. И в Иркутск легко поступила. И снова никакого проку.

Я боялся, что расплачется. Но обошлось. Крепкая бабка. Да и привыкла, наверно, смирилась.

Кстати, нижняя грамота в пачке с пятьдесят седьмого года сохранилась. Слева – Ленин, справа – Сталин, а посредине – герб. К тому времени Иосифа Виссарионовича вроде как разоблачили, но, видимо, из экономии, чтобы добро не пропадало, заполнили. А может, и по старой памяти, уважением и страхом зараженные. Места-то лагерные. А родители на всякий случай сберегли. Мало ли куда жизнь повернет.

Я потом у мужиков на работе про хозяйку свою спрашивал. Оказалось, что муж ее, до того как на завод кадровиком устроиться, в зоне работал. Не самым главным начальником, но и не последним. А кончилось тем, что зарезали на улице. Поздно вечером возвращался с партсобрания и недалеко от дома кого-то встретил. Случайно или поджидали за старые заслуги, так и не выяснилось. Сложный мужик, говорят, был.

И вдова тоже себе на уме. Видит, что командировка затягивается и потихоньку подпрягает меня к домашнему возу – дровишки поколоть, снежок расчистить. Я, в общем-то, и не сопротивляюсь – почему бы не оказать тимуровскую помощь пожилому человеку? По собственному энтузиазму будильник починил, заменил искрящий выключатель. На слова благодарности хозяйка не скупится, уверяет, что всю жизнь о таком зяте мечтала. Однако яйца для вечерней глазуньи продает по самой базарной цене. Увидела, что я в электричестве соображаю. Спрашивает, не смогу ли киловатты со счетчика смотать. Я объясняю, что при такой экономии ей и сматывать нечего.

А она:

– Не можешь или боишься?

Знает, на какую мозоль надавить. Профессиональную честь, можно сказать, задела. Пришлось нарушать законы. А бабка во вкус вошла. Давай, мол, квитанцию в гостинице не по семьдесят копеек выпишем, а по рублю с полтиной, как будто ты в люксе жил. При этом разницу не для меня планирует, но успокаивает, что все печати и подписи будут правильными, у нее, дескать, в гостинице надежный человек имеется. Я еще в первый день догадался, что дежурная не случайный адресок посоветовала. Но отказаться от предложения хозяйки было как-то неудобно, хотя мне кроме лишних затрат и лишняя головная боль предлагалась. Бухгалтерша в нашем тресте – баба въедливая, обязательно поинтересуется, с какой это стати я на люкс губищи раскатал и как меня в него пустили. Я озадачен, она спокойна. Пытливо заглядывает в мою физиономию. Промямлил, что в конце командировки видно будет. Она вроде как и не настаивает. Уверена, что никуда не денусь.

Живем дальше. По утрам расчищаю снег у крыльца. По вечерам ужинаю глазунью с оранжевыми желтками.

Спрашиваете, почему с оранжевыми?

Потому, что желтые желтки у инкубаторных яиц, а у домашних – оранжевые.

Топчемся потихоньку – и вдруг телеграмма – буду такого-то встречайте Маргарита тчк – дочка объявилась. Мамаша захлопотала. В магазине чекушку купила и у знакомых свиную голову. Праздник, значит, надо студень варить. Тесто для пирогов поставила. Назначенный день прошел, а гостьи нет. Пирогами меня угощает, радуется, что студень не сварила.

И на другой день Маргарита не появилась. Мать в окошко поглядывает, но вижу, что без особой надежды, привыкла к легким обещаниям. Три дня прошло, хозяйка собралась в магазин чекушку сдавать. Жалко бабку стало.

– Зачем, – говорю, – мучиться, давайте я возьму и деньги вам отдам.

– Нет, – говорит, – не хватало, чтобы Люська продавщица подумала, что я пьяница какая-то.

Подсказывал, чтобы на меня сослалась, дескать, постоялец выпросил. Не послушалась. Пошла в магазин, но не сдала. То ли не приняли, то ли сама передумала. Отдал ей деньги, а чекушку в сумку бросил, думаю – пусть лежит на всякий случай, не прокиснет поди.

Не прокисла. Маргарита приехала.

Меня в доме не было, трудился, так что поцелуи, объятья, слезы и упреки наблюдать не пришлось. Повезло. Они даже и наговориться успели. Застал их за подготовкой к праздничному ужину. Сбереженная для дорогой гостьи свиная голова лежала на чурбаке.

Дочка кивнула на нее и не без игривости высказала:

– Ждем прихода мужчины, чтобы разделал. И, пожалуйста, с языком поаккуратнее, я его отдельно приготовлю. Пальчики оближите… и не только свои. – И засмеялась.

Смех вроде как с намеком, обещающий. А голос глубокий, с хрипотцой, таким голосом цыганские романсы петь. Да и сама на цыганку похожа. Глазищи чернущие. Красная кофта с черными цветами на голое тело надета. Плечом поведет или всего лишь засмеется, а под цветами живое волнение. Так и тянет дотронуться.

Бывают женщины, глядя на которых видно, что жизнь изрядно успела потрепать, но потрепанность эта не только не смазывает их красоту, а придает ей какую-то особую температуру.

Я принялся разделывать голову, она рядом стоит, следит, чтобы язык не повредил и внимательно смотрит, как топориком орудую. Прямо не отрывается. Чувствую цепкий взгляд, поворачиваю голову, собираюсь спросить, может, что-то не так.

Она успокаивает:

– Люблю, когда мужчина умело обращается с инструментом.

Нас, дураков, только похвали. Язык я добыл аккуратно, а свой палец чуть ли не оттяпал.

Пока с головой возились, мамаша стол накрыла, кивает на мою каморку – тащи, мол, чекушку-то.

Когда армянское радио спросили: «Что такое ни то, ни се?», они ответили: «чекушка на троих». Но у нас, видимо, особый случай выдался. Выпили и захмелели. Бабка с непривычки, дочка – с устатку, а я, наверное, от волнения. Постояли бы вы рядом с такой женщиной, посмотрел бы я на вашу трезвость.

Перед последним тостом Маргарита проговорилась, что вторая неделя началась, как на свободу вышла. Мать зыркнула на нее, а дочка только отмахнулась: чего, мол, парню мозги пудрить – от тюрьмы да от сумы никто не застрахован. Мамаша не согласилась и поспешила объяснить, что срок случился за растрату: кладовщица махинации проворачивала, а отдуваться за ее грехи простодырой дурочке досталось. На простодырую дочка никак не походила, но обижаться на оскорбление не стала. И я сделал вид, что поверил. Чтобы замять неловкость, спешно разлили остатки водки и закусили солеными груздями.

Карты открыла, глянула весело на суровую мать и, накинув шаль, позвала меня в сенцы перекурить. Когда пропускал ее в дверь, грудью задела, вроде как нечаянно. Дымим, разговариваем. Я не выспрашивал, сама начала:

– Хватило приключений в жизни. В десятом классе училась, а дядька уже по взрослым компаниям водить начал, ну и подложил под нужного человека. Глупенькая не сразу и поняла, как все получилось, думала, что это любовь. Как-нибудь потом расскажу. Мать уснет, приходи на кухню, покурим, поболтаем.

В зимних сенцах сильно не разоткровенничаешься. Стояли рядом, так она еще ближе придвинулась, заглядывает в глаза, но в губах усмешка. Дразнит и не скрывает, что дразнит. Еле сдержался, чтобы к себе не прижать. Не то чтобы постеснялся – скорее, боялся спугнуть.

Снова за стол сели. Она спросила, не играю ли я на гитаре. Какая там гитара, если медведь на ухо наступил? Батя мой по такому случаю любил уточнять – голос бурлацкий, да тон дурацкий. А если бы и умел – все равно гитары в доме не было. Попили чаю. Поставили пластинку Пугачевой. Мать сморило, до такого времени сидеть не приучена, голова на грудь падает. А голове для студня вариться и вариться. Маргарита и говорит:

– Шла бы ты, мама, отдыхать, а я покараулю, чтобы не выкипело, заодно и язык для заливного приготовлю.

Мать поскрипела табуреткой, повздыхала, поохала и согласилась. А кровать скрипела совсем недолго.

Маргарита открыла печку и попросила сигарету. Я протянул, а потом само собой получилось, что оказался в ее объятиях. Или она в моих? Губы у нее жадные, горячие. Сердце у нее колотится. А про мое и говорить страшно. И вдруг, чувствую, отталкивает. А за спиной слышу старухин крик. Не крик – лай.

– Ах ты кобель паршивый! – и другие не самые теплые выражения в мой адрес.

Дочка тоже заливается.

– Мамочка, милая, не виновата я, это он набросился…

Ну прямо, как в комедии «Бриллиантовая рука».

Только не до смеха. Нырнул в свою каморку, рухнул на кровать, голову подушкой накрыл, лежу, боюсь пошевелиться.

Маргарита, видимо, тоже голову под подушку спрятала.

А мамаша еще долго причитала. Сначала ругала, неймется, мол, дуре, потом жалеть начала, почему все напасти на нее, несчастную, и мне досталось, наслушался про себя такой правды, таких угроз и проклятий наслушался… Думал, что с кочергой ворвется, но обошлось. Угомонилась. А я так и не уснул.

Утром, не умываясь, сбежал на завод. И очень не хотелось, чтобы рабочий день кончался. С какими глазами возвращаться? Что меня ждет? Даже представить не мог.

А часам к трем заявилась на завод Маргарита. Разыскала. И через проходную без пропуска проникла. Для красоты преград не бывает.

Возникла передо мной с грустным лицом и виноватой улыбкой. Прости, мол, что так получилось, мать – женщина строгих правил, ей нас не понять, а нам от этого не легче. Маргарита у меня прощения просит. Я – у нее. Но как дальше быть? Я не знаю. И она – не представляет. Повздыхала. Даже приобняла меня, как бы в поисках защитника. Прижалась осторожненько. И ретивое мое взыграло. Не так, как прошедшей ночью на кухне, но дыхание успело взять разгон. И даже какая-то надежда мелькнула. А она отстранилась и говорит:

– Может, подарить ей какую-нибудь недорогую тряпочку. Жадность у старушек любой гнев усмиряет. Увидит и поостынет. Пойдем в магазин, посмотрим, – и снова приобняла.

Я быстренько переоделся. Идем по улице, она меня под руку держит, щебечет, как давно не была в родном городе и с грустью замечает, что ничего в нем не меняется. В магазине, без лишних блужданий, провела меня к женской одежде и посоветовала купить индийскую кофточку. Я толком и подарок-то не рассмотрел, доверился ее вкусу. Когда зашел разговор, как вручать, она сказала, что у нее это мягче получится, а потом добавила, что мне вообще лучше не показываться матери на глаза и переселиться в гостиницу. И на ходу придумала, как это сделать: она уводит мать в гости к родственникам, а я в это время забираю свои вещи и переселяюсь, потом она обязательно навестит меня и заодно договорится с дежурной, чтобы мне выписали нормальные квитанции, дежурная многим обязана их семье, поэтому сложностей не возникнет.

До конца командировки оставалась еще неделя. Не буду скрывать – ждал и верил.

Не пришла.

Подозреваю, что и кофточку брала не для мамаши. А мне пришлось занимать деньги у местных мужиков, чтобы за гостиницу расплатиться и обратный билет взять. Квитанцию выписали, как будто я в люксе жил. Были уверены, что не стану возражать.

Да, чуть не забыл, когда забегал к ним в дом забирать сумку, на подоконнике стояли две тарелки с заливным языком. Очень хотелось попробовать, но испугался.

На родине Павлика Морозова

Там, где есть золотые рудники или гидролизные заводы всегда ухитряюсь вляпаться в неприятную историю. В Тавду послали. Неказистый городишко при гидролизном заводе, на него и отправили кое-какие неполадки по электрической части подчистить. Не наше дело – тесать да гладить, а наше дело готовое сладить. Работы на неделю, если не очень торопиться, а спешка, сами знаете, где нужна. И поселили вполне прилично. Гостиница в трехкомнатной квартире, недалеко от завода. Соседи – два светилы, из тех, что сварные швы ультразвуком проверяют, дефектоскопистами называются, и один геодезист. Приблизительно мои ровесники, около тридцати. Съехались из разных городов.

Светилы, ребята нагловатые, избалованные левыми работами: кому емкость зарегистрировать надо, кому крюк на кране – все к ним. И в благодарность за работу не бутылку несут – ящик, а те, кто пожаднее, деньгами берут. Я не только про новых соседей, у светил это повсюду, профессиональное заболевание, как геморрой у шоферюг. Вот сказал, что за «работу». Извините, оговорился. Аппарат за них работает. Причем – казенный. А сам светила только носильщик при этой всевидящей штуковине. Ни сноровки, ни мозгов напрягать не надо. Поэтому все мысли направлены, как бы лишнюю хрустящую бумажку или шальную бабенку, приятную на ощупь, заграбастать.

Особенно шустрым был тот, который первым номером выступал, Виталиком звали. Помощник его, Генаша, из вечных пристяжных, из тех, что без коренника любой вольности пугаются, только по накатанному. Но изобразить из себя нечто значительное, очень даже не прочь. Если, конечно, один в свежей компании. Виталик, хотя и пройда последняя, но натурой не заужен и характером нетяжелый. Из разговоров понял, что он и приработками делится и подружку для напарника при возможности прихватит.

В день моего приезда выпили за знакомство. Спели: потому что мы народ горячий, потому что нам нельзя иначе. Виталька немного посидел и на свиданку намылился. Геодезиста в сон потянуло. За день набегался на свежем воздухе, а в тепле разомлел. Знакомая болезнь. Мы с Генашей вдвоем досиживали. Собутыльник он крепкий, а собеседник неважный. Ничего интересного рассказать не может, только хвастаться горазд, какие они с Виталей деловые ребята.

Спирт зелье коварное. Поутру было тяжеловато. Но с теми, кто заявляет, что если пьянка мешает работе – брось работу, я категорически не согласен. Положенное надо делать. И, желательно, чтобы другим переделывать не пришлось.

К пятнице я управился, но мое помрачительное начальство велело попутно какие-то договора подписать, а их еще не подготовили. Пришлось оставаться до понедельника. Заявляюсь в гостиницу – вся компания в сборе, но морды у парней пасмурные.

– Что приуныли, – спрашиваю.

– Да есть причина, – говорит Виталя, – и весьма неприятная.

– Неужели неприличных насекомых поймал? – Пытаюсь пошутить, но чувствую, что дурь порю. Задумчивость у мальчиков очень нездоровая.

– Деньги пропали.

– И документы, – добавляет геодезист.

Стою с глупой мордой. На розыгрыш не похоже. Но как такое могло случиться – представить не могу.

Виталя советует и мне свое барахло проверить.

На рубахи и нестираные носки вряд ли кто позарится, бумажник с паспортом и деньгами у меня в кармане. Проверять нет смысла, но коли предлагают, вытаскиваю сумку из-под койки, Открываю. Все на месте, но видно, что в ней рылись.

– А ты случайно днем сюда не заходил? – интересуется Виталя. Прокурорским голосом спрашивает. Остальные внимательно смотрят на меня. Ждут.

Был, говорю, и начинаю объяснять, что забегал чаю попить, потому что в столовую опоздал. Рассказываю, словно оправдываюсь. Лепечу и остановиться не могу. Соседи терпеливо дослушали. Я замолк и они молчат. В такие неожиданные паузы принято говорить, что милиционер в это время родился. Почему? Понятия не имею. Однако пришло на ум. Но сказать не решился. И про то, что утром, когда на завод уходил, светилы еще спали. А у Витали даже подруга ночевала. Но загвоздка в том, что они до моего приезда две недели прожили и ничего не пропадало, а новенький появился – и гривенник в щель закатился. Никаких обвинений не предъявляют, но потрохами чувствую, на кого думают. Косятся, как середа на пятницу. У меня единственного ничего не пропало. На воре шапка не горит, но мне кажется, что они только и ждут, когда вспыхнет.

Обычно целыми вечерами балаболили. А тут, как в мертвый час. Завалились по койкам, обрывки газет читают. У Генаши даже книга откуда-то взялась. Геодезист первый не выдержал:

«Черт с ними, с деньгами, в понедельник позвоню, скажу, чтобы прислали. Даже за паспорт не переживаю, штраф заплачу и новый выпишут. Но вместе с ним справку прихватили, по которой имею право принимать подсобных рабочих и рассчитываться с ними. Мне за нее голову в тресте оторвут».

– А выгнать не могут? – спросил Генаша.

– Да запросто! – говорит. – Турнут с волчьим билетом, и никакие слезы не помогут.

Выговорился и снова на койку рухнул.

А мне, дураку, мнится, что специально для меня сказано. И Генаша неслучайно встрял. Не пожалел своего маслица в чужой огонь подлить.

Лежу, костерю себя за дурацкие мысли, уговариваю успокоиться, а не получается. Виталик стал собираться на вокзал. У его подружки отпуск кончился и она уезжала в Свердловск. Он ушел, и мне на воздух захотелось. Невмоготу стало сопение слушать. Сначала хотел податься в кино, а свернул почему-то к ресторану. Выпивка тоже помогает отвлечься. Да и аппетит некстати проснулся.

Не помню, говорил или нет, что в городишках, где есть гидролизные заводы, официантки вместо водки приносят разбавленный спирт. Местная публика привыкает и разницы не чувствует, а свежему человеку сразу бросается в глаза, точнее, в нос и в желудок. Однако привередничать не стоит. Спиртишко вполне съедобный. Заводские мужики случай рассказали, будто выписали подшефному колхозу пару фляг спирта для проведения посевной. Фляги, разумеется, молочные, сорокалитровые. Экспедитор довез их до станции, а там еще пяток километров по проселочной дороге надо было одолеть, чтобы в деревню попасть. Встретили его на лошади, потому что по весенней распутице это единственный вездеход. Лошади спирт не пьют. Она вернулась в деревню живая. А экспедитор с возницей умерли. На селе переполох – отравленный спирт прислали. Председатель колхоза является на завод, судом грозится. А директор у него на глазах выпил полстакана неразбавленного и говорит:

– Спирт нормальный, по ГОСТу, просто жадничать не надо.

Я тоже выпил. Посмотрел на публику – девки все по рублику, как любил говорить мой приятель Гена Саблин. Да и сидят не густо. Одну кудрявенькую присмотрел, но опередили. Какой-то мужичок на танец пригласил. Гляжу, а она вроде как беременная. Но не стесняется, любезничает с кавалером, жмется к нему. Пришлось выпить за чужое счастье. Если им хорошо, третий должен уйти.

Первые сто пятьдесят проглотил еще до того, как бифштекс принесли. Пришлось дозаказывать. А когда и второй графинчик осушил, все женщины показались писаными красавицами. Может, и уговорил легко, потому что рассыпался в искренних комплиментах. Они же чувствуют, когда им врут, а когда – от чистого сердца.

Забылся в жарких объятиях и, главное, избавил себя от бессонной ночевки в гостинице.

А на другой день возвращался с похмельной головой, но спокойный и безразличный ко всему – пусть думают, что хотят.

Захожу в квартиру, а там пир горой. К геодезисту гость пришел, его подсобный рабочий. Коллега мой, некоторым образом. С той лишь разницей, что я таскал рейку в несовершеннолетнем возрасте, а он – в пенсионном. Старикан забавный, но я сразу понял, что веселье не от его баек. И не ошибся.

Нашлись и деньги, и документы.

Виталя свою подругу на поезд не посадил. Билет не купили. Маяться целую ночь в общем вагоне она не захотела, а плацкартных не досталось. Ну и решила возвратиться к нему, в гостиницу. А пока она после вокзала руки мыла, чтобы колбаску порезать, он заглянул из любопытства в ее чемодан, хотел посмотреть в паспорте, не замужем ли. А наткнулся на другие паспорта. Ни грело, ни горело, да вдруг и вспыхнуло.

– И что ты ей сказал, – спрашиваю.

– Сказал очень многое, а вот что делать с ней, пока не решил. Предлагал ребятам воспользоваться ее щедрым телом, но они поскромничали. Может, у тебя особые счеты к ней? Так я могу ключ дать. Она в моей комнате заперта.

– А почему особые, – спрашиваю.

– Да мало ли, – отмахнулся он, – пусть посидит, подумает, а ты лучше послушай, как Данила Петрович у Колчака воевал.

Налили мне штрафную, и дед продолжил свои байки. Оказалось, если не привирал, он в юном возрасте у какого-то полковника вестовым служил. На ногу с детства скор был, оттого и теперь усталости не знает. А в белой армии у них все деревенские парни воинскую повинность отбывали, правда, перед этим и красными успели побыть. Но когда колчаковцев погнали из деревни, отступать с ними не захотели, попрятались, переждали и снова в доблестную Красную армию добровольцами записались. Даже частушку по этому поводу спел.

Он служил у Колчака

В должности писарчука,

А когда служил в ЧеКа

Превратился в смельчака.

Но уточнил, что сочинили не про него, потому как в писарчуки его бы не взяли, грамотешки в ту пору не имел. Это Гришка Пестерев геройствовал, в начальники выслужился и в Москву перевели, а потом, слухи дошли, вроде как расстреляли.

Я после второй штрафной повеселел, на душе полегчало, в голове игривость появилась. Ну и спросил – не знал ли он Павлика Морозова?

Дедок хитровато посмотрел на меня, хмыкнул и даже пальцем погрозил:

– Нет, паря, Пашку я не трогал. Мы с ним в разных деревнях жили. – еще раз хмыкнул и предложил помянуть убиенного.

Выпили. Дедок железными зубами откусил колбасы прямо от палки и задумался. А на меня нашло, тормознуть не могу, провоцирую, дескать, может, за дело пацана порешили, некрасиво на родного батьку доносить.

Дедок не реагирует, вообще от меня отвернулся, взял Виталю за рукав и говорит:

– Слышь, начальник, ты что-то про девку говорил. Так если ребята слабы, может, меня допустишь?

Виталя аж захлопал от радости. Пошарил по карманам и протянул ему ключ.

Бывший колчаковец поднялся, сделал два кривых шага и рухнул на пол. Спирт – зелье коварное, извините, что повторяюсь.

Пока мы гадали, что с ним делать, старичок захрапел. Геодезист поднял его на руки и отнес на свою кровать. На всякий случай вниз лицом уложил. Чтобы блевотиной не захлебнулся, если стошнит. Заботливый руководитель.

А пленницу отпустили. Не бить же, хоть и стерва, но баба все-таки.

Перед отъездом спросил у Витали, не думал ли он, что деньги украл я?

Не сознался.

Может, я и впрямь сам себя накрутил?

Подснежник

Кто подснежников не видел? Но можно прожить всю жизнь на Волге и быть уверенным, что они голубые. А для сибиряка – они фиолетовые. Для норильчанина – красно-белые.

Не верите, что в Норильске подснежники растут?

Напрасно! Травы на газонах нет, это правда. А подснежников заросли. Когда в мае сходит снег, весь асфальт возле общаг завален треугольными упаковками из-под молока. Были такие пирамидки из непромокаемого картона емкостью в один литр. Белые с красными буквами очень впечатляюще выглядели на сером фоне. А зима в Норильске долгая, так что цветники собирались очень даже густые.

Но был еще один вид «подснежников». Профессионального спорта, как и проституции, у нас не было. Утомлять спортсменов работой, власти почему-то боялись. Но без зарплаты не проживешь. Вот и числились они, кто – слесарем, кто – шофером, кто – аппаратчиком…

Нет, не партаппаратчиком, туда молодых не допускали. Аппаратчиком химического производства, например. Там, между прочим, надбавки за вредность положены и бесплатное молоко. Посылать за ним свою родню, спортсмены, мне кажется, стеснялись. А когда талоны на водку ввели – другие ставки и приличия другие. Хабаровские ребята рассказывали, что папаша хоккеиста Могильного получал. Сынок дезертировал из ЦСКА и прятался от трибунала в Канаде, а хабаровская прописка оставалась. Значит, все по закону. Распишись в жилконторе за талоны и воюй с распроклятым зельем за себя и за того парня. Может, и завистники выдумали. А может, и…

Всякое может быть.

В Белове, помню, поселили в двухместный номер. Вечером приходит сосед с бутылкой. Выпили, разговорились. Парень на какой-то турнир по хоккею с мячом приехал. Молодцу тридцать второй годик шел, а он еще ни дня не работал. Со школы в подснежниках числился. Летом – футбол, зимой – хоккей. И всего-навсего перворазрядник. Не мастер даже. Пацаном два сезона поиграл за «Кузбасс», отчислили за нарушение режима. А потом… то за одну шахту, то за другую голы забивал. С горняками не сыграешься, можно и в заводскую команду перейти – район-то индустриальный, и каждому заводишку нужны парни способные их честь защитить. Я на бутылку кивнул. Отмахнулся.

– Пока не мешает, – говорит, – русский хоккей игра веселая, на свежем воздухе, на морозе сто грамм не повредят, только удали прибавят.

Так ведь не только спортсменам, даже родителям их от этих щедрот перепадало. Не сказать, что чистыми подснежниками были, но тоже цвели. Не так ярко и не совсем под снегом, на работу приходили не только зарплату получать, а пять раз в неделю, как обычные труженики.

Мальчишка из нашего города на «Кожаном мяче» звезданул. Питерцы вундеркинда заметили и быстренько оформили в спортивный интернат. А поскольку ребенок несовершеннолетний, пришлось отца в нагрузку брать, угол предоставлять и рабочее место. Три или четыре сезона отыграл парень за «Зенит», потом перешел в «Торпедо». Сытным калачом переманили, может, и не сыгрался? Разное поговаривали. Короче, вали волку на холку, серый все вывезет. Дело в другом. Взросленьким стал. В Москву уже без родителя поехал.

Папаша вернулся в родной город. И наш начальник взял его к себе. Слава штука соблазнительная. Даже чужая греет. Ею и поделиться не жалко. Начальник собрал конторских и торжественно представил нового работника. Напомнил о достижениях его сына. Коллективу приятно. Все, конечно, понимают, что проку от специалиста никакого. Так не впервой же. Без балласта не получается. Зато благодаря ему вроде как и к неведомым высотам поближе. Каждый вправе сказать: я, мол, с папашей центрального нападающего из «Торпедо» в одной конторе работаю. Команда в те времена в середнячках болталась. Но «Торпедо» есть «Торпедо»! В нем сам Стрельцов когда-то играл. Кстати, под тем же номером.

Желающих покрутиться возле знаменитости всегда хватает. Они, как мухи над кучей варенья. Да и просто любопытных пруд пруди.

Заманили папашу в шашлычную. Водочку он позволял, но не курил – здоровье сына с детства берег. Наши благородному примеру не последовали, но оценили. Герой один, а вопросов тьма. Те, кто попроще и на имена падкие: «видел ли живого Федю Черенкова? Видел ли Блохина? Что там про Эдика говорят, правда ли, что это дочка турецкого дипломата к нему в постель залезла, или динамовцы специальную девицу подослали, чтобы потом изнасилование пришить?» Кто-то вспомнил, что и про дочку Фурцевой поговаривали. Сплетен много, но проверить-то хочется. Вдруг какая-нибудь правдой окажется?

А что он мог прояснить? На той злосчастной даче его не было. А врать не стал. Молодец!

Про заработки, конечно, спрашивали. Как же без этого. Думали, что лапшу на уши вешать начнет. Ничего подобного. Признался, что платят не хуже, чем профессорам, премии за победы дают. Но кому и сколько – замял.

Зато, когда про договорные игры зашел разговор, встал горой. Сплетни, мол, болтовня, все по-честному, ребята костьми за победу ложатся, а если не получилось, так на то она и игра, поле ровное, мяч круглый. Это на Западе, где большие деньги крутятся, там всякой грязи полно. А у нас тотализаторов нет, деньги маленькие, потому и корысти взяться неоткуда. Кого-то даже убедил.

Короче, зря поили.

Правда, перед тем как расходиться, намекнул, что сынишку в сборную могут взять. Может, и обещали парню, может, папаша прихвастнул – выпил все-таки. Но лучше бы не заикался.

Потом ему эту сборную припомнили.

Первое любопытство утолили и перестали обращать внимание.

Сидит мужичок в ПТО, бумажки перекладывает. Дело, конечно, пустое, но и в пустом деле свои тонкости присутствуют. А человек в возрасте. Извилины гнутся со скрипом. Раз ошибся, два перепутал, три напортачил… Исправить, может быть, и нетрудно, а в народе раздражение. Особенно в женском. Им до его футбола, как до Марса. Впрочем, и до Маркса так же далеко. Да еще и свой мужик вместо концерта Пугачевой футбол включает. Как тут не поворчать?

От нудной работы и тараканы на полати ползут, а человеку, если здоровье не позволяет бюллетенить, спасение только в курилке. Сам пусть и не курящий, зато коллектив заинтересованный и благожелательный. Кто-нибудь обязательно спросит, как там сынишка, какие новости в команде мастеров.

Дотянул до весны. Сезон открылся. Ждали обозу, а дождались навозу. Папаша надеялся, наверно, что люди подобреют, интерес подогреется. А вышло наоборот. Надежды юношей питают, отраву старцам подают, так вроде в школе учили.

Торпедо по телеку не показали – объясняй, почему.

Сын на скамейке просидел – опять выкручивайся, причины выдумывай.

По воротам не попал – хорошую атаку испортил.

Пас не дал – пожадничал.

Гол забил – с такой позиции любой колхозник не промажет.

Хоть в курилку не заходи. Так и в отделе покоя не дают. Бухгалтерша с претензиями подошла, спрашивает, почему сынишка за собой не следит, знал же, что по телевизору показывать будут, а вышел на игру с немытыми волосами. Секретарша с издевочкой заглянула – неприлично молодому человеку на виду у всей страны закрывать руками причинное место. Сборная проиграла, сразу припомнили хмельное хвастовство и без ехидинки не обошлось, дескать, если бы вашего пригласили, совсем бы другая игра была.

Куда бы ни ткнулся, всюду офсайд. Года не продержался и уволился.

А мы, между прочим, не упускали случая похвастаться, что работали с ним в одной конторе. И год спустя, и два, и три.

Передача по акту

Гена Саблин отзывает в уголок и спрашивает:

– Не тебя в Бердск отправляют?

Я сознаюсь, только понять не могу, почему он секретничать надумал.

– Значит, я тебе нужен, – говорит. – Женщина! Закачаешься и онемеешь! Но желательно, чтобы дар речи надолго не пропадал. Она молчунов не любит. Ну, что готов?

Я, как юный пионер, всегда готов.

– Другого от тебя и не ожидал. Тогда ставь бутылку, и проводим передачу по акту. – Потом голову на грудь уронил и страдальческим голосом признался: – Понимаешь, сам бы ел, но выпить надо. Башка раскалывается, а касса закрыта. От сердца отрываю, но срочно требуется лекарство, извини.

Я пытаюсь объяснить, что без всяких актов опохмелю, из уважения, зачем бабу предавать, если в душу запала. А он ни в какую. Неуютно ему якобы в должниках оставаться, да и поздно уже на попятную, коли в мыслях согрешил, значит, готов отвечать и перед попом и перед парткомом.

Я уж не стал напоминать, что беспартийных на парткомах не распинают, нельзя похмельного человека моралями терзать.

Схема передачи по акту простая, как оглобля. Побывал монтажник в каком-то населенном пункте. Нашел там веселую подружку. Поигрались в любовь недорогую, как Есенин писал, а на прощальном ужине после долгих благодарностей за душевное тепло, намекает, что есть у него закадычный дружище, который в ближайшее время собирается продолжить дело, начатое им – так не могла бы она и с дружком его познакомиться, и выделить ему свободный уголок в горячем сердце. Конечно, перед тем, как такое говорить, надо хорошенько подумать. Иная, услышав такой комплимент, может и тарелку с закуской на голову надеть. Тут в психологии надо разбираться. Энгельса с Шопенгауэром штудировать, как Анатолий Степанович говаривал. Но бывали случаи, что веселые подружки сами просили дать адресок порядочному человеку. Их тоже можно понять – залетные, они поинтереснее местных и жены у них на безопасном расстоянии.

Подлечился Саблин и принялся достоинства дамские расписывать: и нога под ней точеная, и круп, словно у племенной кобылицы, и грива золотая…

– И морда лошадиная, – добавил я.

– Обижаешь, – возмутился Гена. – Личико ангельское. А зовут Елена Витальевна! Ты вслушайся, какая музыка в имени!

Он даже зажмурился от сладких воспоминаний.

Раздразнил.

Через пару дней приезжаю в Бердск, устраиваюсь в гостиницу и вечером спешу в ресторан. Каким боком знакомство повернется, гадать бесполезно, но увидеть не терпелось. По его словам, Елена Витальевна должна была работать старшей официанткой. Гена говорил, как должность по-иностранному называется, но я запамятовал.

Захожу.

Стоит!

Она!

Лицо ангельское, волосы золотые и все остальное, как Саблин обрисовал, только словесный портрет получился все-таки побледнее.

Улыбка и добрая, и приветливая. Но с гостеприимством все понятно – день будничный, половина столиков пустует – любому гостю рады. Глупо такое радушие на свой счет принимать. Но что-то глупенькое внутри шевельнулось, врать не буду. Красавица крикнула какую-то Свету, и сразу же подошла официантка. Чтобы лицом в грязь не ударить, заказываю самые благородные закуски. Сижу, посматриваю исподтишка, любуюсь, и не верится, что такая женщина может оказаться моей. Но с другой стороны, передача по акту прошла по всем правилам, значит, можно надеяться. И все равно сомнения давят. Голова тормозит, а глаза торопят. Но сколько можно скромничать? Выпил для храбрости, подхожу и говорю: привет, мол, от Гены Саблина, встретились перед отъездом, просил передать самые добрые пожелания.

Она обрадовалась, руками всплеснула:

– Ой, как здорово! Ой, спасибо! – разулыбалась и обещающим голосом обнадеживает: – Знаете что, вы подождите до конца смены, посидите, выпейте, а потом проводите меня и расскажете, как он там, чем дышит, не собирается ли в гости к нам.

Я, конечно, сплошное обещание. Такую женщину согласен ждать сколько потребуется и даже дольше. Попросил официантку заменить графинчик, но понимаю, что напиваться нельзя. Цежу в час по чайной ложке. На калорийную закуску налегаю. До конца поверить в удачу боязно. И жалость к женщине в душу прокралась, бередит, на мозги капает. Не укладывается в моей голове, зачем ей такие, как мы с Геной, неужели не может найти нормального мужика, выйти замуж, нарожать красивых детей? Благородные мысли потому и называются благородными, что нам, грешным, руки ноги вяжут. Не будь она пропащей, не сидел бы я в этом пустом кабаке, не ждал бы ее, сгорая от нетерпения. А время, как в той песенке: «Все часы сговорились и не идут…» – смотрю на них через каждые десять минут. Заодно думаю, что мне про Саблина рассказывать? Всю правду выкладывать – вроде как не по-мужски, подумает, что сплетничаю. А половину правды – слишком красивым покажется, небезопасно. Теперь мы не только друзья, но и соперники, в некотором роде. И уже перед уходом новая задачка на ребро встала – брать с собой выпивку или не брать? Этим тоже отпугнуть можно. Думал, гадал и решил все-таки воздержаться.

Она пару раз подходила, интересовалась, не устал ли ждать. Я бодренько отвечал, что готов хоть до утра. Из посетителей я один остался. Официантка рассчитала меня, но покинуть помещение не предложила. Смекаю, что моя красавица предупредила девушку.

Наконец дождался.

Елена Витальевна вышла из подсобки в плаще, в руке сумка, явно с продуктами. Я похвалил себя за сообразительность – дама сама позаботилась о том, чем накрыть стол. Она прошла мимо и легонько кивнула головой, подала сигнал. Выждал для конспирации пару минут и взял след.

Она ждала метрах в пятнадцати от парадного, отдала мне сумку, подхватила под руку, и потопали мы по безлюдным ночным улочкам. Плечо у нее мягкое, от прикосновения тепло по всему телу плывет. Она извинилась, что автобусы к ее дому не ходят, но успокоила, что идти не очень далеко. Для завязки разговора спросила, не смотрел ли я фильм «Осенний марафон». Посоветовала обязательно сходить, но не удержалась и стала пересказывать, очень живо, с выражением, но путано и я ничего не понял. Да и не тем голова была забита. Дорога, кстати, оказалась не такой уж и близкой. Возле подъезда Елена Витальевна забрала у меня свою тяжеленную сумку, извинилась, что не может пригласить в гости, у нее, дескать, не прибрано, генеральную уборку на субботу наметила, да и боится, что муж неправильно поймет. Чмокнула в щечку на прощание и попросила передать горячий привет другу, но имя Саблина вспомнить не смогла.

Да, чуть не забыл, пригласила меня наведываться в их ресторан. Очень радушно пригласила.

Гене повезло, когда я воротился в трест, он был уже в Забайкалье. Встретились аж через полгода. Я успел остыть.

– Что же ты, – говорю, – подлец, шутишь так бесчеловечно?

А он удивление изображает.

– Объект подготовил по всем правилам котлонадзора, – говорит, – а если сорвалось, значит, сам виноват или поторопился, или глупостей наплел, а она дураков сторонится.

Так серьезно отчитал, что я чуть было не поверил, но Саблин сжалился или комедию ломать поленился.

– Поинтересуйся у своего друга Анатолия Степановича, это он мне красавицу по акту передал. – Потом засмеялся и спрашивает: – Она тебе кино пересказывала?

– Пересказывала, – говорю, – «Осенний марафон».

– А мне – «Мачеху», да так выразительно, наверно, в девках мечтала в артистки попасть.

Похихикали мы, повздыхали, посетовали, что не осталось добрых женщин на Руси, и пошли искать пиво.

А после дюжины кружек Саблин вспомнил, что Анатолию Степановичу она пересказывала «Старшую сестру» и даже в гости его приглашала, обещала с мужем познакомить. Видимо, больше, чем нам, доверяла.

Вьетнамец

Снегу в Забайкалье мало и растительность небогатая, случалось – едешь, едешь, а вокруг только голая степь да лысые сопки, зато мужичков с кудрявыми биографиями хоть на рассаду бери, и не только декабристских отпрысков. В Хоронхое, например, мне показывали бывшую любовницу Рокоссовского, в Акатуе – старика, знавшего самого батьку Махно Нестора Ивановича, а приятель мой столкнулся в Усуглях с настоящим племянником дипломата Литвинова. Ну и тех, у кого свои приключения через край перехлестывали, – тоже предостаточно.

Приезжаю в Горный Зерентуй. Мест в гостинице, как всегда… Дежурная поахала, поохала, позвонила начальнице. Слышу, разговор о каком-то вьетнамце, дежурная вроде как не хочет к нему подселять, только непонятно, о ком она больше печется, чью жизнь боится усложнить. Жду. Не вмешиваюсь. После трехдневной дороги лишь бы носки снять и на койке вытянуться. Дежурная трубку положила, пожевала губы и с недовольной физиономией отправила меня к вьетнамцу.

– Иди, – говорит, – по коридору до конца и направо, только не шуми шибко, человек перед ночной сменой отоспаться должен.

Значит, пеклись не обо мне. Вроде и понятно, а все равно обидно. Вот, думаю, чума иноземная, даже во глубину сибирских руд проникла. Он – человек, а я кто? Дохожу до конца коридора. У торцевой стены – двухсотлитровая бочка. На черной воде качается алюминиевый ковшик с кривой ручкой. Перед встречей с важной иностранной птицей выпил для смелости ледяной водицы. Тронул дверь. Не заперто. В комнате две койки: одна – пустая, на другой – мужик в мятом костюме, голова под подушку спрятана. Возле койки сапоги кирзовые, замазанные серой грязью. Не очень аккуратный иностранец, думаю, и все-таки стараюсь угнездиться как можно тише, но он все равно проснулся. Подушку с головы стянул. Смотрю и ничего понять не могу. Рыжих хакасов я видел, они, кстати, у своих особым почетом пользуются, каждая хакаска считает за счастье родить от рыжего земляка. Но чтобы вьетнамец был с рыжими кудрями, да еще и голубоглазым? Короче, понятно, что вьетнамцы происходят от вологодских или псковских.

Когда познакомились, оказалось, что парень из-под Смоленска, правда, «акал» страшнее самого московского москвича. Почему дразнят «вьетнамцем» спросить не успел, он сам об этом разговор завел и обещал рассказать, но не в первый вечер, потому что на смену собирался, а история длинная. Но все-таки дал понять, что во Вьетнаме побывал.

На другой день я задержался по делам, прихожу в гостиницу, а стол уже накрыт. И не водку принес, а херес и вроде как стесняется его, но в то же время не без гордости – с молодости, мол, привык. Херес этот, кстати, по всем рудничным магазинам пылился, местные им брезговали, но кто из них бывал во Вьетнаме?

Разлили вино по кружкам, открыли консервы… и началась сумасшедшая история. После нее про мои мелкие приключеньюшки даже рассказывать неудобно. Слушал и не мог поверить, что человек, переживший такое, запросто сидит передо мной и угощает меня вином.

Представляете, пацану и двенадцати лет не было, когда немцы погнали его в Германию. Погрузили в телятник. Окошечко маленькое, да и то под крышей, кроме неба, ничего не видно. А небо везде одинаковое – куда везут – непонятно. И так почти месяц. Кормежка – хлеб из опилок и баланда. А пацану ведь расти надо, сколько сантиметров он недобрал? Дружок там у него был, убежать с ним хотели, да придумать не могли, как изловчиться. Пока изобретали, дружок поносом заболел, так и сгинул от поноса, двое суток в одном вагоне с мертвым просидел…

Загнали их на самый запад Германии. Выстроили прямо на вокзале. Хозяйки ходят вдоль шеренги, в зубы заглядывают, мускулы щупают. Подошла и к нему. Высоченная и зад, как две тумбочки. По голове погладила. Еле удержался, чтобы за руку не укусить. Но хозяйка попалась незлая, зря не обижала, хоть и мужик на Восточном фронте воевал. Зато старшая работница в свинарнике – настоящая фашистка. Споткнулся как-то и ведро с пойлом пролил. Лупцевала плеткой, пока из сил не выбилась, присела на скамейку, дыхание унять не может, руки с колен не поднимаются, а злоба кипит, мало отхлестать, так еще и поиздеваться надо, взглядом на разлитое пойло показывает – жри, русская свинья, прямо с земли жри, чтобы все до капли вылизал. У парня на спине живого места не осталось, лежит и зыркает по углам, окажись поблизости вилы или топор, нашел бы сил доползти, а там уж пусть хоть вешают, вот только инструмент у немцев не валяется где попало, порядок любят.

Когда почувствовал, что наша армия наступает, ударился в бега, надеялся сыном полка стать и с оружием в руках явиться в свинарник. Не получилось. Догнали и всыпали, чтобы от работы не отлынивал. Потом французы пришли. Стали к себе агитировать, пугать, что в России все равно житья не дадут. Кто-то согласился, он – ни в какую. Да не больно к нему прислушивались. Загрузили вместе с другими в вагон и дальше – на запад. Францию за войну тоже порядком потрепало. Работы – каждому по десять рук давай – не переработаешь. И в шахту их, голубчиков, в департаменте Па-де-Кале. Семь лет оттрубил. Приживаться понемногу начал. По-ихнему разговаривать научился. Зарабатывал неплохо, парень здоровый, а к трудовой дисциплине еще немцы приучили. Франки в карманах зазвенели, а тоска по родине все равно давит. Пробовал в распутство удариться и отказа от француженок не знал, но легче на душе не стало. Попивать начал. Чем бы все кончилось – неизвестно, только случилась на шахте забастовка и он как советский человек прятаться за чужие спины не захотел. Выступил на митинге. С работы уволили, зато приняли во Французскую коммунистическую партию. Появилась цель в жизни – превратить Францию в такую же справедливую страну, как Россия. Во всех мероприятиях участвовал, даже в ограблении банка для пополнения партийной кассы. Товарищи уважали, заместителем секретаря выбрали, хотели – секретарем, но на этом посту должен быть человек коренной национальности. Потом произошла трагическая любовь. Познакомился с девушкой, а после выяснилось, что ее отец самый настоящий фабрикант, классовый враг. Родители, естественно, и слышать не хотели о свадьбе. Товарищи тоже коситься начали. И надо же именно в такой щекотливой ситуации судьба отколола очередную жестокую шутку. Ячейка решила уничтожить черные списки. Операцию готовили в строжайшем секрете, а когда пошли взрывать бюро, нарвались на засаду. Двоих взяли, он чудом выскользнул, но скрываться пришлось и от чужих, и от своих. Чтобы не портить жизнь любимой, подкрался ночью к дому, бросил в форточку прощальную записку с просьбой не поминать лихом и прыгнул на подножку товарняка, не зная, куда он идет. Затравленному волку и на родной земле надежды мало, а на чужой – полная безнадега. И тогда его осенило завербоваться во Вьетнам и при первом удобном случае перебежать к своим. О том, что без наших ребят там не обходятся, буржуазная пропаганда все уши прожужжала. И, кстати, не обманывала. Он не очень-то верил вражеским голосам, но деваться было некуда. Явился на вербовочный пункт. Документов не спросили. Контингент – сплошные уголовники. О русском происхождении он, на всякий случай, умолчал, да и не слишком-то любопытствовали. Сперва их отправили в Африку, на стажировку. Учили стрелять, взрывать, метать ножи, драться и так далее. Старался, не жалея сил, знал, что все пригодится. Начальству такая резвость приглянулась и его назначили командиром взвода разведки. Во Вьетнам прибыли во время затишья, и жизнь после карантинной муштры чуть ли не раем показалась. Разведчики из его взвода быстро пронюхали, где найти выпивку и хорошеньких азиаток. У него покинутая любимая из головы не выходит, снится каждую ночь, но, чтобы не выглядеть белой вороной и не вызывать лишних подозрений, приходилось пользоваться услугами, но только добровольными. Случай сдаться в плен подвернулся уже через месяц: попали в окружение, но идти с пустыми руками не рискнул, испугался, что не поверят, да и пользу хотелось принести. Полгода стрелял по облакам и собирал данные. Короче, явился в народную армию не пленником загнанным в угол, а своим ходом с толстым планшетом документов и офицером на горбу.

Без проверки не обошлось, но поверили. Написали в Москву письмо, что к ним пришел русский, угнанный в детстве в Германию, желающий возвратиться на родину. Отправили быстро, но ответа ждали долго. Наши бюрократы – публика известная. Чтобы даром не проедать чужой рис, явился к вьетнамскому начальству и предложил свои услуги, разведчик все-таки. Отговаривали, хватит, мол, и того, что уже перенес, но поняли, что бесполезно, и приняли к себе. Вьетнамцы ему нравились – свободолюбивый народ, даже девушки взялись за оружие, целые женские роты создавались. И никакие шуры-муры с ними не пролазили. Они за святое дело пришли драться, а не с мужиками спать.

В народной армии он провоевал полтора года. Французы за его голову тысячу франков обещали, а вьетнамское командование наградило именным пистолетом.

Когда вызов пришел, вроде и уезжать расхотелось, но стоило добраться до первой русской станции, спрыгнул на родную землю и словно прирос. Поезд гудит, а он сдвинуться не может. Еле в последний вагон заскочил. До Читы дотерпел и сказал себе: хватит кататься, хватит воевать, у тебя есть профессия проходчика.

Так и остался в Забайкалье.

На этой красивой остановке в Чите я и скривил губы. Собственно, и по ходу рассказа, начиная с Франции, стали возникать подозрения, слишком густовато получалось, но когда он сказал, что вылез, не доехав до Москвы… Да кто бы ему позволил? Я к тому времени уже достаточно повидал и кое о чем был наслышан. С какого боку ни подступись, но его были обязаны довезти до столицы для очень продолжительных бесед.

Чтобы не обидеть, я осторожненько спросил:

– Неужели человеку с таким опытом не могли ничего предложить, кроме работы в шахте?

– Предлагали, – говорит, – и в контрразведку, и еще в два хитрых места, но я отказался, надоело воевать.

Может, и не врет, думаю, а если и врет, не приставать же с допросом, с какой стати, он от меня ничего не требует, вином угостил, захотелось человеку кино пересказать, он и рассказывает: не любо – не слушай, а почему бы и не послушать, если складно, я вам только вкратце передал, а у него куда складнее получалось, с такими картинками… Чтобы сгладить заминку, спросил какую-то глупость про Вьетнам, типа, не страшно ли было.

И он с удовольствием продолжил:

– Еще как страшно, особенно, когда узнал, что мою голову оценили в тысячу франков, за такие деньги и те, кого друзьями считаешь, могут продать, – сказал, но, видимо, почувствовал мои сомнения, вытащил из-под койки чемодан и протянул мне пожелтевшую обтрепанную газету.

Статья называлась «Человек из легенды», небольшая статейка – галопом по Европам – зато с портретом. Против документа не возразишь. Да и не собирался я возражать. Но за подозрительность свою как-то неудобно было.

На другой вечер приготовил ответный ужин, того же хересу взял и отбивных из столовой прихватил, а герой где-то потерялся. Лежу на койке книжку читаю. В коридоре возле бочки с водой какие-то мужики сходку устроили. Место удобное: тепло, не дует, ковш холодной воды на закуску всегда под рукой, и магазин рядом, если на добавку деньги найдутся. Стенки тонкие, под дверью щель – все пьяные тайны наружу. Сначала кто-то жаловался на бабу, настолько, дескать, запилась и закурилась, что непременно рак пищеблока заработает. Потом начали ругать какого-то Коваленку, получившего талон на машину потому, что не пьет и в партию вступил. Очередь на машину обсуждали, пока выпивка не кончилась. Повздыхали, что на бутылку не хватает, и затопали к выходу. А минут через десять, если не меньше, моя дверь открылась и, не постучавшись, вошел мужик в ондатровой шапке. Спросил Вьетнамца. Я сказал, что не знаю и понятия не имею, когда вернется. Надеялся, что уйдет. По голосу я сразу высчитал, что он из той компании, которая возле бочки топталась.

– Обожду, – говорит, – до девяти все равно делать нечего. А может, ты добавишь? У меня полста копеек есть.

Хорошо еще мои бутылки в тумбочке стояли, а то бы не открутился. Очень уж рожа у него противная была. И о Вьетнамце с каким-то пренебрежением спросил. Встречаются типчики, сами из себя ничего не представляют, но гонору… и с языка сплошные помои, когда о других говорить начинают. И про соседа моего, не отказал себе в удовольствии, все выложил, рассказал, в какой он Франции был и в каком Вьетнаме, и как они лес валили на одной зоне.

Вьетнамец пришел с пучком багульниковых веток. А тот, рта никому не дав раскрыть, не выпросил, стребовал с него пятерку. Обещает в получку вернуть, а всем поведением дает понять, что никогда не отдаст ни эту, ни предыдущие. Деньги выдрал, но не успокоился, для полного удовольствия надо было и перед посторонним опозорить. Похлопал его по плечу и говорит:

– За что я тебя, Вьетнамец, уважаю, за то, что ты зла не помнишь. Я тебя на зоне возле параши держал, а ты…

И тут я не выдержал. А ну, гнида, говорю, гони пятерку назад. Тот огрызаться, видал я, дескать, таких, но отступить поближе к двери не забыл. В рожу ему все-таки заехал, но, если бы сумел отобрать деньги, было бы чувствительнее, да не успел, удрал, гаденыш. И опять же, Вьетнамец помог, то есть помешал, если с моей стороны смотреть.

Остались вдвоем, глаза прячет. Херес мой оказался очень даже ко времени. Выпили немного. Стал объяснять мне, для чего принес веточки багульника, рассказывать, что по-научному он называется рододендроном, что означает «роза-дерево», как он цветет в банке с водой… Все это я знал, но слушал. Нельзя же добивать человека.

А как же появилась газетная статья, спрашиваете?

Понятия не имею, но видел собственными глазами и заметку, и портрет.

Бедный паспорт

Говорить о секретных заводах – все равно что рассказывать старые анекдоты. Этим уже трудно удивить. Спроси любого, кто рядом живет, и он тебе растолкует, какие пакости там производят, а если на территории магазин с дефицитами есть, так и потайной ход покажет. Но в меня еще в пионерском возрасте вколотили, что болтун – находка для шпиона, поэтому о секретах, на всякий случай, не будем – да и скучно это, интереснее – о секретарях, то бишь о тех, кто эти секреты охраняет.

Я уже вроде жаловался, что очень серьезные люди, глядя на меня, приходят в тихое бешенство. А мне что делать прикажете? На их выпивку рот не разеваю, в кумовья не набиваюсь, а если уж по работе случай сводит, так я не виноват, у меня начальник есть, и не один, к сожалению.

И приходит в нашу контору бумага с одного хитрого завода, просят установить и запустить регуляторы. Дело привычное, только у шефа моего допуска нет. У меня – тем более. А без допуска на такие заводы не проникнешь. Начальник вызывает кадровика. Тот является с бланками и приказывает нам заполнить их печатными буквами. Интересуемся, к чему такие сложности. Повышает голос, приказы, мол, не обсуждаются. Не он законы устанавливал, и не нам их отменять. Анкета длиннющая: кто с кем, кто от кого… Короче, биография переходящая в порнографию. А у меня же и дедушка, левый эсер, два срока отмотал, и дядька, красный командир, враг народа. Дядьку, правда, реабилитировали, а деда – забыли. Спрашиваю у шефа, как быть. А у того свои родимые пятна, матушка из поволжских немцев, в деревне Каргино под Енисейском ссылку отбывала.

– Зато, – говорит, – у меня папаша остяк, а это все равно что большевик с дореволюционным стажем, а может, еще и понадежнее.

Шеф написал, что не судился и родственников за бугром не имеет. Я взял его анкету и воспользовался, как шпаргалкой. Отдали бланки кадровику и уехали в командировку. Возвратились через месяц, отчитаться не успели, а секретарша уже в кадры гонит. Не прошли наши сочинения. Нет, родственников наших не разоблачили, но шеф что-то не очень аккуратно исправил, а у меня нашли три грамматические ошибки. Кадровик выговорил нам, пригрозил, что, если снова испортим бланки, будет требовать, чтобы лишили премии. Заполнили по второму разу и шеф укатил в отпуск к своей остяцкой родне. Двух недель не прошло, вызывает начальник. Так, мол, и растак, но пришла очень серьезная телеграмма, езжай без допуска, оформят в процессе, не пустят – возвратишься, но совесть наша будет чиста. Не о совести он, конечно, переживал, другое прикрывал, ну да ладно.

Хитрый завод снаружи ничем не отличается от любого другого. На то он и хитрый. Но вся наивность до первой двери, за которой тебя встретит румяный гладковыбритый молодец. Даже в заводоуправление не пустили. Вызвали по телефону энергетика и велели ждать. Потом велел ждать энергетик. Потом энергетику кто-то велел ждать, и мы ждали вместе. Наконец-то поднялись к нему в отдел. Посадил меня в уголок на расшатанный стул, дал журнал «Крестьянка» и удалился за фанерную перегородку к телефону. Секретничает, а слышимость – как на озере в лунную безветренную ночь. Самый главный из охраны, как я понял, отлеживался на больничном, надорвался на тяжелой работе, занемог, а замы боятся ответственность на себя взять. Энергетик канючит, что план срывается, а тем по барабану, достаточность режима важнее производственной необходимости. И так не в дугу, и этак поперек оглобли. Начальники на Руси плохие, но это не самая страшная наша беда. Самое страшное, что заместители и помощники еще хуже. Если не трусливый, так пакостливый, если не тупой, так ленивый. Случается, что все эти опивки в один стакан слиты. Однако хитрый энергетик отыскал-таки слабую доску в непроглядном заборе. Слышу, внушает кому-то:

– Чего нам бояться, это же всего-навсего слесарь. За инженера без допуска я бы и просить не стал, образованный человек всегда представляет определенную опасность, вдруг чего разнюхает? А здесь нормальный слесарь, он, кроме своих регуляторов, ни в чем не разбирается… – Еще чего-то плел, потом вышел из-за перегородки потный, но довольный и говорит: – Слесарям везде у нас дорога, дуракам везде у нас почет.

Разрешили выписать временный пропуск, но перемещаться по территории только под присмотром сопровождающего лица.

На другой день выяснилось, что лицу этому несколько за тридцать, но при фигуре. Татьяной Ивановной звали. Я спросил, почему она без ружья. Отвечает, что дамский пистолет всегда при ней, и сумкой передо мной помахала, чтобы я чего дурного не подумал. В общем, нормальный человек женского пола.

Каждое утро встречала меня на проходной и провожала на котельную, а там пристраивалась где-нибудь в уголке и писала свои бумажки, а потом и вязать приспособилась, если начальства рядом нет. В обед, чтобы я по пути в столовую головой не вертел или нечаянно не забрел в цех основного производства, тоже сопровождала. А вечером сдавала под расписку.

Как я в одиночку, без шефа, с регуляторами возился рассказывать, полагаю, нет надобности. Скажу одно: бардак на котельной ужаснейший. Встречал я, конечно, и страшнее, но там алкаши кочегарили, а здесь все тверезые, как телеграфные столбы, и под охраной. Может, потому и службу содержали, чтобы позор скрыть?

Дожили до субботы. Я бы и поработать не прочь, командировочные для родины сэкономить. А моя конвоирша на пятидневке. Пришлось и мне сачковать. Выбрался в город с достопримечательностями ознакомиться. Заглянул на базар. И нос к носу, здравствуйте, Татьяна Ивановна. Имя ее специально другое называю, мало ли чего, завод все-таки секретный. Увидела меня, обрадовалась, у нее полная сетка даров осени.

– Эка мне повезло, – говорит, – я теперь и арбуз куплю, раз кавалер подвернулся.

Отказывать даме не в моих принципах. Тащу обе сетки. Арбузище чуть ли не пудовый выбрала. Потею, но не ропщу. Доставил до парадного. Приглашает арбуз попробовать. К дыням я равнодушен, а против арбуза устоять не могу. Три продукта, которыми могу объесться, – тугунок, халва и арбуз. Но чужим объедаться неприлично. Попробовал. В большом арбузе всегда найдется сладкое место. А дальше началось немножко другое. Я о таких тонкостях предпочитаю не распространяться, но здесь особый случай…

В понедельник снова на проходной встречаемся. Она конвоирует, я работаю. Про сладкий арбуз ни слова, будто и не ели его сообща. Перед обедом мне потребовалось со схемой свериться. Объясняю, что надо бы сходить к энергетику.

– Вряд ли застанем его в кабинете, – говорит, – но попробуем, в крайнем случае, у меня в техотделе поищем.

Мне-то какая разница, лишь бы схема была. Руки ветошью вытер и к выходу направляюсь.

– Ты что, – возмущается, – в женский коллектив в пропотелой спецовке собрался, иди переоденься и душ заодно прими.

Помыться лишний раз я никогда не против. Дни, помнится, жаркие стояли, несмотря на осень, в цеху духотища. Освежился. Приходим в техотдел, а там никакого женского коллектива, пустой кабинет, да еще и темнушка для архива. Она двери на ключ и шепчет:

– Я же тебя предупреждала, что дамский пистолет всегда при мне.

Не подумайте, что схема была только предлогом. Вместе потом искали. И сотрудница ее помогала, которая часа через два появилась. Гору папок перерыли. Я уже на повторную встречу в темнушке губы раскатал. Но напрасно. И схема нашлась. И конвоиршу мою в отпуск отправили. По-английски уехала, не простившись. Заявляюсь утром на проходную, а меня другая встречает.

– А где же Татьяна Ивановна, – спрашиваю.

– Я вместо нее, – говорит, – в отпуск Татьяну выпроводили, у нас тут строго – день в день, даже до пятницы не разрешили доработать, чтобы с мужем одновременно уйти.

Я, как в воду опущенный, а она смеется. А что тут смешного? Про мужа – тоже необязательно было напоминать. Вот зачем она про мужа сказала? И вообще – назначили сопровождать, а сама впереди вышагивает. Волосы по плечам, как пена над пивной кружкой. Представьте, когда она через край переваливается, только не белая, а золотистого цвета, да еще и в жарищу! Слюной захлебнуться можно. И это игривое заявление, что она вместо Татьяны Ивановны? Как его понимать прикажете? А когда узнал, что муж ее работает в той самой службе, которая ко мне конвоиров приставляет, у меня совсем крыша поехала. Такой азарт затряс. Не знаю даже с чем сравнить. Ну, разве что с моментом, когда пудовый таймешка выпрыгивает из ямы на твою мышь. Но прыгает – еще не значит, что возьмет. И возьмет – еще не известно, вытащишь ли. А сердце начинает колотиться так, что ребра прогибаются.

Короче, пропал мужик. Любой ценой, а потом пусть в шпионаже обвиняют, пусть, что угодно шьют, вплоть до государственной измены – ко всему готов. Но главное – она! И у нее в глазах суматоха. Одурманенная голова ногам покоя не дает. Не сидит в уголочке с бумажками, как Татьяна Ивановна. Рядышком щебечет. Даже про мой регулятор вопрос придумала. А голосок звонкий, чистый – серебряный голосок. И мужик пропадает, и баба на краю пропасти. Понимаю, что все должно случиться именно сегодня, завтра будет поздно, завтра заменят, в отпуск отправят, на картошку пошлют, да мало ли что случится завтра. Только сегодня. Надо что-то придумывать. А в голове туман. А в тумане гул какой-то непонятный. И вдруг осенило. Вспомнил, что без пропуска и паспорта меня с завода не выпустят. Задержат меня, значит, и ей придется оставаться при мне. Бросить поднадзорного не имеет права. Значит, надо затырить куда-нибудь паспорт и сказать, что забыл его в кабинете механика, где переодеваюсь, а механик уехал в инспекцию. Ловко придумал.

Говорю ей, что паспорт остался под замком.

Сначала испугалась. Потом начала меня успокаивать. Даже приобняла. Нежная. Ласковая. Вдруг засмеялась и говорит:

– Не бойся. Идем со мной. Я придумала, что нам делать.

Мужская придумка хитра, но с женской – все равно не сравнится. Если зовет, значит, есть куда звать. Пробираемся по направлению к конторе. Запинаюсь, ноги не слушаются, руки дрожат. Около входа попросила подождать, пока разведает ситуацию. Ждать тяжело. Но такую женщину ждать можно. Вернулась веселая, схватила меня за руку и потащила к проходной.

А дальше и рассказывать не хочется.

На проходной дежурил ее муж. Он согласился выпустить меня без паспорта и впустить пообещал, только велел подойти пораньше, пока начальства нет.

Обидно, досадно, а что поделаешь.

Регуляторы я им настроил.

Но перед моим отъездом они спалили котел. Когда испуг прошел, энергетик отозвал меня в сторонку и спросил, есть ли у нас в конторе монтажники. Есть, говорю, но все без допуска и анкеты у большинства интереснее любого детектива. Сколько же для них сопровождающих лиц потребуется?

Ничего, вызвали, уломали своих полковников. Куда они денутся, зима – она для всех не лето.

А я за ту командировку так измахратил свой паспорт: корочки раздвоились, фотка отклеилась, буквы поплыли – и не мудрено: парился бедняга целыми днями в заднем кармане джинсов. Жарища-то совсем не осенняя стояла. А я на работающем оборудовании вкалывал, по горячей сетке.

Прихожу через месяц в милицию, пропуск на Дальний Восток выписать. Майорша раскрыла паспорт, хмыкнула и спрашивает:

– Вы что, с таким документом собираетесь в запретную зону проехать?

И у меня на глазах порвала. А какой паспорт был, весь штампами о прописках разрисован, по нему географию можно было изучать. Я этим паспортом гордился, как ветеран орденской книжкой.

А майор милиции гордость мою пополам и – в урну.

Знал бы, что над ним так надругаются, я бы и без пропуска до Владивостока добрался. Не впервой, поди.

Блат

Знал я старуху, которая страсть как любила стоять в очередях. Ей и телевизора не требовалось: и новости, и прогноз погоды – все оттуда, причем самые достоверные и с правильными пояснениями. А старик ее – наоборот: у прилавка два человека, так нет же, обязательно надо потрясти удостоверением ветерана. Но, вообще-то, никакой нормальный человек стоять в очередях не любит. Да куда от них, родимых, денешься, если ты не кум королю и не сват завмагу. Хотя встречал я ухарей, которые и без королей обходились. Юра Муравьев со мной работал. Без блата ни шагу. Даже обыкновенный хлеб по блату брал.

Доживаю как-то последние дни командировки. Городишко в забайкальской степи, изуродованная драгой речка с неприличным названием Унда, тоска зеленее лягушки. И вдруг появляется Юра. Глазами хлопаю: с каких пирогов, если по графику он должен быть в Черемхове? Темнить со мной бесполезно, да и какой резон? Человек он солидный, знает, что приказы начальства надо исполнять, поэтому в Черемхове лежит его чемодан, а сам он закосил неделю, чтобы навестить подругу.

Для бешеного кобеля – ни ветрила, ни руля. Однако неожиданные визиты к далеким женщинам добром не кончаются.

Нет, вы не о том подумали.

В ее кровати он никого не застукал. Хуже. У нее должен был вернуться муж из тюрьмы. Телеграмма пришла, а дата не указана. Так что беднягу даже чаем не напоили. Оттого и оказались мы попутчиками. Ему возвращаться в Черемхово, мне – в Читу, а дальше, до Красноярска, у меня был билет на самолет. Но до Читы еще надо было добраться. Июль. Тучи распаренного народа валят в юго-западном направлении. Билет на автобус я взял заранее. Но опять же – один. Не рассчитывал, что спутник появится. Вроде и не виноват, а все равно неловко перед товарищем. Предупредил, чтобы похлопотал у местных заправил, может, записку для шофера нацарапают. А ему не до того. Спешил к жаркой перине, а очутился на холодной гостиничной койке. И психология и физиология бунтуют и требуют. Познакомился с москвичкой.

Утром я убежал по делам. Вернулся за час до отъезда. Подхожу к гостинице, а там грузовик с будкой меня поджидает. И вещи мои уже погружены. Юра с новой подругой на лавочке беседует. Оказалось и она едет до Читы, а дальше самолетом. Отрываться от коллектива неприлично. Пришлось садиться в грузовик с автобусным билетом. Даме предоставили кабину. Сами полезли в будку. А подруга его, между прочим, пару недель прожила в соседнем номере, но желания знакомиться ни у меня, ни у других мужиков не возникало… Впрочем, не в моих привычках чужих женщин обсуждать. Хотя из Юры гордость перла во все щели: с кандидатом наук познакомился. Не мужик, а начальник отдела кадров.

Трясемся в будке. Куда – непонятно. Однако, по частым поворотам, чую, что на дорогу еще не выбрались, по городу крутимся. Потом тормознулись и подсадили мужика, но без вещей. Я думал, он кого-то встречать едет, оказалось – хозяин машины проветриться захотел, Юру проводить. Русские проводы короткими не бывают. Доехали до первого ручейка и остановились перекусить. Мужик закуску достал. Юра на меня смотрит: знал, что всегда прихватываю в дорогу аварийную бутылочку. Пришлось доставать. Водки не жалко, но пить на жаре, чуть ли не с утра… И главное, не откажешься. Юра два года как закодировался, а мужику напарник нужен. Московская дамочка раздвижной стаканчик протянула, он плеснул ей, но все равно потребовал, чтобы я выпил, при этом снова повторил:

– Не могу без компании, помирать буду, но пока второй человек не найдется – не могу.

– Так я вам составлю компанию, – пискнула кандидатка.

Мужик посмотрел на нее через плечо, промычал что-то непонятное и опять свое:

– Мне перед тем, как выпить, обязательно стукнуться надо, – и, не замечая протянутого стаканчика, двинул кружку к моей.

Бывают женщины, перед которыми последние вахлаки рыцарями становятся. А эта – увы. Я, конечно, извинился за причиненную неловкость, хотя не моя это забота, если рядом – кавалер. Но Юра молчит. Делает вид, что все нормально.

Дамочка просит не беспокоиться, ей, видите ли, даже интересно такое обхождение, сибирский колорит хочется прочувствовать. А мужик, не обращая на нее внимания, травит, как ездили на водовозке добывать тарбаганов из нор, и матерится заливистее пожилого пастуха. Когда водки осталось на пару глотков, а история про тарбаганов еще не кончилась, он подозвал шофера и велел гнать за новой бутылкой. Мы отговаривать. Он и слушать не хочет. Никуда, мол, не денется ваш поезд, один пропустите, другой придет. Мы – к шоферу, трезвый вроде человек, а как попугай перепуганный: куда начальник прикажет, туда и поедем. Начальник откомандировал в магазин. Сидим в чистом поле, слушаем лекцию о пользе тарбаганьего мяса. По дороге автобус пропылил, тот, на который у меня билет в кармане. Посмотрел ему вслед, и сиротливенько на душе стало. Ждем-пождем, а машины нет. А мясо тарбагана, кстати, действительно очень полезное. И мужик рассказывать умел, только время выбрал не самое подходящее. Гонец угодил на обеденный перерыв в магазинах. Степь широкая. Солнце яркое. Застряли между небом и землей. Зато по блату, на персональном грузовике.

Но обошлось. Шофер вернулся. До Нерчинска доехали.

Приходим на вокзал. К кассе не пробьешься. Глухая защита и с фронта, и с флангов, и с тыла. Оцепленье в три ряда, а возле амбразуры боевой отряд женщин с детьми. Мне пришлось становиться в очередь, Юра двинулся прощупывать обходные пути, а дама побежала в город, искать книжный магазин. В те годы был самый разгар книжного психоза. Даже тот, кто читать не умел, хапал все подряд. Неподъемного чемодана и увесистой связки, вероятно, было недостаточно, отправилась за новой порцией, а мне наказала смотреть за вещами. Стою, караулю барахло и очередь караулю. В зале духота, в голове пары неохлажденной водки, сплю, не закрывая глаз. Однако доверенный багаж держу под контролем и положенные полшага в десять минут делаю. А попутчики на помощь не торопятся. Сначала я не очень волновался за них, но когда все-таки приблизился к кассе и узнал, что билеты только в общие вагоны, появилась потребность посовещаться. А совещаться не с кем. Очередь сзади подталкивает. Нервничают люди, и понять их нетрудно. Пришлось брать ответственность. Только взял, и сразу же появилась москвичка со стопкой книг, перевязанных бечевкой. Но должен отдать должное, к известию о местах в общем вагоне отнеслась мужественно и с пониманием. Толкаться в зале сил больше не было, водочные пары на верхнем пределе взрываемости. Выбрались на улицу. Счастливая книголюбка взахлеб рассказывает мне, какой неиспорченный народ в Сибири, какие редкие книги за гроши отдают букинистам. И в самый разгар ее восторга между нами возникает взмыленный Юра.

– Где вы прячетесь? – кричит. – Поезд уходит! – хватает ее чемодан и ковыляет по направлению к перрону.

Мы трусцой за ним, хотя и не понимаем, куда торопимся, потому что до поезда еще долго. Он на ходу объясняет:

– В почтово-багажном поедем.

Я про билеты талдычу.

– Все правильно, – успокаивает, – билеты вам для авансового отчета пригодятся, а поедем в почтово-багажном, в отдельном купе, как белые люди.

По блату – за двойную плату.

Только сели и сразу тронулись, будто специально нас поджидали. Купе отдельное, чистенькое. Расположились. Голубки мои сразу ворковать. Я человек понятливый – люди утром расстанутся и, может, никогда не встретятся – вышел из купе якобы покурить. Пейзаж за окном вроде бы и приличный, но глазам не до него, закрываются бедные мои глазоньки, ждут, не дождутся, когда избавят их от природных красот. А в купе словно забыли про меня. Я уже и в соседние двери подергался, надеясь приткнуться на свободное место – все заперты, и к проводнику постучался, не ответил. Пришлось на откиднушке плацкарствовать.

Юра собрался перекурить только через два часа. Увидел меня, вытаращился, словно привидение встретил, и удивленно так спрашивает:

– А чего ты здесь делаешь?

– Дремлю, – говорю.

– А почему не в купе? – Наивненьким притворяется, потом руки к сердцу прижал. – Да что ты о нас подумал! Как ты мог! Как тебе не стыдно! Да я, да она…

Ну, чем на такую наивность отвечать? Ладно, замяли. Заполз на свою верхнюю полку. Пока ноги вытягивал, уснул.

С боку на бок перевернуться не успел, а уже будят. Мне показалось, что и не спал вовсе. Глянул в окно, а там серенький, чуть живой рассвет. Какого дьявола, кричу, нашли время для шуток! Никак не врублюсь, что уже приехали, по моим соображениям, должны были прибыть чуть ли не к полудню. Самая короткая дорога у спящего. Я и билеты с таким расчетом брал. Но блат спутал все расписания и расчеты. Везли нас без остановок и на повышенной скорости, как самый ценный груз. Или, как скоропортящийся, от которого спешат побыстрее отделаться. Домчали по холодку и выбросили на перрон прозябать остатки ночи в вертикальном положении, потому что лежачие места в зале ожидания нас не ждали. Можно было подстелить газетку и устроиться на полу, но кандидату наук такое не предложишь. И оставлять ее в одиночестве как-то не по-мужски. Пришлось развлекать байками до открытия магазинов.

А Юра в это время спал себе под стук колес и с каждым новым сном приближался к гостеприимному Черемхову.

На самолете летел уже без блата и четко по расписанию.

Но битому неймется. Умный человек два раза об одну кочку не спотыкается, но кому-то, чтобы поумнеть, и трех раз недостаточно. Года не прошло, и я снова влип с его блатом. Прислали повестку из военкомата, а мне в этот день товарища надо было встретить на вокзале. Ну, я и пожаловался на судьбу. А Юра: не боись, мол, у меня там свои люди. Пошли вместе. И очередишка-то небольшая была. Успевал. Но у него же – блат. Взял мои документы и прямым ходом к начальству. Через пять минут возвращается. Грудь – колесом, улыбка шире физиономии:

– Я же говорил, что все улажу. Сейчас вызовут.

И растянулось это сейчас на четыре часа. Плюнуть бы да сбежать, но документы забрали. И тех, что раньше пришли, уже отпустили, и тех, что позже…

Меня пригласили самым последним, и смурной капитан объяснил, что с ним такие финты не проходят, за некоторых красавчиков даже генералы хлопотали и все равно – осечка. Суровый капитан, но справедливый, в красавчики меня зачислил. Оставалось только поблагодарить: сначала капитана, а потом – Юру.

Эка разворчался. Чего доброго подумаете, что в святые рядиться начал. Куда там. Черного кобеля не отмоешь до бела. Но обидно страдать за чужие грехи, когда своих полно.

Дядька

Когда у нас в России любили начальников? Да никогда. А за что, собственно? Когда от них людям польза была? Работать не умеют, зато жаловаться на свою судьбу – великие мастера. Но если эта шапка Мономаха настолько тяжела, чего же они так грызутся за неё? И уж к слову, на Руси издавна принято было, заходя в дом, снимать шапку, и неважно, Мономахова она или еще чья…

Но правила без исключения, сами понимаете… Толик Березин своего начальника любил. Других, как и положено терпеть не мог, а своего обожал. Потому что Михалыч имел золотую голову. Кто – о футболе, кто – о бабах, а Толик – о своем шефе, о том, что лучшего специалиста по дизелям и турбинам не только в Сибири, но и во всем Союзе не существует, разве что в Питере один самородок приближается к нему по величине, но до Михалыча пока еще не тянет. И попробуй возрази, чуть ли не в драку лез. Да и спорить с ним особого желания не возникало, потому что сам Михалыч ни начальника, ни профессора из себя не корчил, даже во хмелю. А то бывают скромники: трезвый – ниже травы, а стакан пропустит – и сразу же из всех дыр, подбородок в соплях, а туда же, в гении. Пьяный Михалыч говорил еще меньше, чем трезвый. Предпочитал слушать. И больше всего любил анекдоты, даже над самыми «бородатыми» хохотал. Толик ему специально людей приводил. Иной загулявший шеф требует в номер девицу, другой – гитариста, Михалыч – анекдотчика. А поддавал он частенько, мужик в работе безотказный, и – соответственная благодарность. Это сейчас требуют дензнаки, а тогда была единственная валюта – в стеклянной упаковке.

И вот как-то на Севере увезли его старатели на свою дизельную, а возвратили чуть тепленького. Толик принял начальника из рук в руки. Отнес в постель, раздел, уложил – все аккуратненько. В куртке у Михалыча нашлась чуть початая бутылка с тремя звездочками. Толик с устатку приложился. Разумеется, после того как навел полный марафет. И, надо заметить, не все прикончил, оставил шефу на утро, заботился о его здоровье. А оно у Михалыча было слабенькое, ну и случилась ночью беда – навалил во сне под себя. Старатели хвастались, что строганиной из сохатого закусывали, да не каждый желудок сырое мясо принимает.

Проснулся Михалыч, глянул на простыни и – хоть стреляйся. Представьте себя в его положении…

Вот именно. А что делать? Выкинуть потихоньку и заменить? Так ведь не купишь нигде – дефицит, будь он неладен. Недавно слышал по радио, что русский язык иностранными словами засорили. Но возьмите хотя бы слово «дефицит». Оно чьё? Иностранное? Вот именно – самое что ни на есть российское. По радио рассуждать легче простого. А Михалычу не до рассуждений, он и в нормальном состоянии особой смелостью не отличался, а тут похмелье, косматое, как медведь. Совсем раскис. Лежит, стонет. Проснулся Толик. Остатки коньяка – в стакан, корочку – занюхать – в руку, и шефа лечить. Михалыч выпил. Вроде и полегчало, но следы ночной оплошности все равно не исчезли. Сколько не тяни, а признаваться придется, с минуты на минуту старатели должны заявиться, дизельную до ума доводить надо. И тогда он дает Толику червонец, чтобы тот заплатил уборщице за стирку простыней, а сам быстренько влез в одежду и – на свежий воздух, дожидаться машину подальше от места «преступления».

Толик остался один и начал рассуждать: если червонец предназначен за работу – это вполне приличная плата, и уборщица обязана за такие деньги выстирать обе простыни, и она выстирает, а потом растрезвонит по всему руднику, но если предупредить, что плата – за молчание, она деньги возьмет… и все равно растрезвонит, ее и четвертаком не угомонишь, потому как натура у нее склочная. Поэтому решил оставить червонец у себя. Так надежнее – сам он не проболтается. А выстирать пару простыней – все равно что пару пальцев обмочить. Перед стиркой сбегал в магазин. В то время на червонец можно было взять литр водки.

Если можно – почему бы не взять?

Если взял – почему бы не открыть?

И так далее…

Но он не просто пьяница, человек ответственный. Принял для вдохновения – и сразу не кухню.

Откуда в гостинице кухня, спрашиваете?

Наивные люди. Большинство северных гостиниц – наполовину общежития: общая кухня, общий душ и общий сортир, зачастую на улице.

Является, значит, на кухню, находит чью-то кастрюлю. Попробовал обе простыни затолкать – не уместились. Оставил одну, засыпал порошком, залил водой и водрузил на медленный огонь кипятиться. Время раннее, народишко на трудовых вахтах, так что караулить не от кого, и Толик преспокойненько откочевал к бутылке.

Вернулся через час. Вывалил простыню в раковину, прополоскал её там и развесил посреди кухни, благо верёвка уже была. Он даже пол возле раковины подтёр, чтобы претензий не было. Не хамло какое-нибудь – культурный человек. Потом зарядил кастрюлю новой порцией. Пошёл к себе отдохнуть. И задремал…

Разбудила его хозяйка посуды. Вернулась баба с работы, собралась щи варить на очередную неделю, а кастрюля её другим варевом занята. Тут же и простыня на верёвке вся в жёлтых разводах. Если в гостинице живут монтажники, значит, время на поиски виноватых тратить необязательно. Тем более – женское время. Волос – долог, суд – короток. Комната была открыта, а если бы догадался запереться, она бы и дверь высадила. Ремонт всё равно за его счёт. На крик прибежала уборщица. А что может противопоставить непроспавшийся мужик двум задёрганным трудовыми буднями женщинам? Ничего от его достоинства не оставили. Единственное, что успел – спас недопитую бутылку. Ну и, конечно, ни словом не опорочил начальника, всю вину взял на себя.

Думал – запер, но вороты оказались полороты. Слух дополз до конторы, и Михалычу выписали на полную катушку за слабую воспитательную работу с подчинёнными.

Шефа наказывают, а работяга переживает.

В старые времена к барчуку дядьку приставляли – и денщик, и наставник, и защитник в одном лице. И Толик туда же. У Михалыча, дескать, ясная голова, но в жизни он как ребёнок, поэтому при нём должен быть опытный человек, бывалый и надёжный, способный защитить, а ему вечно мнилось, что к Михалычу относятся без должного уважения. Любое панибратство с великим спецом он считал за оскорбление, не говоря уж о шуточках и подковырках. Короче, пестовал.

И вот приехали мы как-то в Хакасию. Михалыч турбину пускал, а электрической частью занимался Игорь Барановский. Их как шефов поселили в двухместном номере. Толик, естественно, недоволен. Заревновал. Прибегал ко мне и жаловался. Присмотрись, мол, к электрику – дурак дураком, а гонору на десятерых, стучаться в номер заставляет, пьянь несусветная, а закусывать из одной тарелки со слесарем брезгует… Толик немного сгущал, но обиды, как мухи, над чистым местом не роятся.

В городишке этом случалось бывать и раньше, знакомых накопилось много, и Барановского с Михалычем чуть ли не каждый вечер таскали по гостям. У Толика – снова обиды, и не потому, что его не берут, а потому, что во всех этих визитах первую скрипку играет Барановский. Да ещё и шуточки себе позволяет. Вернулись пьяные. Михалыч уснул, а тот, ледащий, связал шнурки на его ботинках и повесил на рожок люстры. Михалыч утром проснулся, ботинок возле койки нет и в тумбочке нет, и в шкафу, и в мусорном ведре – нигде нет. Как возвращался, естественно, не помнит и спросить не у кого – Барановский уже на работу уехал. Может, в гостях оставил, может, бичу какому-нибудь подарил – по пьянке чего только не бывает. Сидит мучается. Глаза к люстре не поднимаются, потому что с похмелья они к полу примерзают. Потерянное всегда ищут внизу. Потом дежурная пришла, сказала, что к телефону зовут. Обрадовался. Подумал, что ботинки нашлись. Нет. Срочно потребовался на турбине. Приспичило им, как дурной корове быка в ненастную погоду. Пришлось бежать к Толику, снимать с него разношенную обувь, газетку подкладывать, чтоб не потерять. Вернулся в номер, а там уборщица шваброй размахивает, что, мол, за безобразие, совсем с ума посходили, зачем грязные башмаки на люстру вешаете…

Михалыч извинился, что почистить забыл. Уборщица еще сильнее раскричалась.

А Барановский в глухую несознанку – не был, не принимал, не участвовал.

Михалычу мозги запудрить не трудно. А Толика не проведешь, у него свое мнение, хоть и небольшое, но всегда при нем. Кто ботинки спрятал, тот и звонок с работы организовал. Если Михалычу на глупые шутки обижаться не к лицу, значит, слово за Толиком.

Обида остыть не успела, а случай отдать должок уже подвернулся. Шефов снова позвали в гости. Ушли вдвоем, а возвратился Барановский один. Сказал, что Михалыча развезло, и пришлось оставить его у друзей, чтобы тот с дури в вытрезвитель не попал. Презрительно так процедил. А Михалычу, грешным делом, случалось залетать, по слабости здоровья. Но разве можно над этим смеяться? Сам-то Барановский хлестал в три горла, и все ему сходило. Крепкий мужик, ничего удивительного, но зачем так издевательски говорить о человеке, у которого вся крепость не в тело, а в мозги ушла. Такого Толик простить не мог и решил выровнять шансы. Взял грех на душу. Сбегал на почту, позвонил оттуда в вытрезвитель и сказал, что в гостинице, в двадцать третьем номере, бузит пьяный мужчина… Грязное дело – донос, но накипело, жажда справедливости мозги затуманила.

Заботливая милиция, конечно, приехала, но не сразу, а через полчаса, если не позднее. Ткнулись в указанный номер – заперто. Поинтересовались у соседей. Те подтвердили – да, шатался пьяный, но куда-то пропал. Искать, разумеется, не стали, такого задания не было. Выходят на крыльцо и нос к носу встречаются с Михалычем. Будь они в хорошем настроении, могли бы и не забрать. Он уже проспался, никого не цеплял, песен не пел, разве что походка слегка неуверенная была. Но людей посылали забирать, порожняком возвращаться обидно, и вдруг добыча сама в руки идет, тем более что клиент небуйный.

А Барановский преспокойненько допивал в собственном номере, и не один, а с девицей. В дамах он разбирался лучше, чем в электричестве. Умел найти ключик к потайным замкам. У Толика, естественно, черная зависть – почему самые яркие бабы достаются прохвосту Барановскому, а не его Михалычу? Где справедливость?

Шефа из вытрезвителя выкупил, а сам запил. Вглухую. На четвертый день кончились деньги, но он вспомнил, что на почту должна прийти зарплата. Ума не приложу, как ему отдали перевод. Пьяных они обычно отправляют проспаться. Никакие уговоры не действуют. Видно, сумел притвориться трезвым. Деньги получил. А дальше начались чудеса.

Я оказался первым, кого он встретил после почты. Влетел в номер бледный, в поту, за руку меня схватил, говорит шепотом и озирается, чтобы кто-то нежелательный не подслушал.

– Представляешь, – говорит, – получил сейчас перевод, в общем-то, копейки, аванс высчитали, алименты взяли… осталось на питание до конца командировки да на обратный билет – вот и все капиталы. Выхожу на улицу, слышу, кто-то окликает. Поворачиваю голову, а на плече у меня чертик сидит. «Пойдем, – говорит, – Толик, выпьем и пельмешками закусим». Я ему объясняю, что денег нету. А я, в натуре, хотел завязать: сколько можно, перед Михалычем неудобно, его за мои прогулы взгреть могут. А черт не верит. Я ему честное слово даю. А он меня стыдит: «Как тебе не ай-я-яй, засунь руку в левый карман, там у тебя семьдесят четыре рубля». Представляешь, знает, куда положил, и знает – сколько. Значит, пас меня от самой кассы. И не только зубы заговаривает, так еще и подталкивает, чтобы я к пельменной повернул, а дорога оттуда через парк, без фонарей, знает, куда заманивать. Да не на того нарвался. Я – хлоп его кулаком. А он, как боксер, плавненько в сторону корпусом ушел. И я – мимо. Врезал по собственному плечу. А он хохочет: «Схлопотал, жмотина несчастный, может, добавки желаешь?» И снова в хохот. И, что характерно, сам щупленький, а голосище, как у Муслима Магомаева. Что оставалось делать? Только бежать! Здесь уже не до гордости. Но сначала удостоверился, что деньги целы. А потом – деру…

Смотрю на него: смешно рассказывает, а смеяться боюсь. Не до шуток мужику. Хорошо еще у меня пиво было, правда, абаканское, но здесь уж не до капризов. Прими, говорю, успокойся. Выпил две бутылки подряд и вроде как в себя начал приходить, но вдруг спрашивает:

«А, может, он сквозь одежду видит?»

Снова черта вспомнил. Пришлось еще пару пива открывать. Кое-как успокоился. А потом уже признался, как хотел за Михалыча отомстить, и что из этого получилось. Просил никому не рассказывать. Я, конечно, молчал.

А теперь время прошло, судьба по разным городам развела. Да и жив ли… Его хоть и называли Толиком, как молодого, а мужику и тогда уже полтинник был, если не больше.

«Флюс»

Хороший специалист без придури – вроде как и не совсем хороший. Философы давно сказали, что у каждого специалиста должен быть свой «флюс». Встречал я мужиков, которые крепко знали дело, а «флюса» не имели… и никакого им почета, никакого уважения. Начальство, разумеется, на них ездило, но настоящей народной любви не наблюдалось. Народу в тонкостях ремесла разобраться нелегко, попробуй высмотри эти тонкости, а «флюс» – он сразу в глаза бросается.

Был такой турбинист Гуменюк. Рядом с Михалычем его, конечно, никто не ставил. Но работал мужик нормально, что положено – делал. Однако авторитетом не пользовался. Собственную правоту каждый раз доказывать приходилось, даже своим слесарям. Характер от такой жизни не улучшается. И потому, если было что выпить, собутыльника находил, а вот опохмелиться… не приносили.

Так и тянулось, пока не случился скандал. Пускал на гидролизном заводе турбину. Жил в общаге для молодых специалистов и малосемейных работников. Производство химическое – молодые специалисты в основном женского пола. Ну и забрел к одной Наташе из центральной лаборатории. Не красавица, но лет на двадцать моложе Гуменюка, года еще после института не отработала. В зачуханном полупьяном городишке и поговорить-то не с кем, а тут ведущий инженер из краевого центра, слово «пардон» знает. Он под мухой, она под газом. Он – мужчина, она – женщина. Без разговора не разойтись. А о чем может разговаривать стареющий кобель? О своих достижениях: о том, как его ценят на службе, о зарплате, о благоустроенной квартире в центре города – чем еще охмурять провинциальную простушку. На одиночество поплакался. Посочувствовал ей, вынужденной гробить молодость в такой дыре. Предложил перебраться к нему. Короче, соловей кукушку заманил в избушку. Ему понравилось, а ей – не очень. На следующий вечер дверь была заперта, и Наташа в ответ на его заговорщицкий стук с базарной откровенностью отослала его к жене в город Канск. Недооценил. Перенадеялся на женскую легковерность. А Наташа успела днем перетолковать с комендантшей и заглянуть в его паспорт. Узнала, что у женишка и супруга имеется, и двое детишек большеньких, и прописан он вовсе не в краевом центре, а в Канске. Одно захолустье на другое менять – только время терять.

Гуменюк в дверь колотится, просит, чтобы впустила на минуточку, обещает все объяснить. На что надеется – непонятно, козырей на руках никаких, все карты засвечены – тридцать три процента алиментов и койка в общаге: таких королей даже шестерками бьют, не говоря уже про валетов. Дверь на замке. Соблазнитель не отступается. Ну и довел девицу, выдала мужику, что он ко всему прочему и в постели ничего не стоит. Удар ниже пояса. Не каждый такое без наркоза выдержит. Плюнул Гуменюк на дверь и побежал к себе в номер заливать рану. А спирт – лекарство коварное. Боль сначала вроде бы и замолкает, но если передозируешь – оживает снова и набирает бешеную силу. А как найти точную дозу, если перед тобой целая канистра бесплатного спирта? Он, разумеется, усугубил и, уже ничего не соображая, отправился на новый приступ. Колотил руками и ногами. Соседей переполошил. Пускаться в переговоры с разъяренным командировочным никто не отважился. Вызвали милиционера. Гуменюк сержантские погоны увидел и сразу в позу – понимают ли, с кем имеют дело? Да он! Да у него… Потребовал, чтобы к телефону допустили. Мужик представительный, наглый. Сержантик, чтобы не усложнять службу, на всякий противопожарный, разрешил позвонить. Гуменюк набрал номер директора и предъявил ультиматум. Стрезва такое не придумаешь, а тут, под строгим взглядом милиционера, отступать было некуда, вот он и выдал – если эту тра-та-та не выгоните с работы, турбоагрегат останется разобранным!

И как вы думаете, чем ответил директор?

Уволил Наташу.

Да не пугайтесь – обошлось без тяжело пострадавших. Забавнее того – все оказались в плюсах. Директор избавился от не очень ценного работника. Наташа на два года раньше срока возвратилась в родной город Калинин. Гуменюк выкрутился из щекотливой ситуации.

Такие истории на месте не залеживаются. Подробности дошли до конторы.

Как встретили?

Да по-разному: одни посмеивались, другие морщились – не совладал с бабой и побежал жаловаться директору, не самый мужской поступок. Но кто-то и восторгался – сумел себя поставить, оценили как специалиста. Короче, прославился. Хотя запашок у славы не совсем чистый. Кстати, о запахах. Есть такая красивая сильная птица – гуменник, проще говоря – дикий гусь. Гуменюк утверждал, что его фамилия оттуда и произросла. Может быть, и так, но на русский слух – Гуменюк, он и есть Гуменюк – и ничего с этим не поделаешь. Хотя наверняка можно найти какие-то книги и все доказать.

В другой конторе поговорили бы и забыли, но среди наладчиков турбин, где каждый второй считает себя великим специалистом или хочет им стать, там свои расценки. Шепотки о неудачном кобеляже понемногу стихли, стерлись, зато в полный голос зазвучало, что специалист поставил директору условия, и тот никуда не делся. Чем дурнее и наглее ультиматум, тем выше цена специалиста.

Я вроде говорил, что наружность у Гуменюка была очень даже солидная, так что слава пришлась к лицу, словно она все время при нем находилась. Занял почетное место, как должное. Давно ли вроде сидел и помалкивал в тряпочку, а тут заговорил, и все слушают. Заговариваться начал, чушь пороть – никто не возражает. Капризничает – терпят. Ну а дальше, как в песне, – под солнцем родины мы крепнем год от года. Чем старее турбины, тем ценнее турбинисты. Но не будем превращать пьянку в планерку. Постараюсь ближе к сути.

Пришел вызов из Забайкалья. Должен был лететь кто-то другой, но Гуменюку захотелось омулька. И ему уступили. Кто-то обиделся, начальство завиляло… в общем, некрасиво получилось. Да не зря говорят, что Бог шельму метит. По дороге забарахлила погода. Сухим слякоть не переждешь. Гуменюк начал в аэропорту, в гостинице продолжил. При большой массе да с хорошим разгоном остановиться не просто. Самомнение крепчает, а тормоза слабеют. День пьет, два пьет… А турбина стоит. Лампочки по вечерам еле теплятся. Местные чины телеграфируют в контору. Им отвечают, что специалиста давно отправили. Звонят в гостиницу. Там подтверждают, что прибыл, заодно и подробности пребывания доносят. И тогда директор лично отправляет посыльную с запиской: «Товарищ Гуменюк, комбинат на грани остановки, убедительно прошу приступить к ремонту агрегата». Посыльная прискакала в гостиницу, нашла нужный номер, но вместо великого специалиста, от которого зависит работа всего комбината, увидела пьяного мужика в семейных трусах. При нем и человек был, надо же кому-то о подвигах вещать, слушатель при запое – важнее гонца. Увидел Гуменюк красивую молодую буряточку, глазенки загорелись. Велика у пьяного потребность донжуанова. Человеку приказывает собираться и бежать за шампанским, а сам к посыльной, тянется мягкие места потрогать. Девчонка его по рукам. После выяснилось, что она племянница директора. Да хоть бы и дочка уборщицы – зачем ей замшелый пень нужен, она еще в том возрасте, когда о принцах грезят. Из объятий вывернулась и записку на стол. Гуменюк, опять же при человеке, при зрителе, так сказать, глянул в бумажку и размашистым почерком наложил резолюцию: видал я, дескать, тебя вместе с твоим комбинатом. Расписался и дату поставил – все, как положено в деловой переписке.

Будь директор подурнее, отправил бы в гостиницу наряд милиции, чтобы сопроводить остряка на пятнадцать суток, а этот, хитрец, приглушив уязвленное самолюбие, ради пользы дела положил записку в карман и с утра пораньше, в промежуток между старыми дрожжами и новой рюмкой, позвонил Гуменюку в номер и доходчиво объяснил, что, если через час не приступит к работе, копия записки отправится в партийную организацию, а вторая копия – в местные компетентные органы. Сказал и повесил трубку.

Через сорок минут Гуменюк был у него в кабинете. Побриться успел, галстук на шею повесил – замаскировался, называется. А директор ему:

– Я вас, кажется, к себе не вызывал! Если не ошибаюсь, ваше рабочее место в турбинном цехе.

Гуменюк объясняться, а тот поднял трубку и велел секретарше пригласить следующего. Пришлось отступать. Попробовал вечером переговорить, даже в кабинет не пустили, зря только в приемной унижался. Занервничал герой. Чтобы записку назад заполучить, на все согласен. Если не принимают извинения, надо задобрить директора ударным трудом. Но не так-то просто. Без шефа, конечно, турбину не отремонтируешь, но и без слесарей не обойтись. А те все разнюхали. Узнали, почему он икру мечет. Скажи им кто-то другой, что шеф по пьяному случаю наложил резолюцию на директорскую записку и теперь его надо спасать, они бы сутками из цеха не выходили. Но шеф решил спасать себя сам и перестарался: перед чужими пресмыкается, на своих орет – кому такое понравится. И ради чего, собственно? Ради того, чтобы спастись от выговора по партийной линии. Такими заботами работягу на трудовые подвиги не вдохновишь, даже если спирту выпишешь.

А директор и не собирался отсылать эту записку. Никакого собрания, никакого выговора – все обошлось. Только слава рухнула. Начальство не тронуло, да не все от него зависит. У народа свои выговоры и свои премии. Был авторитет и не стало. А поплясать на обломках желающие всегда найдутся.

Отвыкать больнее, чем привыкать. С полгода, наверное, помаялся бедняга и уволился.

Но не потерялся. Лет через пять разговорился я с парнем из Хабаровска, и тот стал хвастаться своим шефом. Такой, мол, лихой мужик, директора перед ним на цыпочках ходят: один хозяйку гостиницы по его требованию уволил, другой племянницу ему каждую ночь присылал, чтобы турбину вовремя пустил, а еще был случай, когда шеф загулял с молодой секретаршей, директор прислал ему записку, а тот поперек записки красным карандашом послал директора вместе с комбинатом…

Не Гуменюк ли фамилия твоего шефа, спрашиваю. У парня аж челюсть отвисла – откуда, мол, знаешь. Хотел ему подробности уточнить, да не люблю за глаза наговаривать.

Борман

О кошаре хочу рассказать.

В каких только общагах ни довелось обитать: и в бетонных коробках, и в деревянных ульях, одни чем-то зацепились в памяти, другие напрочь выветрились, а эта въелась, вся перед глазами, во всей своей полуподвальной красе.

Вросший в землю по самые окна длинный барак с двускатной крышей. Правда, крыша высокая, на чердаке, при желании могли бы еще ряд комнатушек нагородить. Над кошарой высокий чердак, а под ней глубоченный подвал, от пола до потолка метра два, если не больше. И все эти хоромы в тридцати шагах от тюремной ограды. Анатолий Степанович уверен был, что подвал соединен с тюрьмой подземным ходом и в лихие годины там расстреливали. В свое время в этой тюрьме знаменитые люди сиживали. Сам Иосиф Виссарионович побывал в ней на пересылке, и артист Жженов отметился. Обитатели кошары, садясь в такси, не упускали случая ошарашить невинной просьбой: «До тюрьмы, командир, добросишь?» Таксисты народ тертый, их трудно удивить, а пассажиры, случалось, паниковали. И знаменитая присказка: «Живу возле тюрьмы, скоро буду сидеть возле дома» – была, разумеется, в ходу. Сам, грешный, пользовался и другие обитатели не брезговали. А народу через кошару прошло очень много и весьма примечательного. Я спрашивал Анатолия Степановича, почему общагу кошарой обозвали, а у него на каждый случай своя теория. Он басню Крылова напомнил: «Волк, думая попасть в овчарню, попал на псарню», и у нас, мол, похожая ситуация, прикидываемся овечками, а на самом деле псы, бездомные и одичавшие. А те, кто попроще, уверены были, что наша приземистая общага напоминает скотный двор, потому и прозвали ее кошарой. Обитали в ней наладчики и монтажники. Комнаты поуже занимала интеллигенция, а работягам достались два здоровенных номера с койками в три ряда. Но теснота на нервы не давила. Густо было только на Новый год, когда все из командировок слетались. А между праздниками случалось, что некоторые комнаты неделями пустовали.

Заселял меня Анатолий Степанович. Он, собственно, и в трест меня завербовал, и как человек, привыкший доводить дело до конца, представил комендантше.

Примечательная, между прочим, бабенка. Под настроение позволяла себе уединиться с кем-нибудь в пустующей комнате и делала это легко, без нервных последствий, душераздирающих сцен и выяснения отношений. Память после свиданий оставалась, но зыбкая, как сладкий сон. Знавал я женщин легкого поведения с очень тяжелым характером, а у этой и характер был воздушный, и к делу относилась играючи, и все ладилось. Понимала, что мужики устали после долгой командировки, и закрывала глаза на некоторые вольности. И вахтерш набрала безобидных. Документов с гостей не требовали: кто приходит, когда уходит – вроде как и не замечали. И, кстати сказать, ни воровства, ни крупных драк в кошаре не было. Милиция, может быть, и не подозревала о существовании этой общаги.

В комнате Анатолия Степановича свободных мест не было, поселили меня с монтажниками, но отметить новоселье сели у него. Я собрался бежать в лавку, но он притормозил. Выглянул в коридор и крикнул:

– Борман!

Не успел присесть, а в комнате возник белобрысый мужичок и остановился у порога. Анатолий Степанович молча протянул деньги, а тот, ни слова не сказав, толкнул задницей дверь и растворился. Я вроде и понимаю, о чем речь, вернее, о чем молчание, но все равно как-то непривычно, слишком отработанная процедура. Анатолий Степанович поясняет:

– Через двадцать минут будет подано. Никчемное вроде создание, работать не умеет и не хочет, уволили за прогулы, а из кошары не гонят. Не можем без него. Особенно незаменим после семи. Социально полезным людям не продают, а ему – пожалуйста. И ночью может добыть, причем, гораздо дешевле, чем у таксистов. Только ждать приходится подольше. Подозреваю, что источник в районе базара, но свою коммерческую тайну Борман не открывает. Имеет право. Ночью зовут от безвыходности, а днем из пижонства. При этом себе забирает только мелочь. Принесет, например, бутылку за три шестьдесят две, а ты дал пятерку – рубль отдаст. Ну если, конечно, гусарский жест позволишь – не настаивает. И обязательно поблагодарит. Так что можешь пользоваться услугами. Он никому не отказывает: ни прорабам, ни шеф-инженерам, ни слесарям – должность его не смущает.

Вводный инструктаж выслушал, перекурили, и гонец подоспел. Прошел к столу, вытащил бутылку из внутреннего кармана куртки, крутанул ее в воздухе, бутылка сделала сальто и улеглась в ладони так, что ее донышко оказалось на уровне мизинца, и мягко водрузилась на центр стола. Борман сдернул пробку. Плеснул в стакан граммов пятьдесят. Выпил. Пожелал приятного аппетита. И ушел.

Анатолий Степанович ухмыляется, доволен представлением.

– Я спросил, – почему «Борман»?

– Понятия не имею, – говорит. – Может, чуточку похож на Бормана из «Семнадцати мгновений», но глаза выдают, что бабушка с хакасом согрешила. Кто-то ляпнул сдуру, вот и прилипло. Правильнее было бы назвать не Борманом, а Барменом, но логика у кличек не всегда прямолинейна. Разве что у обидных прозвищ, а его жалко обижать. Я специально умолчал, о подробностях его возвращения с добычей, чтобы ты мог насладиться представлением.

– Он что, всегда так? – спрашиваю.

– Четко по регламенту: принес, плеснул себе на донышко и ушел. Никогда не лезет в чужие разговоры. Я предлагал ему выучить стихотворение, коротенькое, но в тему, есть у Василия Федорова подходящее, про опохмелку, выписал ему на бумажку, он выучил, но к столу не подает, говорит, что стесняется, а мне кажется, что из гордости, не хочет пользоваться подсказкой, может, и авторское самолюбие разыгралось, сам же номер придумал – чувства макси, средства мини, остальное перебор.

Мне показалось, что Анатолий Степанович слишком усложняет, но насчет перебора спросил. Если с утра начинать, то к вечеру и набраться можно?

Успокоил.

– Редкая разновидность алкоголика, никогда не бывает пьяным. Ни разу не подвел. Если девушку привожу, я иногда специально его вызываю. На некоторых производит полезное для меня впечатление.

Потом, когда уже допивали, рассказал, как проверку на выносливость устроил. Привел интеллигентную даму, очень раскованную и рискованную. Выпивки не хватило. Позвал Бормана. Пока тот ходил, рассказал гостье о его стойкости. Дамочка засомневалась и предложила устроить экзамен. Вытащили из шкафа одежду, затолкали ее под кровать. Как только Борман постучался, Анатолий Степанович залез в шкаф, дамочка прикрыла за ним дверцы и стул приставила, чтобы они нечаянно не распахнулись. Замаскировала и пошла впускать Бормана. Одета была в мужскую рубашку на голое тело. Ноги длинные, грудь высокая. Рубашка не застегнута, просто запахнулась и полу рукой придерживает. Мужичонка прошел к столу. Она объясняет, что хозяин вышел в душ, вернется минут через двадцать. Говорит с придыханием и как бы нечаянно поднимает руку. Рубашка распахивается и перед робким взором открывается красивая порнография с налитой грудью и курчавым треугольником. Как раз в тот момент, когда Борман принимал свои заслуженные пятьдесят граммов. Дверцы у шкафа веселая подружка закрыла плотно, видеть эту картинку Анатолий Степанович не мог, но слышал, как бедный Борман поперхнулся водкой.

А искусительница шепчет:

– Не уходи, он еще долго мыться будет.

Закашлялся, зажал рот ладошкой – и в бегство. Устоял или испугался потерять место? Скорее, второе. А красавица в распахнутой рубашке долго еще стояла перед глазами, это уж наверняка.

Говорили, что и он приводил каких-то бабенок, но очень редко. А ночевал постоянно в кошаре, свободная койка всегда находилась.

Старенькие вахтерши его ценили и подкармливали. Мог подменить и на час, и на четыре, а потребуется и на ночь. Да и мужики не обижали. Случалось, подвыпившая компания зазывала присоединиться к застолью – отказывался. Держал дистанцию.

Потом исчез. Зимой. Время не самое удобное для бичевских кочевий. Правда, перед этим его обидел турбинист Гуминюк. Выпивал с какой-то теткой. Послал Бормана за добавкой. Тот исполнил все как по инструкции: принес, поставил, выпил свою дозу и направился к двери. А Гуминюк вдогонку:

– А ну-ка, вернись, возьми стакан и вымой после себя.

Молча взял стакан, сходил на кухню, вымыл.

Утром Гуминюку подлечиться надо. Без опохмелки он не мог. Крикнул Бормана. Дал на бутылку. А тот ушел и не вернулся. Гуминюк бегает по общаге, заглядывает в комнаты, изуродовать грозится. Добрался до монтажников, а те всей бригадой возвращение из Якутии празднуют, второй день гуляют. Тоже Бормана откомандировали, а им на опохмелку и пяти бутылок недостаточно. Гуминюк сразу рассудил, дескать, набил, бичара, карман и в бега ударился. Мужики урезонить пытаются, рублевками большая куча, а пересчитать и полсотни не наберется, на такие деньги далеко не убежишь. Гадают, что же могло случиться, уж не попал ли куда? Гуминюк сдуру рассказал, как заставил Бормана мыть стакан. Чистоплотность его монтажники поняли по-своему и чуть не вломили, еле ноги унес. А Бормана ждали, ждали и почти собрались догонять, да не знали, в в какую сторону отправиться.

А где-то через год Анатолий Степанович встретил его в Ачинске, возле гастронома. Выпивку для кого-то брал. На работе, можно сказать, застал. Окликнул. Расспросил. И все прояснилось. Борман сбегать не хотел, просто возвращался с водкой, поскользнулся и так неудачно шмякнул сумкой об лед, что все бутылки вдребезги. А появляться перед похмельными монтажниками с пустыми руками и без денег не отважился.

Правда или нет? Не знаю.

Есть подозрение, что встречи не было, Анатолий Степанович сам придумал ее.

Инженер Клиндухов

Был анекдот про три степени деградации инженера. Первая – когда он забывает высшую математику, вторая – когда забывает, как считать на логарифмической линейке, и третья – когда начинает носить ромб. Валера Клиндухов ходил с ромбом. Не мне судить о высшей математике, но в деле своем он разбирался, ни напарники, ни заказчики не жаловались. Может, потому, что на объекте появлялся в спецовке, а ромб красовался на парадном костюме? Хотя и без него выглядел очень представительно: высокий брюнет с глубокими залысинами, в очках и при галстуке. И заикался очень интеллигентно. Не помню, говорил или нет, если повторяюсь – извините, но заметил я одну весьма неожиданную особенность: заики ухитряются уболтать женщину намного быстрее завзятых краснобаев.

Не обращали внимания?

А вы понаблюдайте при случае.

В тресте он появился задолго до меня. И прославился, пока еще в молодых специалистах числился. Послали его с кем-то пускать шагающий экскаватор. Парни грамотные, самоуверенные. Каждый предлагает свою схему. Заспорили, к общему знаменателю прийти не могут. В разгар баталии Клиндухов возьми и заяви:

– А ч-ч-чего м-мы сп-порим? У к-кого аг-греат б-больше, т-тот и нач-чальник.

Как словом, так и делом, приспустил брюки и продемонстрировал свое внушительное мужское достоинство. Может, и не было такого, но байка прижилась. Напарник тот давно уволился. Опровергать некому. Сам Клиндухов предпочитал рассказывать о своих любовных подвигах, а о производственных помалкивал, считал это само собой разумеющимся.

Кстати, клиндух, если кто не знает – это дикий голубь. Так что Валера – человек с пернатой фамилией, как мой знаменитый прапра-прадед Лука. В свои семейные легенды я его не посвящал, все равно бы не поверил. О том, что Мудищев родился Орловым, он не подозревал. Но тем не менее кое-какие хитрости Луки усвоил, и при знакомстве с женщинами частенько представлялся Голубевым. С одними ради конспирации, с другими, чтобы романтического тумана подпустить. Да и звучит приятнее, более располагает к сближению. Птица мира и любви.

Но голубь – прирученная птица, а клиндух – дикая.

Жить в общаге ему не нравилось. Очередь на квартиру длиннущая. Сидеть сорок лет, чтобы высидеть сорок реп, у него терпенья не хватало, поэтому Валера искал себе благоустроенную невесту. Везде искал: на улицах, в цехах, в ресторанах, даже в театр музыкальной комедии ходил. Уверял, что в драмтеатре и ТЮЗе интересующих его женщин не бывает. Драматические театралки сами ищут мужей с квартирами, а в музкомедии дамочки намного ухоженнее и телом богаче. Искал непокладая рук, ног и всего прочего, но выбрать не мог, всегда находился какой-нибудь изъян.

«Представ-вляешь, – говорит, – ш-шик-карная д-д-дама, д-двух-хком-мнат-тная кварт-тира в-возле в-вокзала, а с-сануз-зел сов-вмещенный».

У другой претендентки сортир с ванной раздельные, а квартира в Черемушках, у третьей – на первом этаже, холодная и паркет скрипучий, у четвертой – к площади не придерешься, а телевизор – черно-белый. Весь в раздумьях, весь в терзаниях. Пока мается, дамы других кандидатов заводят. Он пятую находит, потом – десятую и так далее.

В нашем тресте одиноких женщин тоже хватало. Но они Клиндухова всерьез не воспринимали. Слишком хорошо знали. А после истории со стенгазетой при воспоминании о нем крутили пальцем у виска.

Седьмого ноября и Первого мая нас, как и положено, выводили на демонстрацию, а праздники, рангом пониже, обходились стенгазетой. Но тоже в обязательном порядке. Начальство назначает ответственного, ответственный ищет исполнителей. Всю эту братию, вроде как и выбирают, но из определенного контингента, из желающих быть поближе к начальству.

На меня не давили: рисовать не умею, пишу с ошибками, большим уважением к начальникам не заражен. Не беспокоят, я и доволен.

Валера Клиндухов умел рисовать, стишок мог сочинить и сам напрашивался в редколлегию, но не брали, хлопотно с ним. Тогда он решил выпустить свою стенгазету и повесить ее не в общаге, а в тресте на видном месте, чтобы весь коллектив порадовался. В отличие от редактора, который сооружал ее наспех в предпраздничные дни, Клиндухов творил не торопясь. Два листа ватмана в командировку взял, побоялся, что на руднике может не оказаться и коробку цветных карандашей купил. Так получилось, что мы оказались на одном объекте. И Анатолий Степанович в той же гостинице проживал. Валера увидел его и очень обрадовался. Из меня в его художествах помощник никудышный, а с Анатолием Степановичем всегда можно посоветоваться и дельную подсказку получить.

Расписываем воскресную «пулю». Валера заглядывает.

– Рифмы придумал, – говорит, – а стихотворение к ним не складывается. Вот послушайте: «снегурочка – дурочка, постель – канитель».

У нас игра хоть и полкопейки за вист, но проигрывать никому неохота. Сидим, варианты считаем, а он с ерундой пристает. Кто-то психанул, послал его, куда Макар телят не гонял. Валера в недоумении – преферанс для него – баловство, а вдохновение – штука хрупкая. Смотрит на Анатолия Степановича, не уходит. Тому деваться некуда, советует:

– Зачем балластом отвлекать? Краткость сестра таланта. Пусть будет как родилось. Только местами переставь. Сначала постель – канитель, а потом снегурочка – дурочка.

По лицу видно, что не понравилось, но поблагодарил, а минут через пятнадцать возвращается и читает новое:

– Прекрасная снегурка, точеная фигурка. А у снежной бабы талия, как у жабы.

Мы хвалим, чтобы отстал и не мешал играть. Только ему наши похвалы, как пятые углы. Он в поиске. Его совсем другой азарт гонит.

Со снегурочкой разобрался, принялся сочинять новогодние пожелания для каждого отдела. Которое киповцам я даже запомнил: «Надо экстренно повсюду автоматику внедрять, чтоб давление вручную, женщинам не поднимать». С намеком якобы. И турбинистам – с намеком, и химикам, и своим электрикам, что-то про возбудитель завернул. Все его намеки в одном направлении, но это уж у кого чего болит…

Деда Мороза нарисовал похожим на управляющего трестом. Не фоторобот получился, но узнать можно: очки, лысина – не перепутаешь. У снегурочки родинка на щеке, как у кассирши, и в руках пачка денег. Остальных женщин расположил пирамидой в виде елки. Все в купальниках. На вершине пирамиды начальница химлаборатории. Узнать трудно, но если мензурка на голове, значит, химичка. Бухгалтерша счетами интересное место прикрывает.

Всю командировку трудился. Ни в кино, ни по бабам. Дорисовал, раскрасил. Упаковал в «Советский спорт», а чтобы не помялась, видели, как шину на сломанную руку накладывают, так и он, соорудил каркас из реек и обмотал изолентой.

Из командировки вернулись тридцатого, а тридцать первого Клиндухов приехал на работу раньше всех и вывесил свое творение рядом с доской объявлений. Мимо не пройдешь. Народ толпится, гогочет, комментирует. Женщины подходить стесняются, но откуда-то знают, кто и в каком виде там нарисован. Главбухша дама суровая, с юмором у нее тяжеловато, прибежала к валериному начальнику и пригрозила написать заявление в профком. Тот выслушал, насупил брови и пообещал загнать негодника на самый далекий объект, куда-нибудь в Заполярье, где нет ни женщин, ни вина. С вином он, конечно, загнул, потому что в те годы таких объектов не существовало. А сам герой то и дело выглядывал в коридор, полюбоваться благодарными читателями. Смотрел издалека, подойти скромность не позволяла.

Газета провисела до обеда и пропала. Пошли узнать у секретарши. Та объявила, что начальник приказал снять. Против лома нет приема.

Те, кто припоздал, довольствуются пересказом. Возмущаются, с каких, мол, пирогов, стенная печать цензуре не подлежит.

А день-то предпраздничный. Народ соленые огурчики из сумок достает, сальцо режет, апельсины чистит. В отделах выпивать нельзя, застукать могут, поэтому у каждой группы свой бункер: кто в электролаборатории, кто в гараже, кто в слесарке… Я тоже собрался, но вспомнил, что фотографию на новое удостоверение забыл отдать. Захожу к секретарше, а ее нет. Их компашка обычно у кладовщицы праздники отмечала. Иду на склад. Дверь не заперта. Захожу, а там весь женский цветник газету изучает, и пока меня не увидели, никто не возмущался. А потом уже, конечно, в позу встали – как ему не стыдно, безобразие пошлость и так далее.

Я тут об очереди заикнулся. Длинная, чего уж там говорить, однако небезнадежная. Те, которые вместе с ним молодыми специалистами пришли, все-таки получили свои каморки. Высидели. Это не в магазине, когда можно встать, дождаться, когда за тобой займут, и убежать по своим делам, а потом вернуться, когда перед тобой пара человек осталось. Здесь после возвращения занимаешь заново в самом хвосте. А Клиндухов убегал каждые два-три года. Союзные республики завоевывал. В Прибалтике поработал, в Молдавии, в Средней Азии. На Кавказ не стремился – тамошние нравы не располагали к поискам. Но родной трест не забывал. Ко Дню энергетика и к Восьмому марта обязательно присылал открытку. Один раз из Крыма отправил одновременно десяток телеграмм. Одну, как всегда, в бухгалтерию треста, остальные, на домашние адреса старым работникам, с кем начинал. Всем одинаковые четыре слова: «Снялся кино скоро увидите» Думали, шутит. Оказалось, взаправду. Ребята видели. Он там командировочного сыграл. Снимали в гостиничном номере. Мужик в семейных трусах по колено, просыпается, пошатываясь подходит к стулу, на котором висит пиджак, ищет в карманах бумажник и не находит. Возвращается к койке, загибает матрац, обрадованно хватает бумажник, заглядывает в него и болезненно кривится. Лицо крупным планом показали. Наш человек, без всякого грима, ни с кем не спутаешь. Лицо несчастное, убитое горем. Сразу видно, что содержимое бумажника сильно расстроило. Сел на кровать, переживает, что слишком много пропил. Из-под длинных трусов тонкие волосатые ноги торчат. Носки на полу валяются, и галстук рядом с ними. Помните, пластиковые галстучки были, на резинке, чтобы не завязывать? Именно такой. Посидел, помотал головой, потом достал из портфеля кипятильник, налил в кружку воды из мутного графина, а перед тем как включить кипятильник, подложил под кружку папку со схемами.

Правдоподобно получилось, может даже и лучше, чем у настоящего актера. А почему бы и нет? Сам себя изображал. Мужикам нашим особенно понравилось, как он бумажник из-под тюфяка доставал и папку под кружку подкладывал. Это чтобы белого круга от горячей кружки на тумбочке не осталось. Портфель, между прочим, тот же с которым у нас ходил, здоровенный, разношенный, в него семнадцать бутылок пива умещалось. И пиджак с ромбом, тоже его. Кстати, в кино попал уже второй ромб. Первый у него украли. В поезде свинтили. Полгода парень переживал. Потом купил. Два литра водки не пожалел.

В бегах он долго не задерживался. Год, от силы полтора погастролирует и возвращается. Первый раз приняли без разговоров. Готовые специалисты на дороге не валяются. Во второй раз на его поздравление с Днем энергетика начальник отдела сам отправил телеграмму и предложил вернуться, работы навалилось много, а опытных электриков не хватало. Даже подъемные заплатили. А на третий раз, когда возвратился после актерского дебюта, начальник решил покуражиться и заявил, что может принять только старшим техником. Поставил на одну доску с «зелеными» пацанами. Обидно, конечно, получить щелчок по носу, когда тебе давно за тридцатник перевалило. С другой стороны, сам виноват. Да и деваться некуда. Согласился.

И вот, едет он с этим самым начальником на ТЭЦ. На трамвае телепаются. А езды больше часа. Клиндухов смотрит в окно и не на каждый дом, конечно, но довольно-таки часто показывает пальцем и объявляет:

– В этом им-м-мел, н-на п-пятом эт-таже… в этом н-на т-т-третьем…

Начальник посмеивается. Верить необязательно, однако хоть какое-то развлечение. Полдороги проехали, Валера больше десятка домов пометил.

– В этом н-на ч-чет-тверт-том.

Начальник хвать его за руку.

– А в каком подъезде?

– В п-первом.

– А как зовут?

– Р-рита.

– Маргарита, значит? – переспросил начальник. – Из первого подъезда?

И тут Клиндухов понял, что сболтнул лишнего.

И по заячьему следу на медведя нарываются.

Но все обошлось без мордобоя. После переговоров на ТЭЦ начальник пригласил его в пивную и поделился человеческой драмой. Дружок у него встретил первую любовь. В молодости добивался, но безрезультатно. Женщина была постарше, смотрела на него свысока. Поиграла с месяц и посоветовала забыть. Деваться некуда, мальчик смирился, но не забыл. Неразделенная любовь способна гору своротить. В большие начальники выбился, на черной «волге» разъезжал. Женился, двух сыновей родил. И вдруг встретились. Матерый мужик и стареющая красотка. Думал, что перегорело, ан – нет. Воспылали чувства. Да так безудержно, что пламя на семейный дом перекинулось. А там двое сыновей: младшему три года, старшему – восемь. И жена симпатичная, верная, умная… Но мужик без тормозов. Собрался уходить. Лучший друг пытался образумить. Упрямого учить, что по лесу с бороной ездить. И вдруг нечаянная новость.

Он прямо при Клиндухове позвонил по автомату влюбленному товарищу, позвал в пивную и пообещал сообщить кое-что интересное.

Выяснять отношения с горячечным соперником Валера не хотел. Да и не соперничал он. Не в его привычках. Стал придумывать, как слинять. Начальник его тоже не мальчик, сообразил, что очная ставка может плохо кончиться, сам посоветовал не дразнить быка.

Потом поделился подробностями, куда кривая повернула, чем сердце успокоилось.

– Я, – говорит, – так ему и сформулировал, ты собираешься детей бросить ради бабенки, которую, даже Клиндухов имел.

О Валере высказался в пренебрежительном тоне исключительно ради благородного дела, чтобы сильнее зацепить. Влюбленный, прямо из пивной поехал выяснять отношения в злополучный первый подъезд. Выложил все, что узнал. А она ему заявляет, ничего, мол, с этим инженером не было, у него, дескать, не встал. Герой звонит своему доброжелателю и радостно передает, что Клиндухов обыкновенное трепло, ничего у них не было, потому что инженер оказался недееспособен. Но тут уже задели честь мундира. Валерин начальник такого стерпеть не мог. Высказал, без оглядки на старую дружбу:

– Во-первых, если до этого дошло, то поздно заявлять, что ничего не было. А во-вторых, не мог инженер Клиндухов оконфузиться, его дееспособность сомнению не подлежит, если потребуется, можно полгорода свидетельниц найти.

Виноватого Бог помилует, а правого царь пожалует.

Поблагодарил он Валеру за благое дело и доблестный труд на ниве сохранения чужих семей и пошел к управляющему трестом выбивать в штатном расписании достойную должность для ценного специалиста. И выбил. В старших техниках Клиндухов и трех месяцев не просидел.

Правда, через год снова уехал.

Недавно встретил его. Стоит в спецовке на голое тело. Без ромба и без галстука.

– Ничего не понимаю, – говорит, – странный народ эти бабы. Давать – дают, а замуж не хотят.

Диссидент Лямкин

Анатолий Степанович навестил родное Забайкалье, а возвратился в дурном настроении. Я уже говорил, что дикие степи, где золото роют в горах, очень богаты народишком с кудрявыми биографиями. Вот и схлестнулся наш интеллигент с племянником Литвинова. Парень ссылку отбывал в Усуглях. Я, грешным делом, не только о племяннике, но и о дядюшке не слыхивал. Но Анатолий Степанович объяснил, что был такой малоизвестный революционер и знаменитый дипломат, ну а племяш задиссидентствовал и загремел кандалами. Про кандалы он, конечно, для красного словца брякнул. На вольное поселение выслали. С каждым может случиться. От тюрьмы да от сумы… Но вел себя опальный родственник дипломата, на взгляд Анатолия Степановича, не очень достойно. Гонору много, а толку никакого. От работы отлынивал, да и к делу не приспособлен. Сам Анатолий Степанович нежными чувствами к советской власти тоже не отличался, перефотографированного Солженицина читал. Только разговоры разговорами, а дело делом. Власть можно и не любить, но люди, которые тебя окружают, в заскоках властей не виноваты. Если один сачканул от работы, значит, добавил ее другому. А тот ему ничем не обязан. Но племянничку почему-то казалось, что серый сибирский народец только и ждал, когда благородный гость его осчастливит. Увидел Анатолий Степанович, как с его земляками через губу разговаривают, и разочаровался в новых декабристах. Бледновато племяш Литвинова выглядел на фоне Волконского, не говоря уже про Лунина. Не тянут советские барчуки против настоящего дворянства. И круг их узок, и страшно далеки они от народа. Намного дальше, чем декабристы. Может быть, дворянство и обращалось с народом, как со скотом, но скотом – своим. А для этих народ – колхозный скот.

Не знаю, чем на самом деле рассердил московский племяш нашего Анатолия Степановича, может, просто бабу не поделили, но дыма без огня, сами знаете. Не будет же он наговаривать на хорошего человека, да еще и пострадавшего от властей. Не в его привычках лежачих добивать.

Тем более, что подобный экземпляр в нашей общаге обитал, через комнату от меня. Не совсем такой же, местного разлива, но тоже диссидент. Чувствительный мужичонка. Во всем ущемление прав подозревал и постоянно стращал, что будет жаловаться в свободную западную прессу. И тоже благородных кровей. Якобы из… Слово-то заковыристое, без разбега не выговоришь. Сейчас… Из остзейских баронов. Если какие буквы переставил, извините. Дед его носил фамилию Лемке, а в Лямкина превратился отец, когда немцев из Поволжья в Сибирь переселяли. Дело понятное. Незавидная ситуация. Особого геройства от спецпереселенца грех требовать. Если, конечно, Лямкин не выдумал себе знатного дедушку. Очень уж не подходил он под арийские стандарты. И волосенки вокруг лысины не блондинистые, и росточком – метр с шапкой, а немцы, да еще и бароны вроде как покрупнее должны быть. Но миниатюрность свою Лямкин объяснял голодным детством. Обижаться на власть у него были причины. А у кого их не было? Все зависит от человека. Одни свыкаются и не обращают внимания, а из иных обида во все щели брызжет. Дотронуться страшно. Того же Лямкина послушать, у него и в лесу волки, и зимой холодно, и летом жарко, а все по одной причине, во всем кремлевские куранты виноваты. Но теща для него, пожалуй, даже хуже Советской власти была. Всю жизнь мужичку исковеркала. Разбила дружную семью, и пришлось солидному человеку вместе с нами в кошаре обитать. Правда, задерживаться в такой ночлежке он не собирался. Пребывал в постоянном поиске. Только искал как-то не по-мужицки.

Стоит разговориться – и начинает жаловаться на баб, что они сплошные дуры. Видят же, как свободный мужчина мается от одиночества, и ни одна не догадается предложить себя. Если сами не хотят устроить собственное счастье, так чего их жалеть. Кто им мешает выбрать подходящий момент и без лишних глаз и ушей предложить познакомиться поближе. Он ведь не алкаш какой-нибудь и деньги у него водятся, и к семейным отношениям готов. Он ждет не дождется, а они кобенятся.

– Тогда почему сам не подойдешь и не предложишь? – спрашиваю.

– Что я дурак? – говорит. – Я предложу, а она, корова, возьмет да и откажет. Лишний удар по самолюбию мне ни к чему.

– Может, им тоже не хочется удар по самолюбию получить, – говорю ему, потому и не подходят.

Посмотрел на меня как на недоразвитого:

– Я-то не откажу.

С одними самолюбие сберег, с другими – потратил, а самолюбия не убыло, это не деньги.

Кстати, о деньгах. Работал он в отделе по технике безопасности. Зарплата небольшая и приработков никаких. Но это на мой взгляд. Один мимо пройдет, а другой найдет. Командировки у них нечастые, но случались. Надо же проверки на участках проводить. Народ в отделе в основном пожилой или женский. Мотаться по вокзалам и гостиницам без удобств желающих немного. А он всегда готов. С удовольствием даже. У него на участках свои резоны. Только не надо думать, что Лямкин любил потешиться инспекторской властью. Может, в глубине души и пряталось желание, но прорабы на участках народ тертый, на них где сядешь, там и слезешь, если не слетишь. Он высмотрел другой интерес. Командировки-то у нас в основном по медвежьим углам, рудники да леспромхозы. А там снабжение намного лучше. Это в нормальное время купить, что вошь убить, а продать, что блоху поймать, только у нас все наоборот. Эпоха развитого дефицита, как называл ее Анатолий Степанович. В красноярских магазинах шаром покати. На базах, разумеется, все было, но дорога к этим базам в большом городе слишком извилистая и долгая. И к поводырям не подступишься. А на том же руднике, если не энергетик, то механик может запросто позвонить или свести с нужным человеком. Из командировок Лямкин возвращался с полными баулами. Косметику хватал, хрусталь, импортные тряпки, а если не везло, то и консервами затаривался. Тащил все, что на барахолке спрос имело. Впрочем, не знаю, ходил ли он туда. На барахолке ведь и замести могли. А вот в тресте постоянно бегал по отделам с пакетами в руках. Впаривал своим, нисколько не стесняясь. На работе безопаснее и личное время тратить не надо – научная организация труда.

Самым добычливым местом для барыг в те годы была Тува.

И вот сидим мы в Ак-Довураке. Неделю уже как приезд отметили, с окрестностями ознакомились, благо в степи ничего волнующего душу не встретилось, все силы тратим на доблестный труд. И тут заявляется Лямкин. В руке маленький портфельчик для документации, а за спиною абалаковский рюкзак, большой, но тощий. Сели вечером поужинать. У него единственный вопрос – где поблизости магазины и что в них? Из вредности докладываем, что пива в поселке нет, а гастроном рядышком. Понимает, догадливый. Но гордый. Если нам неинтересно про барахло, то ему неинтересно про пьянку и футбол, а про рыбалку тем паче. Но остается политика. И бабы, конечно, куда мы без баб?

На другой день возвращаемся в гостиницу, видим, что рюкзачишко у него пополнел и настроение приподнялось, и местные порядки не так уж плохи, а главный механик вообще душевнейший человек – машину ему пообещал, по ближайшим деревням прокатиться.

С машиной что-то не срослось. Экскурсию перенесли на день. Но видно, что съездили небесполезно: рюкзак битком и сумка рядышком, вместительная, но еще не полная. Сумку, скорее всего, в рюкзаке привез, готовился. И не прогадал. Только радости почему-то не заметно, задумчивый какой-то. Но улов обмыть предложил, чтобы удачу не спугнуть. Выставил бутылку спирта, три банки мясных консервов открыл. Спирт, естественно, на работе добыл, угостили по случаю завершения проверки, а консервы магазинные, в деревне купил, в свободной продаже были, и недорогие. Нам предлагает взять у него по госцене. В городе тушенка по великому блату. Почему бы и не взять. До конца командировки почти месяц. Благодарим парня. Он машет рукой, не стоит, мол, благодарности, всегда рад помочь, с собой хотел увезти, да не подрассчитал, заехали в последний магазин, увидел там дубленку, а денег не хватает.

– Обидно, хоть вешайся, – говорит. – Всю жизнь мечтал, а тут вот она, протяни руку и забирай. Ни клянчить не надо, ни юлить, ни унижаться, отслюни паршивые рубли, и она твоя.

«Так не надо было перед этим жадничать», – говорим, – и на рюкзак показываем.

– Если бы знал. – И со слезою в голосе добавляет: – Мне рассказывали, что в Туве нет Советской власти, райское место, но я не предполагал, что увижу здесь дубленки в свободной продаже…

Разжалобил. Отдали ему деньги за ящик тушенки. И еще три сотни выпросил. Клялся, что вышлет сразу, как приедет в город. Телеграфом отправит.

Ага, выслал – держите карман шире.

Ни телеграфом, ни нарочным. В долг давать – под гору метать; долги собирать – в гору таскать.

Неделя прошла, деньги кончаются, а от него ни слуху ни духу. Разве что душок. Пробовали дозвониться в трест. Сначала не могли найти, а на третий раз услыхали, что улетел в командировку. Из Тувы да в Якутию. Там, конечно, снабжение похуже, но если постараться, и в Якутии можно кое-что найти. Я не про алмазы, ими серьезные люди занимаются, а не болтуны. Мелких дефицитов на Севере не меньше, чем полезных ископаемых. Только не ленись. А Лямкин, при желании, был весьма трудолюбив.

Кому-нибудь из вас доводилось оказаться в чужом поселке без денег? Незавидная ситуация, особенно для тех, кто просить не любит. Лично я – не люблю. И не умею.

Старший наш пошел кланяться к местному прорабу. Выяснилось, что Лямкин и у него стрельнул. И у механика. Простая арифметика подсказывала, что не на одну дубленку собирал, а на две как минимум. Но дело не в этом. А в том, что ради своих шкурных интересов он все пастбище вытоптал. Прораб извинился. Механик отказал. Расширять поиски смелости не хватило. Оставался последний шанс, надежный, но очень неприятный – отбивать телеграммы родственникам. Хорошо, что мои старшие братья – мужики серьезные и правильные. А пока ждали переводы, питались консервами. Едим и Лямкина вспоминаем. Не до конца все-таки человек скурвился. Позаботился.

Когда деньги пришли, решили съездить в тот магазин, где Лямкин консервы покупал, чтобы банок по пять в город прихватить. Заявляемся, видим, стоят, не разобрали еще. И кстати, дешевле, чем Лямкин продал. Не намного, но тем не менее. Не удержался. Натура такая, а против нее не попрешь. Стоим удивляемся, почему так дешево, может, некондиция какая, но ведь пробовали, целый ящик смолотили, вполне приличные консервы. Рядом тетка стояла. Разбитная бабенка. Услышала наши удивления – и в хохот.

– Так это же для кошек! – говорит.

Мы тоже засмеялись. Удачно пошутила. Никто из нас и не подозревал, что подобные консервы существуют. Говорим ей, что мы тоже коты и все как один – мартовские.

Она видит, что мужички не врубаются, и подсказывает.

– Вы на этикетку-то посмотрите!

Глядим, а там действительно, киска нарисована.

Если вы думаете, что кого-то из нас тут же вырвало на прилавок, вы заблуждаетесь. Честно говорю, вполне съедобные консервы. Всяко лучше чем «завтрак туриста».

Но покупать не стали.

В гостинице мы, конечно, вспомнили и поняли, почему наши консервы были без этикеток. Потом и у Лямкина спросили. Не сознался. Сказал, что брал уже ободранными. Потом начал извиняться, что деньги не выслал, но не по своей вине, тещу приплел, которая долг не хочет отдавать, а когда прибежал перед отъездом в сберкассу, там некстати придумали профилактический день. И началась длинная песня про бесконечный бардак на Руси, как будто мы на другой планете живем.

Злостный алиментщик

Справедливости ради надо и про Кешу Карасева рассказать, и вовсе не потому, что из милиции на него бумага пришла с благодарностью за мужество при задержании преступника. Он в общем-то и в преферанс прилично играл, и специалист толковый. Но слава народная не в цехах куется и не в кабинетах начальников, а в пивных да курилках. И, опять же, один за ней сломя голову носится, другого – сама догоняет. А как не догнать, если мужик в трех бабах, как в трех соснах, заблудился. И снова без оговорки не обойтись. Оно вроде и так, да не совсем. Сами знаете, в каких омутах черти прячутся. Знавал я и более злостных алиментщиков. Разъездная работа, обязательно где-то что-то… Одним комплименты, другим алименты. Наши орлы даже шкалу вывели для возведения на пьедестал. Кто платил тридцать три процента, поглядывали свысока на тех, у кого простенькие двадцать пять. Но случались чумарики, которые забирались и на пятидесятипроцентную высоту. Пусть и временно, но тем не менее рекорд есть рекорд. Герои, мученики. Уважения и почестей требовали не слабее папанинцев после дрейфа. Кеша в этой гонке не участвовал, на алименты, случалось, и жаловался, но за пиво расплачивался сам. Деньги его душу не терзали. Он в главном разобраться хотел – почему не вьются кудри у порядочных людей. Его несправедливость обижала.

Имена и клички его подруг знали не только секретарша с кадровичкой – этим по штату положено; бухгалтерша – тоже заинтересованный человек, выучила пока несчастную зарплату процентами кромсала. Но и остальной коллектив, от сопливых чертежниц, которые только что из техникума вылупились, до начальника управления – все знали, что первую зовут Аллочка, вторую – Скандалистка, а третью – Кроха. Не только имена, но и подробности взаимоотношений. С одной дружил в школе, другая окрутила его в институте, а Кроха появилась уже после тридцати трех. Все знали, что под кодовой цифрой скрывается не возраст, а процент алиментов за двоих детей. Знали, но переспрашивали. Кеша начинал объяснять и, разбередив душу, выкладывал на потеху зевакам свои печали.

С Аллочкой он учился в одном классе. Два раза ходил с ней в кино. Смотрели «Рокко и его братья» и «Человек-амфибия». На выпускном вечере она поцеловала Кешу. Но поцелуй оказался прощальным. Он к ней оком, она к нему боком. Влюбилась в музыканта из ресторана, который через некоторое время, узнав, что девушку тянет на солененькое, оказался женатым. Она бросила музыканта, но ребеночек все-таки появился. Кеша встретил ее в булочной. Грустную, но красивую. Красивее, чем на выпускном вечере. Проводил до подъезда. Помог поднять коляску на крыльцо. И совсем голову потерял. Перевелся на вечерний, чтобы комнату в частном секторе снимать. Отношения узаконил, маленькую удочерил. Пеленки стирать научился, печку топить – комнатка-то без удобств. Зиму пережили, летом съездили на курортное озеро Шира, десять дней в соленой воде купались. Осенью стал подыскивать комнатенку потеплее. У Аллочки зуб заболел, места себе не находила, щеку разнесло, а зубных врачей боялась, еле выпроводил в больницу. Опухоль спала, зубик подлечили. Доктор оказался нестрашный, и Аллочка переехала к нему в кооперативную квартиру. Потом развод попросила. А через какое-то время и алименты, как снег на голову. Он побежал разбираться, узнавать: кому и откуда. А ему объясняют, что вовсе не от верблюда – девочка в его собственном паспорте записана. Новый муж удочерять не захотел. Зубные врачи всегда неплохо зарабатывали, но у богатых лишних денег не бывает. И лишних нервов на разговоры с бывшим мужиком нет. Выяснение отношений – пустая трата времени. И небезопасная к тому же. Аллочку после ее переселения он видел только во сне. Но в первое время очень часто.

«Любовь зла», – вздыхал Кеша.

Добрые люди сочувствовали. Умные люди объясняли: «Полежала нагишом и осталась с барышом».

Кеша пробовал защищать Аллочку, уверял, что зубник ее подбил, а ему напоминали, что муж и жена – одна сатана.

Те же умные люди посоветовали Кеше уйти с вечернего на дневной: какие, мол, алименты со студента? Он послушался, Но не век же в студентах отсиживаться.

На вечернем по электрической специальности с ним училась единственная женщина, и очень даже толковая, зато на дневном – не меньше, чем голубок на паперти. Ходят, воркуют, будто никого не замечают, однако никого не боятся. И перышки – ухоженные на загляденье. Но Кеша отворачивается, ему отдышаться надо, как после удара в солнечное сплетение. Все голубки воронами кажутся. Ползком, где низко, тишком, где склизко. Чуть ли не три года от девиц шарахался. Потом попросила одна помочь сделать курсовую. Парень безотказный, учеба давалась легко. Ни спину гнуть, ни голову ломать не пришлось. Сделал. Она в кафе пригласила, надо же отблагодарить. После кафе, как и положено рыцарю, проводил даму до дома. Само собой, за веселым разговором не заметил, как в квартиру поднялись. И матери дома не было. А наливочка нашлась. Хмельная наливочка. Дальше… можно и без подробностей обойтись. Но понравилось. Подвела сухоту молодцу к животу. А Скандалисткой она сделалась чуть позже, когда в паспорт Кеши записали вторую дочку и заселились на жилплощадь, которая досталась счастливой мамаше после смерти бабушки. До боли знакомая история. Все вдруг стало не так: и зарплата маленькая, и ноги потеют, и веник неправильно держит, когда в квартире подметает, но самое невыносимое, что платит двадцать пять процентов за чужого ребенка. Хитрую дорожку, чтобы снизить потери, она искала недолго. Тоже подала на алименты, и Кеша стал выплачивать тридцать три процента, но в чужой карман уходила только половина из них. Тридцать три пополам – меньше чем двадцать пять. Какие рубли-копейки выгадала – дело десятое, но моральное удовлетворение получила. Даже на коньяк ради такой победы расщедрилась.

Но дурную натуру не переделаешь и не задобришь. Сначала зудела, потом на крик перешла, дальше – больше, руками стала махать. Если мужик бьет, значит, любит: так вроде народная мудрость успокаивает. А когда наоборот? Безмолвствует говорливая мудрость. Терпи, казак. И Кеша терпел, хоть и в казаки не рядился. Иногда увернется, а не успеет, так и… сам виноват. Пятерня не тяжелая, а все равно. Важен не подарок, а внимание. И самое обидное, что в ответ подарить нечего. Не способен Кеша на такую благодарность. Сначала скандалила по выходным. Если начинала с утра, Кеша отступал на улицу. Летом спасался на берегу, смотрел, как рыбу ловят, а клюет в городе плохо, время ползет медленно. Зимой в кинотеатрах отсиживался. Все фильмы пересмотрел. Даже на «Рокко и его братья» попал, Аллочку вспомнил. Красивая все-таки была. Но в постели, как снегурочка. Наверное, растаять боялась. Пока с ней жил, думал так и положено, но Скандалистка сумела открыть ему глаза на это темное дело, показала, какой бывает настоящая женщина. Засыпал с полной уверенностью, что утром начнется другая жизнь, добрая и веселая. И каждый раз обманывался. Насчет доброты. Веселья хватало. Чем дальше, тем веселее. Даже кино перестало спасать. Пришлось родительский дом беспокоить. Стыдно, конечно, так не на вокзале же ночевать!

Чаи с матушкой гоняет, врет, что к жене родственники нагрянули. Пироги на вид хороши, но лучше их не вороши, а на вкус попробуешь – здоровье потеряешь. Матушка притворяется, что верит. Он делает вид, что не замечает ее благородного притворства. Кино, одним словом. А тремя словами – лучше и не заикаться, чтобы старушку в краску не вводить. Отсидится день-другой и по набитой дорожке тащит к жене тяжелую тоску по жарким объятьям. А квартирка у Скандалистки хоть и маленькая, но на пути от порога до спальни столько острых углов – со счета собьешься. Не сам, так помогут. Посильную помощь Скандалистка всегда рада оказать. И снова приходится матушку беспокоить.

Когда подвернулась разъездная работа, ухватился за нее обеими руками, даже о заработках не спросил. И ведь наладилось поначалу. Улетит на месяц-полтора, мужицкий дух из квартиры выветрится, баба скучать начинает. Вернется на пару недель, его куча мелких поручений заждалась: то кран починить, то розетку, то с ребенком погулять. Подтянет, где капало, устранит, где искрило, ножи наточит, дочку в цирк сводит, но спиной чувствует, что Скандалистка готовится к сольному концерту, уже репетирует понемногу. И здесь, главное, вовремя смыться в новую командировку. Думал, что приноровился. Но если нутро гнилое, дурные газы копятся постоянно и рано или поздно вырываются наружу. А повод при желании всегда найдется. Перестала придираться к заработкам, так ревновать начала. Давала в командировку единственную рубаху, самую застиранную и пару носков. Это на целый месяц-то! Модником он не был, но все равно неудобно, с людьми же приходилось жить. Три командировки отмучился и нашел простой выход. Парень-то не дурак. Купил с калыма приличную одежду. А когда возвращался, пакет с тайными тряпками оставлял на работе или сдавал в камеру хранения, если в контору заехать не мог. Но и у Скандалистки хватало своей черной изобретательности. Взяла и отправила мужика к венерологу за справкой, подтверждающей, что ничего загадочного из командировки не привез. Такого Кеша стерпеть не мог и ушел к матери. Навсегда. Или вроде как.

Потом Кроха появилась. Эта не шпыняла алиментами, не заставляла мыть пол и сына ему родила. Вылитый Кеша Карасев. Живи, радуйся и старайся побыстрее забыть прошлые кошмары. Так не получается. Кроха и верная, и надежная, но слишком уж невзрачная по сравнению с Аллочкой. И добрая она, и нежная, но ляжет с ней в постель, а сам думает о Скандалистке. Дурная голова не только ногам покоя не дает. Понес дочке подарок на день рождения, а вернулся через неделю… с поцарапанной рожей. А зачем, спрашивается, оставался, знал же, чем кончится. Мало ли что хорошо приняла. За удовольствия надо платить. У Скандалистки хватило дури и Крохе визит нанести, и наговорить нехороших слов с подробностями. Другая бы отправила Кешу к матери, чай пить, а Кроха терпеливо принимала, как неизбежные осложнения после болезни. Она же медсестрой работала.

И всей этой путаницей Кеша делился с каждым встречным-поперечным. Ладно бы по пьянке или в поезде случайному человеку, чтобы душу облегчить. Так нет же, совершенно трезвый, не обращая внимания, кто перед ним: секретарша-сплетница или завистливый глупый пацан из молодых специалистов. Такой вот доверчивый. Над ним издеваются, а он не замечает, душу наизнанку выворачивает. Когда встрял в историю с бандитом, на работу заявился с шикарным фингалом. От любопытных взглядов и глупых вопросов увернуться труднее, чем от кулака. Интересно людишкам, за какими утехами он к Скандалистке ходил. Кеша начинает объяснять, как помешал ограбить пожилую женщину. Его слушают, поддакивают с издевочкой и тут же спрашивают про Скандалистку, давая понять, что знают, откуда фингал прилетел. Кеша начинает обижаться, а чего обижаться, если сам приучил?

Откровенному человеку всегда трудно. Ему бы посдержаннее быть. Да не у всех получается.

Помню, в Братске пускали большой цех. Народищу нагнали: проектировщики, монтажники и наладчики всех мастей. Спокойных авралов не бывает, без ругани и склок не обойтись, особенно если подрядчики разные. Но когда пустили первый агрегат, решили отметить событие. Сдвинули в «красном уголке» столы, накрыли их горячительными напитками и холодными закусками. Уселись. Ну и сами понимаете…

А о чем говорят русские мужики за пьяным столом?

И о бабах тоже.

Но там другой случай. Пускали на нервах. Больное отболеть не успело. Банкет стал превращаться в планерку. И поднялся московский проектировщик, не самый старший, но проектировщики, они всегда умнее других, да тут еще и москвич. Встал и говорит:

– Хватит. Надоело. Вижу, что без крепкой руки здесь не обойтись, поэтому принимаю командование на себя. С этой минуты любое упоминание о пуске будет наказываться лишением рюмки. А пока предлагаю выпить за Ермака Тимофеевича, который прорубил окно в Сибирь.

И все согласились. А что? Предложение очень даже дельное. Только Кеша не понял, какая связь между Ермаком и Братским алюминиевым заводом. Переспросил и за упоминание о заводе был лишен рюмки. Такую мелочь могли бы и простить. Но мера пресечения всем понравилась. Не потому, что водки пожалели, а просто любят у нас, когда других наказывают. Второй тост был за летную погоду, которая позволит нам вернуться по домам. И Кеша снова встрял, напомнил, что канцелярия, которая будет подписывать акты, намного капризнее небесной. И снова лишился рюмки. Все дружно выпивают, старательно закусывают, а он нервничает. Рот пустой, голова переполнена. Ну и поделился с иркутянином, сидящим рядом, своими сомнениями в правильности установки датчиков. А тот возьми да и заложи его тамаде. Из вредности или внимание к себе хотел привлечь – не знаю. Но Кешу снова оштрафовали. А третий тост, как и положено, был за любовь, за женщин, которые нас ждут. Наказание вроде как с намеком получилось. Толпа гогочет, он по простоте душевной оправдываться начинает и снова работа, как матерок, под язык подворачивается. Короче, просидел около часа на общем пиру и ни одной рюмки не выпил. Психанул, подался в ресторан и, будучи в расстроенных чувствах, напился. По дороге в гостиницу напоролся на милицию. Загребли в вытрезвитель, якобы из гуманных соображений, чтобы не замерз. Наверно, из тех же соображений и донос на работу отправили.

«Телегу» приняла секретарша. Ведь могла же, стерва, потребовать с Кеши коробку конфет, а вредную бумажку потихоньку заныкать. Не первый год место просиживала – знала что к чему и могла пойти навстречу. Выручала даже тех, кого не следовало, проявляла милосердие. И не раз. А Кеше не помогла. Не из вредности, просто не догадалась.

Перепелкин

С Ангарой, и особенно с ее рыбнадзором, у меня отношения, мягко говоря, сложноватые, может, где-то я и не прав, но это особый разговор и к Перепелкину отношения не имеет. Больше того, в этой истории я вообще с боку припека, ни убавлять, ни прибавлять, выгоды нет, за что купил, как говорится.

Занесло меня в один городишко, чуть меньше нашего поселка, десяток бетонных коробок в два ряда, остальное – Шанхай, да еще вниз по реке три барака для «химиков». Ну и химкомбинат, конечно, чтобы «химикам» было где исправляться и вину свою честным трудом искупать. Рядом с химиками и вольные вкалывали, вполне культурные люди. Того же Перепелкина взять – человек вежливый, аккуратный весь из себя, верный муж и заботливый папаша. Две девочки у него росли. Видел их как-то, идут с одинаковыми бантиками и в одинаковых платьицах, беленькие, как цыплята инкубаторные. Одна за левый рукав папаши держится, другая – за правый. Этот Перепелкин даже институт закончил, только с работой у него не клеилось. Переучили, видать, в институте. Сначала мастером поставили – не потянул, мягковат для такого дела. Перевели в конструкторское бюро, и там не сгодился: одни говорили, что слишком глупый, другие, наоборот, умный чересчур. Кто прав? Кто виноват? Кто бы разобрался, да охотников не нашлось. Из конструкторов его еще куда-то перевели, потом еще… Короче, пустили по общественной линии. Числился в каком-то отделе, а работал пропагандистом-агитатором. Ходил по цехам с лекциями на разные темы: рассказывал про международное положение в Южной Америке, про жен декабристов загибал, но складнее всего врал про летающие тарелки. Про тарелки даже после смены оставались послушать, ну а про Конго, Хиросиму и прочую политику – это, конечно, только в рабочее время. У мастеров план срывается, у работяг – легальная возможность сачкануть, у Перепелкина – популярность. И он гордился народной любовью. Ни выходных, ни праздников не жалел. Нормальные люди отдыхают, а у него ни в одном глазу. Про тарелки тоже не каждый рассказывать сможет, но тарелки – занятие побочное, пустой тарелкой сыт не будешь. Главный хлеб агитатора все-таки – выборы. Это как посевная для колхозника. Здесь уже и начальство начеку. И контроль налажен, и отчетность поставлена. А на девяносто девять целых и девять десятых процента сагитировать не так-то просто. Пахать да пахать. До тринадцатого пота.

Перед выборами все и произошло.

Замотался мужик с этими процентами и перепутал адреса. Вырулил на пригорок в общежитие, где «химички» жили.

Вошел. Поздоровался. Представился.

А они ему:

«Милости просим, если не шутишь, агитаторов мы уважаем, агитируй сколько влезет, завлекай, только сначала скажи – всех вместе или по отдельности будешь?»

А он же деловой, солидного изображает, если дел на копейку, видимость не меньше чем на сотнягу должна быть, у них это первое правило.

– Вместе, – говорит, – по отдельности очень долго, из графика выбьюсь, впереди еще три общежития.

Ну, вместе, так вместе. Кто бы спорил, а они девицы не скандальные, для них мужское слово – закон… И начинают раздеваться. У Перепелкина глазенки туда-сюда. Потом – отсюда-туда. А когда уже и самой нерасторопной снимать стало нечего, опомнился мужик, сообразил, чем пахнет.

– Вы что! – кричит. – Совсем очумели! Прекратите раздевание!

А они и без того уже прекратили, все как одна. Их знобит, а его в жар кидает. Он – шаг назад, они – два шага вперед. Окружили. На стреме деваха с бедрами от косяка до косяка. И уговаривать бесполезно – сам же приказал, чтобы все вместе, а в исправительном заведении, как в армии, приказы не обсуждают, народ подневольный.

Перевязали болезному мошонку шнурком от туфли и погнали наши городских. Даже из-за очереди скандала не было, надеялись, что всем хватит. А он возьми да потеряй сознание. Одни говорят, на пятой это случилось, другие – на седьмой. Точно не скажу. Был бы рядом – другое дело, я бы тогда и пропасть человеку не дал, помог бы из мужской солидарности. Но не было меня там.

Сначала они веселились, а когда увидели, что агитатор глаза под лоб закатил, перепугались. В панике даже шнурок развязать забыли. Приодели кое-как и вытащили на крыльцо. Там его в бессознательном состоянии и нашли наши доблестные дружинники. Оттартали в вытрезвитель. У них диагноз универсальный.

Бедняга около суток в себя приходил, а дар речи возвратился только через неделю. Зато другие языки в три смены молотили. Городишко, я уже говорил, меньше нашего поселка, так что быстренько разнесли.

Уснул – известным, а проснулся – знаменитым.

При самом Перепелкине об этом, конечно, не вспоминали, жалели, а за глаза – кто удержится, не каждый год такая удача мужику выпадает. Чуть речь о какой-нибудь лекции и сразу: «А не тот ли это пропагандист, которого „химички“ изнасиловали?» Но начальству это не понравилось, вызвали на бюро и выразили недоверие – не может человек с такой биографией занимать должность пропагандиста, дискредитирует высокие понятия.

Пришлось уезжать.

Вскорости и я оттуда уплыл.

А лет через десять снова там оказался, проездом. Городишко почти не изменился. Разве что клуб достроили, да пивную на базаре спалили. Вышел на берег Ангары, смотрю, суденышко пилит. Агитатор называется. Народец на дебаркадере в ожидании мается. А над толпой, не сказать что громогласные крики, но довольно-таки явственный гул: «Перепелкин, Перепелкин подходит!»

Вот так-то!

Вот она благодарная память людская. У Маяковского, кстати, подобный случай в стихах описан. Потом еще футболист был – Игорь Нетто, говорят, племянником тому дипкурьеру приходился, в честь которого пароход назвали.

Выражение лица

С мужиком на заводе работали. Владимиром Ивановичем звали. По отчеству – потому, что в должности мастера был. Но на вид – бомж, да еще и с большим стажем. Летом – в спецовке поверх линялой рубахи, зимой – в засаленной куртке, которая даже в лесу неприлично выглядит, встретится незнакомый человек – перепугается. А во всем остальном – нормальный мужик, толковый даже, и компанию всегда рад поддержать. Трудились на вредном производстве, заработки, по тем временам, вполне приличные шли, и алиментов не платил – прибарахлиться имелось на что. И скрягой назвать ни у кого язык не поворачивался: остановишься с ним у пивного ларька, он всегда первым заплатить норовит. Нормальный, говорю, мужик, если приглядеться. Вот только приглядываться у нас не очень любят, а если начинают, то обязательно с другого бока.

А историю с его одеждой я все-таки узнал. Не клещами тянул. Зачем человека пытать, может, у него причины имеются? Сам рассказал. Сидели на травке возле пивной точки. Я как раз вернулся из Рыбинска, с Волги, синца вяленого привез. Лучшей рыбы к пиву нет ни в Сибири, ни на Дальнем Востоке, поверьте уж. Хорошо сидели, до полной откровенности. Работу обсудили, рыбалку, историю с Эдиком Стрельцовым вспомнили, Высоцкого… И как-то незаметно переключились на тряпки. Оказалось, что в молодости к нему привязалась эта зараза всерьез и надолго. И в школе, и в институте в первых пижонах ходил. И «дудочки» с мылом натягивал, и клешами тротуары мел… После института уехал по распределению на ударную комсомольскую со значком на лацкане. Завод молодой, но город старый, с культурными и злачными местами. Было где себя показать. Потому и на работу – как на праздник, в самом парадном, чтобы после проходной хоть на танцы, хоть в ресторан не стыдно заявиться. Выпили с друзьями. Идут, никого не цепляют, но справедливости ради все-таки заметно, что не кефир употребляли. И вдруг – милиция. Тары-бары-канцтовары… Сначала вроде отбрехались. Да и о чем спорить – нормальные парни, нормально поработали, нормально выпили, нормально возвращаются по домам. Отпустили, но его оставили в поле зрения. Через квартал та же машина догнала и – здравствуйте еще раз, извольте с нами прокатиться. Попробовал объяснить, что доберется к себе без посторонней помощи, – не дослушали, под белы рученьки и – в будку. К вечеру, правда, выпустили, но штраф – по полной программе. Из всей компании пострадал только он один. В первый раз не придал этому значения. А через неделю все повторилось. Опять выдернули его. А когда утром отпускали, пошутили:

«До свидания, товарищ инженер, до скорого свидания».

Ему, конечно, не до шуток, но все же ответил:

– Давайте, лучше попрощаемся.

А те:

«Свинья тоже зарекалась».

У него хватило ума не обижаться на милицейский юмор и не затягивать беседу, но нужных выводов все-таки не сделал. Прошло какое-то время, и снова замели. И опять намеки на инженерство и пижонский вид. Мало того, бумагу вдогонку отправили. В маленьком городе кляузная бумага грохочет, как телега по асфальту. На работе осложнения. Общественности плевать, что у человека способности, что работу не прогуливает и даже к холодной воде по утрам не тянется. Такой даже подозрительнее. Возвращается в общагу после судилища, в кафе заглянул – надо же где-то ужинать холостому парню. А там без ста граммов не обслуживают. Выходит из кафе и возле остановки видит знакомую машину.

«Товарищ инженер, – кричат. – Здравствуйте! Опять за галстук пропустили? Добро пожаловать в гости!» – И опять увезли в самую дорогую из советских гостиниц.

Больше чем на ночь туда не селят, но с перерывами – всегда, пожалуйста. К постоянным посетителям и отношение особое, иногда не заставляют ночевать. С таким вот завсегдатаем Владимира Ивановича и выпустили. Правда, по разным причинам: он штраф уже заплатил, а с того нечего было взять. Хотя с какой стороны посмотреть: для иных – это никчемный человечишко, а для кого-то – нужнее отца и мудрее учителя. Кстати, постоялец как раз учителем и оказался. Бывшим, но из тех, кто остается таковым пожизненно. Вышли. Разговорились. Новый знакомый предложил не тратить деньги на повышение материального уровня жлоба из таксопарка, а взять бутылку и отправиться к нему, благо живет рядышком и, опять же, знает бедную старушенцию, которая гонит для хороших людей вполне пристойное пойло.

В те годы еще без опаски приглашали в гости случайных встречных и так же смело шли выпивать с незнакомыми в чужие дома.

Уселись.

Выпили.

Полегчало.

Владимир Иванович думал, что хозяин свою историю станет ему рассказывать. Он, в общем-то, и не против был, человек любознательный и добрый. Но учитель в благодарность за лекарство начал не о себе, а о нем, молодом да необстрелянном. Объяснил, почему для одних слово «медвытрезвитель» с мягким знаком пишется, а для других – с твердым. Начал с простого – с одежды и значка институтского. Видят, мол, что идет подвыпивший, модно одетый инженер – и у милиции непроизвольно начинают чесаться руки, их словно подталкивает кто-то. У Владимира Ивановича своя голова на плечах, он тоже философию проходил, знает, что дважды два не всегда – четыре, и в состоянии собственные сомнения иметь, и высказывать их не стесняется. Например, почему самого учителя забрали – не модного и без ромба? Но тут оказался особый случай. В вытрезвителе работал его бывший ученик, естественно, двоечник. Но забрал не из мести, наоборот, о здоровье заботился, потому что на улице осень и спать на земле опасно. Потому и подобрал. А когда учитель проспался, выставил его, чтобы разговорами не надоедал и перед сотрудниками не позорил. По блату, можно сказать, арестовали. К тому же выводы насчет значка и модных тряпок вовсе не учителю принадлежат, а его сердобольному двоечнику в сержантских погонах. А сам он смотрит гораздо глубже, он понял, почему чешутся милицейские руки при виде именно Владимира Ивановича, а когда им встречаются другие подвыпившие инженеры, чесотка, может быть, и возникает, но блюстители вынуждены ждать, к чему придраться, чтобы объект не просто под газом был, а на хорошей кочерге. Главная причина – в лице. У Владимира Ивановича типичное лицо человека-жертвы. А пижонская одежда это выражение не маскирует, не отвлекает от него враждебный взгляд, наоборот, подчеркивает…

Потом Владимир Иванович целую неделю искал перед зеркалом это самое жертвенное выражение на своем лице. И не нашел. Но к сведению все-таки принял. Значок забросил на дно чемодана, а парадную одежду стал надевать в самых крайних случаях, даже когда женился и переехал в другой город, к незнакомым милиционерам.

Так и ходил в спецовке. Потом узнал, что милиция никогда не забирает мужиков, пьющих «синявку». Видят, лежит бедолага, принюхаются и, если «синявкой» шибает, оставляют в покое, боятся, как бы не окочурился в отделении. У них это идет по другой статье: отравление, а не опьянение. Хитрая система. И когда Владимир Иванович про это узнал, начал постоянно таскать с собой бутылку «синявки». И не в кармане, а в дырчатой авоське, чтобы сразу в глаза бросалась. Остановится, допустим, у пивного ларька пару кружек пропустить, сетку на локоть вешает, а если столик имеется, то прямо перед собой кладет. Машина подходит, милиционер взглядом по «синявке» скользнет и сразу же переводит прицел на других.

Я, грешным делом, и раньше замечал, что он каждый день с работы по бутылке синявки уносит, думал, коммуниздит понемногу со склада, только удивлялся, зачем человеку столько стеклоочистителя?

Такая вот судьба.

– Но не постоянно же, – спрашиваю у него, – в робе и с бутылкой синявки ходить?

– Разумеется, – говорит, – надоело и неудобно. А что делать? Один раз пошел с женой в театр. Я в костюме, в белой рубашке с галстуком. И вдруг – милиция. Не в театре, конечно, что они в театре забыли? На остановке. Подходит почти вплотную и чуть ли не принюхивается. А я совершенно трезвый. Кроме шипра, никаких спиртных запахов. Но милиционер все равно стоит и ждет. Не будь рядом жены, обязательно нашел бы, к чему придраться.

Короче, у человека две заступницы – жена и синявка. И «синявка», по его мнению, надежнее.

После того разговора я стал осторожненько присматриваться к лицу Владимира Ивановича. И мне показалось, что какая-то странноватость в нем все-таки есть, какая именно, сказать не могу, но… может быть, и прав был тот пьяный учитель?

Самая вкусная водка

В Новосибирске на вокзале слышал, как старичок, похожий на дедушку Калинина, объяснял интеллигентной дамочке, что в Сибири пальмы не растут. Для тех, кто плохо знает географию, добавлю, что и виноград, если не считать особо хвастливых мичуринцев, в ней не приживается. Так что, когда началась очередная попытка борьбы с пьянством на Руси, виноградники в Сибири не корчевали. Хотя дров наломали и кедрача повырубили немеряно. А с виноградом было хорошо. Во всех магазинах горы ящиков. Подгнивший, но за копейки. Дружок мой Михайла приноровился гнать из него самогонку. Почти чача получается. Жизнь заставит, и ананасы в ход пойдут. Жаль, что мысля о пользе гнилого винограда посетила его поздновато.

Какое веселье от водки сами знаете. Но когда ее по талонам начали распределять, стало еще веселее. Жутко вспомнить. В магазинах только плавленые сырки. Некоторые точки в пору было заколачивать и писать, как на райкомах в войну: «ЗАКРЫТ, ВСЕ УШЛИ НА ФРОНТ», то бишь на борьбу с пьянством. Между прочим, Анатолий Степанович еще в предыдущую кампанию, в семьдесят втором году, шутил, что стоило царю Николаю-кровавому ввести сухой закон – и чуть погодя без должности остался.

На революцию мы не замахивались, не для нашего ума такие глубины, нам бы на мелководье не утонуть и на мели от жажды не умереть. А что касается водки, так я и без нее могу обойтись. Не всю оставшуюся жизнь, но достаточно долгое время. Зарекаться нельзя. Все зависит от расклада. А карты легли так, что собрались мы в Туруханск. Без водки в дальнюю дорогу отправляться несерьезно.

Зачем в Туруханск?

И за омулем тоже, однако про омуля я вроде как достаточно рассказывал – разговор о водке.

Связчики собрались проверенные: друг мой доктор и Мишка Хамайкин. Добычу водки поручили мне. Доктор договорился в Енисейске, что за четыре пузыря нас подбросят до Туруханска на грузовом самолете. Перед дальней дорогой пить необязательно, нежелательно даже, но с пустыми руками в гости не заявишься, эдак и друзей можно растерять. Одним, другим, туда, сюда… Короче, без десяти штук не вывернуться. Считать легко, отчитываться труднее. В городе сухой закон. И не только в городе, по всей Руси великой свирепствует. Одноклассник из Ярославля письмо прислал, у них там цыганский погром на водочной почве случился. Водкой торговать – не коней воровать. Казалось бы, и выгоднее и безопаснее. Ан нет. Захватили в свои руки торговлю «огненной водичкой» и довели пьющее население до нервного срыва. Ловкие руки мозолистыми не бывают и мозолистым это не всегда нравится. Точнее, не нравится всегда, но терпение – штука опасная. Кто-то спотыкается о булыжник и вспоминает про самое надежное орудие пролетариата. В Сибири цыган не так много, но любителей поживиться на временных трудностях тоже хватает.

Обход начал с ближайших точек. В одном гастрономе тихо, в другом – пусто. Возле третьего – толпа. Торгуют из подсобки, через окошко в двери. Дверь железная и к ней прилеплен нарост из человеческих тел. Тела эти пересчитать нет никакой возможности.

Потные. Слипшиеся. Кричащие.

Крайнего искать бесполезно. Выбрал место, где не очень густо, и попробовал внедриться. Углубился, самое большее на метр, и выдавили. Просочиться вдоль стены тоже не получилось. Парень я вроде и тертый, и битый, случается, и находчивым бываю, но проникать в тяжелые очереди так и не научился. Для этого врожденные способности нужны, талант, можно сказать. К тому же район, в котором живу, построен на территории Николаевки. Старая бандитская слободка. В ней, как в деревне, вся шпана друг друга знает. Одиночке между ними не вклиниться. Попрыгал я возле этого осиного гнезда, подергался, повздыхал и поехал в центр города.

Очередь вдоль магазина увидел издалека. Народу не меньше, чем там, откуда сбежал, но целенаправленное движение чувствуется. Возле дверей мильтон. И сам не из плюгавеньких, и резиновая дубинка на запястье, демократизатором называется. В помещение впускает порциями по пять душ. Стою, жду. Не только стою, но и продвигаюсь. Если скорость измерять в сантиметрах, получается вполне приличная цифра. А в миллиметрах, так и вообще… Больше часа отмаялся. Осталось примерно столько же или даже чуть меньше.

И вдруг ропот.

Водка кончилась.

И время к семи приближается. У них конец торговли. А у меня потерянный день и никакой надежды на день грядущий.

Иду к старому приятелю Юре Муравьеву. Зарекался вроде его блатом пользоваться, но обстоятельства и сроки беспощадней, чем зароки.

Спросил, не поможет ли.

И, не дожидаясь ответа, понял, что не поможет.

Он же всегда обещал, даже если сделать не мог. А тут, сразу в отказ.

– Теперь это валюта, – говорит. – А валютчики – народ жестокий, старой дружбы не помнят, ни посулы, ни посуду не принимают.

Юра нервничает, не привык он к таким нечеловеческим отношениям, чехвостит новые нравы в хвост и в гриву. Позвонил для приличия двум или трем своим знакомым. Никто не обнадежил. Чтобы самому жлобом не казаться, выставил на стол початую поллитровку. Сидим разговариваем. Мамаша его с промысла пришла. Она по вечерам дачными астрами приторговывала. Тоже в расстроенных чувствах. Единственный покупатель за вечер, и тот самый тощенький букет выбрал. А живые цветы капризные – вянут подлые, растуды их в навоз. Услышала, о чем горюем, полрюмочки приняла и говорит:

– Успевайте завтра к открытию в наш магазин, сама видела, как полную машину разгружали.

Будут продавать, чтобы план выполнить или налево пустят, простым смертным знать не положено. Однако удостовериться надо. А вдруг?

Утром загодя подъехал к тому магазину. Очереденка невеликая, не больше двадцати человек. Почти одни старушки. Не алкашихи какие-нибудь. Аккуратные, тихие бабульки. Встал за божьим одуванчиком. Чихнуть рядом страшно – осыплется. Спрашиваю, за чем очередь. Молчит. Наверно, сглазить боится.

– Тебе-то она для чего? – спрашиваю.

– Картоху копать, – отвечает. – С поля привезти, в погреб спустить, кто же без нее, проклятой, поможет?

И то верно – не помогут. Хотя, глядя на некоторых старух, без допроса и без гадалки ясно – приторговывают ведьмы. Так опять же, куда деваться, если бывший советский народ от мала до велика в бизнес ударился? У всякого Ермишки свои делишки. Тяжело в деревне без нагана, Но и без валюты нелегко.

И все-таки выстоял. Добыл «огненную воду» в нужном количестве. Донес до дома. Распределяю, что – в рюкзак, что – в сумку… Туда – за проезд, сюда – за приезд. В тряпки заворачиваю, чтобы не разбилась. И, представляете, так захотелось выпить. Прямо невмоготу. Когда без приключений можно было купить, смотрел на нее не то чтобы с презрением, но довольно-таки равнодушно. А тут все мысли заслонила. Хочется. Упаковал, спрятал с глаз долой. И все равно хочется.

По дороге в Енисейск доктор обрадовал, что к нашему приезду банька дозревает. Помыться перед дорогой – дело полезное, но я этот подарок воспринял как намек, что с легким паром и принять не грех. К тому же и Суворов говорил, что после бани штаны продай, но выпей. Великого полководца ослушаться нельзя. Приказы не обсуждаются.

После бани рука сама лезет в рюкзак и, не блуждая, находит горлышко. Связчики не против. Тоже истомились. Закуски полон стол, а бутылка уже пустая. Переглянулись и закивали в знак согласия. Но только одну и больше ни-ни. Да и хватило бы, если бы не заявился мужик, который с летчиками договаривался. А как ему не нальешь? Человек не только хороший, но и полезный. Без него бы не полетели. Достал третью. Потом, тот, который устраивал на самолет, позвонил летчикам, удостовериться, что уговор остается в силе и уточнить время вылета. После звонка парень из экипажа пришел. Я в их шевронах не разбираюсь, но не первый пилот, это точно, и не второй, зато с товарищем.

Дальше рассказывать?

Правильно говорите. Нет смысла. Да и возможности – что-то с памятью моей стало, как в той песенке.

Короче, утром выяснилось, что из обещанных четырех уцелело только две. Перед экипажем стыдно. Но дуракам и пьяницам везет. Попались понятливые парни. Простили.

Прилетели в Туруханск. Полуживые. Опозоренные. Головы тяжелее рюкзаков. Глянул на друзей и сразу же захотелось зажмуриться. Ну ладно доктор, он человек интеллигентный, неопытный, а Михайло с детства тренируется, но и на него смотреть жалко. Они на меня тоже избегают смотреть. Кое-как доплелись до нашего друга Сереги. И опять незадача. Улетел на задание и будет только через день. Альбина, жена его, потчует нас малосольной таймешатиной, чаек душистый в красивые чашки наливает. А нам не до того. Несчастные организмы и глупые головы «нехорошего лекарства» требуют, того которым вчера «отравились». Посидели за столом, чтобы гостеприимную хозяйку не обидеть, поклевали на сколько сил хватило и двинулись искать Серегиного брата Васю. Бредем, по дороге ни одного магазина не пропускаем. Сухо, как в Сахаре. Ни забегаловки, ни ресторана. И это называется «северный город». Разве можно так издеваться над людьми, которым приходится работать на пятидесятиградусном морозе? Даже в самые советские времена в каком-нибудь захудалом Ленске продавали с утра до ночи. Не говоря уже про Норильск. Там в столовке «Полевой стан», перекрещенной народом в «Половой стон», спиртом на разлив торговали. На кассе специальный графин с водой стоял, чтобы желающие разбавить смогли. А тут умираешь и деньги есть, а заботы о человеке нет.

Вася прорабом работал. В конторе не засиживался. Сказали, что где-то на объекте, вроде в Селиванихе, а когда вернется и вернется ли, ответить не смогли. Наверное, и впрямь не знали, но нам от этого не легче.

Бредем назад. Погода словно издевается. Солнечный и даже теплый, совсем не северный денек. Подошли на всякий случай к киоску. Вина нет, а виноград лежит. Не очень аппетитный и подороже, чем на материке, но тем не менее довезли. Вздохнули в очередной раз, а потом Мишка гордо заявляет, что придумал, как жить дальше. Мы с доктором встрепенулись, но радость оказалась преждевременной. Связчика осенило купить дешевого винограда, забродить, а потом перегнать: повезет – водка выйдет, не повезет – бражку тоже можно пить. Придумал хорошо, только ждать слишком долго. У нас даже обругать его сил не хватило.

Вася объявился в четыре часа. Увидел нас и все понял.

У него на берегу балочек стоял. Ведет к нему, срезая углы, самым коротким курсом. Открывает замок, а там кроме «Вихря» и прочих браконьерских надобностей, бутылка и полведра тугуна…

Тугун, он всегда вкусный, что об этом говорить. Но водка!!! Никогда такой не пробовал. Посольские и прочие хлебные в экспортном исполнении даже сравнивать с ней неприлично. Мне кажется, и в Кремле такой вкусной водки не подают.

Стоим на бережку, блаженствуем. С нами-то все понятно, но Вася радуется больше нас. Чуть ли не с того света трех человек вытащил, пусть и дураков, но к умникам спасатели в очередь стоят, там все отлажено. Однако и у нас праздники случаются, потому что наши ангелы-хранители такие же несуразные, как и мы. И погодка к случаю подгадала. Ни ветра, ни гнуса. А Нижняя в устье спокойная. Волны нет, течения не видно, плоский галечный берег плавно переходит в воду. Неширокая. Без норова. Домашняя речка. И вроде как непонятно, за что ее Угрюм-рекой окрестили. Перебесилась и добренькой прикинулась. Стоим смеемся, Васю благодарим. Он отмахивается, ладно, мол, все нормально. Потому что не прикидывается добрым, а на самом деле такой. И снаружи, и внутри.

И кто бы мог подумать в тот вечер на берегу Нижней Тунгуски, что жить Васе Мамаеву осталось совсем немного, и смерть будет такой нелепой и неожиданной.

История с ножом

Говорят, что в Европе, у настоящих буржуев, новогодние каникулы рождественскими называются. Почти две недели не только школьники, но и взрослые вроде как отдыхают. У нас Рождество отменили, но советский человек всегда выкроит временной закуток, чтобы сачкануть. И не раз в году. В мае, например. Со Дня солидарности по День Победы!

Кто в это время работает?

Вот именно. Один праздник – государственный, другой – всенародный. А, повезет, так и Пасха промеж ними вклинится. Яйца вкрутую – работа всмятку. Если, конечно, к смене не привязан. А командировочные – вообще, как партизаны или того хуже – без вести пропавшие. Местным до них дела нет, партийные на торжествах, дачники в земле ковыряются, а несознательные выпивают, иногда вспоминая, по какому поводу. Самое удобное время, чтобы на рыбалку выбраться. Вот я и напросился на Дальний Восток. Перед своим начальством изобразил трудовой порыв, а чужому – в праздники не до меня. Заодно и от демонстрации увильнул. В отличие от некоторых штатских я не очень большой любитель свою мощь демонстрировать. Скромность украшает. Да, знаю я, что неприлично быть слишком красивым. Но куда деваться, если таким уродился. Что-то не туда меня повело. Юлю, ерзаю вокруг да около, а дело не в демонстрации. И даже не в рыбалке. Но больно уж история щекотливая. Не знаю, с какой стороны подступиться. К тому же зарекался вроде распространяться о своих любовных похождениях. И опять не то. Похождения – это когда ищешь. Ни похождением, ни приключением мой случай назвать нельзя. Оскорбительно как-то. Не та ситуация.

С рыбалкой, кстати, промахнулся.

Приехал за день до праздника. Гостиница пустая. Выбирай любой из шести номеров, кроме люкса, разумеется. Бросил вещички, пошел знакомого навестить, насчет рыбалки перетолковать. Да без толку. Напарник отбыл в очередной отпуск. Укатил к родителям сажать картошку. Сюрприз, называется. Сижу в скверике, размышляю. Без мотоцикла до реки добраться сложновато, но можно и попутку поймать, потом пешком. Но где сапоги взять? Без них нет смысла. Тоскую. В скверике чистенько. Ленинский субботник неделю назад был. На березе робкие листочки вылезли. Весна ранняя, дружная, вода в реке большая. В ботинках там делать нечего.

И опять ерзаю, не о сапогах рассказывать собрался.

Поужинал и поплелся ночевать. В гостинице появилась вторая постоялица. В коридоре встретились. Блондинка в черном свитере. Фигура! Не хочешь, да оглянешься. И я вроде не монах. Даванул косяка. Но не более. Без каких-то там намеков. Вижу, что птица не моего полета. Серьезная дама, да и лицо слишком строгое. Увидел и не скажу, что забыл, но так – без последствий, да и голова не тем занята.

Телевизора в номере нет, поговорить не с кем. Прилег, не раздеваясь, и почти задремал, с дороги все-таки. Вдруг слышу – стучатся. И стук нерешительный такой, осторожный. Я даже засомневался – не показалось ли спросонья. Нет, не показалось, скребется кто-то.

– Входи, – говорю, – не заперто.

За дверью тишина. Стесняются. Пришлось вставать. Открываю.

Она!

В том же стройном свитере. С тем же строгим лицом, только еще красивее. Не ждал такую гостью. Даже отступил в глубь номера. Засуетился, заволновался: проходите, мол, присаживайтесь. А ей мое гостеприимство вроде как по барабану. Лицо застывшее, голос глухой и безразличный. Спрашивает, нет ли у меня консервного ножа. Конечно, есть, кто же в дорогу без ножа отправляется? Достаю, протягиваю. А она стоит и вроде как забыла, зачем пришла. Смотрит на меня, как на придурка. Сердито смотрит. Разве что ножкой не топает. Тут я и догадался, что консервы открывать она не приучена. Пока не ушла, быстренько предложил, давайте, мол, все устрою с превеликим удовольствием. Угадал, другого от меня и не ждали. Молча развернулась и пошла к себе. Я – за ней. Банки уже стояли на столе, все местные, дальневосточные: корюшка в масле, морская капуста, мидии. Там же и бутылка коньяка. Консервы открыть недолго. Сделал дело – надо уходить. Будь соседка попроще, не упустил бы момента напроситься на ужин. А с этой не отважился. Закрыл нож, пожелал приятного аппетита и – на выход. Правда, не спеша.

Сама предложила составить компанию. Окликнула, когда уже за дверную ручку взялся. Вроде неголодный, только что из столовой, но кто бы отказался от приглашения такой женщины? Присаживаемся. Бутылку берет сама. Рюмок в номере нет. Разливает коньяк по стаканам и не церемонится, не на донышко, а почти до половины. Выпила жадно. Ни тоста, ни присказки. Лениво поклевала вилкой закуску. Но любопытство все-таки проявила, попробовала из каждой банки. Она вилку отложила, и мне пришлось обходиться без закуски, как настоящему мужчине. Она молчит. Я молчу. Тишина. Если бы муха пролетела, показалась бы реактивным самолетом. Но мух не было. Чтобы как-то замять неловкость, стал рассказывать про икру морских ежей, но увидел, что ей неинтересно, и притих. Сижу и думаю, как бы сбежать от нечаянной красавицы? Не по мне такие посиделки, не годен я на роль болванчика. Только решился подняться, а она по второй налила. Бутылка больше чем наполовину опустела. Подняла на меня глаза. Взгляд не то чтобы оценивающий – если бы так – тогда бы можно и плечи распрямить. А тут вроде и смотрит, но не видит; вроде сказать что-то хочет, да сомневается – пойму ли. Так и не удосужила, только кивнула, приглашая выпить. К закуске не притронулась. А мне с расстройства баночной корюшки захотелось. Но неудобно в одиночку. А хочется, спасу нет Полный рот слюны, честное слово. Не удержался, подцепил вилкой кусок, а жевать стесняюсь. Пытаюсь раздавить языком, а не получается – твердая, с икрой.

И тут она объявила:

– Сын у меня погиб. Три недели служить оставалось. Убили Владика. Всего три недели не дожил. Господи!

Но не заплакала. Сдержалась. Видно в дороге все слезы извела. Наконец-то стало понятно, почему она такая. А я гадал: что да отчего? Дамские странности расшифровывал. Подозревал, что нарвался на подпольную алкоголичку. А тут оказалось все просто и доходчиво. Ломовая простота. Утешать я не очень-то умею. Да и не встречал подобных умельцев. Все эти наши соболезнования… Лишние напоминания, лишние расстройства. Приготовился терпеливо слушать и не возражать. Она кивнула, каким-то своим мыслям, потом покачала головой, словно возражая, и усмехнулась, а потом ровным усталым голосом высказала:

– Только не надо ничего говорить. Слов я уже наслушалась. И от других и от себя. Пойдем в постель.

Я остолбенел. Представляете сюрпризец? Не знаю, какой у меня был вид. Наверное, самый идиотский. Но ее это не интересовало. Она уже стояла ко мне спиной и раздевалась. Не спеша, словно давала рассмотреть себя.

А мне что оставалось делать? Только подчиняться. Ужасная ситуация. Как на минном поле. Лишнее слово, лишнее движение… и случится непоправимое, даже страшно представить – что.

Но это в самом начале, а потом, как ни странно, скованность прошла. И не только у меня. Не знаю, как все это объяснить. Да и надо ли? Помните, как в песне: «Есть только миг между прошлым и будущим». Тот самый миг. Ни прошлого, ни будущего. Только он.

Отдышались, и снова тишина, снова холод и снова минное поле. Ни слова сказать, ни пошевелиться. Лежу и трусливо жду ее указаний. Очень непривычное состояние.

Она лежит с закрытыми глазами. Простыня в ногах. Прикрываться не спешит. Вытянулась, не шевельнется, вроде как и дыхания не слышно. И я боюсь дышать. Длилось это, наверное, недолго, но тянулось, даже сейчас каждую секунду помню. Наконец слышу:

– Коньяк почти кончился, сходи в магазин, принеси еще бутылку. Машина из части придет только утром, а до утра очень долго ждать.

Пока я одевался, она встала, не прикрываясь подошла к сумочке и протянула деньги. Я, конечно, отказался. Этого еще не хватало. Она дернула плечом, хмыкнула и бросила четвертак на тумбочку, но в койку не вернулась, присела к столу, так ничего и не набросив на себя.

Кстати, дверь в номер оставалась незапертой. Я сказал ей. Она вроде как и не расслышала. На нее вдруг напал аппетит, и она старательно доедала корюшку. Запер дверь снаружи и побежал за выпивкой. Время перевалило за семь и спиртным уже не торговали. Но коньяк в рудничном магазине брали очень редко, поэтому была надежда, что примут за приличного человека и послабку дадут. Продавщица, конечно, покуражилась от скуки. Молоденькая, смешливая девица, можно сказать, повезло. Нарвался бы на обозленную бабу, у которой муж алкаш, могла бы и принципиальность проявить. И ресторана в поселке не было. И таксистов не водилось. А возвращаться с пустыми руками не имел права. Коли груздем назвался, нельзя в поганку превращаться.

Иду в гостиницу. В голове сумятица. В душе – и того хуже. Про остальное лучше и не заикаться.

Полчаса потратил, не меньше. Открываю номер, она, как сидела за столом, так и сидит. А я почему-то думал, что она легла, может, даже заснула. Нет, сидит. Слышала, разумеется, что я вошел, но головы не повернула. Коньяк почти допила. И по глазам видно, что поплакать успела. Ставлю осторожненько бутылку на стол и пару банок консервов, которые прихватил на всякий случай. Присаживаюсь напротив. Открыл консервы, налил в стаканы коньяка, примерно по столько же, как и она.

– Выпить, что ли, предлагаешь? – спрашивает.

– Если есть желание, то почему бы не выпить, – говорю. Сначала хотел сказать «потребность», но испугался, что неправильно поймет.

– А потом снова в койку потащишь?

Я молчу. А что говорить? Не напоминать же, кто изъявил желание.

– Подонок! Воспользовался случаем, расстарался. Ты хоть представляешь, кто – я и кто – ты? Я таких на версту к себе не подпускаю.

И прочие неприличные слова в мой адрес.

А я молчу. Скандалить с бабами не в моих правилах. Да и ситуацию понимаю. Вижу, каково ей. А то, что птица не моего полета, я с первого взгляда определил.

– Вон отсюда! – кричит. – И пойло свое поганое забери!

Поднялся. Извините, говорю. А что еще оставалось? Если честно, был момент, когда нечто вроде облегчения почувствовал. Ушел. Не окликнула. Коньяк, разумеется, оставил. Хотя, если разобраться, ей он был уже лишним, а мне очень даже ко времени.

И нож там остался. Но о нем я просто забыл. Очень хороший нож. Удачная сталь и рукоятка удобная. Жалко. Но ничего не поделаешь. А, в общем-то, не первый нож потерял и не последний.

Сижу в номере. Не знаю, куда себя деть, чем себя занять. Надоедает в стену пялиться – на дверь смотрю. Жду, когда постучит. А что? Вы бы на моем месте не ждали? Говорил же про корюшку на столе. Вроде неголодный, а захотелось. А после того как выставила, другое желание навалилось. И тоже невмоготу. До ломоты. За бутылкой бы сбегать, пожар залить. Так боюсь. Вдруг постучится, а меня – нет. Часов до двух промаялся. Не постучала.

Ни до нее, ни после таких женщин я не встречал. Мне тогда под тридцать было, а ей, скорее всего, под сорок, а может, и больше, если сын два года в армии отслужил. Немолоденькая вроде, но…

Да что тут говорить, музыку словами не перескажешь.

Утром слышал, как она дверью хлопала перед отъездом. Дернулось желание выйти в коридор: если не проститься, так хотя бы посмотреть в последний раз, но не отважился – вдруг ей даже видеть меня неприятно.

Уехала, и сразу же заведующая гостиницы появилась. Она там и за кастеляншу, и за уборщицу – одним словом – хозяйка. Вошла без стука. Лицо суровое. Ну, думаю, выследила вчерашние нарушения распорядка, теперь начнет морали пересказывать и подробности требовать. Ан нет. Зря переполошился. Переживаниями поделиться пришла. Невтерпеж.

– Слышал, – говорит, – что в армии творится? Совсем озверели. Их там гречневой кашей кормят, тушенкой потчуют, а они, вместо того чтобы долг родине отдавать, друг дружку убивают. Один сержант трех солдат топором зарубил. Сонных не пожалел! Спьяну, конечно. Технаря наглотался и пошел крушить. Окажись половчее, мог бы и всю казарму порубить. Женщина во втором номере ночевала, только что в часть уехала. Машину за ней прислали. А домой гроб повезет. Каково ей, матери-то? Войны нет, а сына потеряла.

Я сижу, поддакиваю. Стараюсь вида не подавать, что знаю и про женщину и сына ее. И тоже вроде как удивляюсь армейским порядкам. Да и не вроде как, по-настоящему удивляюсь. В мое время такого не было даже в стройбате.

А через неделю в гостинице появился прапор. Именно из той части. Он хозяйку тушенкой снабжал, а тут вдруг порожняком прибыл. И в оправдание свое рассказал про ЧП. Но история оказалась немного другая. Не пьяный сержант, а трезвый первогодок зарубил трех дембелей за то, что они его опустили. Но убивал, действительно, топором и сонных. Иначе бы не справился. Действовал наверняка, видимо, очень хотел отомстить. А папаша одного из убитых оказался очень крупной шишкой. Сам приехать не смог, но жена грозилась устроить большие неприятности.

За прокол с тушенкой прапор извинился, но пообещал, что сразу, как только шторм затихнет, привезет при первой возможности и в первую очередь. Хозяйка, баба понятливая, да и как не понять после таких страстей? Только попросила объяснить: в какое такое место несчастные дембеля солдатика опустили и неужели из-за этого надо за топор хвататься.

Про хозяйкину наивность мне сам прапор рассказывал и очень долго хохотал. Красоту мамаши зарубленного дембеля тоже отметил, но больше запомнил ее угрозы.

Любовный недуг

Помните артиста, который Шукшина в «Калине красной» застрелил? Фамилия из башки вылетела, но это не важно, дело в том, что я двойника его знал. Вылитый. Честное слово. Не брат, конечно, откуда у артиста родственники в зачуханном поселке на севере Хабаровского края? Просто матушка-природа пошутить изволила. Двойника Петькой Дергачевым звали. И, представляете, мужик со знаменитым артистом, как две капли водки, а бабы не любили. Такая вот незадача. До сорока лет в бобылях промаялся. Можно было бы еще понять, если бы по тайге болтался, в дальневосточных джунглях с кадрами не густо, так нет же, на главной улице в комбинате бытового обслуживания восседал. Правда, от комбината только вывеска была, а на самом деле – обыкновенный кособокий домишко с четырьмя косорукими мастерами. Выйдут в солнечный день на крылечко погреться и сидят, как в детской считалке: царь, царевич, сапожник, портной – только вместо царя с царевичем – радиомастер и парикмахер. И, между прочим, самый трезвый среди них – Петька-сапожник, тоже ведь что-то значит.

Не велик почет, сапожником называться, но быт есть быт. От него, как от любви, никуда не денешься. Это сам Петька так говорил и следом добавлял, что мастерская у него всегда открыта для людей с больной обувью, а сердце – для любви. Умел выразиться. Только мастер был неважнецкий, а жених и вовсе незавидный. Первую невесту у него собственный брат отбил. Освободился из тюряги и в три дня уговорил. Ему бы, дураку, переждать, пока позор забудется, а он по горячим следам полез к другой свататься. Потом пришлось свататься к третьей, к четвертой и так далее. Стоит какой бабенке освободиться, то бишь без мужика остаться, Петя уже в дверь скребется. У невесты семеро по лавкам, а ему плевать, он и в такой хомут готов башку засунуть. Но даже многодетные отказывали. Вроде как брезговали. Однако, если набойка терялась или молния на сапоге барахлить начинала, бежали к нему и улыбались на все тридцать три зуба, или – на все оставшиеся. Сядет напротив, да еще и коленочку выставит. У Петеньки глаза вразбежку: один на каблук, другой на посетительницу, один удар по гвоздю, второй – по пальцам, какая уж тут работа. А этим лишь бы свои чары применить. Иная так раскокетничается, что он и деньги за ремонт брать не хочет. Потом она дома рассказывает своему, что Петя Дергачев и руку и сердце предлагал. Но такие угрозы мужики всерьез не принимали. А если от денег отказывался, так он с этим добром никогда не считался. Пока в магазинах конфеты были, – килограммами брал и раздаривал. Дамам, естественно, шоколадки, а пацанятам – карамель с леденцами. А то соберет ватагу детворы и в кино сводит…

И вдруг экономить начал.

Народу, конечно, интересно: с чего бы такие перемены в характере? Спросили раз. Спросили другой. На третий – признался. Море захотелось посмотреть. Ну, море – так море, много воды и вся невидаль, не он первый, не он последний с ума сходит – отвязались любопытные. Тогда Петя сам разговорился, каждому встречному докладывал:

– На море вот собрался посмотреть да себя показать.

Кстати, вы слышали, самый безграмотный народ – это дальневосточники, у них чуть ли не третья часть взрослого населения имеет всего лишь начальное образование?

Почему, спрашиваете?

Понятия не имею. Но судите сами – любой пятиклассник знает, что от Хабаровска до Японского моря почти в двадцать раз ближе, чем до Черного. А они почему-то на Черное летят. Никакого понятия в географии.

И Петя Дергачев туда же.

А вернулся – не узнать. В белых брюках, белой панаме и с черной физиономией. Но дело не в панаме. Дело в разговоре. Раньше – встретится на улице, обязательно остановит и начнет про свои любовные поражения рассказывать, да еще и за рукав прихватит, чтобы не улизнул. А тут вдруг важный стал, задумчивый весь из себя, поздоровается через губу и дальше топает. Таинственный незнакомец. Человек из тумана. Даже вдовы поселковые заволновались, улыбочками начали умасливать – бесполезно, подменили бобыля. На Юг Петькой уезжал, а вернулся – Петром Ивановичем или даже Петручио. Неслучайно, видать, на артиста похожим родился.

С неделю кобенился. Население уже привыкать начало к новому сапожнику. Любопытные подустали. И тогда он отчебучил.

И, конечно же, на глазах у баб.

Сидят они в приемной у врача, и вдруг Петенька заявляется. Занял очередь. Ждет. А в очереди один слабый пол, потому что прием в этот день был только по женским вопросам. Я, собственно, и не знаю, имелся ли в поселковой амбулатории мужской врач. Сам я там ни разу не был. Местные орлы лечились у Светки-буфетчицы. В медицинской помощи нуждались только дети и старики, а этот народ, можно сказать, бесполый, такой контингент и женский доктор может осмотреть. Ждет, значит, Петенька очереди, а бабенкам, разумеется, надо знать, что за нужда его привела. Подъезжают. А он как памятник. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Словно он и не Петя Дергачев, а Герасим, который Муму утопил. Достал из кармана газетку и отгородился от них. Каменного щипать – удовольствие ниже среднего – пальцы заболят. Позудели бабенки, похихикали и отстали. Снова принялись мигрени свои да маститы обсуждать. Они его и на улице-то не стеснялись, а в больнице – тем более.

Заходит он к врачу и начинает раздеваться. Молча. Без подготовки. Не дожидаясь приказа. А тому на его мощи какое удовольствие смотреть, постой, говорит, объясни, в чем дело? Тут-то Петя его и ошарашил:

– Нужна экстренная проверка на СПИД!

Доктор сначала сел. А потом – встал. Не первый год в поселке работал, знал, что бобылю и триппер несчастный подхватить негде. Притормаживает его. Одеваться велит. Объясняет, что сильное самовнушение может самые настоящие симптомы вызвать. Доктор успокаивает, а Петя бесится. Какое, к чертовой матери, самовнушение, когда у него на Юге с двумя интуристками настоящий контакт был. С самим доктором случалось такое хоть раз в жизни? Был у него хотя бы единственный контакт с иностранкой? А коли нет, так и рассуждать нечего. Делом надо заниматься, своим, врачебным, а не обвинять человека в самовнушении… Пронес по всем кочкам. Доктору деваться некуда, пришлось кровь на анализ брать.

Взять-то взял, а СПИДа не нашел.

И тут Петю прорвало. Недаром же молчал почти неделю. Придет человек в мастерскую, а он дверь на крючок и давай о своих интуристках. Одна из них шведкой была, вторая – мексиканка, самая настоящая мулатка. Она-то как раз и должна была его «наградить». Иначе какая же она мексиканка после этого? В мастерской, как в клетке, пока твой ботинок у него в руках – никуда не денешься, сиди и слушай. И слушали. Босым, по крайней мере, никто не убегал. Молодые парни поначалу даже специально ходили, отыщет недоросль старый дедовский башмак – и к сапожнику. А там красивее, чем у Шахерезады:

– Мексиканка в самую натуральную величину. Номер у нее в гостинице одноместный. Шампанское не признает – только русскую горькую, а закусывает крутопосоленной горбушкой черного. Фрукты ей до фени. У них, в Мексике, этими ананасами свиней кормят. Шведка – другое дело. Шведка – почти как наши, разве что ростом подлиннее и помолчаливее…

Но парням рассказывать скучно. Этим бы только поржать. Самые лучшие слушатели – это женщины, особенно которые в годах или одинокие. Но те сразу же начинали успокаивать, знали же, какой диагноз доктор сделал. И опять не в масть. Не понимали, глупые, что не утешений он ждет от них, ему надо, чтобы поверили. Такую глухоту никакие нервы не выдержат. На колу мочало, начинай сначала.

– При чем здесь анализ?! – кричит. – Здесь даже шведка ни при чем. Если бы одна шведка была, я бы и к доктору не пошел. Мексиканка эта, Хуанитой звали, перед тем как на Черное море прилететь, в Африке гостила и призналась почему-то только перед уходом, когда все уже случилось. Не хочешь, да задумаешься. А доктор анализ в нос тычет. Грамотей. На всю лабораторию пять крохотных пробирок, две мензурки да школьный микроскоп, через который и занозу путем не разглядишь, а он СПИД взялся обнаружить…

Слушали с интересом, но не верили.

До самой осени докторский авторитет подрывал, потом понял, что напрасно время теряет, рассердился и уехал в город к настоящим врачам с большими микроскопами.

Уехал и не вернулся. Жену себе нашел. Самую натуральную жену, даже с квартирой и почти молодую. Стоило сменить обстановку – и все образовалось, потому как нет пророка в своем отечестве.

Потом я их в городе возле клуба встретил. Там как раз кино было, где его двойник играл. Петя в шляпе и при галстуке, жена крендельком под ручку зацепила, семенит рядышком и сияет от гордости, что на ее мужика народ оглядывается. Тщеславная, как все женщины. А фамилия двойника – Бурков, только сейчас вспомнил. Хороший артист, между прочим.

Кипыч и Рудольф

В паспорте он значился как Владимир Титович, но работал на участке контрольно-измерительных приборов, сокращенно – КИП (это для тех, кто в производстве не разбирается), вот и переделали Титыча в Кипыча. Там же трудился и Рудольф. Рудиком или Рудькой его никто не называл. Только Рудольф – никакого панибратства. Приучил. Жили они в нашей кошаре и оба были горбунами. Комендантша хотела их в одну комнату поселить, но парни заупрямились. Они вообще старались вместе не появляться. Оба щупленькие, оба носатые. Только у Рудольфа верхняя губа была короткой, поэтому ходил с постоянной улыбкой. С недоброй улыбкой, надо уточнить. И сам был злой. А Кипыч – добрый. И главное, в работе безотказный. Надо в субботу выйти – выходит в субботу; надо – в воскресение – пожалуйста; надо задержаться до позднего вечера – он и до ночи готов. И никаких скидок и поправок на горб. За тяжелую работу, конечно, не хватался, но в автоматике грубой силы почти не требуется, там умные руки нужны и гибкие мозги. А это было при нем. В полном комплекте. Пока мы собак гоняли да за девками бегали, он школу с медалью закончил и в институте лекции не прогуливал. Водкой не увлекался. Изредка – в день отъезда, в день приезда, если теплая компания собиралась. Но пьянел быстро и обязательно рассказывал какую-нибудь любовную историю. Их у него было штук пять. Самая интересная про актрису.

Прилетел он в Абакан, а там гастролировал московский театр. Мирно идет по гостиничному коридору, а навстречу ему красивая женщина с распущенными волосами. Если бы не слышал про гастроли, может, и не узнал бы. А тут сразу вспомнил, что видел ее в кино. И страшно стало. Первый раз в жизни увидел знаменитость с близкого расстоянии. У нее бутылка коньяка в руке, а у него бутылка кефира. Прошмыгнул мимо к своему номеру, да от волнения с замком совладать не может. Ключ выронил. Нагибается, видит, что и она остановилась. Смотрит на него, а потом подходит и спрашивает:

– Один в номере?

Номер был двухместным, но сосед съехал, а нового пока еще не подселили. Отвечает, что один.

И тогда она ошарашивает другим вопросом:

– Стаканы чистые в номере есть?

Телевизора не было, холодильника не было, а стаканы были.

– Есть, – говорит, – стаканы. Два и оба чистые.

Зашли в номер, она сразу же перемыла стаканы, плюхнулась на стул. Юбка короткая, колени круглые. Выпила сама и его коньяком угостила, а потом уже объяснила, что ей надо отомстить мужу. Выпили по второй, и она, употребляя матерные выражения, рассказала, какой кобель ее мужик. Матерящихся женщин он не уважал, но у актрисы это получалось легко и к месту, задушевности в общении добавилось.

Имени своего не назвала, но Кипыч читал в «Советском экране», что муж у нее тоже знаменитый актер.

По ее словам получалось, что у него давно «на полшестого», но при этом постоянно бегает на сторону, и не только к молоденьким. Как такое может получиться, она не объяснила. Кипыч думал, что она допьет коньяк, понервирует неверного своим отсутствием и уйдет к себе в номер довыяснять отношения. А она без дешевой театральности – если мстить, так до седьмого пота. И Кипыча своей мстительностью заразила. К тому же он перед этим больше года постился. Ушла только под утро. Сказала, что никогда не забудет эту волшебную ночь, и за нос на прощанье ущипнула.

Поверить в такую красивую сказку очень трудно. И Кипыч это понимал, но у него были свои соображения и объяснения.

– Не верите? – спрашивал он. – Я сам себе не верю, мне кажется, что все это приснилось, и расскажи кто-то другой, тоже бы не поверил. Но вся соль в том, что она хотела отомстить, поэтому выбрала не красавца баскетболиста, а горбуна, чтобы мужу больнее было. Она потом специально показывала меня своему законному. Думал, что придет морду бить, но не пришел. Или побрезговал, или скандала постеснялся.

Его, конечно, спрашивали фамилию артистки, но он вставал в потешную позу и напоминал любопытным, что порядочные мужчины сплетен не распускают.

Парни ему не верили – мало ли что нафантазирует подвыпивший мужичонка. А я допускаю. У меня самого нечто похожее приключилось в провинциальной гостинице. Не с артисткой, но с дамой из высшего общества.

Рудольф историю с артисткой, разумеется, знал, но когда при нем вспоминали о подвиге Кипыча, брезгливо морщился. О женщинах он не распространялся. Они его вроде как и не интересовали. Расклад, в общем-то, понятный.

И вот как-то организовалась нечаянная пирушка. Гена Саблин заехал в кошару отдать Рудольфу долг. Ну и, естественно, бутылку в благодарность прихватил. Только уселись, Анатолий Степанович с двумя девицами является. На улице холодно было, вот и зашли погреться. Очень приличные девушки, к нам иногда и такие заходили. Одна из них при Анатолии Степановиче, вторая в свободном поиске. Невысокая стройненькая брюнетка. Лицо с явным сибирским акцентом, глаза раскосые, но большие и веселые. Свободная женщина всегда приносит оживление в мужскую компанию, даже трезвую, а мы уже успели подогреться. Выпили за знакомство и Рудольф побежал в свою комнату. Мы с Геной облегченно вздохнули. Без него как-то спокойнее. Водились за парнем нездоровые привычки. Срывался во хмелю на выяснения отношений. Умел испортить настроение, а мы настроены благодушно, да еще и девушка свободная. Но рано радовались. Вернулся с магнитофоном на руках и бутылкой в кармане. Сразу же музыку врубил, да так громко, что разговору места не осталось. Анатолий Степанович убавил. Рудольф прибавил и сделал еще громче прежнего. Гена показал ему кулак и снова убавил звук. Рудольф сделал выводы, успокоился, но долго терпеть не смог. Поднялся и пригласил девушку танцевать. А какие танцы в общежитьевской комнате с четырьмя койками? Полтора квадратных метра возле окон и полтора – около двери. Но девушка пожалела убогого. Топчутся. Ее губы на уровне его лба, как раз для прощального поцелуя. Одна песня кончилась, другая началась. Она порывается сесть, Рудольф не отпускает – после первой не закусывают. И только после третьей песни еле уговорила присесть, пока мужики все вино не выпили. Чувствует, что Рудольф засидеться не даст, переглянулась с Геной – выручай, мол. Рудольф уже подниматься начал, но Гена опередил. Только главный танцор не успокоился, подскочил, хватает ее за руку и тянет к себе. Гена вежливо отстранил его и прикрыл девушку корпусом. Пока они танцевали, пылкий влюбленный налил себе и выпил, никого не приглашая. Встал и ждет, когда танец кончится. Не утерпел, повернулся к столу и выпил из попавшегося под руку стакана. И снова возле парочки топчется, то с одной стороны подлезет, то с другой. Потом в ладоши захлопал, вроде как «разбивает». Девушка прячется за спину Гены. У меня тоже ума палата, окликнул его и позвал выпить. Надеется, что опьянеет и заснет. Опьянел, но не обмяк. Выбрался из-за стола и снова на подвиги. Плечо между ними протиснуть пытается, а когда не получилось, кулачишком в бок тыкать начал. Гена не реагирует, только посмеивается. Рудольф кипятится, схватил девушку двумя руками за локоть и тащит к себе. Она визжать. И тогда не выдержал Анатолий Степанович. Зажал его башку между колен, отмерил на кончике ножа сантиметра полтора и ткнул пяток раз в задницу. Сначала в одну половину, потом в другую, для симметрии. Интеллигент, рафинированней некуда, а приблатненные методы успокоения где-то освоил. Рудольф поверещал и затих.

На другой день герой с удивлением пожаловался, что ему почему-то больно сидеть, и Анатолий Степанович занудным голосом, не упуская подробностей, объяснил ему причину недуга. Рудольф заверял, что ничего не помнит. Может, и на самом деле заспал, по-всякому бывает.

Потом он перевелся на строящийся завод и, говорят, быстро получил квартиру. Может, и так. Не знаю На новоселье он никого не приглашал.

А Кипыч попал под машину. Но странное дело, перед этим он раздарил все книжки. И те, что почитать покупал, и те, что по работе нужны. Мне пассатижи отдал. Я отказывался, а он незаметно положил их на кровать и ушел. Даже «спидолу» сыну вахтерши отдал. Может, шальная машина и неслучайной была?

Шурики

Поговорка раньше была: «Береги платье снову, а здоровье – смолоду».

Или честь смолоду?

Подзабыл. Давно ни от кого не слышал. Наверно, все-таки честь, о которой теперь почти не вспоминают. Зато о здоровье талдычат постоянно и по радио и по ящику. Вот и я о нем, безвозвратно растраченном, прокуренном, пропитом и т. д. Внушали с детства, да мало кто прислушивался. Однако встречались очень даже экономные. С двумя такими работать довелось. И жили в одной кошаре. Они, кстати, не только тезками были, но и похожи, как братья: оба чернявые, сухопарые. Но, главное, повадки одни и те же, хотя приехали из разных мест. Один сибиряк, другой из краснодарской станицы. Техникум закончили и отправились: один в Сибирь – якобы за длинным рублем, другой – в краевой центр, чтобы далеко не отрываться от целебной черемши и прочих продуктов, выращенных на домашнем натуральном навозе. Но нашли дуг друга сразу. Общие интересы свели. Работали без особого рвенья и в дело вникать не спешили, но ребята непьющие, уживчивые, с девушками легко знакомились, поэтому старики охотно брали в командировки и того и другого. Таких удобнее держать на подхвате, чем смышленых разгильдяев. Но брали поодиночке, чтобы перебора балласта не было. Один нахлебник бригаду не объест. Да и справедливости ради не скажу, что совсем бесполезные работники. А с толковыми учителями и сами понемногу заматерели. При этом нормальных дурных привычек от своих матерых наставников не переняли. Если в застолья попадали, то не больше стакана сухого вина или шампанского. Про курево, полагаю, и упоминать нет смысла. Ребятишки с детства усвоили полезный лозунг: «Помни, пионер не пьет и не курит – здоровье не в рюмке, а в физкультуре».

Короче, здоровье через край брызжет, а им все мало – зарядку по утрам делают. Особенно в командировках, когда на работу можно опоздать. И парни рассказывали, и сам видел. Выпало как-то с тем, который краснодарский казак, приключение длиною в полтора месяца. Дорога недальняя, но с двумя пересадками. Сначала с поезда на поезд, а потом еще и на автобус. Был бы один, я бы и не заметил эти неудобства. Ситуация накатанная. Дело даже не в том, что ехали по разбитой дороге, стоя в переполненном автобусе, но на каждой пересадке приходилось его барахло таскать. У меня-то, как в солдатской песне, все имущество в ночной горшок вмещается, а у него пузатый баул спортивной одежды и лыжи с палками. Но едем-то не на туристическую прогулку, а работать, приборы с собой везем, для них уже третья и четвертая рука нужны. А у меня их тоже только две.

Гостиница на руднике перед нашим приездом сгорела. Поселили нас к доброй бывшей зэчке. Дымила, как не налаженная котельная. Одну папиросу от другой прикуривала. У Шурика весь организм возмущается. И форточки на зиму заклеены. Но не станет же он хозяйку на улицу выгонять, чтобы его здоровье не страдало. Я, грешным делом, не постеснялся воспользоваться ситуацией, в тепле покурить намного приятнее. Потерянное здоровье надо восстанавливать и Шурик каждое утро, не жалея рабочего времени, изматывает себя зарядкой, а через день бежит кросс на лыжах. У бабки в ограде метровые сугробы, возле стайки гора не колотых дров, но совместить приятное с полезным физкультурнику даже в голову не приходило. Все это оставлялось для пьяницы Петухова. Я, в общем-то, не злоупотребляю, но в его глазах выглядел законченным алкашом. Однако в разведку с ним не пошел бы по другой причине – храпит слишком громко.

Водку Шурики не пили, а закусывать были горазды.

Гости ко мне пришли. Принесли свежей рыбы. Пошел пожарить, а плитка занята – Шурик глазунью из восьми яиц готовит. А второй в это время в коридоре гантелями машет. С глазуньей возни немного. Подхватил он шкворчащую сковородку и друга зовет, пошли, мол, поужинаем. А тот ему: сейчас, еще немного, еще чуть-чуть, а сам продолжает махать – ноги на ширине плеч, руки перед собой, поворот влево, поворот вправо. Второй Шурик выглядывает из комнаты, зовет:

– Иди, остывает.

– Еще минуточку, пять приседаний осталось, – успокаивает.

Отприседался, обтерся холодной водой под краном, играя передо мной бицепсами и трицепсами, приходит в комнату, а друг последнее яйцо доедает – увлекся. Расстроился и явился к нам. Угостите, мол, рыбкой, очень вкусно пахнет. Угостили, даже рюмку налили. Рыбы поел, а от рюмки наотрез отказался.

Каждое лето сибирский Шурик ездил на юга. Если не получалось взять профсоюзную путевку, отправлялся дикарем. Солнечные ванны, морская вода и восхищенные взгляды одиноких дамочек прибавляют здоровья не меньше, чем лыжная прогулка. На пляже, как на сцене, а в койке, как на арене. Он и в городе все свободное время на пляже пропадал. В Енисее долго не поплаваешь, зато накаченным торсом и кубиками на животе есть кого заинтересовать. Знакомиться на пляже надежнее, чем в театре – весь товар на виду. Он там и жену закадрил. Дочку большого начальника. Переехал в ее квартиру и нашел работу без командировок.

Встретились случайно на улице, он и говорит:

– Статью умную прочитал и там доктор наук доказывает, что ночью вступать с женщиной в интимные отношения очень вредно для здоровья, так что я теперь этим делом занимаюсь только днем.

Я поблагодарил за предупреждение. Смотрю, мой автобус подходит. Начал прощаться. А он хватает за рукав и продолжает про ту же статью. В ней и про выхлопные газы написано. Оказывается, они плохо влияют на потенцию, поэтому он старается ездить на трамваях и троллейбусах.

А второй Шурик от постоянной заботы о здоровье сошел с ума. В самом натуральном смысле. В психушку угодил. Потом родители из Краснодарского края приехали и увезли его с собой. Что с ним стало – не знаю.

Впрочем, жить с тещей, у которой муж – большой начальник, на мой взгляд, тяжелее, чем в дурдоме.

Воронков и Кашпировский

Мы привыкли, что памятники ставят по решению партии и правительства, но батя, со слов деда, рассказывал, что были времена, когда возводили их народным иждивением, на пожертвования, значит. Кстати, и в наши дни случались энтузиасты. Довелось встречаться.

Возвращался в Красноярск на кемеровском поезде, и угораздило попасть в вагон, переполненный развеселыми болельщиками. Красноярск в ту пору считался закрытым для иностранцев. Все шпионы вынуждены были добывать советские документы. Артисты из-за бугра о таком городе, скорее всего, не подозревали. А спортсменов принимали в соседних областях. Финал кубка европейских чемпионов проходил в Кемерове. Сейчас уже запамятовал: три или четыре мяча наши проигрывали шведам. Но не дрогнули. Вырвали кубок. И все сделал Сережа Ломанов. Как Петр Первый под Полтавой. Подарил народу праздник. Не уронил веру в могучую русскую клюшку. Пир горой, аж вагон пошатывается. В нашей компании особо рьяных болельщиков не было, но все равно приятно, когда земляки побеждают. Сидим в купе, «пулю» расписываем. Часа два проехали. Гости заявились. Двое. Одному где-то под сорок. Другой – комсомольского возраста. Веселые и ненаглые. Собирают деньги на памятник Ломанову. Но пожертвования принимают только от тех, кто согласен, что Ломанов в хоккее с мячом, это Пеле в футболе. А кто с этим не согласится? Он даже больше, чем Пеле. На какой памятник они собирают деньги, очень даже понятно, правильнее было бы назвать его беспамятником. Но дали. И даже налили за веселый нрав.

А второй раз, лет десять спустя, в Норильске, в рабочей столовой подошли. Собирают деньги на памятник доктору Кашпировскому. Опять двое. Но трезвые. И очень серьезные. С ведомостью в планшетке. За одним столом со мной обедал бородатый мужик в очках. Не в настроении был и посоветовал ходокам соблюдать иерархию: сначала поставить памятник Гришке Распутину. Ни спорить, ни уговаривать не стали. Прошмыгнули к столу, за которым сидели женщины. Уговорили. И не только их. Больные люди.

Помните, когда сеансы по телевизору шли?

Одна моя знакомая смотрела их с кошкой на коленях, чтобы любимая киска не сикала где попало. А глупое животное прямо под взором Кашпировского возьми да и надуй хозяйке в подол.

Но кому-то вроде и помогало.

Я в то время в Балее отирался. Телевизор за собой не таскаю, так что лечиться не пробовал. Но не глухой же. Прихожу на работу, а там все разговоры о последнем сеансе. Оказывается, маг и волшебник местного мужика исцелил. Когда зачитывал телеграммы с благодарностями, четко объявил, что Владимира Адольфовича Воронкова из города Балея после двух сеансов перестал беспокоить геморрой. Он даже остановился на этом случае, посетовал, что ни разу не слышал о таком городе, но теперь уже запомнит навсегда и надеется, что в Балее больше никто не заболеет, пошутил вроде как.

Местных, в первую очередь, зацепило, что образованный человек впервые слышит про их город. Они же привыкли считать себя золотой столицей, ничуть не уступающей Магадану. Повозмущались, поворчали на разных и прочих знатоков географии, а потом потянулись к Воронкову, поздравлять с чудесным исцелением. Однако болезнь, сами понимаете… Был бы он, к примеру, на костылях, а потом танцевать начал – это одно, а когда хвороба – в деликатном месте. Не каждый любит о своих болезнях распространяться.

Хотя всякий народ есть. Коля Дзюба со мной работал. Тот на геморрой, прилипший к нему, как банный лист, всем без разбору жаловался. Народной медициной интересовался, везде выспрашивал рецепты и на себе пробовал. Юрка Халилов возьми да и посоветуй ему засунуть туда брусочек несоленого сала, у него, дескать, и отец, и четверо братьев таким методом вылечились. Только сало должно быть свежезамороженным. Дзюба сходил на базар и целый месяц старательно ставил себе самодельные свечи. Не помогло. В поисках сочувствия с мужиками на работе бедою поделился. А ему кто-то возьми да и ляпни, что для татарина сало, засунутое в это место, может быть и лекарство, а для хохла – лишнее раздражение. Жалко, поди, было, когда мимо рта, сразу на выход отправлял? Дзюба аж позеленел от злости. Решил, что Юрка поиздевался над ним. Побежал морду бить. Но Юрка христом-богом поклялся, что и отец, и братья вылечились салом. Обошлось без национального конфликта. Выпили бутылку, салом закусили. Но не тем, которое Дзюба для свечей покупал, то – сырое было, а Халилов любил соленое, с чесночком.

У Воронкова случай другой. Он свой недуг в секрете держал. А тут поделился с доктором, и вся страна узнала. Обитатели Вологды или, допустим, Сыктывкара его не очень волновали, а с земляками беда. Сразу после передачи любознательный народ потянулся с расспросами. Демонстрировать отсутствие шишек вроде бы не требовали, но каждому не терпелось узнать, каким образом все происходило. Давно ли страдает? Чем лечился до Кашпировского? Как намерен дальше жить? Особо заинтересованные напирали на подробности: каким местом поворачивался к экрану, на каком расстоянии от телевизора сеансы принимал и прочие тонкости. Кто – от нужды, кто – ради расширения кругозора. От нечего делать тоже подходили: почтение засвидетельствовать, рядом с героем постоять. И все это не в укромных уголках, не в стороне от любопытных глаз и ушей – все на людях. Даже в столовой геморроем интересовались. Иные по несколько заходов делали. Сначала сам спросит потом родню или друга тащит на консультацию или просто показать Фоме неверующему с каким человеком близко знаком.

Доктор один, кооператор, моментом решил воспользоваться. Явился с предложением: давай, мол, платную встречу во Дворце культуры устроим, тебе вопросы будут задавать, а я отвечать на них. Заработанные деньги – пополам. Мужик отказывается. Доктор-кооператор сбавляет свою долю до двадцати процентов. Разговор при жене шел. Доктор к ней перекинулся. Уговаривай, мол, супруга: двадцать процентов – это не то что по-божески, это – по-ангельски, можно сказать. Ушлый кооператор, но одного не учел, что у забитых мужиков, как правило, языкастые бабы. Ну и понесла она проходимца и в Бога, и в Дьявола, и в Ангела, и в Архангела. Еле ноги унес.

У жены своих забот полно. Круглосуточной охранницей при мужике находиться некогда. Воронков и раньше-то красноречием не отличался, а тут вообще говорить перестал. Пыкает, мыкает, плечами пожимает, а сам смотрит, куда бы смыться. На работу, конечно, ходил, не прогуливать же, а то вытурят, и всероссийская слава не поможет. Но после работы нос из дома уже не высовывал. Даже за водкой. Очередищи за ней, родимой, в те годы были, самое малое часа на два. Хотя другой мог бы и здесь выгоду поиметь, но не Воронков.

Хоть из города уезжай. И уехал бы. Да некуда. Кто его на новом месте ждет? Волчьи времена уже подступали – каждый за себя и никто просто так не поможет. Так не в петлю же? И кто знает, чем бы все кончилось, если бы другой случай не отвлек.

В соседней деревне новый герой объявился. Мужик спирта из Нерчинска привез. На вокзале купил. Нормальный мужик, не на продажу брал, к свадьбе дочери готовился. Не утерпел, сел с друзьями попробовать. Пили впятером. Четверо, включая хозяина спирта, не проснулись. А одному – хоть бы хны.

Везунчик этот, до злосчастной выпивки, говорят, тоже не очень разговорчивым был. А потом как прорвало. Целыми днями молотил. Одно и то же по сто раз, да еще и с подробностями. Всех любопытствующих от Воронкова к себе переманил. Не знаю, почему доктор-кооператор не догадался к нему подключиться. Они бы могли по всей области с гастролями разъезжать.

История с памятником

Шибко грамотный друг мой, Анатолий Степанович, между пьянками и преферансами подсчитал, что БАМ строили медленнее, чем Транссибирскую магистраль. Разделил километры на время и получилась неутешительная циферка, обидная для некоторых штатских, а для нештатских – тем более. И если учесть, что первую дорогу тянули по диким местам…

И на БАМе, говорите, дикие?

Кто бы спорил, но любой срочный груз на великую комсомольскую стройку можно перебросить вертолетом с ближайшей станции старой дороги. В царские времена ни дороги той, ни вертолетов не существовало. А если к этим неудобствам приплюсовать проигранную войну с Японией и «революцию имени попа Гапона», как ее Анатолий Степанович называл, получается, что работать мы не научились. К тому же БАМ так и не достроили, а вот КВЖД, которую царь одновременно с Транссибирской строил, – вообще профукали.

Но есть дорога еще глупее БАМа.

Салехард – Игарка, или, как ее при жизни называли – стройка № 503. Детище Иосифа Виссарионовича, кстати, КВЖД именно в то время и подарили китайцам в безвозмездное пользование. Ту дорогу, что китайцам досталась, я не видел, а на той, что для себя оставили, довелось побывать.

Нет, не строить. Слишком соплив был в те годы. Батя дружка моего тянул там рельсы через тундру. Вот мы и решили устроить поход по местам боевой и политической славы.

Добрались до недостроенного моста через Турухан. Под насыпью сваленный с рельсов паровоз раскорячил колеса, как дохлая кобыла ноги. В тендере капкан на соболя. Кто-то говорил мне, что паровоз опрокинули зэки на радостях, когда узнали про амнистию. Вряд ли, зэки – народ пуганый, соображали, что сегодня дали, а завтра и отобрать могут. Скорее всего, сам завалился. Насыпь с одного бока просела, вот и повело. Из-под палки ничего путного не построишь. Мы по дороге этой целый день шли. Шпалы перед мостами через ручьи на полметра над насыпью висят.

Спрашиваете, как такое случиться могло?

Да очень просто: сваи, забитые в мерзлоту, остались на прежнем уровне, а насыпь просела. Воздушно-подвесная дорога получилась. А рельсы, кстати, уже стоптанные. Я удивился сначала, некогда вроде было так разработать, потом посмотрел маркировку, и оказалось, что делали их еще в прошлом веке, демидовские железяки. И ведь лежали где-то, стонали под гружеными составами, да, видно, слабо стонали, раз кому-то показалось, что без дела прозябают, а может, и проще: подошел начальник и без лишних объяснений приказал разобрать дорогу от пункта «А» до пункта «Б» – надо же для советского народа какое-то занятие придумать. А народишку на строительство согнали, не оглядываясь на штатное расписание, на северных просторах для всех места хватит. Те зоны, что ближе к речке, рыбаки на избушки да на дрова разобрали, но отошли мы чуть подальше и видим – целехонькая стоит, только молодым лесочком, как щетиной, заросла, а так – хоть сейчас заселяй: и холодные бараки, для народа, и утепленные – для обслуги, и БУР, и колючая проволока в два ряда, и вышки по периметру – все сохранилось. Одна из вышек чуточку скособочилась, но такие мелочи отремонтировать недолго и недорого, если силами тех же новоселов.

Однако сказать, что дорога эта совсем бесполезная и никому не нужна, я бы не отважился. Охотники используют ее как путик. А что, по насыпи шагать намного проще, чем по тундре. Человек – не паровоз, ему колдобины и перекосы не мешают. И опять же глухарям раздолье на карьерах вдоль дороги, есть где камушки поклевать.

Целыми днями шлялись по заброшенным зонам. Даже сувениры кое-какие нашли: зажигалку, вырезанного из корня шахматного коня, клещи самокованные… Зэки – народ рукодельный, это не секрет. Интересно другое, возле зоны в ручье увидели топорище из песка торчит. Товарищ мой не поленился, куртку снял, чтобы рукав не замочить, вытащил из воды. Топорище оказалось при топоре. Больше тридцати лет пролежало орудие под водой и хоть бы что. Новье! А сталь… я такой отродясь не видел. Жало на гвоздь нарвалось – гвоздь пополам, а на нем ни зазубринки. Я долго был уверен, что туруханские зэки новую булатную сталь изобрели. Но потом меня просветили. Такие топоры находили не мы одни, причем в разных реках. И все они после долгого лежания в воде вроде как самозакаливались. А вот почему это происходит, никто объяснить не смог.

Приехать на Север и не порыбачить – это не про меня. На удочку, правда, кроме момчика и ершей, ничего не клевало, а в сеть, не считая щук, попалась пара чиров, килограммчиков по семь «поросятки», жирнющие… Первому чиру даже просолиться не дали, сырым слопали. Сетешку нам хозяин, метеоролог, выделил. Кстати, забавная у него работенка. В четыре или пять утра он должен был по рации выходить на диспетчера и докладывать результаты замеров. Если проспит и вовремя не доложит – лишался премии. Так что будильник берег бдительнее ружья и лодочного мотора.

И вот почти перед нашим отбытием на метеостанции появился промысловик, знакомый хозяина, выбирался в Туруханск со своего участка. Мужичонка вроде и неказистый, но жилистый. Пальцы цепкие, глаза острые. Узнал, что мы из города, сразу в расспросы: почем рыба, почем шкурки… А нам откуда знать – по базарам не ходим. Но хоть какая-то польза должна от нас быть, спрашивает, носят ли в городе собачьи шапки. Здесь мы не опозорились: носили, говорим, носят, и будут носить. Тогда он вывалил из мешка ворох собачьих шкур, вернее, щенячьих, потому как размер чуть больше заячьего, видать, подкормил выводок до отроческого возраста и ободрал. Пока мы ужин готовили, он скорняжил в уголке. Понемногу разговорились. Его папаша тоже строил эту дорогу, но по другую сторону «колючки», как потом выяснилось, когда он на полном серьезе начал доказывать, что зэкам на стройке жилось намного лучше, чем вохровцам. Не на что им жаловаться, говорит, работа в одну смену, никакой, мол, ответственности, никаких забот, одежда казенная, харчи казенные, а зарплата на книжке копится. Был обыкновенный зэк, а после срока сразу в богатого человека превратился, некоторые даже машины купили, а попробовал бы кто-нибудь из них на воле скопить такую сумму, и опять же, в артисты широкая дорога, режиссер из контриков, поэтому и зэкам блат, охраннику или вольняшке даже второстепенную роль в их театре получить трудно, а о главной и мечтать бесполезно, кисни обыкновенным зрителем и будь доволен.

Мужик рассуждает о тяготах вохровской доли, а друг мой смотрит на него и не знает, куда кулаки спрятать. Стоило бы, конечно, кое-какие точки поставить да неудобно перед метеорологом. Кто знает, какой устав в его монастыре? Нас приютили и того приютили, мы уедем, тот останется…

Сидим слушаем. Щенячьи шкуры понемногу в шапку превращаются, а он соскучился на своем озере по разговорам, вот и просвещает свежих людишек, видел, мол, по телевизору, как писатель один рассказывал про памятник вождю, дескать, утопили его в Енисее, а капитанов до сих пор в дрожь бросает, когда проплывают над белым мраморным человеком. Насчет дрожи в капитанских коленках писатель, может, и прав, пуганые вороны… рыльца-то у этих бандитов у всех в пушку, сколько девок порченых по берегам оставили, отольются им когда-нибудь чужие слезы. Только памятник им всего-навсего мерещится. Нету его на дне. Никиткины холуи думали, что, кроме них, и людей в Союзе не осталось. А народ не кукуруза, он и в Нечерноземье и на Севере растет. Одни сбросили, другие подняли. Нашлась бригада надежных мужиков, катер пригнали, пару тракторов. Водолазы, которые бочки с воздухом и тросы к памятнику крепили, между прочим, ни копейки за свою работу не взяли. На берег вытащили, а потом на санях в надежное место отвезли, пусть дожидается в укрытии своего часа, а час этот обязательно придет и зоны, которые вдоль дороги остались, дождутся тех, по кому давно соскучились…

Такая вот закавыка. А место укромное там найти не трудно. Туруханская тайга – это еще не тундра. Деревья пусть и не в два обхвата, но вполне приличные. Мне в Айхале довелось побывать, это на севере Якутии, там, где алмазы нашли. На те лиственницы действительно жалко смотреть. Хроменькие, скособоченные, сквозь куцые веточки ствол, как хребет, выпирает. Разбежались по тундре, словно колхозные телята по мартовскому полю. Слеза наворачивается, глядя на них, честное слово. В такой тайге трудно что-то спрятать. А под Туруханском – запросто.

Я спросил уж не его ли папаша ту бригаду добровольцев сколачивал.

– Что ты, – говорит, – он человек маленький.

Потом сделал пару последних стежков, перекусил золотыми зубами нитку, нахлобучил готовую шапку на лысину и добавил:

– Маленький, но честный.

А шапка, между прочим, приличная получилась. И про бригаду с водолазами наверняка не врал. Нет, все это, разумеется, сказочка про белого бычка, но он-то уверен был, что говорит чистейшую правду.

И ничем эту правду из него не выколотишь.

Бюстгальтер на северном ветру

А что это я все о мужиках. Среди женщин тоже весьма интересные особы встречаются. Я не о внешности. Красивая баба – это… Как бы вам сказать… Да, в принципе, и говорить нет смысла. И дело не в том, что внешность обманчива. На красивую надо смотреть. Хотя и на Викторию нашу заглядывались. За пазухой одно богатство, ниже талии – другое. Но талия меж этими богатствами тоже присутствовала. Жгучая брюнетка. Она утверждала, что в ее жилах течет четыре крови: русская, греческая, польская, и еврейская, хотя многие принимали ее за хакаску. Работала у химиков. Фильтры налаживала, котлы кислотой промывала, но это неинтересно, в химии нормальному человеку разбираться некогда, очень темная наука. Но спиртишко у нее водился. Особо хворых по утрам частенько выручала. И сама под настроение любого мужика могла перепить. Анатолий Степаныч звал ее Виктóром. Мог запросто сказать: «Виктóр вчера в гости заходил, бутылку принес, душевно поговорили», или прямо в лицо и при свидетелях: «Виктóр, а не сходить ли нам в пивнуху». И она вроде как злилась, кричала, грозилась убить. Потом прижимала его лысеющую голову к своей мощной груди и мурлыкала: «Убила бы, но люблю подлеца».

Мне кажется, она и вправду была влюблена в него. Хотя, если верить ее рассказам, любовники у нее не переводились и все непростые, от спортсменов до профессоров. С двумя даже в ЗАГС ходила. Но из наших орлов вроде ни с кем ничего, ни при каких… Даже Валера Клиндухов помалкивал.

Модницам в те годы несладко жилось. Не у каждой имелся блат в торговле, и не всякая могла позволить себе слетать на барахолку в Одессу или в Находку. Виктория дама общительная, какие-то знакомства у нее, конечно, были, но главное, что сама умела найти там, где другие ничего не находили. Послали ее в Дудинку. Пришла в магазин. Видит цигейковые детские шапочки, крашенные под леопарда. Уцененные! Рубль штучка, два – кучка. Закупила на полторы сотни и целый месяц белыми полярными ночами порола эти шапки. Помощницу, молодую специалистку, подпрягла, доверила рукоделье от безделья. Не удивлюсь, если и местных лаборанток загрузила. Освободила шкурки от всего лишнего, упаковала в три ящика и отправила домой с попутным танкером, чтобы на авиапочту не тратиться. А в городе нашла хорошего портного и заказала три шубы: одну – себе, другую – матери, а третью – продала. Мало того, что себя и матушку бесплатно приодела, так еще и на ресторан хватило, чтобы обнову обмыть. А шуба роскошная получилась. Анатолий Степанович увидел и закричал от восторга:

– Обалдеть можно! Виктóр, ты прямо как витязь в тигровой шкуре!

А Виктория шубу распахнула, прижала его к себе, потом оттолкнула и говорит:

– Нахамить даме особого ума не требуется, а полет ее фантазии оценить не каждому дано.

Она и в преферанс неплохо соображала, но играла очень шумно, с криками, оскорблениями и угрозами, поэтому, если ситуация позволяла, старались ее не брать. Но она запросто могла выманить какого-нибудь игрочишку из-за стола, сунуть ему червонец, чтобы за вином сходил, а сама плюхнуться на его место.

Командировки у нас долго не совпадали. Но сколь веревочка ни вейся… Угораздило! На одном объекте и в одной гостинице.

Приходим в столовую. Только винегрет доклевали, она выдергивает из сумки пакет и бежит к другому столу. Углядела, что люди поднялись и оставили недоеденную котлету. Опрокинула тарелку вместе с остатками макарон в пакет и вернулась к нам, доедать свой обед. Я человек привычный и похлеще придурков видал, но начальник мой, тот, что наполовину немец, наполовину остяк, мужчина интеллигентный, сразу возмутился, как, мол, не стыдно объедки с чужих столов собирать, что люди о нас подумают.

Виктория нижнюю губу оттопырила, смерила моего шефа брезгливым взглядом.

– А мне плевать, – говорит, – пусть думают что угодно, меня возле гостиницы два влюбленных пса дожидаются.

– В кого влюбленных? – не понял он.

– В меня! В кого же еще можно влюбиться? – возмущается она. – Пусть и бездомные, но все равно приятно!

Подходим к гостинице. Собаки под окнами ее номера лежат. Учуяли кормежку и навстречу кинулись, аж повизгивают от радости. И Виктория вся в блаженстве. На корточки присела, щеку для поцелуя подставляет. Они ею не надышатся, она на них не наглядится.

Я уже говорил, что главные удобства в северных гостиницах выставлены на свежий воздух. И бельишко простирнуть тоже негде. В длинной командировке без постирушек не обойтись, особенно женщине. Но на каждой приличной котельной имеется душ. Виктория потребовала у местного начальства новое ведро, якобы для анализов, и устроила себе банно-прачечный день. Вышла из душевой с полным ведром мокрого белья. Подозвала слесаря и велела натянуть проволоку в кабинете начальника. А тому куда деваться, если такая представительная дама приказывает? Добыл у электриков изолированный провод, пару дюбелей и сдал работу со знаком качества. Виктория пообещала ему налить мензурку неразбавленного и отпустила. Потом развесила бельишко, покурила и ушла к своим фильтрам просвещать лаборанток.

Жена у начальника работала в отделе техники безопасности. Шла мимо по своим делам и решила заглянуть к муженьку. Без всякой задней мысли, просто время рабочее скоротать. Заходит и видит «вражеские знамена». Другая, может быть, и в обморок упала бы, но эта выносливой оказалась. Засаду решила устроить. Позвонила в контору, узнала, что планерка закончилась, значит, благоверный должен появиться с минуты на минуту. Сидит переживает. Поднимет голову, полюбуется чужими трусами и лифчиками, оценит внушительность размеров, сравнит со своими и копит ласковые слова.

Дождалась.

Вошел муж. Увидел порнографическую живопись и остолбенел. А жене и не надо его оправданий. Сдернула с провода чужие трусы и по харе справа налево. Потом распахнула раму, и летите, голуби, летите, для вас нигде преграды нет.

Остальное выбрасывал уже он. Очистил служебный кабинет, схватил жену за руку и потащил к Виктории слушать объяснения.

А у той на его претензии десять своих. И личных и производственных. Обеспечьте специалисту человеческие условия, переселите в люкс, который для партийного начальства прячете, наведите чистоту в котельной, выделите лаборантам отдельное помещение и так далее. А для того, чтобы сказанное лучше усваивалось, не скупясь, пересыпала доводы доходчивыми матерками. Жена послушала интеллигентную даму в белом халате и все подозрения забыла, прониклась сочувствием и сама пошла собирать разбросанное белье.

Так бы все и обошлось маленькими нервами без особого скандала, если бы не северный ветер. Когда начальник выкидывал тряпочки, черный бюстгальтер подхватило воздушным потоком и бросило на трос растяжки, которая трубу держит. А заусенцы на таких тросах чуть ли не на каждом сантиметре. И повисла эта интимная принадлежность, как черный пиратский вымпел.

Высоко. Не допрыгнешь. Не собьешь.

Развевается, но не улетает.

День висит. Два висит. Народ посмеивается. Любознательные из других цехов на экскурсии приходят. Начальник мрачнее тучи. Жена боится, как бы в запой не сорвался. С работы выгонят, а на руднике это очень чревато – могут даже и слесарем не взять.

Думала, думала и придумала. Купила ему бутылку и отправила к другу охотнику, чтобы тот сшиб неприличную улику из ружья. Охотник водки выпил, задумался и отказался. Сомнения обуяли, как бы зарядом трос не перерубило. Рухнет труба и самому стреляться впору. За диверсию такой срок накрутят, век свободы не увидишь. Рудник-то зэки начинали строить. Мало ли, что времена изменились – ветер свежий, а страхи те же. Ими, как радиацией, и земля и воздух пропитаны. Сам стрелять отказывается и ружье не дает. Больному страхом всюду статья мерещится. Начальник за второй бутылкой отправился. Ищешь одно, а находишь другое. В магазине его осенило. Баба перед ним соль брала. И вспомнил он, что сторожа вместо дроби солью патроны заряжают. На сдачу от водки взял пачку нейодированной соли, она покрупнее, и радостно побежал к охотнику. И убедил. Вскрыли два патрона, высыпали дробь, запыжили соль и отправились на ликвидацию. Охотник пусть и выпивший, но управился одним выстрелом. От бюстгальтера только клочья полетели.

Но Виктория не удержалась, чтобы не напугать. Объяснила ему как дипломированный химик, что поваренная соль усиливает коррозию металла, поэтому выстрелом своим они заложили мину замедленного действия. Озадачила мужика на ближайшее будущее.

Но это еще не все. Если какая-то местность принялась шутить над человеком, она просто так не отпускает. По себе знаю.

В те годы вылететь летом с Севера было сложнее, чем с южного курорта. Продрогшее за долгую зиму население оголтело рвется к дешевым витаминам и теплому солнышку. О билетах на самолет надо заботиться очень предварительно или искать блат. Шеф мой подпряг нужных людей. Его, конечно, помурыжили для порядка, но за день до отъезда позвонили и велели приходить с паспортами. По правилам хорошего тона в таких случаях положено выставлять прозрачное человеческое спасибо. А шеф мой, как я уже говорил, наполовину немец, наполовину остяк. И, видимо, за долгую командировку немецкий полушарий подустал, а остяцкий на северном ветру возбудился. Не уследил мужик за собой. Перебрал. Доплелся до гостиницы и рухнул. А у меня в тот день работы не было, и я договорился с местными мужиками в преферанс поиграть. Короче, бросили даму на растерзание сомнениям. Не подозревали, что и она волноваться может. Несколько раз в номер прибегала. Сначала никого не было, Потом увидела шефа, спящего поверх одеяла. Нюх у нее тонкий, учуяла причину усталости. Растормошила и требует свой паспорт с билетом. Он спросонья сунул руку в задний карман брюк, а там – пусто. Пробормотал, что выронил, когда в сортир ходил, и снова мордой в подушку. Она еще раз тряханула его. Усадила на койку, попыталась допросить, а он глянул мутным взором, извинился и снова упал.

Возвращаюсь после игрищ. Довольный и расслабленный. Вижу, Виктория караулит на лавочке возле входа в гостиницу. Хватает меня за руку и тащит туда, где жирная буква «М».

– Смотри, – говорит, – он там!

Я не врубаюсь: кто, куда, зачем… Она объясняет ситуацию:

– Ни денег, ни паспортов, ни билетов, – говорит. – Были ценными специалистами, а превратились в бичей.

Я никак переключиться не могу, спрашиваю, что делать.

– Извлекать будем! – кричит. – Я уже ведро нашла, осталось только ручку приделать.

Ведро она сперла с пожарного щита: красное с коническим дном. Но чтобы соорудить черпак, нужны гвозди и молоток. Женщину это не заботит. Огляделся. Увидел забор. Отодрал штакетину, вытащил из нее гвозди. Выпрямил как мог. Пока ведро к штакетине камнем приколачивал, пару раз по пальцам угодил. Маялся, калечился и все напрасно. Сортирное очко оказалось уже моего агрегата. Но здесь, кроме себя, винить некого. Мог бы и примерить, перед тем как городить. Пошли на помойку искать какую-нибудь замену. Виктории повезло быстрее. Нашла большую банку из-под селедки. На колу мочало, начинай сначала. Реконструировал черпак. Тонкую жесть пробивать проще. Даже дырки в днище сделал, чтобы жидкость стекала.

Ситуация, кстати, весьма распространенная, многие мужики пострадали. У меня самого бумажник пару раз из заднего кармана выпадал. Правда, не так глубоко и не в такую жижу.

Потерю удалось подцепить с первого раза, но счастье было недолгим. Предмет, который Виктория приняла за бумажник, оказался чужой записной книжкой. У дамы туш с ресниц потекла, а мне пришлось вспомнить, что мой героический дедушка в трудные времена не брезговал профессией золотаря. Кстати, если бы ведро пролезло по габаритам, зачерпнуть им я все равно бы не сумел. Сортир на вечной мерзлоте стоял, и утопить черпак можно было сантиметров на тридцать, а дальше – лед. И еще, чуть не забыл, чтобы мне приятнее дышалось, Виктория соорудила из платка нечто типа респиратора и смочила его духами.

А шеф мой тем временем проснулся, выглянул в окно, увидел возле сортира два привидения и все вспомнил. Пропажа лежала под матрасом. Шеф обрадовался и как порядочный человек пошел сказать нам, что поиски можно прекратить. Виктория увидела его с бумажником в руках, выхватила у меня черпак и ринулась в наступление. Бедолага наутек. Метров двадцать гналась и страшно подумать, во что бы его превратила, если бы не зацепилась черпаком за столб и не упала.

Даже я не сразу осмелился помочь ей подняться.

Подхожу, а она плачет.

Потом встала, выматерилась и повела меня к себе в номер. У нее там спиртишко в заначке был. Без него после таких переживаний нельзя. Выпили и расхохотались.

– Иди, – говорит, – позови этого придурка, а то еще сдохнет от угрызений совести. Да и опохмелить надо.

Отходчивая баба.

Пленник

Не знаю уж, поверите ли? Я, грешным делом, и сам поначалу сомневался, потом вроде перестал. Но лучше я вам расскажу, а вы уж сами решите. Может, и меня образумите.

Возвращался с Севера. В Ярцеве рейс притормозили на четыре часа. Порт забит, дух портяночный крепче перегара, детишки орут, женщины матерятся, у мужиков морды линялые – с тоски очумеешь, и двинул я на бережок отдохнуть от этого дурдома. Подхожу, смотрю – человек возле лодки на бревнышке сидит. Сидитó ну и ладно, прогуливаюсь дальше, а он окликает:

– Купи, парень, лодку, – говорит, – по дешевке отдам.

А куда мне ее? В самолет, что ли, тащить? Хотя «Казанка» почти новенькая, но если по дешевке, значит, ворованную продает. Да и тип слишком подозрительный: в штормовке с чужого плеча, острижен под горшок и бороденка по два кустика на квадратном дециметре, но длинная, как у тибетского монаха, только бичеват он для монаха, а для хипаря – староват.

– А чего лодку-то продаешь? – спрашиваю.

– До Москвы добраться надо и кушать шибко хочется, – говорит. А у самого ресницы от голода трясутся.

У меня в сумке банка свиной тушенки лежала. Так он ее за две минуты без хлеба смолотил. А потом уже рассказал такое, что у меня брови на лоб выползли и больше недели сползти не могли.

Судите сами.

Отслужил парень срочную и зажил в свое удовольствие. Летом на танцах веселился, зимой на хоккее нервы щекотал. Болел за армейцев. В те годы Фирсов, Викулов и Полупанов чудеса на площадке творили, а порою и не только на площадке. Их тройка по анекдотам на втором месте после Василия Ивановича шла. Потом их Брежнев обогнал, но это потом, когда они играть перестали, уже при Харламове. Парень к тому времени далеко от Москвы скучал. А тогда только и разговоров – Фирсов, Викулов, Полупанов. Короче, пришел парень на игру, то ли последнюю, то ли предпоследнюю – чемпион был уже известен, выбрался просто отдохнуть и посмотреть на любимую тройку. Для веселья чекушку прихватил. А заруба получилась приличная. Не то чтобы скучать – выпить некогда. И вдруг в начале второго периода Полупанова удаляют на десять минут. И, главное, за ерунду. Ну, подумаешь, кому-то в рожу заехал. Другим можно, а ему нельзя? И всегда так: чуть что – Полупанов. Одним словом – сломали парню кайф. Достал чекушку, стаканчик раздвижной продул, не успел наполнить, а сосед по трибуне кусок рыбы копченой протягивает. Нежнейшая рыбка, парень отродясь такой не пробовал. Сосед весь из себя коренастый, в бородище – то ли геолог, то ли боцман с траулера. А с ним второй, помоложе, в белой нейлоновой рубашке и при галстуке. Облизал парень пальцы после жирной рыбки, ну и в ответ на угощение им налил. Первому протянул бородачу, но интеллигентный перехватил и сказал, что после антабуса нельзя. А сам тяпнул. Потом из сумки собственную настоечку достал и балычок к ней. Балычок аппетитный, а настоечка еще аппетитнее. Выпил парень стакан, продохнуть не успел, душа уже второй просит, а третий – потребовала. Выпил и поплыл: исчезли трибуны, исчезла площадка, а вместо них открытое море и лунная дорожка на черной воде. Долго плыл. Очень долго. А когда землю под ногами почувствовал, проморгался – а вокруг него зеленое море тайги. Да и время уже не весеннее, а вроде как самое настоящее лето.

Вот вам и наливочка. Вот вам и боцман с траулера, похожий на геолога.

Потом бородач признался ему, что приезжал в Москву уговаривать беглого сына вернуться. А у того уже и жена, чья-то дочка, и в партию вступил – никак в тайгу невозможно. Вот и сговорились они выкрасть работника взамен. И план, между прочим, городской сынок придумал, все по науке. Вывезли одурманенного в Сибирь. Потом в укромном месте выждали, пока речка вскроется. Наливочку силком в рот наливали, чтобы в себя раньше времени не пришел. Ледоход еще не закончился, а старшая дочка, рискуя жизнью, между льдинами лодку пригнала. Работник-то, кроме всего, и в мужья намечался. У бородача две дочери на выданье сохли. Документов на них не было, но лицо достоверней любой метрики. И родились они, по всей вероятности, ненамного позднее полной коллективизации. Бородач уточнил, что старшая появилась на свет божий ранней весной, а младшая через два года – осенью. Так что старшая жениху чуть ли не в мамочки годилась. А что – в Индии тринадцатилетние мамаши – совсем не редкость. Но отец разделил жениха по справедливости: старшая лодку пригнала, значит, сердцем чувствовала, что суженый ждет, потом, когда все сроки прошли, а приплода не появилось – отобрал и женил на младшей. Но и от перестановки слагаемых сумма не изменилась. Тогда он снова вернул пленника старшей дочери. Но парень оказался из тех орлов, что в неволе не размножаются. А неволя была лютая.

Вы можете представить жизнь столичного мальчика без танцев, без пива и, главное, без хоккея?

И я не могу.

Развлечений – ноль, а работы девять десятых, от восхода до заката, без выходных и без отгулов за сверхурочные. Какие, к черту, отгулы, когда у бородача две коровы, бык, пара гнедых и огород без забора, то есть – паши, копай, а до края не докопаешься. Весной пахота, осенью уборка, летом сенокос и сверх плана шишки, ягоды, охота… Хозяин его с первого дня впряг. А когда заподозрил, что парень по ночам сачкует в постели, увеличил дневную выработку в два раза. Разжаловал двукратного зятя в батраки. А собственное здоровье начал старательно беречь, чтобы хватило силенки на случай батрацкого бунта. Идут, к примеру, шишкарить – зятек с колотом уродуется, а он шишечки подбирает. Надо дровину перенести – сам за хвост берется, а ему комель оставляет. В долгожители нацелился, а туда можно въехать только на чужом горбу. Коня жалеть – себя истомить. Единственное дело, от которого освободил зятька – это рыбалка. Боялся, что утопит. Или убежит. Он и лодку на цепь посадил, а ключ от замка в подштанники на ночь прятал не хуже Кащея Бессмертного, а возле кровати собака спала, шаг сделаешь – и сразу же предупреждающий рык. И решил парень плотик связать. Работы вроде на три дня, а пришлось целое лето угробить. Пока сухостоины выбрал, пока подрубил, пока до берега доволок… А все ведь тайком да урывками, под двойной слежкой: с одной стороны тесть караулит, чтобы работник не отлучался, с другой – жена от сестры бережет. Бревна собрал, а связать нечем. Скоб в хозяйстве нет, гвоздя лишнего выдрать неоткуда. Думал, думал пока не догадался взять лосиную шкуру, разрезать на тонкие полоски и сплести из них канат. На сколько бы хватило такого плота? Если бы на первом приличном перекате не развалился, на втором – как пить дать. Нахлебался бы. Только не успел опробовать. Выследил его бородач и посадил в погреб на пятнадцать суток с карающим режимом. Оставил его наедине с бочкой соленой рыбы, а воду давал два раза в сутки. И сидел бедняга в яме совсем, как Жилин и Костылин. Хорошо еще младшая сестра то водички, то ягод через отдушину спускала, нащупывала подступы к сердцу за спиной у старшей. А бородач – кремень, спустился к нему только на тринадцатый день срока и не затем, чтобы амнистию объявить, пришел для воспитательной беседы на тему «Не зная броду, не суйся в воду». И убедил. А куда денешься. Речку-то парень действительно не знал. Сколько плыть? Куда речка вынесет – в Обь или в Амур, а может быть, и в Ледовитый океан? И опять же – опыта никакого. Если он видел, как плыла-качалась лодочка по Яузе-реке, это еще не значит, что сумеет сплавиться по воде кипящей в шиверах и перекатах. Не говоря уже о порогах… Так что сиди и не рыпайся, если жить хочешь.

И он не рыпался. Около пятнадцати лет сидел. Такой срок только за хищение в особо крупных размерах полагается, даже за изнасилование меньше дают.

Раз пять за это время вертолет прилетал. Но бородача врасплох не застанешь, только в небе винтокрылая птица застрекочет, он пленника в подполье, а на люк – ларь со шкурами.

Два раза в год хозяин уходил на лодке за припасами: соль, мука, патроны и по мелочам кое-что. Дней по десять тратил на эти командировки. Может быть, и специально где-нибудь отсиживался, чтобы парень почувствовал, как далеко до человеческого жилья. Пока старик путешествовал, пленника стерегли дочки. Одну-то уговорить можно, а двоих – бесполезно. Соперницы. Друг дружку боятся и шпионят одна за другой. А потом отцу ябедничают. Одна хочет назад мужа вернуть, а другой отдавать жалко. При батюшке воевать боялись, а чуть вдвоем останутся, сразу за волосы, одна в другую вцепятся и молчат. А он рядом стоит и подзуживает, – иного-то развлечения нет.

Так вот и жили. Солнце встанет, потом зайдет. Снег выпадет, потом растает. Лето раз в году, а зима каждый год…

И пошел он однажды на охоту, выбрался размяться, без всяких задних мыслей, но хозяин как раз был в отъезде. Поэтому и забрел далеко. И вдруг – выстрел. Поначалу он даже не понял, подумал, что померещилось. И если бы еще раз не пальнули, так бы и возвратился. Но два раза подряд одно и то же не мерещится. Подхватился и напропалую. Бежит и орет: «Люди, помогите!» Летел, земли, под собой не чуя, а в северной тайге такие полеты обязательно кончаются падением и ссадинами, если повезет, и не сломаешь ногу. Но день был везучий. Уткнулся носом в мох, только штаны на коленке порвал. Хотел вскочить, а над ним мужик с карабином на изготовку.

– А ну-ка, – говорит, – без крику, рассказывай, кто за тобой гонится, только не ври, и покороче.

– Никто, – кричит, – не гонится.

– А чего же тогда убегаешь? – удивляется. – Рассказывай, только слезы сначала вытри, не люблю я плачущих мужиков.

А у того и впрямь слезы без остановки, вытирает, а они все равно ручьем. Кое-как выплакал свою историю, но охотник попался недоверчивый. Оно и понятно – мало ли в тайге темных людишек бродит, иному дай только ногу поставить, а весь он и сам влезет. Охотник глаз щурит, а парень на колени перед ним – что угодно, мол, делай только назад к бородачу и его дочкам не сдавай. И охотник сжалился, пообещал разобраться. У него рядышком лодка стояла. Поднялись вверх по реке, а там – избушка, точнее, настоящий дом, совсем новенький. Хоромину эту построили для какого-то очень большого начальника, а охотник ее караулил, вроде как егерем считался. И чего только в этой избушке не было: баня, камин, два мягких дивана, даже телевизор, правда, неработающий. А консервов в подполе – за пятилетку не пережуешь, даже война не страшна – ни Гражданская, ни экономическая. И такие консервы, которые он и не видал, и не едал. Только выпивки не было. Но он и от консервов опьянел. Так объелся, что три дня пластом лежал. Вот до чего натуральная пища обрыдла.

Егерь присмотрелся, успокоился и проникся сочувствием, принес хозяйский охотничий костюм, велел примерить, а потом и носить разрешил. И начался для бывшего узника настоящий курорт – на работу никто не гонит, никто не шпионит, никто не сторожит – валяйся на диванчике и книжечки почитывай. В Москве вроде и не любитель был, но после отсидки у бородача, где даже газет не было, тягу к печатному слову почувствовал, а в избушке целая библиотека: Карл Маркс, Фридрих Энгельс, детективы про Штирлица и стихов целая полка. Сначала он, конечно, Штирлицем занялся. Потом, совсем случайно, снял с полки книжку стихов и офонарел. Глядит на обложку, а там написано – Фирсов. Его любимый нападающий стихи начал сочинять. Берет другую книгу и видит – Викулов. Ничего себе, думает, ребятишки: и в форме соколы, и на гражданке соловьи. Отвоевали с честью и в поэты вышли. Так-то вот! Знайте наших! Он и третью книгу снял, потом четвертую – Полупанова искал – всю полку перерыл. А Полупанова нет. Ну, сколько можно человека преследовать? И на площадке штрафовали больше других, и на базе песочили, будто, кроме него, никто режим не нарушал, а теперь еще и в поэты не пускают. Ну ладно, хоккеисту пить нельзя, а поэту – сам Пушкин велел. Вон Есенин, как чудил… и ничего, никаких претензий, лишь бы стихи за душу хватали. Пусть даже и в вытрезвитель загремел – виноват, кто бы спорил, выговор объявите, лишите Государственной премии, но книгу-то напечатайте, чтобы вместе с Фирсовым и Викуловым, чтобы тройку не разрушать. Обидно. Играл-то не слабее.

Расстроился парень, рассовал книги обратно по полкам и к егерю – может, он слышал где-нибудь про поэта Полупанова? А егерь – мужик серьезный, он каждый вечер перед сном Фридриха Энгельса изучал, философией интересовался, а поэтов, кроме Есенина и Высоцкого, не признавал. Кстати, егерь и сообщил ему, что Высоцкий уже умер. Он ему много чего про жизнь рассказал: и про смерть Леонида Ильича, и про то, как Андропов в Ростове миллионное дело раскрутил. Грамотный егерь попался. Только про хоккей ничего не знал и даже не интересовался. Но это было, чуть ли не единственное место, где они согласия не находили. А так жили душа в душу, наслаждались тишиной и ждали весны. По весне егерь собирался сходить к бородачу и выиграть в карты свободу для пленника, чтобы все по закону было, а заодно и на дочек посмотреть, авось какая и приглянется, соскучился как-никак. Парень отговаривал, уверял, что бородач в карты не играет и дочки у него страшнее атомной войны… Но егеря закусило. Надо посмотреть, говорил, посмотрю, пощупаю, разберусь. Упрямого не переупрямишь. И парень от греха подальше, не стал спорить, затаился. Надеялся, что появится хозяин избушки, большой начальник, и заберет его с собой, а заодно и про Полупанова все расскажет. Только хозяин не торопился.

Дождались весны. Гуси пролетели. Потом черемша пошла. Хариус поднялся.

Стояли на бережку, рыбачили… и вдруг вертолет. Издалека услышали. Но егерь почему-то не обрадовался, наоборот, вместо того чтобы сигнальную ракету пускать, он полные карманы патронами с картечью набил, а потом наводит на пленника ружье и приказывает бежать в лес. И сам за ним со взведенными курками. Загнал под валежину и велел не рыпаться, проглотить язык и лежать. Но паника оказалась напрасной. Вертолет завис над избушкой, помахал лопастями и полетел дальше, даже письма не сбросил. Может, на разведку прилетал, может, случайный – спросить не у кого. Зато егерьку пришлось раскалываться. И оказалось, что он самый натуральный зэк. Пронюхал у геологических бичей про эту хазу, ну и отсиживался в ней после побега, отъедался на дармовых консервах. Но прилетела винтокрылая птица – и кончилась лафа. Настало время в дорогу собираться. Только вот что с пленником делать? Для безопасности надо бы и пришить. Да полюбился ему горемыка. И опять же – не мокрушник он – не его специальность живых людей жизни лишать. Сказал:

– Нагрянут гости, сознавайся, что был тут беглый каторжник, да утонул, зараза, в ледоход. Они погорюют и перестанут, но если продашь… – Уточнять не стал, понадеялся на догадливость, не зря же Фридриха Энгельса изучал. Проинструктировал на сон грядущий, а по утряночке сел в лодку и скрылся в тумане.

Только зря он сбежал. Но с другой стороны, откуда бы ему знать, что у хозяев таких вот хитрых домиков настали не самые лучшие времена и не до охоты им.

Пленник прождал еще месяц. Целыми днями на небо смотрел, а там только птицы и тучи. И затосковал. Даже у бородача такой тоски не было. В одиночке жутко, но там хоть надсмотрщик есть. А тут – никого.

Подождал второй месяц. И понял, что, если до третьего дотянет – придется куковать всю зиму. Так лучше уж в порогах утонуть. Лишняя лодка у запасливого хозяина содержалась в состоянии готовности. Набрал парень три мешка харчей и двинулся навстречу новым приключениям. А речка жалостливой оказалась, как тот зэк, правда, на полпути лодчонку перевернула и лишила всех консервов, но все-таки не убила, вынесла к людям.

А что с ним дальше сталось – не знаю. Добрался ли до Москвы? Узнал ли, почему у поэта Полупанова книги не выходят. Он, кстати, первое, что спросил, когда жевать кончил, – что новенького слышно о поэте Полупанове.

А мне, откуда знать? Для меня это темный лес.

Придурялся, говорите.

Да кто его знает. Я и сам сначала решил, что травит мужичок. Но потом, думаю, а с какой стати ради несчастной банки консервов такой извилистый огород городить?

Пережитки кочевничества

Вы знаете, где находится центр Азии?

Нет, не в Одессе, хотя говорят, что там на барахолке можно все найти. Если вам предлагали, значит, обманывали.

Центр Азии принадлежит Туве. Я тоже не подозревал, но девушка просветила.

Небо закапризничало, и пришлось из Кызыла до Хову-Аксы добираться по земле. Дорога длинная, но все лучше, чем в аэропорту маяться. Железную дорогу в Туве не проложили. Видимо, комсомольцев-добровольцев не смогли набрать. Автобус, колымага муторная, но деваться некуда. Бросил сумку на сиденье и вышел покурить, до отправления минут десять оставалось. А когда вернулся, увидел на своем месте девушку. Надеялся возле окна прокатиться, чтобы дорогу пейзажными красотами скоротать, но не требовать же у нее билет, не в моих правилах с дамами скандалить. А если она еще и улыбается мне, так я вообще готов к труду и обороне.

Молодая и очень даже симпатичная тувинка. Впрочем, это не редкость. Удивила ее разговорчивость. Сразу же представилась:

– Меня зовут Анжеликой.

А по-тувински как, – спросил я.

– И по-тувински – Анжелика Монгушевна. Мне нравится мое имя.

И ведь не просто болтушка. Она мне целую лекцию про Туву прочитала. Как по писаному шпарила, но от души, с горячей гордостью за родной край. Заслушался. Тут-то я и узнал и про географический центр Азии, и какой самый человечный человек их вождь Салчак Тока. Чтобы совсем профаном не выглядеть, похвастался, что имею понятие, где у них кобальт и асбест залегают, даже посильную лепту в добычу внес. Ей этого мало показалось. Спросила, на что еще обратил внимание, чего интересного заметил.

Сдуру ляпнул про министерство торговли. А я и впрямь развеселился, когда перед входом на базар увидел бревенчатую избу с вывеской «МИНИСТЕРСТВО ТОРГОВЛИ». Она немного смутилась, но, не теряя серьезного достоинства, объяснила:

– Это временное явление, в центре города уже строится современное здание, по первейшему слову техники: бетон, стекло, металл – и все республиканские министерства в ближайшее время переедут в него. – Формулировочка от зубов отскакивала.

– А вы, наверное, экскурсоводом работаете, – попробовал угадать. Но промахнулся.

Анжелика Монгушевна была комсомольским работником.

Едем дальше. Она говорит, я слушаю, автобус потрясывает на колдобинах, но дорога укорачивается.

По другую сторону прохода, чуть впереди, сидели два молодых тувинца. Один в форме, по всей вероятности, дембель, а второй в гражданском. Оба поддатые, особенно солдатик. От свободы и от родного воздуха любой захмелеет. Картинка до боли знакомая и понятная. Трезвый дембель это все равно что пьяный дегустатор. Все бы ничего, но слишком громко объяснялись. Попутчицу слушать мешали. Были бы русские, можно было бы и одернуть, но местных призывать к порядку не совсем удобно. Я гость, но и Анжелика Монгушевна не выдержала, прикрикнула, на правах хозяйки, чтобы вели себя прилично. Даже внимания не обратили, балаболят, не сбавляя оборотов. Тогда уже и я попросил не мешать людям. Какой-то мужик с хриплым голосом, вообще выкинуть пригрозил. Не подействовало. Как об стенку горох. И, главное, непонятно, то ли они встрече радуются, то ли скандалят. Чем дальше, тем громче. Больше часа надоедали. Наконец дембель увидел свое село. Встал и уже по-русски:

– Он у меня перчатку обокрал!

Народ зашикал на него. Мало того, что болтовней задолбал, так еще и на человека напраслину возводит. Сам, поди, по пьяни потерял, а теперь виноватых ищет. Кричат, чтоб проваливал, чтоб рейс не задерживал. А он не выходит, бубнит:

«Он у меня перчатку обокрал».

Мужик, который одернуть их пытался, не выдержал, встал и вытолкал парня из автобуса. Водила сразу же дверь закрыл. А дембель ладонью, что без перчатки осталась, колотит по раме, кричит что-то, глаза сузились, губы побелели. Водила по газам и вперед.

Едем дальше. В автобусе тишина. Даже Анжелика примолкла.

Я случайно скосил глаза и увидел интересную картинку. Сосед обруганного и вытолканного дембеля натянул на руку перчатку и нежненько поглаживает ее. Я толкнул девушку и показал пальцем. Она сначала побледнела, потом вспыхнула.

– Какой стыд, – прошептала. – И немного помолчав, добавила: – А что же вы хотите. Тува присоединилась к Советскому Союзу только в сорок четвертом году, вот они мрачные пережитки кочевничества, но мы с этим боремся и обязательно искореним.

Я начал успокаивать, говорить, что воруют не только бывшие кочевники.

Она хмурилась, молчала, потом громко, на весь автобус, объявила срывающимся голосом.

– Вон сидит негодяй, который действительно украл перчатку. Товарищ шофер, я прошу вас помочь мне на ближайшей станции сдать его в милицию.

Водила пообещал. Даже добровольные помощники вызвались. Но не понадобились. Несчастный в перчатке на левой руке не оправдывался и не сопротивлялся.

Сдали и успокоились.

А через пятнадцать лет в Туве вызрели такие сложности, такие пережитки… До стрельбы доигрались.

Бедная Анжелика Монгушевна! Как она это пережила? Если, конечно, до того не уехала на повышение в Москву.

Международный поезд

В отпуск летел самолетом, а пока набирался сил под родительской крышей, услуги аэрофлота взлетели на неприличную высоту, и мне очень сильно захотелось прокатиться на поезде, осмотреть просторы необъятной родины с близкого расстояния.

Москва – порт пяти морей и город девяти вокзалов, трудно прошмыгнуть мимо нее.

Перехожу с родного Савеловского на Казанский, прошу билет на вечер. Кассирша предлагает:

– На улан-баторском поедете?

Ничего себе, думаю, дожил. Нет, честно, я всегда считал, что в международный поезд нормальный человек просто так не попадет, вдруг – шпион. Хотя Монголия вроде и не совсем заграница, но все равно – не Бурятия. Я и в мягком-то ни разу не ездил, а тут – международный. Одного в толк не возьму, с каких кренделей моим согласием интересуются? Сомнение возникло, но любопытство победило.

Москва, кстати, с последнего приезда совсем другим городом стала. Жуликов там всегда хватало, но раньше они маскировали свою сущность и вроде как стеснялись ее – теперь чуть ли не гордятся, не совсем приличное увлечение сделалось не только профессией, но и должностью, а должности стесняться нельзя, иначе потеряешь. Едва приехал, и сразу же начались знакомства с новой столицей. Пришел в камеру хранения, встал в хвост длиннющей очереди, время раннее, музеи закрыты, спешить некуда – есть возможность оглядеться. Стою. Созерцаю. Подходит парень и предлагает жетон. Я отказался. Он не обиделся, дальше побрел. Потом смотрю, возвращается с двумя чемоданами, следом дамочка семенит. Уловка знакомая, я и раньше видел, как продают место в очереди, но товарец, как правило, разовый, а тут, смотрю, через пять минут на вторую ходку двинул. Устроил вещички второго клиента. Потом – третьего. Пятого… Десятого… Очередь медленная, так что условия для работы – лучше не придумаешь. И напарник его из камеры хранения не очень торопится. Правда, я не сразу высчитал, что они на один карман играют, но это уж серость моя провинциальная виновата.

В метро другой хмырь, но жутко похожий на вокзального, другими жетонами торговал. Если торопишься, деваться некуда – возьмешь.

А сплошному базару на улицах я уже не удивлялся, наслышан был, да и что мне базар – не за барахлом же приехал. Пошлялся по Арбату, прокатился на Ваганьковское к могилам Есенина и Высоцкого и где-то за час до отхода заявился на вокзал. Забрал сумку из камеры хранения, иду на перрон, уверенный, что посадка уже началась. И вдруг упираюсь в пробку. Мальчики в пятнистой форме перекрыли вход на платформу. Народу тьма, а барахла еще больше. Громаднейшие баулы на тележках навьючены выше человеческого роста. Все чего-то кричат и не по-русски. Хотя и без перевода понятно, что возмущается толпа, поскольку радоваться нечему. Да тут еще и с неба закапало, не сказать, что густо, но все равно чувствительно. Холодный душ успокаивает нервы, а холодный дождь почему-то – наоборот. Задние давят на передних, передние – на военных, но не так азартно, больше глоткой, чем грудью. У солдатиков морды каменные, руки на дубинках. До отхода поезда десять минут, а никого не пропускают. Почему? Непонятно. Никто не может объяснить, но кто-то в этом что-то находит. Потом, когда военные расступились и толпа хлынула на платформу, я думал, что кого-то обязательно затопчут. Видели, как вода рвется в пролом запруды? Так же и там, если не страшнее. Но все обошлось. Правда, девчушка одна оказалась на рельсах. Не понял: или тачкой смели, или собственный баул стащил ее вниз. Кстати, парней там было меньше, чем девиц, и каждая, как муравьиха, волокла ношу громаднее себя. А состав длиннющий. И передохнуть никакой возможности. Остановишься – затопчут. И все это под дождем…

Кое-как загрузились.

Поехали.

В моем купе монголов не оказалось – три замотанных русских тетки, обозленных на Москву, на правительство, на монголов, на американцев и на собственных мужиков. Но где-то под утро они, на мое счастье, сошли. До Вятки барствовал без соседей. Хотя барство довольно-таки относительное. Проводники, два здоровенных «быка», даже в сортире не убирали, не говоря уже про коридор или купе – самообслуживание. Раньше я думал, что самый грязный поезд «Красноярск – Карабула». Заблуждался. Но, говорю же, в международных путешествовать не доводилось.

Подъезжаем к вокзалу. Народищу на перроне!!! Если бы пустили сплетню, что сам Сергей Миронович воскрес и возвращается в город юности, вряд ли бы встречающих больше набралось. Поезд затормозил, и начался базар. С земли протягивают деньги, из окон – кофточки, рубашки, свитера и прочие набедренные повязки. Вдоль состава – рой очередей и очередишек.

Видел, как мужик в кудрявой шевелюре кроссовки покупал. У монголки их полный мешок. Он просит сорок третий. Она, не глядя, как лотошный номер, выдергивает из мешка пару. На глаз видно, что маленькие, а ей без разницы – всучила и к другому покупателю поворачивается. Кудрявый требует заменить. Она опять вслепую другие сует. Совсем крохотные. Мужик – матом на нее. Тогда монголка высыпает полмешка на асфальт и велит выбирать. Кто-то из мельтешащих рядом нечаянно, а может, и не совсем, поддел кучу ногой. А торговке что делать? Караулить мешок? Или бежать за откатившейся парой? Стоит дергается – шаг вперед, два – назад. Но кудрявый сблагородничал, принес сам.

Под окнами толкучка. Деньги – товар. Товар – деньги. И тут же рабочие ходят, колеса простукивают. Народ на них орет, мешаются, мол, под ногами у бизнесменов. И работяги, странное дело, не очень-то и огрызаются. Обычно наш человек, если он при исполнении, такой уж воинственный, возьмите любую уборщицу – окажитесь-ка на пути ее швабры, – а тут сбой. Против базарной толпы – слабо.

Поезд трогается, а сделки не кончаются. Кто-то бежит возле окна и что-то требует, кто-то выпрыгивает на ходу из вагона. Кто за товар не расплатился, кто сдачу не получил – базар-вокзал.

В Вятке в мое купе заявился молодой парнишка и, не присаживаясь, раскрыл чемодан. Я не приглядывался, чего он там перебирает или пересчитывает – неприлично как-то. Потом он закрыл чемодан, бросил его на полку и быстренько умотал, даже познакомиться не успели. Вернулся через полчаса. И сразу же – к чемодану, будто проверяет, не спер ли я чего. Жду, что дальше будет. Смотрю, вытаскивает жилетку, были как раз в моде эти безрукавки, разукрашенные чуть ли не десятком карманчиков на молниях, одевается в нее, потом извлекает вторую, точно такую же, и натягивает поверх первой. За ней – третью. Четвертую. Глазами хлопаю, ничего понять не могу. А он достает из чемодана маленькие коробочки и рассовывает по карманам. Рассмотреть опять не успеваю, но что-то наподобие фотопленки, а может, упаковки с лекарством – да какая разница. Возвратился без жилеток и без коробочек, но с кожаной курткой в руках. Сложил приобретение в чемодан и снова начал «заряжаться». Один жилет, второй и т. д. И опять молча. Появился, когда поезд уже подходил к станции. Улыбнулся на прощание, помахал ручкой и был таков.

А чего лишнего-то говорить – по кривой дороге вперед не видать.

Я в этом деле – человек неопытный, сразу не сообразил, но потом понял, что у парнишки работа такая, приноровился к расписанию и мотается с поезда на поезд по своему короткому перегону.

Дальше – снова один. Проводники про меня словно забыли. На станции пачку чая купил, пирожков, колбаски. Сажусь перекусить. И вдруг в купе врывается молодая красивая монголка. Нет, честное слово, красивая. Перепуганная, как козочка на асфальте. Палец к губам прижимает и, ничего не объясняя, ловко так, в три приема, заскакивает в нишу над дверью, ту, что для чемоданов предназначена. Свернулась калачиком и снова пальцем показывает, чтобы я молчал. А что делать? Сижу, смотрю на свой чай. В голове сплошные шпионские кинокартины. Жду, кто ворвется следом. На всякий случай открыл нож и режу колбасу. Не спешу, чтобы оружие из рук не выпускать.

Или украла что-нибудь у своих? Или с кем-то не хочет рассчитываться натурой? Может, с проводниками? Говорю же, красивая.

Прислушался – не копытит ли погоня – нет, обычное вагонное шарканье. Утром в проходе бутылку лимонада разбили. Проводник такой хай на монголов поднял, заставил делать уборку от тамбура до тамбура. И послушались. Сам он, конечно, ни тряпки, ни веника отродясь в руках не держал. Гостья, как рысь на дереве, притаилась: ни звука, ни запаха.

Стучат колеса, в окне мелькают деревья, в голове сумятица.

Не вытерпел, спрашиваю, от кого прячется. Она снова палец к губам. Наконец слышу, останавливаются возле моего купе. Продолжаю резать колбасу. Входит проводник, за ним толстая тетка в форме. Ревизор пожаловал. С билетами у меня все в порядке, да и стол, приготовленный к обеду, внушает дополнительное доверие, так что процедура не затянулась. Заглядывать в нишу над дверью не стали – так ведь не обыск же. Ушли. Девчонка выждала для страховки пару минут и спустилась. Рассмотрел ее внимательнее. Нет, не померещилось со страху – действительно и молодая, и красивая. Она тоже вроде как приглядывается, в глазенках любопытство.

– Ты один здесь? – интересуется. И, не дожидаясь ответа, заявляет: – Я к тебе перехожу, вместе поедем.

Лицо аж светится от счастья и нетерпенья. Представляете, заявочка? Первый раз в жизни женщина застала меня врасплох. Стою, не знаю, что ответить. Отказываться вроде бы не по-мужски, пусть и не совсем молодой, и все-таки… Однако честно признаюсь, как на духу – струсил малость. Мнусь, допытываюсь, как звать-величать… Тяну время. И еще раз признаюсь: к позорному отступлению был ближе, чем к вступлению в права. От конфуза спасло ее нетерпение. Пока я телился, она попробовала открыть окно. Не получилось. И мордашка ее сразу поскучнела.

– Нет, – говорит, – плохое купе, торговать нельзя.

И пошла. За то, что позволил спрятаться от ревизора, даже не поблагодарила, сильно расстроилась, я – тоже.

Из любопытства и от растерянности начал дергать окно. И открыл. Там заело малость, надо было сначала вверх надавить, потом дернуть порезче. Дело мастера боится.

Окно открыл, однако в погоню за красавицей не бросился.

Проявил гордость. А потом задумался, почему она впорхнула именно в мое купе. Кто знал, что я один еду? Только проводник. Он и направил птичку. Потому и ко мне никого не подселял, таил резерв.

Зато в Свердловске пригнал целую партию новых монголов. Свободных мест было три, а вот сколько человек со мной ехало, я не понял до конца дороги. Ночующих – пятеро: четыре парнишки и девица, молодежь легковесная, по два человека на полке запросто умещались, а чтобы гостей пересчитать – «Феликс» нужен.

Нет, не Дзержинский – арифмометр так назывался.

Впрочем, при желании люди из органов без улова бы не остались. Ребятишки что-то про визы, про сертификаты, про билеты лопотали, где по-монгольски, где по-русски – всего не разберешь, но кое-что понять можно. Рыбка ловится в мутной воде. Проводник эту муть поднимал и сам же в ней рыбачил. Я видел, как он в приоткрытую дверь пальчиком сделал. Монголы посовещались, потом старший из них нацепил пояс с раздутым подсумком и поплелся рассчитываться. Вернулся быстро. Проводник до лишних разговоров не опускался: деньги – на бочку, и как можно реже попадайся на глаза. Доходное место. Но купчикам, видимо, тоже чего-то оставалось, иначе бы не разъезжали. Кстати, соседи мои, заверяли, что зимой учатся в институте, а летом пытаются заработать. Сначала едут в Китай за товаром, потом уже к нам, в Россию.

В Новосибирск прибыли вечером, в темноте. Но народ к поезду собрался. Ребятишки быстренько опустили стекло, распластались на верхних полках. У одного в руках – женская кофта, у другого – мужская рубашка. Девчушка на подхвате, подает товар и принимает деньги. Двое выскочили на перрон, приторговывали возле окна, ну и для страховки, наверное.

Там же, в Новосибирске, видел, как парень выхватил у монголки кожаную куртку и дал стрекача. И сразу же четверо кинулись за ним. Не знаю уж, специальная охрана или комсомольцы-добровольцы. Догнали быстро. Схватили на лестнице в подземный переход, но бить не стали, хотя монголов на перроне была тьма, или не приняты у них самосуды над ворами, или соображали, на чьей территории находятся…

Короче, торговля кипит, в вагоне грязища, сортирная дверь на одной петле болтается, проводники барыши по тайникам прячут, пассажиры сами себе чай готовят – международный поезд.

Осчастливили город и двинулись дальше. Бока у баулов заметно потощали, но барахла еще предостаточно. Попутчики, отработав, сели ужинать. Гости понабежали. Бутылку на десятерых раздавили, а разговоров чуть ли не до утра. Лежу, ворочаюсь, уснуть не могу, будто вместе с ними торговал, нервы так же взъерошены. Угомонились только под утро. А когда проснулся, смотрю, уже к дому подъезжаю. Сдал постель, возвращаюсь в купе. Попутчики улыбаются, поздравляют с прибытием, за беспокойство причиненное извиняются. Я тоже улыбаюсь, ладно мол, дипломата из себя корчу, желаю им вернуться на родину с пустыми сумками и полными карманами. Ребятам приятно, улыбаются еще шире. Но чтобы слова мои с делом не расходились, предлагают купить у них кожаную куртку. Я им в ответ, рад бы, да денег у меня мало. Они не унывают, не беда, мол, за полцены отдадим, как-никак двое суток вместе ехали, подружились. Песню нашу вспомнили: «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем». Мне даже стыдно стало, будто я эти полцены выторговывал, а у меня без всякого кино копейки оставались – после отпуска-то, понятное дело. И брал ведь не потому, что на халяву губу раскатал, иностранцев уважить хотелось. По карманам пошарился, все выскреб, только на автобус оставил.

Домой пришел, померил куртку, а она бракованная. Мало того, что руки поднять никакой возможности, так еще ведь и в локтях не согнуть…

Почему не примерил, когда покупал, спрашиваете?

Потому что дурак. Они спросили, какой размер ношу, покопались в сумке и выбрали, девчонка еще к плечам мне ее приставила. Да и некогда было, разговор о продаже зашел, когда уже поезд останавливался. Шустрые ребята, быстро сориентировались.

Вот вам и «дети разных народов» с мечтою о мире и дружбе… А, в общем-то, все правильно. Плохой товар – слепой купец. Пословица русская, но и у монголов, полагаю, что-нибудь похожее имеется.

Базар-вокзал

Это даже не история, а так – горькие мысли после долгой дороги. Постоял перед зеркалом, в перекошенной куртке, уступленной по дешевке улыбчивыми монголами, полюбовался на себя и грустно стало. Материться вдогонку? Бесполезно – не услышат. Обмывать обнову, что бы дольше носилась? Смысла нет – носить ее нельзя. Но кое-какие дополнительные соображения все-таки появились. Вспомнил другой поезд, не международный, а свой, родимый – «Рыбинск – Москва». Кстати, Рыбинск только что в очередной раз поменял вывеску, перестал называться Андроповым. Бедный город, он ведь еще и под именем Щербакова около десяти лет выступал. Но это к слову, речь-то о поезде.

В общем-то, поезд как поезд. Одних – увозит, других – привозит. Меня увозил. Не в первый и не в десятый раз, а все равно грустно. Остановились на узловой станции Сонково. Стоянка долгая, что-то там подцепляют, отцепляют, перегоняют – волынка минут на тридцать. Вышел на перрон ноги размять и покурить. Смотрю, двое парней вытаскивают из вагона ящик пива, потом – второй, третий… Угомонились на шестом. Аккуратно одетые мальчики, оба при галстуках, один даже в очках. В начале разгрузки я еще подумал: экие заботливые, едут из города со своим угощением. Потом, когда ящики выросли в баррикаду, решил, что для широкого жеста это слишком хлопотно, скорее всего, идет подготовка к свадьбе. Один остался караулить, другой побежал искать встречающих, вдвоем с таким грузом явно не управиться.

В Сонкове в те годы пиво появлялось редко, да и время было вечернее. Возле ящиков народец начал останавливаться. Я еще пожалел парня, знакомые алкаши прилипнут, клянчить начнут, нелегко такое добро до свадьбы уберечь. Суровый характер нужен. Гляжу, и впрямь, начал раздавать – не перевелись чудаки на Руси, думаю. Потом присмотрелся, чудачок-то денежки пересчитывает. А другой – покупателей зазывает. И довольно-таки бойкая торговля идет. Все отработано, видно, что не в первый раз. Когда народ схлынул, и в последнем ящике осталось три штуки, мне тоже пива захотелось. Подхожу, покупаю пару бутылок. Цена в полтора раза выше, чем в Рыбинске. Ушлые ребятишки, время даром не теряют. Пробовали, наверно, и больше заломить, но сельское население небогатое, к ресторанам неприученное – отыскали золотую середину. Взял юноша у меня деньги, отсчитал сдачу и спрашивает: «Дядя, дайте, пожалуйста, закурить». Сам я стрелять у незнакомых стесняюсь, но если просят, отказать не могу.

Потом поезд тронулся, и все мы поехали в столицу нашей родины: я чтобы отправиться дальше, в Сибирь, а они, может быть, за товаром, а может, и знаний университетских набираться. Я не в претензии. Пиво выпил и забыл о них.

А теперь вот подумал: интересное отношение к вещам у этих ребят – на свое смотрят уже по-капиталистически, а на чужое – еще по-социалистически. Я тебе продам, а ты мне – дай. Очень удобная позиция. Далеко парни пойдут. Комсомолята! Они у нас всегда впереди, всегда на острие, у них, вроде и в уставе это прописано.

Но вы дальше послушайте.

Приезжаю в горячо любимый Красноярск. Выхожу из вокзала, закуриваю. И сразу же бичара перед глазами вырастает. Одежда: двойное б/у, физиономия трагичная, глаза честные, голос извиняющийся: «Дружище, дай закурить». Бичу отказать – грех, его судьба-злодейка обидела. Кто-то в этой жизни крупно выиграл, кто-то по нулям разошелся, а он проиграл, с каждым могло случиться. Протягиваю папиросу. Прикуривает от моей. А потом уже предлагает: «Купи чеснок». И достает из пакета пригоршню головок. Чесночишко мелкий, но свежий, грязь еще не обсохла. И явно с чужой грядки. «Купи, недорого отдам».

И этот туда же вслед за комсомолом: твое, купленное – дай, а его, ворованное, – купи.

Такой вот базар-вокзал по дороге к рынку. Кто с пивом, кто с чесноком, кто с пароходом, кто с заводом…

Оно вроде и не моего ума дело. Грамотных экономистов у нас пруд пруди. Но куртку-то не кому-нибудь, мне, придурку, всучили. Пока держишь в руках, кажется вполне приличной, а носить нельзя. Куда ее девать? Втюхать тому, кто глупее меня? Не приучен. И уже не обменяешь. Поезд ушел.

Еще раз о воровстве

О воровской романтике пусть вам рассказывают из телевизора. Мне за рассказы не платят, так что и врать никакого резона. Жадность, она не только фраера сгубила. Она всех губит. И в первую очередь – воров.

Старинный мой приятель Гена Саблин отпраздновал сорокапятилетие и женился. Первую половину отваги потратил на дорогу в ЗАГС, вторую – на прощание с бродячей жизнью. Испугался оставлять молодую жену без присмотра и опеки. Избыток жизненного опыта доверия к женщинам не прибавляет. Ко времени и предложение подоспело. Завод, на котором его бригада ремонт вела, задумал расширение производства и строительство новой котельной. Вот и предложили ему должность механика. Неслучайно, конечно. При любой реконструкции нужен глаз да глаз. Плохой товар – слепой купец. А такого спеца, как Саблин, на кривой козе не объедешь, мозги не запудришь, глаза не замылишь. Директор знал, кого нанимать. Он ему и квартиру дал, и жалованье достойное. Реконструкция набирает обороты, Гена крутится, заявки на оборудование составляет. А здесь принцип один: пока дают – требуй как можно больше, запас не лошадь, овса не просит. Так, не для себя же.

Но грянула перестройка. Реконструкция незаметно угасла. Правительство провозгласило: «Обогащайтесь!» Значит, надо выжимать деньгу из того, что имеется. Сегодняшний червонец дороже завтрашней тысячи.

Гена видит, что игра пошла втемную. Значит, и ему надо карты к орденам. Идет к веселой кладовщице, он и раньше к ней захаживал, не только американские шпионы заводили шашни с полезными женщинами, но и наши доблестные разведчики, если требует дело, не упускали такой возможности. А Гена чем хуже? Молодой жене любовь и зарплату, но в его широкой душе всегда найдется немного нежности для тоскующей женщины. Приходит к ней с шампанским и перед тем как объять необъятное, перетаскивает в самый укромный угол склада ящики с предохранительными клапанами и еще кое-что по мелочи, убрал, чтобы народ не запинался, потом прикрыл какой-то фанерой и проход тяжелыми ящиками загородил. Подруге велел забыть про это барахло и сам почти забыл.

А на заводе сплошные перекосы и перегибы. Зарплату платят только тем, кто выдает товарную продукцию. Вспомогательные службы сиротствуют. Карманы то пустые, то порожние. Уволиться бы да на соседний завод сбежать, так и там уголь сажи не белее.

Рисковый народ проторил дорогу в Китай за барахлом. Риска Саблин не боялся, а барыг не любил. Не в его натуре такое занятие. Возле пчелки – в медок, а возле жука – в навоз. Он привык, чтобы после того как дело сделал, было на что оглянуться перед уходом. Но сидеть и ждать, когда начальство милостыню подаст тоже не в его характере.

Сколотил по старой памяти бригаду монтажников – и вперед к победе капитализма.

Чем меньше строят нового, тем чаще ломается старое. Где подлатать, где заменить, где собрать, где разобрать – если есть руки и не жалеть ног без работы не останешься. Голова, конечно, тоже нужна.

С завода увольняться не стал. Утром отметится, с начальством поздоровается, слесарям занятие найдет и по своим делам. Если кто спросит, отвечают: «Только что был, но куда-то вышел». В общем, крутился: где вечер прихватит, где выходные. Если честно, Гена всю жизнь так работал, даже в андроповские времена, когда за дисциплиной усиленно следили, ухитрялся налево сбегать.

И вот, калымит он в недалеком пригороде. Все довольны. Пару авралов – и можно в бухгалтерию идти. Но запнулись о те самые клапана. Точнее, об их отсутствие. Гена пообещал достать. На заводе они без надобности. Но если попросишь, не дадут из вредности и не продадут, потому что цены растут с головокружительной скоростью. Приходит он к энергетику и говорит, давай, мол, Вася, вывезем пару штук за проходную, риска никакого, никто их не хватится, поможем замерзающему селу, а деньги пополам. Гена от чистого сердца, а Вася – в позу. Как, мол, смеешь предлагать, подсудное дело, хищение социалистической собственности. Словно после спячки разбудили. Шпарит лозунгами, как с трибуны, даже про партбилет вспомнил. А того, что без Гены эти клапана давно бы сдали в металлолом, понять не хочет. Или прикидывается, что не понимает?

До драки не дошло, но поругались вусмерть. Гена мог бы и в одиночку это дело провернуть, но хотелось по-честному.

Пришлось извиняться перед заказчиком. Котельную сдали на месяц позже, белые мухи уже летали.

И, что характерно, после разговора с энергетиком у Саблина пошли неприятности на заводе, слишком часто стали вызывать в контору, и обязательно в те часы, когда он мотался по своим делам. Отчитывать начали, наказаниями стращать. А он к такому отношению не привык. В ответ на угрозы написал заявление. Энергетик вроде и ни при чем был, но Гена-то знал, откуда запах идет. Он и без давления собирался уйти, но чуть попозже. Не ко времени заштормило. Жена приплода ждала. Надеялся зиму перекантоваться.

Без хомута и вожжей бегать легче еще и потому, что брюхо не переполнено. Казенное сено пусть и прелое, и пересохшее, зато кормушка под носом, а вольную сочную травку искать надо и успевать, чтобы до тебя не выщипали. Первое время не везло. Хватался за любую мелочевку, даже краны менять по квартирам ходил и к дворникам приглядываться начал. Яйцо разбилось, а курица жива. Подвернулся хороший подряд на нефтебазе, а эти ребята всегда при деньгах: материалы без перебоя, и рассчитываются без волокиты. Дело пошло, чесаться некогда. Второго сварщика в бригаду взял. Сам крутится. Жена сына родила на четыре восемьсот. Настроение бодрое. Даже с ребенком поиграть время выкраивается. Нефтебазу еще не закончили, с кирпичного звонят. Авария случилась. Погнались за доходами, нарвались на расходы. Едет определиться с объемами. Заходит на котельную и видит три ящика с предохранительными клапанами. Присмотрелся – они, родимые, с его метками. Спросил, где добыли. В ответ ухмыльнулись, места, мол, надо знать, коммерческая тайна. Ну, тайна, так тайна. Ему без разницы, было бы что монтировать. Допытываться не стал. Позвонил бывшей подруге кладовщице, пообещал в гости заглянуть и, между прочим, поинтересовался, как там его заначка ржавеет. Та и выложила, что энергетик приходил, забрал три ящика, накладную выписал, все вроде по закону.

Накладных и у Гены толстая пачка, с печатями на любой вкус.

Целую неделю места себе не находил. Мужик он немстительный, но тут заело. Даже аппетит от задумчивости пропал. Кладовщицу навестил. Удостоверился, в чем не сомневался. Женщину утешил на год вперед, а сам не утешился и от задумчивости не избавился. Думал, думал и наконец придумал, как проучить вероломного Васю.

Приезжает ко мне, выставляет бутылку и рассказывает свою печальную историю. Помощи просит.

– Тебя, – говорит, – на заводе не знают. Приди к директору, прикинься, что из дальнего леспромхоза приехал, и спроси, не продадут ли еще один клапан. Объясни, что соседи порекомендовали. Они, мол, целых три купили, а тебе всего один нужен. Намекни, что расплатиться можете наличными.

Я с ответом замешкался, а Гена не унимается:

– Ты не подумай, что это донос. Неужели бы я тебя стучать попросил? Сам стукачей не терплю. Но ты бы слышал, какие морали мне этот Вася читал.

Я спросил:

– А вдруг директор согласится и потребует с меня эти наличные?

– Не должен, – говорит. – А если потребует, скажи, что через пару дней приедешь на машине за клапаном и привезешь. Но я уверен, что не потребует. Украли без его ведома, а это значит, что украли у него. Такого он не простит.

Битый, травленый волк знал, что говорил.

Когда я намекнул директору про наличные, у него ни один мускул на лице не дрогнул. Сказал, что клапанов у них больше не осталось. Я еще из кабинета выйти не успел, а он уже набрал номер на телефоне и гаркнул кому-то, чтобы срочно явился. Наверняка энергетику, кому же еще.

Гена потом узнавал. Вышибли мужика с работы и деньги заставили выплатить. А вот куда они дальше ушли, этого не узнаешь. Да что там клапана, огромные комбинаты за гроши продавали – и никого за руку не схватили.

Верный бумажник

Не знаю, почему, но с детства терпеть не могу кошельков. Мне их даже в руки брать неприятно. Даже слово это выговаривать противно. В Сибири кошельки называют гаманками – это еще хуже – ни от других услышать, ни самому обозвать… Откуда такая брезгливость – понятия не имею. Невелик барин. Но тем не менее. Так уж получилось. А вот бумажник – совсем другой коленкор. Приятное русское слово. Даже когда его по фене лопатником обзывают – у меня никаких внутренних возражений. Но я – человек не сидевший, так что буду говорить на своем языке.

Самый лучший бумажник, разумеется, тот, в котором не кончаются деньги – берешь, а не убывает. Но такие подарки достаются только сказочным дуракам, а я – дурак обыкновенный, для того чтобы на меня посмотреть, не надо включать телевизор, достаточно выйти на улицу.

Мне достался бумажник нетеряемый.

Совсем случайно. Захотелось на память о первом дне после дембеля купить что-нибудь симпатичненькое, но неразорительное. И под руку подвернулся бумажник. Не какой попало, конечно, – красивый, из хорошо выделанной кожи и по краям кожей прошит, на лицевой стороне городской прибалтийский пейзаж, короче, приятная вещичка. Но с другой стороны, мало ли их, приятных: купишь, к примеру, ботинки – загляденье, и нога, как в раю, а через год уже и выбрасывать пора…

Да знаю я, что бумажник деньги носит, а ботинки – человека. Естественно, что с человеком труднее, чем с деньгами, они, как многие считают, не имеют запаха, правда, у меня на этот случай особое мнение, ну а ножной аромат… стоит ли обсуждать. Но, согласитесь, что бумажники пропадают все-таки чаще, нежели ботинки.

А мой не пропал. Хотя случаев потеряться я ему предоставил предостаточно.

Первый раз это произошло в Ивделе. Бумажнику пятый годок шел, он уже пообтерся, пообмялся, но выглядел еще молодцом.

Спрашиваете, где находится Ивдель?

Объясняю – на севере Свердловской области. Там большой гидролизный завод, большой лагерь, разумеется, не пионерский, потому что пионеров стараются отправить на отдых в южном направлении, а комсомольцев – в северо-восточном. Большой завод при маленьком городишке. Еще там была река…

Почему была?

Потому что сплавлялся по ней с местным дедком двое суток и на тридцати километрах поймали единственного хариуса на двоих. Куда деваться реке после такого позора? Сгореть со стыда. Испариться. Сквозь землю провалиться. Куда угодно. Я вообще о ней говорить не хочу. Такая река не имеет права на существование. И еще там был лес. Полагаю, не стоит объяснять, что леса у нас имеют нехорошую привычку исчезать. Но тогда он еще был. В нем-то все и случилось. Вышел я на природу от гидролизных паров отдохнуть. Брожу среди березок, костянику от нечего делать клюю. И вдруг вижу – бумажник. Притаился в тенечке, греясь на августовском солнышке. Вот именно – и в тенечке, и на солнышке – не каждому такое дано. Ничего себе, думаю, подарочек. Нагибаюсь, тяну к нему руку, потом отдергиваю, хвать себя за внутренний карман пиджака… Пусто. У меня аж сердце остановилось от таких перепадов. Все, думаю, и деньги, и документы пропали. Потом к находке присмотрелся – да это ж мой, родненький, прилег и ждет хозяина, как верный пес.

Выпал он, разумеется, когда я костянику щипал. Но, представляете, если бы я раньше хватился и начал бы в панике бегать по лесу? Ищи-свищи. Аукаться бесполезно. А он, умница, как-то исхитрился подозвать меня, послать дурачку свой сигнальчик.

Я, конечно, извинился перед ним за то, что считал его неодушевленным предметом. Пообещал относиться, как к лучшему другу и никогда не оставлять его пустым.

Если бы мы всегда держали слово. С перепугу чего только ни наобещаешь, а чуть отпустило – и снова ветер в голове, а в заднице – шило.

Через год оказался в Норильске. В самую полярную тьму и в самые морозы. Вместо пиджака вынужден был под шубу меховую душегрейку надевать. Бумажник пришлось переселить в задний карман брюк. Про норильские гостиницы я уже рассказывал. Жизнь там скучнее, чем кажется с материка. Сами норильчане веселятся в гостиницах других городов. А мы – у них, на сколько возможности позволяют.

Подхожу к администраторше доплатить за койкоместо. Возле нее молодой, лет пятидесяти, южанин вьется.

– Вазмы, дарагая, агурчик, угощаю.

Девица упитанная, блондинка. Не знаю, чего уж он добивался: или заселиться хотел, или чего более теплого… Странные люди эти южане, обыкновенный огурец умудряются преподносить, будто он не из воды состоит, а из чистого золота. Но девица, пусть и молодая, а понимает, что незнакомые мужики подарки даром не дарят. Он пододвигает огурец. Она отодвигает. Он: «Вазмы, дарагая, у вас такых сроду нэ расло». Она: «Не росло и не надо». Южанин: «Вазмы, он мне нэ нужен». Она: «И мне ни к чему».

Надоело их слушать. Кладу огурец себе в карман. Южанин открыл было рот, а я спокойненько объясняю, что взял никому не нужный огурец. И крыть нечем. Не скандалить же при даме из-за огурца.

Там же в гостиничном буфете я позавтракал этим трофеем, а через час почувствовал острую потребность уединиться и превратить южное золото в продукт для золотаря. Повезло, что рядом оказалось кафе. Я вроде говорил, что в Норильске полно заведений, где можно выпить, пожрать и так далее. Забегаю в кафе, пулей в «царский кабинет». Рассиживаться было некогда, тем более, там вентиль барахлил, и на полу сантиметров десять воды накопилось. Выхожу на улицу. Стою на остановке. Вижу, автобус подходит, а рука моя, без команды, сама по себе потянулась к заднему карману…

Вот именно.

Мороз сорокаградусный, а меня – в пот. Бегом обратно. Быстрее, чем в первый раз бежал. Успел. Плавает, родименький… Мокрый. Обиженный. Но верный. Поднимаю. Чтобы хоть как-то загладить вину, несу его обсохнуть и обогреться. В кафе у входных дверей «тепловой занавес», мощная струя подогретого воздуха. Подставляю бумажник под нее. Из угла бомжишка поднялся, остановился в двух шагах, смотрит, как я документы и деньги перебираю. Сначала молчал, потом слабеньким затухающим голоском выговаривает:

– Минут двадцать плавал, если не дольше.

– Не знаю, – говорю, не засекал.

– Верняк. Я же видел, когда ты входил первый раз. Ой, дубина, ой… – И, не договорив, завалился на подоконник.

Я тронул его – не отзывается.

Я сильнее за плечо потряс – молчит. Лицо серое и вроде как не дышит уже. Пульс проверять или искусственное дыхание делать, что важнее, не соображу. С перепугу бегу к поварихам. Кричу, чтобы «скорую» вызывали – бомж умирает. Но когда у нас «скорая» спешила, да еще к бомжам? К ним даже милиция не торопится. Но не о милиции речь, если себя убийцей чувствуешь. Ищите, кричу, девоньки, какого-нибудь валидола. В таблетках я не специалист. Видел в кино, что большое начальство принимает от сердца. А вот помогает ли валидол бомжам – понятия не имею. Но надо же спасать. Мы же христиане, кричу. Этим, наверное, и достал. Две тетки постарше вывалили на стол аптечку, пошерудили – нашли чего-то. Взяли стакан воды… Короче, отпоили. Открыл мужик свои мутные зенки, отыскал меня взглядом, а прощения в этом взгляде – нету. Достаю червонец. Забрал. Но, чувствую, все равно не простил.

Да бог с ним, думаю, чужой человек, странно встретились и странно разойдемся. Но перед бумажником стыдно – ведь обещал же, слово давал…

И снова дал.

И снова не сдержал.

Помните, году в восьмидесятом на железной дороге поломались все графики. Поезда шли с опозданием на сутки и больше. Такую чехарду лучше пересидеть дома, но эта мудрость полезна для тех, у кого дом имеется.

Я уже говорил, что наше начальство или не умеет думать, или думает только о себе. Извините, что повторяюсь – накипело. Должен был лететь из Уссурийска в Красноярск. Бац – приказ: срочно – в Балей.

Значит, сдавай заранее купленный билет, а дальше – как повезет. У меня деньги на исходе. Даю телеграммы другу, брату и начальнику. Прислали все трое. Деньги пришли в Балей. Но приехал-то я напрасно: там других ждали, нестыковочка получилась. Проводы были короткими, а дорога оказалась долгой. Не буду вдаваться в подробности, но до Иркутска в четыре приема кое-как добрался. А там застопорило. Напарился до одури в аэропортовских очередях, потом плюнул в небо, поймал такси и поехал на вокзал. А там, не то что яблоку упасть негде… Яблоку, впрочем, там и неоткуда падать. Одним словом из двух букв – ад. Билеты, кстати, были на ближайший по расписанию, но когда он придет, никто не знал, потому что еще вчерашние поезда не проследовали. Решил ждать без билета, а там по прибытии разбираться. Пока с кассиршей любезничал, мужичок ко мне пристроился. Я билет не взял, и он не стал брать. Я хожу по залу ожидания, и он за мной. Выследил кое-как местечко, плюхнулся, ноги вытянул, и мужичок тут как тут. Рядом ничего не нашлось, места в летнем вокзале, как грецкие орехи на помойке, кучкой не валяются, штучный товар. Но на соседней лавке с краешку пристроился.

Да не бойтесь – не вор.

Я сначала тоже заподозрил, потом присмотрелся – перепуганный домашний мужичок, просто принял меня за бывалого и решил держаться поближе.

А в зале духотища – все в пропотелых рубахах, в нестираных носках… Оно по-другому и быть не могло от бесполезной суеты и ненужных волнений. Мужички, у которых прихвачено было в дорогу, пробки начали откручивать. А много ли уставшему человеку надо? Смотрю, одного милиция под руки ведет, потом второго, третьего вообще за ноги тащат, бедняга головой о ступеньки колотится, то-то утром удивляться будет, шишки ощупывая. Опасно пить в дороге, особенно, если один путешествуешь. Милиция рейд провела, отдыхать удалилась. Но свято место… сами знаете. Сначала – метла, потом – веник. Мужик без погон, но с повязкой дружинника. Ходит, билеты спрашивает – вроде как профилактика против бомжей. Но цепляется-то к нормальным людям. И не подряд метет, а ищет, кого на испуг проще взять. Может, штраф, на дурничку сорвать надеялся, может, власть показывал, может, просто из вредности. И выцепил именно того мужичонку, которого я за вора принял. Бедняга растерялся, оправдывается, губенки трясутся, с носа пот капает… И такая злость меня разобрала, подхожу и говорю: чего к людям цепляешься, развели бардак на дороге, а виноватых на стороне ищете. Мне-то бояться нечего, у меня полный бумажник всевозможных билетов. Пру буром. Тот грозится милицию вызвать, а я же трезвый, меня бесполезно милицией пугать. Дружинник для виду постращал и заспешил дальше, но уже без остановок. Мужичонка раз пять спасибо сказал. Но я-то не ради благодарности встрял и даже не из благородства, просто неудобно перед собой стало, что за вора его принял.

Ночь темна, да не на век. Под утро петух закукарекал – какой-то чумарик надумал с птицей путешествовать. Услышал я любимую песню, и понял, что не засижусь – вернейшая примета. Так и получилось – сел в первый же поезд.

Еще не тронулись, а я уже спал на верхней полке и проснулся только к вечеру. Соседи рассказывали, что где-то в поле останавливались на четыре с половиной часа. Я не заметил. Да какая разница, лишь бы в обратном направлении не повезли. Сходил в ресторан, поужинал, триста граммов от бессонницы принял и снова на боковую. Пусть, думаю, еще одну вынужденную стоянку устраивают, к обеду все равно доберусь. А ночью просквозили по холодку с опережением графика, и утром проводница еле добудилась меня.

По дороге с троллейбусной остановки к общежитию увидел открытый гастроном и… Даже карман проверять смысла не было. Вспомнил, что оставил бумажник под тюфяком. После ресторана сунул его в изголовье и спросонья забыл забрать.

Все, думаю, Бог троицу любит, два раза прощал, а на третий – послал к черту. Но на всякий случай вернулся на вокзал, нашел дежурного и объяснил, что в таком-то вагоне, в таком-то купе на верхней полке лежит бумажник с документами и деньгами.

И вот, когда я это сказал, сразу почувствовал, что мой родименький не высунется на глаза, пока за ним не придут нужные люди. В невидимку превратится, но дождется.

Дежурная при мне позвонила на следующую станцию. Через пять дней я получил перевод, а чуть погодя и бандерольку с бумажником.

Если бы этим кончилось.

Но, чтобы вам не надоесть, постараюсь покороче.

Сижу в гостинице. Вечер. В десять утра – мой самолет. А не порыбачить ли мне, думаю, на прощание. Речка там великолепная. А гостиница убогая. Начал переодеваться, к соседу знакомая пришла. Сгреб манатки и топаю через весь коридор в туалет.

Догадались, наверное, уже?

Пока переодевал брюки, бумажник выскользнул из кармана. Мне, собственно, и в рыбе нужды не было, гостиничным теткам хотел оставить, но – красивая река, белая ночь, хорошо клюет – разве оторвешься? В гостиницу вернулся в начале седьмого, чтобы не торопясь помыться, позавтракать и выйти к автобусу. Раздеваюсь в душевой и чувствую, что чего-то не хватает. А чего может у меня, растяпы, не хватать? Ясно чего – ума и бумажника. Ума с рождения не было, а где посеял бумажник, я не сомневался. Только там, где штаны снимал, где же еще… Сходил, на всякий случай, проверил. Но не будет же он ждать меня в туалете целую ночь. Спросил у горничной, может, какой честный человек подобрал и передал ей? Нет. Честные люди в ту ночь в туалет не ходили. Спокойно так ответила, будто я о забытой зажигалке или о журнальчике беспокоился. Привыкла, наверное, что мужики вечно что-нибудь теряют. Но все-таки посоветовала сходить еще раз в кабинку и посмотреть в ведре для использованной бумаги. Иду за последней надеждой. Переворачиваю ведро и вижу поверх кучи скомканных и ссохшихся обрывков газет – он. Лежит и чуть ли не человечьим голосом выговаривает: сколько, дескать, можно, подлец ты неблагодарный…

Как только ни оправдывался, как только ни извинялся: не я, мол, тебя в эти поганые бумажки бросал, чужие нехорошие люди над тобой надругались – да много ли толку от запоздалых оправданий?

Заглянул внутрь, смотрю – все на месте и паспорт, и билет на самолет… В те времена достать летом билет на материк для северянина было труднее, чем зимой купить цветы или арбуз. А родимый бумажничек сохранил мне билетик. Ну, вытащили последнюю четвертную, да плевать на нее. Мелочишка в карманах пиджака завалялась – на автобусы хватило, а завтракать мне расхотелось, какой уж там аппетит. Держу бумажник в руках, благодарю, извиняюсь, а он молчит в ответ, устал от моего разгильдяйства.

И, последнее, вы уж потерпите, осталось совсем чуть-чуть.

Бумажник мой постепенно из коричневого превратился в черный, прибалтийский пейзаж с него исчез.

Нет, не потому, что Прибалтика отделилась от Союза. Мой бумажник всегда вне политики. Пейзаж просто вытерся. Кожаная оплетка пообтерлась и полопалась. Я капроновыми нитками подлатал, но скорняк из меня неважный. Знакомые корят: неужели не стыдно, неужели новый нельзя купить? Нет уж, от старых друзей не отказываемся, не так воспитаны.

Потом я вообще бросил якорь в Красноярске, ездить перестал, а по городу можно передвигаться и без бумажника. Карманные деньги я ношу в карманах. Бумажник отлеживался на законном отдыхе.

Но совсем недавно жизнь заставила слетать в Якутию.

Недоразумения начались еще в нашей бухгалтерии. Три «лимона» командировочных!!! Кассирша выставила на стол штабель пятисоток, и я ахнул. У меня ни сумки, ни портфеля – как их унести. В полиэтиленовом пакете такое богатство по автобусам не потащишь. В бухгалтерии ведро с помидорами стояло. Говорю, давайте переложим помидоры в пакет, а деньги в ведро и сверху тряпкой обвяжем. Но шутки-то шутками, а уходить как-то надо. Рассовал пачки по всем карманам – в два раза толще сделался. В кассе аэрофлота на треть похудел, Но пачки доставал с одной стороны, вышел на улицу кособоким и прихрамывающим. Заглянул в сберкассу, там очередища. В двух магазинах кое-как сумел обменять три пачки на пятидесятитысячные. Потом знакомые стотысячную дали – бутылку пришлось ставить. Сколько ни старался, а нужда заставила упаковывать деньги в сумку, сейчас их барсетками величают, а когда-то, как только они появились, народ называл их «педерастками». Набил, как подушку. И – в путь. А дорога дальняя и с пересадками, от Якутска еще полчаса лету…

Кстати, бумажник тоже прихватил. Пусть он и не приспособлен к новым деньгам, но из уважения, и старичку надо иногда проветриться, молодость вспомнить, а чтобы ему достоинство не терять, положил в каждое отделение по трояку, которые не успел обменять, когда свистопляска с деньгами началась.

До места добрался без приключений. А там работать надо. Я, в принципе, не против, для того и летел, но куда девать деньги? В гостинице оставлять опасно. Представляете, что будет, если украдут? Раньше всегда у местного населения можно было перехватить. Но времена изменились, человек человеку уже не брат, а волк. Кто-то, может, и дал бы – так нечего. Кто-то перестал доверять. А кто-то просто перестал стесняться своей шкурности. Так ведь и сам-то раньше мог с чистой совестью пообещать, что вышлю долг сразу, как вернусь домой, а теперь, не совсем уверен, найдется ли, что отсылать.

В общем, сплошные волнения, не знаешь, о чем думать: как работу половчее сделать или как сохранить деньги до отъезда. Ведь даже в сберкассу не сдашь, ну сдать-то сдашь, но когда получишь… это уже еще как повезет.

Успокоился только в Якутске, когда купил билет на обратный рейс, когда появилась гарантия, что выберусь на материк, а там уж как-нибудь не пропаду, на крыше или в кузове доеду. Да и денег-то осталось… Но коли начал сравнивать времена, справедливости ради надо отметить, что раньше в аэропортовских гостиницах для простого пассажира мест не было. Сам половину жизни на лавочках откантовался. А там зашел – выбирай на любой вкус. Перестал народец болтаться без дела. А если в этой гостинице у меня сперли бумажник, так это могло случиться когда угодно и где угодно. Не хочу говорить о несчастном воришке, хочу сказать последнее слово о моем верном бумажнике.

Увели.

Прошляпил.

Прощелкал клювом.

И хватился-то перед самой посадкой, когда уже билет зарегистрировал. Сунул руку в карман и вдруг холод почувствовал, настоящий лед, только сухой. Пусто в кармане. Стою и не знаю, что делать. Нет, я, конечно, не кинулся на поиски, занятие бесполезное, даже если бы рейс отменили, все равно бы не нашел. Пригласили на посадку, и я побрел в хвосте толпы. Но, честное слово, на душе было так паскудно, будто я больного друга в беде бросил.

И только в самолете до меня дошло, что бумажничек мой сам воришке подставился, отвлек внимание от моих последних рублей. Вызвал огонь на себя, можно сказать. Понял, или, точнее сказать, выдумал свою ненужность и гибелью своей решил сослужить хозяину последнюю службу. Жалко, что так получилось, не хотелось мне такого расставания, но я ему не судья.

Странный гость

Не знаю даже, как подступиться, с чего начать, все как-то зыбко в этой истории. Впрочем, на болоте всегда и зыбко и таинственно, а случилось это на болоте.

Прилетел в отпуск маманю проведать. Неделю отгостил. Собрался по грибы. Лето сухое стояло, так что не столько на добычу, сколько по лесу побродить, соскучился по родным осинкам, старею, наверное.

Вечером с товарищем засиделся, проспал, выбрался из дома перед обедом, торопиться вроде нет смысла, но на выходе из поселка встретил мужичка. Я – по грибы, а он уже с грибами. Издалека видно, что человек тяжелое несет. В одной руке бельевая корзина, в другой – палка типа посоха. Меня, естественно, любопытство защекотало. Сворачиваю наперерез, присматриваюсь – в поселке, хотя бы в лицо, но, кажется, всех знаю. Может, подзабыл, думаю, или за время моих путешествий новосел прижился. Но вид очень непривычный для наших мест. Здешние, пусть не регулярно, но все-таки бреются, а этот – с бороденкой и одет в длинную, чуть ли не до колен, рубаху навыпуск, выгоревшую аж до бела и веревочкой подпоясанную. Возраста за волосней не разглядишь – тридцать ему или сорок, но не старик, глаза совсем молодые, и не сутулится, хотя высокий, сухой. Старика бы давно годы согнули, а здесь чувствуется, что мужик еще в силе. Короче, если бы раньше встречал, обязательно запомнил. Поравнялись. Заглядываю в корзину…

А там одни мухоморы.

Молоденькие.

Крепкие.

Ядовито-красные.

Ты что, кричу, с ума сошел?! А он смотрит и молча улыбается, по-доброму так, по-отечески, вроде как успокаивает меня, чтобы крыша с перепугу не поехала. Но с какой стати? Кто из нас поганок набрал? Выкинь, говорю, немедленно и руки с мылом вымой. Я на крик срываюсь, а он смотрит ласково и молчит, но я слышу – нет, мол, не бойся, ничего не случится. Потом достает из корзинки самый красивый мухомор и протягивает. А мне что оставалось делать? Блаженного обижать грешно. Взял у него красивую поганку, сказал спасибо и потопал, ускоряя шаги. Потом спохватился. Нет, думаю, надо отнять и выбросить, да еще и растоптать, чтобы не собрал. Кто там: Ницше или Шопенгауэр учил, что добро должно быть с кулаками? Оглядываюсь, а на дороге – никого. Успел куда-то свернуть. Я еще подумал: не спрятался ли. Но с чего бы вдруг?!

Кстати, пару казусов с ядовитыми грибами мне уже довелось наблюдать.

Тогда еще отец жив был. Сидим возле дома на лавочке, философствуем. Смотрю, одноклассник идет. Тоже отпускник, только не сибирский, а питерский. Лет десять не виделись. Как тут мимо просквозишь, завернул перекурить. Ведро с грибами в тенек поставил. Но похвастаться, что белых насшибал, не забыл. А батя, первый грибник в поселке, днем раньше, протопал по всем своим козырным местам и вернулся с десятком сыроежек. Тяжелее удара по самолюбию придумать трудно. Подхватывается с лавки и – к ведру. Посмотрел, вздохнул и говорит:

– Орел, утер деревне нос, хорошие грибы, только здесь не Питер, скорую помощь не вызовешь, а до районной больницы успеют ли довезти – не знаю.

Одноклассник такого юмора не понимает. Я – тоже. Отцу приходится объяснять, что не белых грибов он набрал, а сатанинских. Тут же опрокинули ведро на мостки, хотели рассортировать, а там сплошной сюрприз, сыроежки питерский гость, из пижонства, не брал. Батя для вида сочувствует, но видно, что доволен – и человека от смерти спас, и репутация великого грибника не пострадала.

Потом, года через два, опять же в родном поселке, подхожу к лесу и на опушке нахожу горку аккуратно обрезанных сатанинских грибов. Кого везунчик встретил, кто его вразумил… И тоже, наверное, похвастаться решил. А почему бы и нет – сколько радости было, когда находил, срезал, любовался, уверенный, что держит в руках настоящий белый гриб. И вдруг такое разочарование! Но здесь уж, как говорится, красивый кус, да повезло, что мимо уст. Хотя их действительно легко спутать. На первый взгляд, как близнецы-братья. Вот только на срезе мякоть у ядовитого синеет. Но опять же и у подосиновика похожая история… Короче, коварный подарочек природы, потому сатанинским и называется. Мухомор по сравнению с ним безобиден, даже ребенок знает, что его брать нельзя, каким бы красивым ни был. Мухомор – поганка честная.

Но нашелся-таки блаженный, насобиравший полную корзину. И самое странное, что на дурачка-то он не похож: лицо умное, взгляд ясный.

Побродил я по лесу, грибов совсем не нашел. Решил земляники матери принести, чтобы пустым не возвращаться. Землянику брать муторно, сами знаете. Щиплю по ягодке, а мужик с мухоморами из головы не идет. Очень уж странный товарищ, если не сказать, что подозрительный.

Возвращаюсь в поселок. Встречаю знакомого, и он рассказывает про точно такую же встречу: увидел человека с грибами, заинтересовался, потом пытался вразумить его, что мухоморами можно отравиться, а тот лишь улыбался в ответ. И не только он его встретил, нас таких больше десятка набралось. И, что характерно, все встречи случились почти в одно время, но в разных местах, в разных закоулках от кирпичного завода до барского сада. Бродил какими-то непонятными, необъяснимыми зигзагами, словно блуждал или искал кого-то, но хотел найти сам, ни у кого не спрашивая. Это мы один за другим лезли к нему с предупреждениями, учили, какие грибы можно брать, а какие – нельзя. Одни поделикатнее, другие нахрапом, а он ко всем с одинаковой улыбкой. Мы его пугаем, а он нас успокаивает. Пацаны гамузом бежали за ним два переулка и смеялись, и дразнили, даже собаку пытались науськать. Другой бы палкой шуганул, а этот терпел.

Встречали многие, но никто не видел, откуда он появился и куда исчез. Я даже на вокзал не поленился прогуляться. Расспросил кассиршу, с уборщицей поговорил. Нет, не приезжал, не уезжал.

Взять, к примеру, летающие тарелки, сколько о них говорят, но все повторяют чужие бредни вычитанные в газетах, ведь ни один нормальный человек не станет утверждать, что лично он видел своими глазами летающую тарелку.

Странник – другое. Странника видели не испорченные газетами люди, причем – трезвые.

Сам я лицом к лицу перед ним стоял.

Что хочешь после этого, то и думай, строй любые догадки. Кто это был? Зачем он явился к нам с корзиной мухоморов? Может, какой знак подать хотел?

Не знаю.

Думайте сами.

Вы люди умные.

Приложение

Когда вышла первая книжица с «петуховскими» историями, я был приятно удивлен, что книжка нашла не только читателей, но и читательниц. Однако женская похвала имеет свойство сразу же обрастать всяческими пожеланиями, порою взаимоисключающими. Чтобы не сбивать моего приятеля Петухова с толку я передал ему самое главное: «Жалко, что мало о любви, с любовью было бы еще увлекательнее». Вниманием дам Алексей Лукич был, разумеется, польщен, но в отличие от меня принял его как должное. И пожеланию нисколько не удивился, только спросил:

– А частушки подойдут? – и, увидев растерянность на моей физиономии, поторопился успокоить: – Ты не бойся, они без «картинок», ты же знаешь, что я при женщинах не выражаюсь.

Что правда, то правда. Даже в мужских компаниях он обходился без мата. Но у меня большие сомнения – кому интересны частушки без «картинок»?

– Получится уха без соли, – говорю ему.

– Зато у меня с намеками, а это не только соль, но и специи заменяет. Ты послушай, критиковать все горазды. Я знаю и о рыбацкой любви, и о рыбьей, и философские, так сказать. Им какие нужны?

На этот вопрос я ответить не смог. И тогда Алексей Лукич выдал мне штук сто, на выбор. Я вроде как тоже среди народа вырос, много чего наслушался, да и начитался немало, на «заре» издательской вольницы сборники частушек выходили один за другим, но Алексей Лукич и тут сумел меня удивить. Из его репертуара я знал единственную:

В магазине есть селедка, —

Хошь – бери, хошь – не бери.

На груди от ней чесотка,

А чуть ниже – волдыри.

Правда, в моем варианте «чуть ниже» обзывалось конкретным словом, но противник «картинок» посчитал, что уточнять необязательно. Остальные частушки я слышал впервые. Мне кажется, он сам их сочинил. Но Петухов от авторства отказался. Иногда у него случаются приступы скромности. А может – стыдливости? Диктовать ему быстро наскучило, диктофона у меня никогда не было, но кое-что я запомнил. Которые из них он обозвал «так сказать, философскими» я не совсем понял. В общем, смотрите и разбирайтесь сами.

С. К.

Частушки от Петухова Алексея Лукича

* * *

Понапрасну, парень, рыщешь,

А пора бы понимать,

Что с коротким удилищем

Крупной рыбы не поймать.

* * *

За десяток осетров

Штраф накрутят – будь здоров.

Чтобы выручить мила —

Рыбнадзоровцу дала.

* * *

Милке в рыбинспекции

Делали инъекции.

Я теперь не хлопочу,

А рыбачу, где хочу.

* * *

Не ходи, рыбак, ко мне,

Глазками не зыркай

Если у тебя в мотне

Не таймень, а дырка.

* * *

Мой рыбак хорош на вид

Где-то намотал на винт.

И теперь мы вместо школы

Вместе ходим на уколы.

* * *

Не дури, милок, меня

Завтраком для Мурки.

Не стоит твоя пешня,

Значит, был у Нюрки.

* * *

На середке Бирюсы

Ерш забрался мне в трусы,

До того веселый ерш —

И не хочешь, а поешь.

* * *

Убегая от волны,

Ерш залез ко мне в штаны.

Не успела крикнуть: «Ах!»

А ершишка весь в соплях.

* * *

Говорила бабка деду:

– Я хочу уху к обеду.

Ну а дед глазенки прячет —

Поплавочек не маячит.

* * *

Я сегодня рыбу шкерил

Не с женой, а с тещей.

Видно, зря друзьям не верил

В то, что с тещей проще.

* * *

На Казачинском пороге

Помогала я Сереге.

Рыбы было очень мало —

Он ловил, а я поймала.

* * *

Мой милой пришел с реки

Весь в губной помаде,

Говорит, что рыбаки

Сплошь и рядом – бляди.

* * *

Первокласснику известно —

Волга – русская река,

Только нет на Волге места

Для простого рыбака.

* * *

Мой миленок-рыбачок

Застудил в воде крючок.

И теперь с его крючка,

Как с козленка молочка.

* * *

В теплом море много рыбы —

Простипом и путассу…

Если я поймаю триппер,

Теще на уху снесу.

* * *

– Мы минтаю очень рады, —

Говорил один старпом, —

Нам теперь бельдюг не надо

И тем паче, простипом.

* * *

Палтус дал налево тягу,

И за это камбала,

Рыбу честную – навагу —

Простипомой назвала.

* * *

Карася ловила щука,

Чтобы тот ее пощупал,

Потому что старый щук

Оторвал плавник лещу.

* * *

Во Дворце на Ангаре

Михаил завел гарем,

В том гареме три старушки,

Он дерет с них шерсть на «мушки».

* * *

Дед закинул закидуху,

Нарыбачил на уху,

В магазин послал старуху

И забрался на сноху.

* * *

На рыбалке у Демьяна

Увидала я гольяна.

Очень маленький Демьян,

Но какой большой гольян!

* * *

На Большом Питу с Левшой

Снова стала целкой я.

Пит – большой, Левша – большой,

А рыбешка мелкая.

* * *

Мой миленок ставит снасти,

А поклевку ждет у Насти.

Не пора ль за эту страсть

Оборвать миленку снасть.

* * *

Бабы-плаксы, бабы-кляксы,

Не скулите в потолок.

Если нет налимьей максы,

Я найду для вас молок.

* * *

Злые кости в рыбе тощей

Часто попадаются.

Отнесу рыбеху теще,

Может быть, подавится.

* * *

Я из нельмы строганины

Настрогаю, накрошу.

И у Нельки, и у Нины

Сразу вместе попрошу.

* * *

Хорошо рыбачить с Тоней,

Пусть и не красавица,

Но на гребях не застонет

И с шестом справляется.

* * *

Хороша рыбачка Тоня:

Польза в ней двоякая —

Сбросишь за борт, сразу тонет

Нет надежней якоря.

* * *

Хороша рыбачка Нюра:

До того она красна —

Обнажит свою фигуру

И привада не нужна.

* * *

Караси клюют на зорьке,

Червяков пора копать

И бежать к веселой Зойке,

Чтобы зорьку не проспать.

* * *

Рыбинспектор злая Вера

Знает, как поймать свое.

Нет в округе браконьера,

Чтобы спасся от нее.

* * *

Не донес улов семье.

Осетра не жалко —

Не всегда же в полынье

Плавает русалка.

* * *

Почему с разбитым носом?

Почему на лбу фингал?

На «Буране» по торосам

От русалок убегал.

* * *

Ваша Машка с нашим Мишкой

Точно как таймешка с мышкой

По ночам купаются…

То-то доиграются.

* * *

Мышка плавает не слишком,

Ищет, где заужено.

И таймешке, дура мышка,

Попадает к ужину.

* * *

На разбой таймешек вышел

Славной лунной ночкою,

Закусил таймешек мышью,

А она с крючочками.

* * *

В голубой воде пестрели

Три прекрасные форели.

Я за спиннинг – трали-вали…

А они уже слиняли.

* * *

В северной реке Тунгуске

Много плавает закуски

И в воде семь градусов —

Окунись и радуйся.

* * *

Очень хочется Сереге

Наловить в реке сороги,

Но забыл спросить Серега

Хочет ли того сорога.

* * *

Под водой плывет сорока,

Над водой летит Серега,

А с моста глядит сорога, —

Видно, кто-то выпил много.

* * *

Не худеет ни при ком,

Ходит не по ходикам —

Летом дружит с рыбаком,

А зимой – с охотником.

* * *

Побывал на речке Каме,

Щуку в ней поймал руками,

А потом неделю руки

Отмывал от этой щуки.

* * *

Золотая рыба язь!

Если хочешь рыбки,

А в штанах водобоязнь,

То рыбачь на рынке.

* * *

Если грязен червячок —

Не хрен беспокоиться —

На серебряный крючок

Без наживки ловится.

* * *

Килька – прозвище нелестное,

Но малявка гнет свое:

«Мной закусывают честные,

А севрюгою – жулье».

* * *

Рыболов не любит тещу,

А охотник – тестя.

Отчего да почему,

Будем думать вместе.

Content

Сергей Данилович Кузнечихин
Где наша не пропадала
Из жизни Петухова Алексея Лукича
Роман

Часть первая. Самодельные игры

Корень

Точное время

Близкие родственники

Дальние родственники

Первые ошибки

Происхождение асфальта

Сладкие яблоки

Коза и капуста

Охота на моржа

Плакучие ивы

Пионерские игрушки

Американец

Самодельные игры

Филипп Григорьевич Зеленка

Боевая ничья

Потомок

Первый лагерь

Старый пятачок

Как поют дрозды

Игра на высадку

История с коровой

Теодолит

Еще раз о чужих яблоках

Игра в ремни

Предпоследний романтик

Барнаул

Братья Санины

Военные

Оккупант

Торела

Новый пятачок

Боров

Свинская история

В отдельно взятом дворе

Мститель

Момчик

Любовь и картошка

Горизонталь

Черно-белый телевизор

Мубута

История с порнографией

Шестимесячная завивка

Часть вторая. Бич-рыба

Кошки-мышки

Двойная уха

Месть

Пари

Женщина на берегу

Визига

Пластическая операция

Чировое озеро

Банка пива

Сообщники

Обитатели дна

Омулевая бочка

Сугудай без уксуса и без рыбы

Щучкины штучки

Хозяин

Лошадиные силы

Ведро сигов

Пусти щуку в пруд

Чебаки с городского пляжа

Жадная рыбка корюшка

Ладушки

Пиленгасы

Дары моря

Караси и щучки-травяночки

Диковинные рыбы

Калуга

Любовная история

Божья коровка

Красная и черная икра

Вторая форель из четвертой Швейцарии

Бич-рыба

Еще раз о тайменях

Три пуда соли

Казанские сироты

Красный селькуп

Туда и обратно

Теплое место

Шпионская история

Продразверстка

Рыбья армия

Рядом с дачами

Карп-разлучник

Лососевые места

Часть третья. Уроки соблазнения

Правду, правду и только правду!

Голубой город

Восьмой ребенок

Новогодняя невеста

ББС

Штаны

Ковер-самолет

Чаевые

Белый георгин

Уроки соблазнения

Каких мужчин любят женщины?

Портрет героя

Японский кафель

Пограничная история

Внучка

Нянечка

Ночные допросы

Учитель

Личный доктор

Цветной телевизор

В песенном городе

На родине Павлика Морозова

Подснежник

Передача по акту

Вьетнамец

Бедный паспорт

Блат

Дядька

«Флюс»

Борман

Инженер Клиндухов

Диссидент Лямкин

Злостный алиментщик

Перепелкин

Выражение лица

Самая вкусная водка

История с ножом

Любовный недуг

Кипыч и Рудольф

Шурики

Воронков и Кашпировский

История с памятником

Бюстгальтер на северном ветру

Пленник

Пережитки кочевничества

Международный поезд

Базар-вокзал

Еще раз о воровстве

Верный бумажник

Странный гость

Приложение