Мария Метлицкая

Осторожно, двери закрываются

© Метлицкая М., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Осторожно, двери закрываются

Идиотское место. Суетливое, шумное, суматошное. Впрочем, сам выбрал, и нечего ворчать. Выбрал по памяти, станция метро «Парк культуры». Когда-то давно они встречались здесь шумной компанией – и айда в парк. Ну а там все тридцать три удовольствия: мороженое, газировка, каток, аттракционы. А если везло, то и чешское пиво. Впрочем, везло нечасто.

Правда, в парке было навалом шпаны. Задирали их нередко, но дрались тогда по-честному, до первой кровянки, без всякого беспредела. А здесь, у метро, в те давние годы вообще было тихо и благостно. А сейчас? Мама дорогая! Кошмар. Толпы людей сновали, едва не снося друг друга, текли бесконечные, бурлящие людские потоки. Сумасшедший город, нет, правда! Конечно, он слышал, что многое изменилось. Но чтобы так? Та, прежняя, его Москва осталась в далеких, сладких и мучительных воспоминаниях и казалась сейчас сказочно просторной и спокойной: полупустые улицы, площади, мосты, зеленые скверы. Все исчезло, как не было. Исчезла знаменитая купеческая московская умиротворенность, ее размеренность, благостность. Все исчезло. Другие улицы, другие здания, другой народ. Другой город.

«Нет больше моего города, – подумал Свиридов. – Да и меня в этом городе нет. Тогда, в те годы, я растворялся в нем, погружался в него безо всякой опаски, сладко предчувствуя радость встречи. И блаженно плыл в его запахах, в легком тополином пуху. Тогда я здесь был хозяином, смелым и щедрым. А сейчас я гость, а гости всегда робеют. Гость издалека, и, кажется, гость незваный. Растерянный гость, ошарашенный и пугливый».

Он закурил и стал пристально вглядываться в толпу. «Не узна́ю, – стучала в висок тревога. – Не узна́ю, и будет позор. Что такое фотографии? И потом, женщины способны кардинально меняться». Потом принялся себя успокаивать: «Не узнаю я, узнает она, а я прикинусь слепошарым старикашкой. Уж я-то не изменился за последние пару лет нашей переписки. По крайней мере, так хочется думать».

Господи боже, помоги! Женщины, молодые и не очень, торопливо проскакивали мимо, обтекая и задевая его. Красавицы! Нет, честное слово, красавицы – таких раньше не было. Какое-то новое племя, новое и незнакомое! Впрочем, это не новость – лучше и краше наших баб точно нет. Краше, ухоженнее и моднее. В любой точке мира он моментально узнавал бывших соотечественниц: всегда при марафете, непременно на каблуках – при чем тут комфорт, красота важнее, – одетых по самой последней миланской моде, увешанных бриллиантами. Но всегда их выдавали глаза. Вот удивительно – глаза оставались тревожными, беспокойными, будто эти немыслимые красотки ждали подвоха. И еще одно – было такое ощущение, что они боятся выглядеть самозванками, случайно попавшими в райский мир. Да так и было: все они действительно немножко самозванки, не всегда с хорошими манерами, зато с напористостью и наглостью нуворишей, с неким презрением к местным жителям, к их традициям и привычкам. Они словно чувствовали, что их слегка опасаются, но при этом поглядывают на них с интересом, с которым разглядывают редких и незнакомых животных. Нет, никакого проявления неуважения не было – их прекрасно обслуживали в лучших ресторанах и бутиках, с трудом скрывали удивление, когда чеки превышали все разумные пределы. И все-таки был какой-то душок, был. Как будто вся вежливая обслуга знала происхождение этих шальных, безумных денег. Красоток не уважали, и они это чувствовали.

Конечно, были и другие. Те, кто накопил, не без труда насобирал на заграничные поездки. Испуганные, зашуганные, растерянные и потерянные, те тоже боялись: заблудиться, отстать от туристического автобуса, не купить дешево и красиво, не охватить все достопримечательности, не успеть нафотографировать, не привезти подарки родне. Боялись, что глава семьи, муж и отец, переберет на ужине, сцепится с земляком или не отпустит за сувенирами. Они подсчитывали копейки, экономили на еде, старались наесться на завтраках и украдкой, оглядываясь, прихватывали со шведского стола парочку бутербродов в салфетке на перекус. Они не расслаблялись даже на отдыхе, но все равно были отчаянно прекрасны.

«Цветник, – подумал Свиридов. – Москва – это просто Эльдорадо для любителей женского пола». Он усмехнулся и оглянулся в поисках урны. Асфальт был густо усыпан окурками. Меланхоличный таджик (или киргиз?) сгребал их метлой.

Все изменилось. У метро полно киосков с цветами, поражающими воображение. Такую роскошь он не видел нигде, даже, пожалуй, в Европе. Впрочем, есть и местные специалитеты – кошмарные синие розы и гвоздики, присыпанные серебристой пылью. Такого точно нет нигде. Эти ужасы годятся только на кладбищенский карнавал, бррр. Рядом палатки с жаровнями, на которых зазывно шкворчат румяные, загорелые сосиски. Из кофейни пахнет ванилью и кофе. И рядом развалы с диковинными заморскими фруктами. Чудеса, да и только!

Свиридов вспомнил, как здесь, у входа в метро, в те достопамятные времена по углам робко жались, пугливо оглядываясь, опасаясь строгих стражей порядка, бабульки с ромашками и астрами, с гранеными стаканчиками семечек. Заметив серую милицейскую форму, они тут же бросались врассыпную. Да, букетик за пятьдесят копеек: «Бери, сынок, что робеешь? Утром срезала, из своего сада».

Вспомнил и передвижной лоток с пирожками, огромными, помятыми, блестящими от масла, с капустой и повидлом, по десять копеек и пять. Пирожки называли «здравствуй, гастрит». Но как было вкусно! Впрочем, в молодости все вкусно и все почти безопасно. И они, бесшабашные и безбашенные, нахальные и бесстрашные, хомячили эти пирожки в три горла и были счастливы. Кто тогда думал о здоровье! К чему думать о том, что есть? Того, что есть, просто не замечаешь.

А красные автоматы с газировкой, стреляющей в нос острыми и колючими пузырьками? По копейке – простая, несладкая, и по три – с сиропом, грушевым, яблочным и любимым крем-сода.

Молодость и вечное счастье. Только в молодости бывает вечное, ежеминутное, непроходящее ощущение счастья. Утром ли, вечером – круглые сутки. Теперь все другое. Да и он другой. Такие дела.

Наконец он увидел ее, вернее, узнал. Растерянно оглядываясь по сторонам, она искала кого-то. Да не кого-то, его. Он замер. Хотел выкрикнуть ее имя, но слова застряли в горле. Откашлялся и все-таки тонким, петушиным голосом крикнул:

– Катя!

Получилось смешно и довольно противно. Она обернулась, сдвинула тонкие брови. Их взгляды встретились, и она, чуть запнувшись, словно раздумывая, сделала неловкий шаг навстречу.

– Катя, – повторил он.

Расстояние между ними было ничтожным, всего-то в два метра, не больше. Два метра и – пропасть. Глубокая, куда больше, чем каньон Колка, на котором ему однажды посчастливилось побывать.

Свиридов подошел и остановился, вглядываясь в ее лицо.

– Ну здравствуй, девочка. – Он попытался ее обнять.

Катя чуть напряглась, покачнулась и отстранилась – чуть-чуть, но все же заметно. Напряглась ее тонкая спина, откинулась голова на высокой красивой шее, а руки бессильно повисли вдоль тела. Он отодвинулся, чтобы получше ее разглядеть. Она страшно смутилась, нахмурилась и опустила глаза.

Катя, Катюша, Катенька. Катенок. Его единственная дочь.

Была она худой, довольно высокой и складной. Бледное, без косметики лицо. Красивые крупные губы, чуть тронутые невидимым блеском. Большие серовато-зеленые глаза, тонкие светлые брови и вздернутый, с редкими конопушками нос. Волосы, гладко зачесанные, волосок к волоску, были затянуты в стандартный «балетный» пучок. Черное пальто-карандаш, сапоги без каблука, красный шарф и красные же перчатки.

Он все разглядел и моментально оценил – взгляд художника. Что поделаешь, все детали и мелочи видны сразу. «Хорошо, – подумал он. – Хорошо и со вкусом, с понятием, надо сказать. Все про себя знает и все понимает, про все свои достоинства и недостатки. Умница». Свои черты – высокие скулы, большой лоб и форму рта – он углядел сразу. От матери, его бывшей жены, дочери достались глаза крыжовенного цвета и бледная, тонкая полупрозрачная кожа. «Но мать куда проще, – с гордостью подумал он. – Наша порода. И моего тоже хватает. А как же! Папаша». Вот тут, на этом месте, следовало бы с сарказмом усмехнуться. «Папаша!» Да какой он папаша, ей-богу? Дочь оставил в нежном возрасте – Кате было четыре года, – и воспитал ее другой человек. Хороший, надо сказать, человек. Очень хороший, поклон ему и респект! Впрочем, кланяться некому. Витя Козлов, по кличке Рыжий, уже в могиле, увы. Да, приятель и последователь, наследовавший двух его женщин. Витя ушел совсем молодым, в сорок семь. Уходил мучительно долго. Бедный, бедный Витя! А Свиридов все равно бы слинял. Он был одержим этой идеей. И страшно почти не было – молодость. Но с Витей было спокойнее.

Он внимательно разглядывал свою дочь, и, кажется, она ему нравилась. Нет, точно нравилась, без всяких там «но». Катя смутилась под его пристальным взглядом, побледнела и отвела глаза.

– Ну, Катечка, что будем делать? Какие у нас, так сказать, варианты? Давай сначала пройдемся, а уж потом присядем! Идет?

Катя кивнула.

– Да, Кать, а давай на «ты», а?

Катя нахмурилась, пару секунд размышляла, но все же кивнула.

Пошли через Крымский мост, к Парку культуры. Шли молча, он искоса поглядывал на нее, она замечала и хмурилась. Походка у нее была балетная, носками врозь, спина прямая, голова чуть откинута назад. Вроде неяркая, а красавица. Или ему так кажется? Да, от Валентины много – и профиль, и редкие веснушки, и волосы. Только та явно крупнее и тяжелее, и это было всегда, с самой молодости. В его бывшей жене не было дочкиного изящества.

Молча дошли до парка, зашли внутрь.

– Ну вот, – улыбнулся Свиридов. – Cвидание с молодостью. Нет, даже с юностью. Сюда мы бегали часто, раз в неделю уж точно! Летом аттракционы, если, конечно, была копейка, а уж зимой – зимой был каток! Тут заливали отличный каток. – Он посмотрел на дочь. – Знаешь об этом?

– И сейчас заливают, – отозвалась Катя.

– Катаешься? – Свиридов обрадовался диалогу.

– Нет, нам нельзя, это опасно. Вдруг травма?

– Ну да, это резонно.

Помолчали.

– И летом тут была красота! – оживился он. – Густые кусты сирени, тенистые закоулки, лесные тропинки. Я этот парк знал наизусть. Было где спрятаться и нацеловаться! Ну и на лодочках, на озерце! Знаешь, как романтично? А какое было мороженое! – Он улыбнулся. – Какое эскимо, какие стаканчики!

Катя кивнула на передвижной киоск:

– Да и сейчас этого навалом. Вон, посмотрите!

– О, – обрадовался он, – может, попробуем?

Дочь равнодушно пожала плечом.

С виду стаканчики с крем-брюле были точь-в-точь как прежде: та же вафелька, тот же теплый кремовый цвет.

Погода благоприятствовала, отодвинулись тучи, и выглянуло солнце, клены шелестели золотистыми листьями, кусты багровели, а трава, ровный и четкий газон, оставалась зеленой.

– Красота, а? – Сев на лавочку, он блаженно прикрыл глаза. – Все как в той жизни.

Мороженое оказалось так себе, ни в какое сравнение. И он почему-то расстроился.

– Не то, совершенно не то. Подделка.

Катя равнодушно молчала.

– Или дело не в мороженом, а в нас самих? – продолжал он. – В детстве ведь и клубника слаще, и трава зеленее? Впрочем, трава здесь вполне зеленая. Но все равно красота, правда, Кать?

– Мне легче, – усмехнулась она. – Не с чем сравнивать.

– А ведь ты права! Сравнивать всегда глупо, потому что часто сравнение не в нашу пользу. Верно, Катюш?

Катя молча пожала плечами.

* * *

Еще тогда, в самом конце восьмидесятых, Свиридов все решил.

Почему, думал он, почему им все можно, а остальным нет? Им можно вкусно жрать, сладко спать, носить красивые вещи, жить в просторных квартирах, расслабляться в закрытых санаториях, а не ютиться в приморских шанхаях? Иметь собственные закрытые пляжи? Почему им можно летать за границу, тратить валюту, лечиться в закрытых больницах и поликлиниках? Почему им и их семьям полагаются машины и личные водители? Государственные дачи с прислугой, повара и садовники? Спецстоловые, продуктовые заказы необъятных размеров и невиданного ассортимента, распределители и прочее, прочее? Чем заслужили они, эта элита, номенклатура, аппаратчики? Что они делают для страны, для народа, все эти старые, шамкающие маразматики, отчаянные фигляры и лгуны? Разве им известно, что такое очереди, в которых простой народ проводит большую часть жизни? Что они знаю об обшарпанных бо́льничных палатах с неистребимыми запахами мочи, хлорки и тухлой капусты? Разве они сталкивались с отвратительным хамством, вечным унижением на любом уровне, на любом – от поликлиники до железнодорожных касс, от кабинета начальника ЖЭКа до рабочей столовой, где нахамить может даже уборщица? А простые граждане терпят это везде и всю жизнь, от детского сада до кладбища, где из скорбящей родни нагло вытягивают последние крохи.

Всюду взятки и блат. Лучшее знакомство – директор гастронома или обувного отдела, таким знакомством гордятся, как и дружбой с официантом, швейцаром и автослесарем.

Подмазать, задобрить, подмаслить, дать в лапу, сунуть в зубы, сунуть барашка в бумажке – всем и подряд: гаишнику, врачу, медсестре, администратору гостиницы, метрдотелю, театральному кассиру и кассиру в авиакассе. По-че-му все так уродливо, мерзко устроено, почему такая унизительная, несправедливая система?

Свиридов делился своими размышлениями с женой, Валей, та злилась:

– Ты не видишь ничего положительного! Оглянись!

– Вижу, – усмехался он. – Но отрицательное перекрывает все положительное. Тошнит от этого лицемерия.

– Антисоветчик! – шипела Валя. – Ты же враг в своем доме! Ты просто не умеешь договориться, поладить. Тебе проще фыркнуть, чем признаться в собственной несостоятельности. А те, кто умеет, имеют все.

Когда в программе «Международная панорама» рассказывали про «загнивающий капитализм» Свиридов жадно вглядывался в телеэкран, где мелькали небоскребы, зеркальные дороги, неоновые рекламы и блестящие, словно игрушечные, машины.

– Да, красиво! – злилась жена. – Но мы тут при чем? Или просто завидуешь?

– Завидую. А ты нет? Неужели тебе не хочется там побывать?

– Хочется, не хочется! Какая разница, если это недоступно? Может, мне и на Марс слетать хочется, и что теперь? Не спать по ночам и завидовать космонавтам?

И они снова ругались.

– А может, все проще? – усмехалась она. – Нет денег, и вся проблема лишь в этом? Может, стоит рвануть на заработки? Куда-нибудь на прииски или на большую стройку? Говорят, там за несколько лет можно сколотить такие бабки – сразу же купить кооператив и машину. Съедем от стариков, заживем самостоятельно. Поедем путешествовать – Сочи, Крым, Грузия, Прибалтика! Красота, а? Нет, ты скажи! Да, в чем-то я с тобой согласна, живем мы скучно. Скучно и однообразно. Ничего феерического. А ты ни разу не задавался вопросом – а почему? А потому, что тебе лень, Свиридов! Мне – нет, а тебе лень. Это же ты ничего не хочешь! Ты, а не я. А жить надо, Свиридов! Просто жить и не морочить голову ни себе, ни другим. Вот я уверена – если бы ты зарабатывал, если бы получалось с выставками, ты бы забыл про свою заграницу.

– Дура! – Он моментально взрывался и принимался орать.

Жена делала большие глаза и прикрывала ладонью ему рот:

– Тише, разбудишь наших! Не дай бог, услышат.

Свиридов продолжал свистящим шепотом:

– При чем тут деньги? Ну были бы они, эти деньги, и что? Купили бы квартиру? Ага, такую же клетку. Или дурацкую, вечно ломающуюся отечественную машину. Ну, съездили бы в твой Крым! Сняли бы комнату – ни удобств, ни хрена! И что? И что дальше, Валя? Да все! Дальше ничего, ты мне поверь! Дальше – тишина! И выставки эти… Да черт с ними! Ну не хочу я писать сталеваров и комбайнеров! Не хочу, не желаю! Хоть это ты способна понять?

В этом была доля правды – стахановцев он не писал. Зато писал хорошие, крепкие портреты, неплохие пейзажи, приличные натюрморты. Но и их не брали. На то имелись причины – подмазать он не умел, подхалимничать тоже. Членом Союза художников не был, влиятельных друзей не держал. Там тоже была своя кухня – выпивоны с решателями, баньки, подарки. А эти извилистые, кривоватые пути были не для него – еще чего! И не потому, что он знал себе цену, а потому, что противно.

– Да, – жарко шептала Валентина, склонившись над ним. – А ты бы попробовал и понял, что я права.

Он слышал ее горячее дыхание, ощущал теплоту знакомого тела и вяло думал: «Наверное, самое правильное сейчас ее обнять и прижать к себе. А нет, неохота. Ну и тогда – зачем?»

И он отворачивался к стене и глухо буркал:

– Валя, отстань! Надоело.

– И мне надоело, – шипела жена. – Не можешь, как все люди! Ты даже у дочери в саду ни разу не был, ни на утреннике, ни вообще! Ты хоть знаешь, где ее сад?

Все правильно, не был. Не радовался дочкиным успехам, не ходил на утренники в детский сад, не слушал осточертевшую еще в его детстве «То березку, то рябину».

Видел ли он то положительное, о котором говорила Валентина? Да видел. Но злость и ненависть застилали глаза. Да, он видел и тех, кто умеет! Насмотрелся. Ему довелось побывать в компании золотой молодежи. Он помнил, к примеру, Колю Поташкина, красавца, студента МГИМО, внука не самого крупного функционера. Все там было, у этих Поташкиных: большущая квартира у метро «Кунцевская» в мощном кирпичном доме, с консьержкой в подъезде. В квартире румынская мебель, финский холодильник, до потолка, забитый такими продуктами, которых большинство советских граждан не видели. А еще японский магнитофон, и фээргэшный, в полкомнаты, телевизор, и ванная в розовой плитке. И домработница, и госдача в Барвихе.

Ах, как поучал его умник Коля, картинно закуривая «Мальборо» и прихлебывая настоящий солодовый шотландский виски.

– Да, старичок, – притворно вздыхал Поташкин, – согласен, у нас не самая удобная страна. Но и здесь, – легкая, пренебрежительная усмешка, – можно жить и иметь кусок хлеба с маслом и красной икрой! А если есть мозги, то и с черной. Вот ты, Женя, к примеру, зачем пошел в Строгановку и обрек себя на вечную нищету? А, призвание… Ну да, понимаю, бывает!

Все переглядывались и усмехались, посмеиваясь над случайно затесавшимся в их ряды идиотом. Кстати, в начале двухтысячных Свиридов случайно встретил Колю в Нью-Йорке. Все у него было тип-топ: и новенькая «БМВ», и дом на Лонг-Айленде, и собственный бизнес, и красавица жена, и умница дочь, студентка Колумбийского универа. Коля был в полном порядке. «Коли» всегда в полном порядке, и «Колям» все нипочем.

Но помнил Свиридов и другую историю, которая произошла чуть позже, после студенчества. Ну как история – не история, доверительный разговор с женой дипломата. Ритка эта, хорошая баба, шептала ему в ухо:

– А знаешь, почему мы рвемся туда? А, не знаешь! Я тебе объясню!

Ритка тогда хорошо набралась. Она вообще была по этому делу, но говорила, что только в отпуске алкоголем снимает накопившийся стресс. А там, за кордоном, капли в рот не берет, все сразу станет известно – и в двадцать четыре часа «здравствуй, родина!». Стучат все как миленькие!

– Так вот, – шептала Ритка, – там много такого говна, что не дай бог! Все знают, что у тебя сегодня в кастрюле! Так душно, что хочется выть! Но как только ты выходишь за ворота и попадаешь в ту жизнь, все начинает иметь смысл, понимаешь? Улицы, дома, магазины, кабаки. Люди! Все улыбаются, Свиридов! Ты только врубись – все улыбаются! И мне наплевать, искренне это или не очень, потому что там мне никто не скажет «Сука, куда ты прешь!» и никто не ткнет локтем, ты понял? Ну и потом – что-то привезешь. Какие-то шмотки сдашь в комиссионку, какие-то оставишь. И у тебя валюта, чеки в «Березку» и машина, и кооператив, где все свои, мидовские, никаких «дядей Вась». И идешь по Москве королевой, все оборачиваются. И пахнешь не «Каменным цветком», а Францией. И чувствуешь себя человеком. Женщиной чувствуешь. Вроде и рвешься домой, а через полгода хочешь назад, в нормальную жизнь. Понимаешь?

Свиридов понимал.

А однажды испытал шок. Ритка затащила его в продуктовую «Березку», перед входом предупредив:

– Свирид, только держись! В обморок не грохнись!

И вправду чуть не грохнулся, пожалел, что пообещал.

Это было какое-то наваждение, мираж, космос. На полках лежала еда. Разноцветные коробки шоколада и шоколадных конфет, банки с невиданными консервами: «Осетр в томате» и «Язык в желе», – разнокалиберная колбаса, толстая и тонкая, вареная языковая и сухая, копченая. Сыры, с плесенью и без, сосиски, икра, красная и черная, паюсная и зернистая, белужья. Манго и янтарные груши – и это среди зимы, – лежали свежие огурцы и ярко-красные помидоры. Стояли бутылки с иностранным алкоголем. Море сигарет – «Мальборо», «Винстон», «Салем».

– Для кого это все? – сиплым шепотом пробормотал он.

– Для иностранцев, – усмехнулась Ритка. – Ну и для контингента. – И, явно жалея его, добавила: – Ну теперь ты все понял?

Он понял. Рядом, на той же улице, в двух шагах, в обычном магазине «Продукты», давились за «бумажной» колбасой такие же люди, как его мать.

Мысль о побеге из этого ужаса не давала покоя. Но совесть все же скребла, мучила, ворошилась. Как же Валя, Катька. Тесть с тещей. Мама… Да, тесть с тещей. Первое время они его обожали. Нет, просто Свиридову решение уехать из Союза не далось – какое! Кстати, легко ему ничего не давалось! Да, мучился, размышлял. С Валентиной уже были проблемы – слушать его пламенные речи про несвободу, кошмарное, залитое кровью прошлое, ГУЛАГи и шарашки, про всю эту советскую убогую жизнь, она не хотела. Твердила без конца:

– Мы всегда жили сложно и избалованными не были. Родина – это не только красивое слово. Это еще и судьба!

Судьба… Всю жизнь бояться – это судьба? Всю жизнь хотеть и не получать? Мечтать и отчетливо понимать, что все эти мечты – тьфу. И никогда – никогда – им не суждено сбыться? Толкаться в вечных очередях, задыхаться в автобусах, слышать хамство – это судьба? И так – всю жизнь? Единственную и неповторимую? Всегда знать, что никогда не увидишь Париж, не пройдешься ранним туманным парижским утром не торопясь по Монмартру, не присядешь в кафе на бульваре, чтобы медленно выпить привычную чашечку кофе? Какая судьба, мать их? И что было самым смешным – он знал, что все эти сволочи, все эти гады и маразматики, все они и их дети, и их, так сказать, приближенные, все это имеют! Им что, положено? А всем остальным – нет?

Свиридов вспоминал бабу Катю, мать его матери. Баба Катя была из рабочей семьи – ее отец Иван Алексеевич, прадед Свиридова, простой деревенский мужик, в начале двадцатого века приехавший из деревни, был квалифицированным рабочим на заводе, настоящим мастером. И что? Да ничего. Работал один, преспокойненько обеспечивая большую семью – четверых детей и жену. Да еще помогал деревенской родне, и своей, и жениной. Маленький Свиридов любил слушать бабкины рассказы о прошлом житье-бытье. Ныл: «Баб, расскажи!» И баба Катя рассказывала – про дом в пять комнат на Преображенке, про погреб, полный запасов, птичник, цветник и огромный фруктовый сад. Про столы, ежедневные и праздничные, про поездки в деревню к родне, про речку и лес, про детские забавы и игры. Про воскресные походы в храм Святителя Николая на Преображенке, про высокие пышные пасхи и сдобные пироги с черемухой, про приезды деревенских родственников, про свадьбы и похороны.

А потом все исчезло – как не было. Прадед умер. Нет, не все сразу исчезло – после внезапной кончины Ивана Алексеевича хозяин завода осиротевшую семью не оставил, положил хорошую пенсию. А вскоре случилась революция. И все рухнуло. Враз, – как говорила баба Катя. Было, и нет.

Хозяин фабрики, слава богу, успел сбежать и тем самым спасти семью. Фабрику разорили. Есть было нечего, и семья бабы Кати подалась в деревню к родне.

– А там… – Баба Катя горестно вздыхала. – Первое время держались, а потом стало хуже, чем в городе.

Ее мать, прабабку Свиридова, похоронили на деревенском погосте, та тоже ушла молодой, лет сорока, сильно тоскуя по любимому мужу. Две сестры остались в деревне, а юная Катя с братом Сенькой вернулись в Москву. Дом их был занят и разорен, скитались по углам, было время, и побирались. Приютил их знакомый отца, фабричный человек дядя Прохор Желейкин. Поселил в сарай, в квартире места не было, своих семеро по лавкам.

Катя помогала по хозяйству тете Варе, жене дяди Прохора, Сенька слонялся по городу в поисках работы. А потом пропал. Два года его не было, да и где искать в то смутное время? Катя продолжала жить у Желейкиных. По ночам не спала, плакала. «Все глазоньки выплакала», – как говорила она. Ни во что хорошее не верила, думала только о том, чтобы повеситься или утопиться. А спустя два года на улице случайно встретила Сеньку. Не сразу его узнала – долго смотрела вслед, а потом бросилась догонять.

Сенька, важный, как деревенский гусак, в кожанке и блестящих сапогах, в черном картузе с красным околышем, служил новой власти.

– Как же так? – охая, приговаривала ошарашенная Катя. – Ты теперь у них?

– У них, – подтвердил Сенька. – И дело наше правое. – Он харкнул на землю, растер плевок сапогом и усмехнулся. – Я-то у них, – с насмешкой повторил он, – а ты, Катька, дура!

Катя обиду проглотила, не до того. Осторожно спросила:

– А что за мной не пришел?

– Да некогда было, дела у нас важные, тебе не понять.

Катя поняла, что больше им говорить не о чем, и стала было прощаться, но Сенька схватил ее за руку и потащил за собой.

Брат устроил ее в общежитие и выдал талоны в столовую. Общежитие было хорошее, светлое и просторное, бывшие меблированные комнаты, из тех, что сдавали внаем. С Катей жили три девушки, шумные, отчаянные, веселые, не чета ей, грустной, напуганной.

В столовой Катя немножко отъелась и еще поняла: брат – человек не последний, с ним считаются, уважают.

Позже Сенька устроил ее на работу, ученицей машинистки. Через три месяца Катя ловко и быстро печатала на ремингтоне.

Жизнь, казалось, налаживалась. Но покоя по-прежнему не было. Во-первых, она все думала, как там в деревне, скучала по сестрам. А во-вторых… Не нравились Кате все эти люди. Не нравились. Хмурые, с красными от вечного недосыпа глазами, с нарочито громкими голосами, с суровыми лицами. Говорили они рублеными, малопонятными фразами и все время к чему-то призывали.

Катя не высовывалась, сидела за своим ремингтоном и помалкивала. Сенькиных соратников она откровенно боялась.

Через год она вышла замуж. Муж Федор был товарищем братца Семена и, разумеется, пламенным коммунистом. Любила ли его Катя? Да так и не поняла. Но с мужем было спокойнее. У нее появилась защита.

После скромной свадьбы с винегретом, селедкой и вареной картошкой молодые переехали в семейную комнату, крошечную, в семь метров, но свою, отдельную. Нет, счастье, конечно. Но Катя часто вспоминала родительский дом, их с братом и сестрами детские комнаты, белые крахмальные занавески в кружевах, простую, но милую посуду, комодик с девичьими вещицами, и грустила. В новой жизни презирали уют.

– Это мещанство! – орал Сенька. – Выбрось ты все это на хрен! – Он кивал на бархатную, вышитую еще мамочкой подушечку, Катин талисман, который уцелел с переездами и прочими неприятностями.

– Это же мамино! – вспыхивала Катя и начинала рыдать. – Как же ты можешь?

– Мамино, папино! – не унимался брат. – Выкинь на хрен! И всех делов.

Муж Федор тоже был за аскетизм. В их семейной комнатке стояла одна кровать. Подоконник Катя застелила куском отбеленной марли, ею и прикрывала посуду – две алюминиевые миски, две кружки, две ложки и нож. Вилок у них не было. На другом краю подоконника расположились небольшое полукруглое зеркальце, расческа, щетки и зубной порошок.

Как Катя ни старалась, никакого уюта не получалось. Казарма, а не семейная комната!

Она отрезала кусок простыни, налила в таз воду, капнула в нее чернил, и к вечеру на окошке висели голубоватые занавески. Сбегала в палисадник, нарвала веток вербы, воткнула их в бутылку от вина и поставила на стол. Вот теперь красота, любовалась Катя. Теперь дом!

Вернувшийся со службы муж перемен не заметил. Ну и ладно, а то, не дай бог, заругался бы и объявил мещанкой. А что плохого в мещанстве? Например, в занавесках? Или в абажуре над столом? И почему есть вилками тоже мещанство? Так было всегда, и зачем эти люди, включая ее братца Сеньку и мужа Федьку, со всем эти борются?

Потом повезло – с помойки притащила тумбочку, табуретку и стул, муж вбил в стену пару гвоздей, вот и шкаф для одежды. Впрочем, какая там одежда – смешно.

Через год Катя родила сына Ванечку. Ванечку она потеряет с сорок четвертом. Похоронка на сына придет в самом конце войны. Брат Сенька погибнет в июле сорок третьего на Курской дуге. Странное дело, по брату Катя не плакала. Помолилась за упокой, да и забыла. А мужа Катя потеряет еще раньше, в тридцать седьмом, в самом начале репрессий. В сорок первом, уже вдовой, она уедет из столицы в эвакуацию и попадет на Урал, в Пермскую область, поселок Верещагино. Там и сойдется с хорошим человеком, Исаем Ильичом, сапожником, инвалидом и старым холостяком. В загс они не пойдут – ни к чему, взрослые люди.

Катя работала нянечкой в поселковой больнице, а потом окончила курсы медсестер. Теперь у нее была настоящая профессия, и она очень этим гордилась. В сорок третьем, когда открыли Москву, Катя стала звать Ильича с собой.

– Давай распишемся и уедем, – уговаривала его Катя. – Восстановлю комнату, устроишься на работу, я пойду медсестрой в больницу.

Оставаться в провинции она не хотела. Но Исай Ильич уезжать не хотел, боялся столицы, боялся большого, шумного города. А Катя начала собираться. Ждала разрешения. А когда дождалась, поняла, что беременна.

Что делать? Открыться сожителю? Да Исай будет счастлив, станет носить ее на руках! Но это означало и то, что ей и ребенку придется остаться здесь, в Верещагино. И Катя все скрыла. Попрощалась с Исаем, собрала чемодан и попросила ее не провожать – побоялась, что не выдержит, признается.

Совесть мучила страшно, хорошим он был человеком, этот Исай, прекрасно к ней относился. Любила ли она его? Да снова не понимала. Да и что такое любовь? Этого Катя так и не знала.

Вернулась в Москву, с огромным трудом выбила комнату, заселилась, устроилась на работу в больницу. Оплакивала сына, молилась по ночам. Ждала дочку. Ничего не знала о сестрах. Вечером ложилась на кровать и плакала.

Родила девочку – счастье! Понемногу стала приходить в себя, оттаивать сердцем. Дочку она обожала, буквально тряслась на ней.

Когда дочь подросла, отдала ее в ясли, работала, кое-как жила. На мужчин не смотрела, не до того. Да и зачем – у нее была дочка, она понимала, что не одна: дочь есть дочь, и они всегда будут рядом. Думала написать Исаю, признаться – а вдруг? Вдруг приедет? Вдвоем им будет легче, будет семья.

Через четыре года собралась с духом и написала в Верещагино. Ответ пришел спустя пару месяцев. Писала племянница, новость была ужасной – Исай Ильич тяжело заболел, ухаживать за ним было некому. Катя поехала в Верещагино. Полуживого, почти не ходячего, Катя привезла Исая Ильича в Москву. Положила к себе в больницу, где ему сделали операцию. Ухаживала за ним, выносила горшки, кормила с ложечки.

– Значит, любила? – допытывался внук. – Иначе зачем?

– Любила, не любила… Не знаю! – отвечала баба Катя. – А вот жалела точно. И бросить не могла – живой ведь человек, да и отец моей дочки!

Спустя много лет Свиридов почему-то это вспомнил: «Любила, не любила, а вот жалела точно». Подумал, в России именно так. Любовь – жалость. Жалость – любовь. Нигде этого нет. А может, это и правильно? В смысле, жалость – любовь?

Дочку, маленькую Люсечку, Исай Ильич обожал и занимался с ней, как мог, – научил читать, считать, оставался с ней по вечерам и по ночам, когда у Кати были ночные дежурства. А работала она много – как выжить втроем, да на одну зарплату? Кто там за кем ухаживал, непонятно: дочка за тяжело больным отцом или отец за маленькой девочкой. «Битый небитого везет», – говорила Катя.

Но как-то жили, выживали. Тогда, в тяжелые послевоенные времена, все выживали.

– А, – махала рукой бабка. – А когда они были легкими? На своем веку не припомню.

Исай Ильич прожил долго, почти восемь лет, даже врачи удивлялись: «Это все вы, Катерина Ивановна. Если бы не ваш уход…» Похоронив его, Катя снова осталась одна. Старела, дряхлела, уставала, но надо было поднимать дочь. Слава богу, Люсечка была благополучной – поступила в институт, вышла замуж, родила любимого внука, которого Катя и растила.

В конце шестидесятых поехали в Катину деревню в надежде отыскать остатки родни. Маленький Женя помнил эту поездку, свое первое путешествие. В деревне из родни никого не осталось. Никого. Всех унесла война. Война и голод. И даже могил не было. «Негде поплакать», – вздыхала баба Катя. Перед смертью она ослепла, и Свиридов, тогда еще подросток, водил ее за руки в ванную и на кухню. Мать много работала, отец давно жил в другой семье. А баба Катя еще трепыхалась, пыталась чем-то помочь. Кстати, о зяте, свиридовском отце, баба Катя отзывалась с недоброй усмешкой, все про него понимала. Когда мать жаловалась на мужа, она радостно подхватывалась: «Зять любит взять, у этих зятей много затей, нет черта в доме – прими зятя». Мама злилась и цыкала на бабушку, а Свиридов ничего не понимал, кроме одного – баба Катя отца не любит. Он прибегал из школы, кормил ее, водил в туалет. Жили они с бабой Катей в одной комнате, в проходной, в «зале» – вытянутой комнате в шестнадцать метров. А родительская, мамина, запроходная, была еще меньше, девять метров. Жили они в обычной пятиэтажке, и все равно это тогда было счастьем – своя, отдельная! И это после барака на Плющихе, безо всяких удобств, с водой на колонке, с холодным дощатым сортиром! Да, пятиэтажка казалась им раем.

Свиридов часто думал про жизнь бабы Кати. Какая там жизнь – сплошная мука. И никаких, никаких человеческих радостей, даже самых обычных, простецких! Сплошные беды, сплошные несчастья.

Когда он рассказывал это жене Валентине, та упрямо повторяла:

– Такая судьба! Господи, да разве у нее у одной? Да вся страна так жила. Вся, понимаешь? Ткни пальцем – и попадешь.

Свиридов начинал возмущаться, меряя шагами их крошечную восьмиметровую комнату.

– Да как ты так можешь? Ты образованный человек, учитель! Да ты страус, прячущий голову в кучу песка, потому что тебе так спокойней! И ни про меня, ни про дочь ты не думаешь! Надо уезжать, надо дать себе шанс! Себе и своему ребенку!

Валя начинала плакать и умолять, чтобы он не кричал – за тонкой стенкой спали ее родители, Петр Петрович и Анна Ивановна. Прекрасные люди, терпеливые трудяги. Они и вправду были замечательными людьми – скромными, неприхотливыми и всем довольными. У них все было как надо и как правильно. Теща, тихая Анна Ивановна, по болезни ушла на раннюю пенсию, заработав тяжелую астму на прядильном производстве. С тех пор вела хозяйство и политикой не интересовалась, забот ей и так хватало. А вот тесть, Петр Петрович, был метростроевцем, убежденным коммунистом, возглавлял бригаду коммунистического труда. «Правду» читал от корки до корки. Когда что-то не нравилось, нервно покрякивал, но власть не хаял и не обсуждал.

Когда они с Валентиной собирались после свадьбы снимать комнату, родители запротестовали: к чему тратить деньги? И Валентина их поддержала.

– Там будет легче и проще, – уверяла она. – Все готово, все подадут и уберут, а мы с тобой молодые, будем радоваться свободе!

В принципе все так и было. Только… нет, не нравилось ему быть приживалом. Но молчал – а что тут скажешь? На съемную комнату денег не было, если из зарплаты, то останется на хлеб и на воду. Как-то приноровился, было действительно очень удобно, полная свобода, и все-таки он часто думал: «Разве это семья?»

Приняли тесть с тещей его хорошо, а вот что было у них на сердце? Вряд ли они радовались Валентининому выбору: какой-то невнятный художник, без жилья и денег, да еще и с диссидентскими замашками! А эти его дружки, эти бородатые и пьющие дядьки в растянутых свитерах и нечищеных ботинках? Все, как один, поборники Запада, слушают радио «Свобода» и поносят на чем свет советскую власть. А сколько у красавицы Вальки было парней, нормальных, работящих, понятных. Был один инженер, Вася Сокол. Какой парень и как бегал за Валей! Но старики молчали, отдали дочери с мужем комнату – живите! Кормили и поили. Денег Свиридов зарабатывал мало и редко – участь художника.

Теща подавала, убирала, стирала и гладила. Молодые и правда жили беззаботно и весело, редкие деньги тратили легко, не задумываясь об общем бюджете. У спекулянтов покупали тряпки и обувь, часто ходили в кафе. За пять дней спускали зарплаты. Родители молчали. Конечно, тесть зарабатывал прилично, рублей под триста. А уж если с премиями! Они не нуждались, но совесть-то надо было иметь.

Когда родилась Катя, теща взяла ее к себе в комнату, чтобы «дети» поспали. Чудесная женщина, необыкновенная. И строгий тесть во внучке не чаял души.

Был у них дачный участок – тесть получил на работе. Радовался, как дитя. Поехали смотреть. Пейзаж глаз не радовал – огромное поле с огрызками пеньков. По краям поля жидкий, на просвет, лесок. С правого края мутный, тухлый пруд. Участки помечены колышками – шесть соток на рыло. Мечта, да и только. Тесть, причмокивая от восторга, ходил по вязкой и топкой, тощей землице, мысленно размечая жалкие сотки:

– Здесь грядки с огурчиками, да, мать? А здесь, вдоль забора, кусты: смородина, крыжовник, черноплодка, а? Потом винцо из черноплодки будет. Красота!

Теща радостно кивала, Валентина усмехалась, а Свиридов, нерадивый зятек, сидел на пеньке и с безучастным взором смолил сигарету. Тоскливее ничего и придумать нельзя. Ну в самом деле! Хорошо, освоят, так сказать, эту топь. Осушат, подвезут немерено песка и чернозема, поставят свои избушки на курьих ножках, засадят грядки с чахлым укропом. Дальше-то что? А будут счастливы, вот что! Станут стоять день за днем кверху задом, удобрять все это вонючим навозом, радоваться кривому и горькому огурчику, кислому, мелкому яблочку и водянистой клубничке так, будто нашли ценный клад. По вечерам станут ходить к соседу забивать козла и пить чай с твердыми пряниками. Усталые, с обгоревшими, красными лицами, ноющей спиной и мозолями на руках, терпящие любые неудобства, в том числе отсутствие туалета и нормального душа, они все равно будут уверены, что им повезло.

А может, это не так? Может, он и вправду их не понимает и никогда не поймет? Может, они действительно счастливы: построили, одолели этот домишко, победили неукротимый борщевик, вырастили жалкие неприхотливые нарциссы и чахлый укроп, сварили две банки клубничного джема (из собственной ягоды). Счастливы тем, что это – свое! И дети вот рядом, и внуки. И все дело в этом потаенном, глубоко запрятанном желании своего, которое когда-то отняли у их предков, крестьян: своей земли, собственного надела. Да, у тестя и тещи были своя твердая и уверенная правда, свое счастье и свои радости, и Свиридов даже был готов их понять. Но его правда и его счастье выглядели совсем по-другому. Однако понимать его никто не торопился, включая родную жену.

Дом, домишко, а по свиридовскому мнению, так просто сарай, трудолюбивый и упорный до некуда тесть поставил всего за одно лето. Впрочем, а что там ставить – три комнатухи, терраска в десять метров. Но на подмогу приехала чуть ли не вся обширная родня из Калуги: какой-то сват, брат, деверь или кум. В общем, взялись дружно, и к августу дом был готов. Участок разровняли, грядки насыпали, насажали прутики всякой садовой чепухи в надежде на обильные урожаи. Господи, когда все это вырастет? Жизни не хватит.

Все лето бедная теща возила на участок бидоны с борщами и ведра с котлетами.

Свиридов, понятно, участия в этом не принимал.

Валентина по-доброму посмеивалась над родителями: «Будет игрушка на старости лет. Да и дочка на воздухе, чем плохо? А мы с тобой, милый, одни в квартире! Все лето одни! Хоть ходи голышом! Зови друзей, врубай музыку! Танцуй танго!»

Перспектива заманчивая, да. Только и она Свиридова не устраивала. Жизнь, нарисованная женой, расписанная по пунктам, была ему неинтересна.

А тесть все хлопотал – чинил старенький «москвичонок», торчал в гараже, мотался на дачу, привязав к самодельному багажнику найденную шершавую доску или подобранную на помойке картонную дверь. Строил, доделывал, переделывал, был воодушевлен и отчаянно счастлив. Даже завидки брали – как у человека все просто и ясно.

Вот тогда Свиридов окончательно решил, что нужно уезжать. Да и разлад с женой набирал обороты. Ругались они отчаянно, и было это смешно, потому что кричали шепотом, чтобы не услышали старики. К слову, старикам этим было тогда меньше, чем ему сейчас.

Ехать с ним Валентина отказалась – не только из-за любви к родине и несовпадения взглядов. Она искренне считала, что живут они замечательно – квартира есть, пусть с родителями, но и в этом можно найти удобства: Катька под присмотром, они свободны, всегда есть горячий обед и ужин. Мать не докучает, ничем не попрекает и всегда встречает с улыбкой. Отец, хоть строг и сдержан, но человек добрый и свою семью обожает. Недовольство зятя ему неприятно, но он понимает, что люди они совершенно разные, и все «высказывания» Свиридова, не комментируя, терпит молча, по носу его не щелкает и куском хлеба не попрекает.

– Ты просто зажрался! – возмущалась жена. – Чего тебе не хватает? Денег в дом мы не даем, да с нас и не просят. Можно скопить на машину, можно поехать на море, к тетке в Севастополь. А все остальное – от безделья!

«От безделья». Свиридов страшно обижался на эти слова. А ведь по сути Валя была права – он точно не перетруждался. Халтурил по мастерским, на подхвате. А для записи в трудовой преподавал в Доме пионеров рисование и скульптуру, в которой мало что смыслил. Какая зарплата у преподавателя художественного кружка? Сказать стыдно.

– На воле мозги и поворачиваются, – ворчала жена. – Отстоял бы день у станка или отсидел за баранкой – и не до былого и дум!

Их прежняя нежность, взаимное притяжение и пылкая страсть испарялись постепенно, но верно. К Катькиному двухлетию они уже усиленно «делали вид».

Это был юбилей тестя, да, точно, пятидесятилетие. Гостей было море – родня, приятели, друзья, сослуживцы. Приехала и севастопольская тетка Лидия, родная сестра юбиляра, персона важная, куда там – директор санатория! Перед этой надменной начальницей в цветастом платье и с соломенной башней на голове все лебезили. Всем хотелось отдохнуть в санатории на Черном море. Всем, кроме Свиридова.

Несмотря на конец августа, стояла невыносимая жара. Холодец плавился и растекался на блюде янтарной лужей, хоть ложкой хлебай. Есть никому не хотелось, все быстро напились, развезло. Мужики – тесть, кум тещи, шурин и два крепких парня из бригады тестя – курили на тесном балконе. Женщины хлопотали на кухне, откуда слышались жалобные стенания тещи по поводу горы оставшейся еды. Мужики сурово затягивались.

– Валя! Утку-то греть? – беспокоилась теща.

– Какую утку! – раздраженно отвечала Валентина. – Кто ее будет?

На балконе за перекуром пошел мужской разговор. Метростроевцы гордились успехами и радовались хорошему и скорому плану и будущей премии. Свиридов, хорошо подшофе, саркастически кривил рот и откровенно усмехался.

– Не нравятся тебе наши разговоры? – вдруг спросил тесть, и в его голосе прозвучала угроза.

– Какая разница, нравятся или нет? У вас свои темы, – нахмурился Свиридов.

– А у тебя? – не успокаивался Петрович. – У тебя другие?

– Другие. – Он затушил бычок в консервной банке и вышел с балкона, задев плечом Лешку, высоченного хлопца, любимца тестя. Тот дернулся и ухватил Свиридова за рукав. Он обернулся и увидел Лешкины глаза, в которых плескались злоба и ненависть. Свиридов дернул руку, хрустнула ткань.

– Оставь его, – обреченно пробурчал тесть. – Сколько волка ни корми…

Свиридов вылетел на лестничную площадку. Быстро сбежав по ступенькам, выскочил во двор. Двор, зеленый и раскаленный даже вечером, жил своей жизнью – на лавочках сидели старушки, в песочнице ковырялась малышня, мамочки трясли коляски с младенцами, а мужики отчаянно стучали костяшками домино по отполированному временем дощатому серому столу. «Ненавижу, – пронеслось у него в голове. – Как же я все это ненавижу!»

Он выбежал на улицу, поймал такси и рванул за город. Лицо горело, он открыл окно. Слабый теплый ветерок немного успокаивал.

Мчались по Калужскому шоссе. Остановив водителя на обочине, Свиридов купил у него же бутылку отвратительно теплой «Столичной», расплатился и, покачиваясь, с трудом выбрался из машины, шагнул в уже прохладный, вечерний лес, прошел пару шагов и плюхнулся на теплую сухую траву. Оторвал зубами алюминиевую пробку-«бескозырку», выпил одним глотком полбутылки и, закрыв глаза, прислонился головой к стволу березы. Ствол был шелковистым и почти гладким. «Береза, белая подруга», – просипел он и почему-то заплакал.

Пели птицы, и слышался монотонный гул недалекого шоссе. На душе было муторно. В эти минуты он окончательно понял – так жить нельзя. Нельзя жить в ненависти. Нельзя жить примаком в этой семье, нельзя пользоваться добротой этих, по сути, чудесных людей. Нельзя бесконечно, как змеи, шипеть в своей комнате, ругаясь с женой. Нельзя спать с нежеланной женщиной. Нельзя. Аморально. Как аморально жить в стране, которую ты не принимаешь.

Он допил то, что осталось, и быстро уснул. Проснулся, когда было совсем темно. Добрел до шоссе и на попутке доехал до Подольска, до мамы. Та уже спала и, открыв дверь, испугалась. Поняла, что сынок здорово набрался, наорала и погнала в душ, а потом накормила холодным щавелевым супом и уложила спать. Проснувшись, он увидел на кухонном столе миску с сырниками и короткую записку: «Баранкин, будь человеком!» и постскриптум: «Пожалуйста!» Был в те времена такой мультик, и это была их с мамой присказка.

Мать уже ушла на работу – уходила она всегда рано, к половине восьмого, – аптека, где она работала, открывалась в восемь. Свиридов сжевал пару сырников, выпил крепкого кофе – кофе всегда в доме имелся, в любые, самые дефицитные времена, мать была заядлой кофеманкой, – прошелся по квартире, посмотрел альбом с фотографиями: мать, отец и маленький он. Не заметил, как по щеке покатилась слеза. И вдруг ему стало всех так отчаянно жаль, всех, без исключения: маму, Валентину, маленькую, несмышленую Катьку. И тещу, и даже тестя, которого он ненавидел еще вчера. Но больше всех – себя самого, беспомощного, раздавленного, нищего и бесприютного.

Тридцать лет! Ему уже тридцатник! А он кусок дерьма – ни денег, ни имени, и уже ни семьи. Ничего. Только недовольство и брюзжанье. Он даже не диссидент – потому что трус. Он не выходит с протестом, не пишет воззваний, не устраивает голодовок. Он просто ненавидит несвободу и хочет свободы.

Кто он? Обычная рядовая никчемность? Неудачник, пытающийся свалить все на власть и социальный строй? Или просто свободный человек? Да что он, особенный? Такой же, как все! Не гений уж точно. Ну да, есть талант, как говорят. Талант есть, а ничего не получается. На выставки работы не берут, заказов не предлагают. Вот он и бесится. А если бы все получилось? Нет, все равно нет. Деньги, успех тут ни при чем. Здесь, в этой стране, ему душно. Невыносимо душно. И невозможно принять, что твоей жизнью, твоими желаниями и планами распоряжаются другие.

Свиридов вышел на балкон, покурил и снова вернулся в комнату. Взял семейную фотографию – мама, отец и он, четырехлетний. Мама – прекрасная, светлая, с легкими волосами, в шелковом платье и белых босоножках. Отец в легких брюках и тенниске. Лицо серьезное, а глаза шальные. И он, карапуз, в матросском костюме, крепко вцепился в мамину руку. Надпись – Анапа, 1968 год.

Счастливая семья.

А через год отец ушел. Как выяснилось позже, женщина у него была давно, уже года четыре. То есть пока мама сидела с маленьким сыном, вскакивала к нему по ночам, отец бегал налево.

Вышло все смешно. По телевизору передавали праздничный концерт. К ноябрьским, что ли? Концерт транслировали из Колонного зала. Периодически поднимая к экрану глаза и подпевая, кажется, Кристалинской, мама гладила пододеяльник. И вдруг увидела знакомое лицо – законного муженька рядом с красивой дамой с высокой прической. Отец нежно держал даму за руку. Самое смешное, что показывали их довольно долго, несколько раз. Мать застыла, держа утюг на весу. Камера снова наехала на папашу и даму. И снова счастливые улыбки, распахнутые глаза. А между тем отец объявил, что уезжает в командировку. Мама аккуратно отставила утюг, медленно вынула шнур из розетки, отнесла белье и тщательно разложила его по полкам в шкафу. Потом достала с антресолей чемодан и так же аккуратно стала складывать в него стопочкой отцовские вещи – брюки к брюкам, рубашки к рубашкам, майки к майкам, трусы к трусам. Мать была страшно педантичной. Потом закрыла чемодан и выставила его в коридор. Отец приехал на следующий день. Увидев чемодан, понял все сразу. Заглянул на кухню, где Свиридов с матерью и бабой Катей ужинали (он хорошо помнил, что это были пюре и котлеты), внимательно посмотрел на домочадцев, взял чемодан и вышел прочь.

Услышав, как хлопнула дверь, мать вскочила и подлетела к окну. Прислонившись с холодному стеклу, она горько заплакала. Наверняка она ожидала другого – покаяния, просьбы простить, шутливых отговорок, вранья во благо. Но отец ушел молча, без извинения и покаяния. Мать тогда окаменела и почти перестала разговаривать. Но на Свиридове это не отразилось – уход отца он не переживал по причине возраста и отцовского равнодушия к нему, человеком тот был прохладным и эгоистичным. А вот мать Свиридов обожал и нуждался, по сути, в ней одной. Ну и в бабе Кате, конечно.

Лет в тринадцать он впервые спросил про отца. Мать вздрогнула и побледнела. Он понял, что для нее этот вопрос не закрыт. Правда, потом она объяснила, что отец давно женат, да, да, на той самой даме с прической. У них растет дочь, и живут они где-то в Беляево – где точно, она не знает, но, если ему это нужно, она может узнать.

Свиридов смутился:

– Вот еще глупости! На черта он мне?

Но все же через три года он нашел отца, вдруг почувствовав в этом острую необходимость. Нашел через родственницу, отцовскую тетку, всю жизнь дружившую с матерью. Мать про это ничего не знала. Отец действительно жил в Беляево, в сером, мрачном панельном доме, одном из тех, что стоят в ряд, одинаковые и безликие. Дверь открыла девочка-подросток с тонкими светлыми волосами, убранными в конский хвост. Отец вышел в прихожую, отодвинул девочку и протянул ему руку. Девочка хмыкнула, скорчила рожицу и ушла в комнату.

Они прошли на кухню. Отец налил чаю и достал из буфета конфеты. Смущены были оба, но все же отец пытался наладить разговор. Вошла девочка, презрительно оглядела Свиридова, снова хмыкнула и стала готовить себе бутерброд. Вкусно запахло разрезанной холодной котлетой и соленым огурцом. Он сглотнул слюну и отвел глаза. Еды ему не предложили. Отец вяло рассказывал про работу, показывал фотографии каких-то непонятных приборов, и было видно, что встречей он тяготился.

Почувствовав это, Свиридов сказал, что ему пора. В прихожей снимала плащ женщина, жена отца и мать его единокровной белобрысой сестры. Женщина внимательно посмотрела на него, протянула руку в крупных блестящих кольцах, представилась Ольгой Сергеевной и предложила остаться на ужин. Он отказался и, бросив короткое «спасибо», с облегчением выскочил за дверь. Больше отца он не видел. От матери знал, что отец долго болел, несколько лет лежал парализованный, и Ольга Сергеевна ухаживала за ним терпеливо, не жалуясь. За года два до смерти отца мать и Ольга Сергеевна стали общаться. Инициатором была эта Ольга, вторая жена любвеобильного папаши. Она звонила матери и рассказывала про их горести. Мать, будучи человеком интеллигентным и мягким, терпеливо выслушивала ее и, будучи опытным провизором, давала советы и доставала лекарства.

Свиридов злился и кричал:

– Зачем тебе это нужно? Зачем тратить время и силы на этих людей, разрушивших твое счастье?

Мать отмахивалась и говорила, что ей не трудно:

– Не трудно выслушать и помочь, чем могу. Не чужой же человек. Он твой отец. – И отводила глаза.

А Свиридов продолжал возмущаться.

Он понимал, что отец сломал матери жизнь.

Были у нее попытки найти свое женское счастье. Как-то она сошлась со странным мужичком по имени Влас. Имя было дурацкое, а мужичок разведенный, свободный. В этом была его главная ценность. Ну и хозяйственный – компоты крутил, сало солил, бегал по магазинам в поисках съестного. А вечером накрывал на стол – скатерть, салфеточки, приборы. Делал красиво, со вкусом и с любовью. «Пропал в тебе, Влас, официант», – шутил Свиридов. Служил он бухгалтером в какой-то невзрачной конторе. К маме относился с трепетом и уважением: «Люсьенка! Какая же ты у меня умница и красавица!»

От этой «Люсьенки» Свиридова мутило. Но молчал, ни слова – маме хорошо, и ладно! А он все равно отрезанный ломоть.

Увы, «лакей», как называл его Свиридов, стал пить, и из дома стали пропадать ценные вещи. Мама долго об этом молчала. Да и какие там ценности – два золотых колечка и бабы-Катины золотые сережки с зеленым камушком. Мама утверждала, что это изумруды, но Свиридов проверил у ювелира – ничего подобного, изумрудами там и не пахло. Какие-то хризолиты или хризопразы, словом, ерунда полная. Ерунда не ерунда, а жалко безумно, память о бабке. В общем, выгнала мать официанта, и дело с концом. Как потом говорила – вздохнула с облегчением. Так ее личная жизнь и не задалась. Свиридов на похороны отца идти не хотел, сопротивлялся как мог, но мать уговаривала долго и слезно, и он наконец уступил.

Прощались в морге Боткинской больницы. Народу было много, но ни Свиридов, ни мать никого не знали, кроме Ольги Сергеевны. Та была очень элегантна, в черном узком платье и черной шляпке с вуалью. Свою сестру, дочь отца, он не сразу узнал – тощая, голенастая и белобрысая девчонка превратилась в стройную, красивую девушку с короткой стрижкой под Мирей Матье. Таня, так ее звали, сама подошла к нему и слегка приобняла. Он растерялся и неловко погладил ее по тонкой спине. Краем глаза он увидел, что мать и Ольга Сергеевна переглянулись.

У могилы Ольга Сергеевна и мать обнялись. Свиридов отвернулся.

На поминки мать не пошла, а его пойти упросила. Поминки были пышными, богатыми. В ресторане накрыли столы с изобилием нескромных для такого случая яств.

Говорились восторженные речи в адрес Ольги Сергеевны. Про отца упоминали как-то вскользь, мимолетно. Свиридов понял, что главной была именно жена отца, которую он всю жизнь ненавидел и считал виновницей всех несчастий.

Она взяла слово. Говорила неторопливо и красиво, мужа поминала только добрым словом, поминутно вставляя, как была счастлива с ним и как за все ему благодарна. Свиридов увидел, как Таня при этих словах хмыкнула и скривила гримасу. Значит, не все прекрасно было в королевстве, не все. Давал прикурить папаша и там, в той семье. И Ольга Сергеевна несла все на своих хрупких плечах, так получалось?

В какой-то момент Свиридов даже почувствовал симпатию к этой женщине – красивой, сильной и, видимо, совсем не плохой. Таня подсела к нему и предложила выпить за память отца, не чокаясь. Уже основательно пьяная, поплывшая лицом, она хватала его за руки и горячо шептала, что нужно общаться, «мы ведь родные!». Глядя на эту молодую, красивую и растерянную женщину, дышавшую на него алкогольными парами, он вспоминал белобрысую девочку с тонким хвостиком, разрезающую пополам жирную, сочную, остро пахнувшую котлету. Свиридов понял, что красавица Таня отчаянно одинока и очень несчастлива. Или ему показалось?

С поминок ушел, не попрощавшись. А телефон Тани потом потерял. Да и бог с ним! Ничего не испытывал он к этим людям – ни зла, ни обиды и ни желания как-нибудь свидеться.

* * *

Отоспавшись, Свиридов домой не поехал, дождался с работы мать, рассказал про раздрай в душе и конфликты с женой. Ну и про свои планы, конечно. Мать охала, плакала.

Особенно теплых отношений у нее с Валентиной не было никогда. После свадьбы Свиридов предложил Валентине переехать в Подольск. Какое! Та сразу отказалась – жить со свекровью? Ни за что! Да еще и Подольск, тмутаракань, а как на работу?

К маме ездили раз-два в месяц, по воскресеньям. Валентина словно делала одолжение: «Мы же собирались в кино!» Он обижался, они снова ссорились. Потом, конечно, она ехала, но настроение было испорчено, всю дорогу молчали.

Мама все чувствовала, понимала и страшно переживала. Он знал, Валентина ей не нравилась, но она ни разу не сказала про невестку дурного слова.

Вот и сейчас она переживала не только за сына, но и за его жену и, конечно, за Катю. Как они одни, без него:

– Уехать? Господи, да кому ты там нужен, Женя? И как все будет, и что? А как Валя и Катенька? Как их оставить? Как? Ну про себя я не говорю, – всхлипывала она, – при чем тут я. Но как тебе не страшно менять свою жизнь? Да и куда, Женя?

– Не знаю, – отвечал он, – куда-нибудь. По большому счету мне все равно. Туда, где свобода.

Он отвечал, что менять жизнь не страшно – страшно все оставить как есть, не воспользоваться шансом, не попробовать, не рискнуть. Если не изменить жизнь, то тогда он точно пропадет – сопьется или…

Мать вскрикнула и зажала рот рукой.

Неделю он прожил в Подольске. А через неделю за ним приехала Валя и увезла его домой, в квартиру своих родителей.

Ночью, после бурных и продолжительных, давно позабытых в вечных баталиях и противоречиях ласк, они лежали в кровати и курили – пепельница стояла у него на груди. Как прежде, в добрые стародавние времена, голова Валентины покоилась у него на груди.

– Разве у нас все так плохо? – хрипло спросила жена.

Свиридов промолчал. Она обиделась, резко встала, накинула халат и вышла из комнаты. Спустя какое-то время он пошел за ней. Валентина курила на кухне.

– Разве у нас все так плохо? – повторила она.

Ему хотелось крикнуть, выкрикнуть: «Да конечно же плохо! И нечего притворяться! И нечего пытаться воскресить то, что было. Это, Валя, не восстанавливается. Это – конец». Не сказал, трус. Трус и подлец. А ведь уже тогда все решил. Самая большая подлость – оставлять человеку надежду.

Но кроме той ночи, ничего хорошего больше не было, как он ни старался. Хотя, если честно, старался он так себе, вполноги, как говорила баба Катя. А Валентина старалась – сделала новую стрижку, сбросила пару килограммов, и ей это очень шло, надела глубокое декольте, что тоже ей шло – грудь у нее была пышной, высокой. Перед сном жена тщательно прибиралась – брызгала духами, распушала волосы, никаких бигуди, никакого жирного крема, от которого его подташнивало. Она старалась! А он… Он загудел. Шлялся по мастерским, выпивал, приходил поздно и сразу заваливался в кровать. И Валентина не выдержала – еще бы, при ее вспыльчивом и гордом характере сносить такие унижения.

– Уходи, Свиридов. Сам видишь, не получается.

Было тошно. Ах, как было тошно! Но в один далеко не прекрасный день он собрал свои вещи и ушел.

Неделю кантовался у дружков-приятелей, много пил, и ему казалось, что выхода нет. Деньги закончились, так что кормился там же, в мастерских у друзей. Иногда перепадала халтура, мелкая, незначительная и унизительная.

Одну из них подкинул Стас, верный друг. Позвал на оформление выставки в Сокольниках. Работа на неделю, скорее ремесленная, чем творческая, но и то хлеб! Там же, в Сокольниках, сняли двух девок, беспечных, заводных и веселых студенток иняза, ну и загудели по полной. Половину гонорара отложил дочке, а половину пропил. Денег он не заметил. С походом к жене тянул, было стыдно да и вообще неохота: начнутся разговоры, попреки, скандал. Все надоело до некуда. И, конечно, влез в Катькины деньги. Кроме жгучего стыда, не испытывал ничего. Сволочь, Валентина права, безответственная сволочь, подонок. Ясное дело, дочка с голоду не пропадет. Есть дед и бабка, есть работающая мать. Но он же отец! Должна быть какая-то ответственность за ребенка? Ответственности не было. Но по дочке он тосковал. Собрался с духом и поехал в Шатуру.

В электричке увидел себя в зеркале и ужаснулся – ну чистый алкаш! Отекшая, небритая морда, отросшие волосы, помятая рубашка. И в таком вот виде к ребенку? Хотел выскочить из электрички, но удержался – осталось только здесь проявить малодушие.

Пока ждал автобуса, оглядывался – красота! А воздух! Нет, молодцы старики! Катька все лето на природе, дышит кислородом и ест с огорода.

Так расчувствовался, что купил теще цветы – хилый букетик, две астрочки, три ромашки, сиреневый колокольчик. Что еще продают бабульки на станциях? И только в автобусе, старом и невозможно тряском, сообразил – на черта теще букетик, когда у нее такой цветник? А вот дочке… Дочке он ничего не купил. Еще одно подтверждение – сволочь. Господи, стыд-то какой! Но поворачивать было поздно, автобусик фыркнул, качнулся, остановился, и радостный, оживившийся народ вывалился на улицу.

Не без труда Свиридов нашел нужное садовое товарищество с громким именем «Сказка». Да уж, сказка! Смешно. Но надо сказать, поселок отстроился и даже выправился – домики, пусть и хилые, бедные, одинаковые, стояли, как солдаты-новобранцы, стройными и почти ровными рядами. Заборы сверкали новой краской, сады поднялись и шелестели листвой, а уж цветники и клумбы были отменными! На каждом участке копошился народ: что-то пилили, стругали, копали и поливали. «Мышиная возня, – подумал Свиридов с презрением. – И так ведь всю жизнь!» Как же он эту жизнь презирал!

Дом отыскал и, как вор, встал за деревом у забора. Сердце колотилось, словно бешеное.

Катька возилась в песочнице. Солнце падало на дочкины рыжеватые волосы, бликовало, золотило их, и у него защемило сердце. «Маленькая моя девочка! Как же тебе не повезло! Какой же тебе достался папаша».

С терраски доносились мерные постукивания ножа – теща готовила обед. Вскоре донеслись и запахи. Ему показалось, что запахло жареным мясом. Он сглотнул слюну – когда в последний раз он нормально обедал? Пельмени и сосиски из стоячки не в счет.

Теща высунулась в окно:

– Катюшка, мыть руки и обедать!

Тут она увидела его, своего нерадивого и, кажется, бывшего зятя. «Зять – ни дать, ни взять» – так говорила баба Катя про его отца. Все повторилось. Разница была в одном – он, Евгений Свиридов, к другой бабе не уходил. Он просто ушел. В никуда. Но это его ничуть не извиняло.

– Женя? – удивилась теща. – И что стоишь? Заходи. Мы не кусаемся.

Он смущенно улыбнулся и нащупал крючок на калитке.

Теща стояла на крыльце, вытирая о фартук влажные руки – полная, разрумяненная, с гладким, добрым и немного растерянным лицом.

«А ведь они мне родные, – с тоской подумал Свиридов. – И эта добрейшая Анна Ивановна, и хмурый, вечно насупленный дед».

– Ну вот, я приехал, – пробормотал он, протягивая теще дурацкий букетик.

– Заходи! Гостем будешь, – повторила она приглашение и перевела взгляд на внучку: – Ну что ты застряла? Папа приехал!

«Папа» – вздрогнул он. Спасибо, Анна Ивановна!

Катька вскинула на него зеленые очи. Он улыбнулся и протянул к дочке руки. Ища поддержки и одобрения, Катя взглянула на бабушку. Та еле заметно кивнула, подбодрила. Дочка медленно поднялась с корточек, не спеша отряхнула ладошки и вразвалочку подошла к нему.

– Привет! – улыбнулся он. – Ну как ты, Катюша?

Та опять посмотрела на бабушку.

– Хорошо, – тихо сказала она. – А ты к нам надолго?

Он, не зная, что ответить, растерянно пробормотал:

– Как получится…

– Идите в дом! – крикнула теща. – Обедать!

В доме было чисто и нарядно. Уютно. Пусть по-мещански, по-дачному: коврик с оленями на стене, кружевные, накрахмаленные, колышущиеся на ветру шторки, рыжий абажур над столом, дешевые, из штампованного хрусталя, вазочки с плетеными салфеточками под ними, слоники в ряд, аккуратно выставленные на комоде, – Валентина все-таки добилась выселения слоников из городской квартиры. Пахло борщом и котлетами, чем-то печеным, ванильным, сладким. Пахло флоксами, стоящими в зеленой вазе. Пахло домом, жильем. Пахло семьей.

Смущаясь, Свиридов присел на краешек стула. Теща, расставляя тарелки и раскладывая приборы, украдкой разглядывала его. Он разговаривал с дочкой.

Катька, оттаяв и поборов смущение, отвечала подробно и бойко. Отчет был вполне обстоятельным:

– Ходим с дедом по грибы, но грибов мало, одни мухоморы. Зато земляники полно! – И глаза у нее загорались. – Да, ба?

Теща кивала, соглашаясь.

– Дружу с Галей и Татой, это две сестры, соседки. Галя хорошая, а Тата вредная. Мы иногда с ней не дружим, – бодро продолжала девочка. – Печем с бабой пирожки, да, ба? Лично я люблю с клубникой, ее у нас завались. А дед любит с капустой. А баба со всем подряд. Да, ба?

Теща улыбалась:

– Да, да, болтушка!

Катька притащила рисунки, слепленные кривоватые фигурки из пластилина, тетрадку с гербарием – «это мы с мамой».

Анна Ивановна тем временем наливала борщ – темно-малиновый, с белым распадающимся островком сметаны. Пах он невероятно. От нетерпения у Свиридова задрожали руки. Он сунул их под скатерку – не дай бог, теща увидит. Та, похоже, все поняла.

Ел он торопливо, обжигаясь и громко глотая. Вкусно было невероятно.

Потом подали котлеты, знаменитые тещины котлеты, пышные, здоровенные, пахнущие чесночком, источающие прозрачный, золотистый сок.

Катька болтала, теща делала ей замечания, дочка на секунду замолкала и снова продолжала болтать.

На третье был смородиновый кисель и вертушки – так теща называла сдобные, закрученные в спиральку и присыпанные сахаром булочки.

От сытости и спустившейся благости Свиридову немыслимо захотелось спать. Бухнуться бы сейчас на этот диванчик с жесткими валиками и уплыть, улететь и забыться.

После обеда Катька отправилась на дневной отдых.

– Спать не спит, но хоть полежит с книжкой. А то и уснет, – прокомментировала теща. – Хочешь чаю? – предложила она Свиридову.

Он отказался. Поинтересовался, где тесть. Оказалось, что дед уехал в городок за продуктами, а это, как водится, на целый день:

– То за этим постоишь, то за тем. Ну сам знаешь. Ездит он раз в неделю, по четвергам. В пятницу приедет Валя, что ей таскать тяжелое? И так устает на работе! Приезжает еле живая, язык не ворочается – дорога длинная, метро, электричка, автобус. В субботу полдня отсыпается, мы ее и не трогаем. А в воскресенье обратно тем же путем. Как у тебя, Женя? – без паузы спросила она.

– Да так, Анна Ивановна. Так себе. Не складывается у меня. И у нас с Валей не складывается.

– Знаю и вижу. Валя приезжает грустная, все больше молчит, уходит в лес и возвращается заплаканная. Что у вас не так, Женя? В чем причина? Ведь вы хорошо жили! И мы… мы с дедом старались. Чтобы свобода у вас была, поменьше хлопот. Чтобы… А, что об этом! – Расстроенная теща махнула рукой. – При чем тут мы с дедом? Верно?

– Вам только спасибо, Анна Ивановна, – горячо заверил он тещу. – Вы замечательные, лучше вас нет! Дело тут в нас, вернее, во мне. У меня как-то… ну по-дурацки, что ли… И с работой, и со всем остальным. И Валю я измучил, и себя. А вам только спасибо! – повторил он. – Я пойду, покурю?

Теща молча протянула ему пепельницу.

«Хорошо, что деда не оказалось дома, – подумал он, – с тещей проще, ее доброта безмерна». Он глянул на часы – почти четыре. Надо ехать, с тестем встречаться не хотелось.

Вернулся в дом, теща мыла посуду. Заглянул к дочке – Катька спала, раскинув тонкие, как веточки, руки, спала сладко и крепко, с полуоткрытым ртом, с разметавшимися по цветастой подушке золотистыми волосами. Из-под тонкой простынки высунулась длинная, с пыльной пяткой нога.

– Поехал я, Анна Ивановна. Спасибо за обед – как всегда, потрясающе! А по-другому у вас не бывает! Спасибо большое!

В ее расстроенном взгляде читались сочувствие и даже жалость. К нему? Святой она человек. А может, ко всем ним? К Катьке, Валентине, к ним, к старикам? Да уж, не повезло им с зятьком, что говорить. Не такого зятя они заслужили. «Ни дать, ни взять». Чистая правда.

На автобусной остановке толпились возмущенные люди. Выяснилось, что следующий автобус прибудет только через два часа, большой перерыв из-за какой-то поломки. Свиридов не расстроился, а даже обрадовался, свернул в лес, лег под деревом, накрылся ветровкой и тут же уснул. Но перед сном промелькнуло: «Ну чистый бродяга. Ем по домам, сплю под кустом. Классная у тебя жизнь, Евгений Свиридов».

* * *

А через полгода ему повезло. Да не просто повезло – сказочно повезло, небывало!

Знакомые дружка Стаса собирались в командировку в Монголию. Требовалось на кого-то оставить квартиру, человек должен был быть приличный, хорошо знакомый и серьезный, по рекомендации. Сговорились, и через пару недель он переехал на Шаболовку. Квартира была старой, обшарпанной, захламленной и темноватой. Но зато отдельной! Да еще в самом центре!

Кое-как со Стасом прибрались, удивляясь неаккуратности хозяев.

– Что поделать, геологи, – ворчал Стас. – Привыкли в полях есть из банок алюминиевыми ложками! Ты ж видел, какие они – одержимые! Полгода просидят в палатках с котелками и спальниками, вернутся в город и тоскуют – когда обратно? Вот жизнь, а? Но им в кайф! Прям оживают, когда подходит срок! А в городе мучаются, страдают, привыкли к чистому воздуху, чистой воде.

Разобрали одну из трех комнат – ему хватит. Договорились, что Стас будет приводить в квартиру своих девиц, не зря же он хлопотал! Ну и ладно, Свиридову до этого какое дело, ему места хватит. Тогда же устроился на ВДНХ, оформителем в павильон «Космос и машиностроение». Работа была не бей лежачего – бригада состояла из трех человек: он, еще один «мазила» и бригадир. Полдня спали в подсобке, а остальное время квасили. Бегали за разливным пивом и за солеными сушками в павильон «Главпиво». Иногда перепадали и раки. Классное было время! Свобода и деньги, пусть ерундовые, но свои. Пустая квартира с окнами на храм Живоначальной Троицы, тишина.

Четверть зарплаты Свиридов отвозил Валентине. Она выходила на школьный двор и молча, без разговоров, брала конверт. Он замечал, что выглядит она плохо, очень осунулась и постарела, под глазами лежали черные тени, в волосах пробивалась первая седина. Да и настроение было паршивым, она и не пыталась это скрывать.

Однажды он спросил:

– Перекурим?

Она неожиданно согласилась.

Глянула на него и с усмешкой спросила:

– Ну что? Жизнью доволен? Пристроился? Угомонился?

– Доволен? Да нет, не думаю. А вот насчет «пристроился» и «угомонился» ты что имеешь в виду?

Валентина усмехнулась и ответила с вызовом:

– Бабу я имею в виду, Свиридов. Это насчет «пристроился». А насчет «угомонился» – так это я про твои безумные идеи, про твой отъезд! Все, успокоился?

Он покачал головой:

– Нет, не успокоился. Все равно уеду. Вот увидишь.

– Мне-то какое дело? Пусть новая баба печалится.

Он внимательно посмотрел на бывшую жену.

– Нет никакой новой бабы, Валя, поверь.

– Да наплевать, – покраснев, бросила она и загасила бычок каблуком. – Мне-то что? Давно чужие люди. Да, и кстати, Свиридов, я подаю на развод! Надеюсь, не возражаешь?

– Нет, – ответил он, пытаясь попасть окурком в урну. – Не возражаю. Что возражать?

Валентина вспыхнула и, не попрощавшись, ушла.

Расстроилась, надеялась на другое? Какая ему разница – точки поставлены. Только вот дочка… С Катей он виделся раз в месяц. Заезжал за ней в воскресенье утром, и они ехали в Подольск, к бабушке Люсе. Разговаривали не много – он не из болтунов, а Катька замкнулась. Держал ее за руку, и сжималось сердце. Тоненькая кисть, хрупкая ладошка. Девочка, девочка моя! И почему все так в этой паршивой, дурацкой и беспощадной жизни? Ну почему?

Или надо было терпеть? Терпеть и жить, как все люди? Да, собственно, что он терпел? Какие такие трудности? Глупости это, ничего он не терпел. Да, ему казалось, что он разлюбил Валентину. Скорее всего, так и было. В боях и сражениях, в постоянных скандалах и претензиях их любовь захирела, завяла, как цветок в сухом горшке. Ну и вывел свою формулу – спать с нелюбимой женщиной безнравственно! О как. Внушил себе, что он одинокий волк, гордый и независимый. Такие, как он, не созданы для семейной жизни. И, несмотря на замечательную пещеру на Шаболовке – а именно так он называл свое временное пристанище, несмотря на полнейшую, беспредельную и безоговорочную свободу, – счастливым себя он не ощущал.

Странное дело, но так было всегда, с самого детства – когда мечты сбывались, он тут же терял ко всему интерес. В семь лет мечтал о пожарной машине. Буквально грезил ею. Ну баба Катя и скопила со своей скромной пенсии. Машина стоила безумных денег, но для любимого внука сделаешь и не то, и на Новый год она торжественно внесла в дом большущую картонную коробку. Свиридов разглядывал ее, огромную, лакированную, блестящую, и – не подходил. Потом пристроил ее на подоконник. Но никогда в нее не играл. Подойдет, посмотрит, проведет рукой по блестящему боку и отойдет.

Баба Катя решила, что он просто жалеет – слышал ведь, деньжищи бешеные. Уговаривала не жалеть, играть в удовольствие.

– Что деньги, – смеялась она. – Про деньги не думай!

Так и не уговорила.

«Урод, моральный урод, – твердил себе Свиридов. – Валентина права: не в стране дело и не во власти, не в окружающих и не в несвободе. Дело во мне и только во мне. И нечего искать виноватых – так будет всегда».

Развелись они через два месяца – тихо и мирно, как-то по-родственному. На улице покурили, неловко пошутили по поводу процедуры, напряженно посмеялись, и Свиридов вручил бывшей жене букет розовых тюльпанов.

– Будь счастлива, Валя! И спасибо за все.

Они приобнялись, так, слегка, тоже по-дружески, похлопывая друг друга по плечу, Валентина жалобно всхлипнула, махнула рукой и, чуть покачиваясь на высоких каблуках, медленно пошла к метро. Со стороны можно было подумать, что она сильно пьяна.

Ну вот и все. Как говорил Винни Пух, «до пятницы я совершенно свободен». Вот и Свиридов был совершенно свободен. На неопределенное, но, видимо, очень долгое время.

Женщины у него были, разумеется, были. Даже не женщины – девицы. Связи с нормальными женщинами предполагали непременно длительные истории, романтические, элегические, уж точно не на ночь или на две. Зрелым женщинам хотелось отношений. Хотелось любви и устройства жизни. А девицам было достаточно малого – например, шашлыка в кафе, бутылки красного грузинского вина, жарко натопленного, пахнувшего бензином и дерматином такси с лихо подмигивающим нагловатым таксистом и как непременное, обязательное продолжение – жаркой безумной ночи. Да и Свридову этого было достаточно – именно то, что и надо.

Продолжались и пьянки-гулянки по мастерским. Именно там, в одной из них, в районе Полянки, он познакомился с Грегом.

Грег был типичным американцем, ярким представителем своего народа – высоким, ладным, крепким блондином с правильными, но невыразительными чертами лица. Хорошая стрижка, стильные очки, отличные зубы и открытая улыбка – ни дать ни взять американский сенатор.

Он коллекционировал современное искусство, держал галерею в районе Сохо. В сопровождении своего московского друга, известного искусствоведа, смешного, как Тарталья из «Принцессы Турандот», в кружевах и берете, с утра до ночи, без сна и отдыха, Грег рыскал по мастерским и искал таланты. Точнее, искал то, что можно было продать. Разумеется, вся нищая московская братия мечтала предстать пред их светлы очи! Еще бы.

Сперва казалось, всем рулил педерастичный искусствовед в кружевных манжетах. Его мнения побаивались, но Свиридов довольно быстро понял – босс и шеф здесь именно Грег, простоватый и с виду наивный. У искусствоведа были знания, а у Грега нюх. Ходили слухи, что платит он очень и очень щедро, но сколько – никто не говорил, все было покрыто дымкой таинственности.

В феврале они со Свиридовым познакомились, быстро разговорились. Причина была в одном – в языке. После окончания английской школы – спасибо маме – Свиридов прилично общался и даже писал и читал на английском. Так вот, разговорились и договорились увидеться на следующий день в пещере на Шаболовке. Грег прибыл без Кружевного, и то слава богу. Принес бутылку «Джек Дэниелс», которую тут же распили под готовые котлеты из ближайшей кулинарии. Свиридов удивился, как быстро Грег захмелел – надо же, здоровенный мужик, с виду крепкий лось, а повело его быстро. Пошатываясь и держась за стенку, Грег потребовал посмотреть свиридовские работы. Тот страшно смущался, оттягивал время и повторял, что пригласил его совсем не для этого, а из-за обыкновенной человеческой симпатии. Но американец настаивал, пришлось подчиниться.

Грег долго молчал, переносил работы под свет, раздвигал пыльные шторы, но на улице давно стояла глухая и непроглядная тьма. Без разговоров и обсуждений он отставил четыре картины, по мнению автора, далеко не самые лучшие, улыбнулся и предложил что-нибудь выпить.

Кроме полбутылки какого-то крепленого дерьма, невесть откуда затесавшегося у Свиридова, ничего не нашлось. Выпили молча. Грег по-простецки крякнул и полез в карман. Свиридов отвел глаза, стыдно было невероятно. Резко поднявшись со стула, он пошел мыть посуду, а галерист вернулся в комнату.

Наконец Грег позвал его. На столе Свиридов обнаружил кучку помятых зеленых бумажек.

– Пересчитай, – велел Грег. – Если мало – скажи!

Дрожащими руками Свиридов пересчитал деньги. Три тысячи долларов. Три тысячи. Три тысячи американских долларов.

– Все ок? – усмехнулся Грег.

Свиридов кивнул.

Потом он долго надевал на Грега дубленку – тот все никак не попадал в рукава. Кое-как справившись, выползли на улицу и стали ловить такси.

Такси, как всегда, не было. На свежем, крепком морозце полегчало, Свиридов продышался и все-таки остановил тачку. Протянул водиле полтинник с портретом восемнадцатого президента США, героя Гражданской войны Улисса Гранта и строго наказал доставить «по месту прописки»:

– Номер я запомнил, слышь, шеф?

Шеф хмуро кивнул.

С большим трудом засунув тяжеленного американца на заднее сиденье, он громко хлопнул дверью. Ну, кажется, все!

«Надо пройтись», – подумал он.

Возвращаться в прокуренную квартиру было неохота, да и спать совсем не хотелось, хоть на часах было полтретьего.

Через час Свиридов вернулся домой, посвежевший, абсолютно трезвый и несказанно бодрый.

Аккуратно сложил деньги в целлофановый пакет, перетянул аптечной резинкой и убрал в шкаф – завтра утром американец протрезвеет и потребует их назад.

Потом он пошел в комнату, долго рассматривал отложенные работы. Он ничего не понимал. Ничего.

Уснул часов в восемь утра, предварительно сжевав оставшуюся котлету, практически несъедобную, каменную, покрытую застывшим вонючим жиром.

Разбудил его звонок Грега. Тот долго извинялся и попросил привезти работы.

– Они вроде мои? – как бы в шутку поинтересовался он.

– Твои, – подтвердил Свиридов.

С того самого дня он понял, что надо делать. Оставался всего один вопрос – как?

Грег золотые горы не обещал, но убедил его, что жить в Америке он будет неплохо. Русских берут хорошо, на русское искусство большой спрос, словом, должен быть выход.

– Проще всего по израильской визе, ищи еврейскую родню – самый надежный способ, у тебя есть такая возможность?

Свиридов растерялся.

– Да нет, вроде нет, какая израильская виза, какая еврейская родня? Бред, да и только.

А ночью вдруг пробило: дед Исай! Да, конечно, Исай Ильич Берлин, чистокровный еврей!

С самого утра полетел в Подольск, отыскал мамины документы. Все правильно, отец – Исай Ильич Берлин. Только мама оставалась на фамилии бабы Кати, ведь родила бабка безо всякого мужа, муж появился потом, а фамилию менять не стали – зачем осложнять девочке жизнь?

Мама посмотрела на него с испугом и тут же все поняла.

– Уезжаешь, – прошептала она. – Может, и правильно. Здесь у тебя как-то все нескладно, не очень. А там – кто знает? Глядишь, повезет. – Она заплакала.

Свиридов подошел к ней, обнял, они заплакали вместе. Он рассказывал ей про Грега, про его галерею. Мама, кажется, не очень верила.

Потом он вспомнил про деньги, выбежал в коридор, отсчитал триста долларов, протянул ей. От удивления мама вскрикнула. Получается – правда.

* * *

Путь был долгим. Подключились какие-то люди, чьи-то знакомые, знакомые чьих-то знакомых, и через полгода ему пришел вызов от дальних родственников из Израиля, из города Беэр-Шева. Где этот город? Фамилия этих людей была Берлин. Конечно, это были совершенно другие Берлины, но какая разница. Теперь оставалось только подать документы.

С Грегом Свиридов был на связи. Работал как оглашенный – никогда он так не работал. Но оказалось, что зря – вывоз работ, даже своих, был ограничен, и почти все пришлось оставить в Подольске.

Разрешение на отъезд Валентина подписала. Но деньги потребовала – права. Отдал тысячу долларов, доставшуюся от Грега, и пару тысяч рублей дала мама. Собрала.

Выпустили его беспрепятственно. Да и кому он был нужен, нищий, безработный художник?

Самым тяжелым было прощание с мамой. В аэропорт ехать он ей запретил. Выскочил из дома и рыдал так, что люди шарахались. Клялся забрать ее, как только сможет, и ни минуты в этом не сомневался.

С дочкой Валентина проститься не дала, и он ее понял. Попросил Катины фотографии, Валентина принесла целый пакет.

Провожали его три человека – Стас, Витя Козлов по кличке Рыжий и Валентина. Расстались по-доброму, Валентина с интересом, словно впервые, разглядывала его.

– Ну, Свиридов, удачи! И чтобы там у тебя все сложилось! Ну и вообще, – она хлюпнула носом, – не пропадай. Да, буду звонить Людмиле Исаевне, это понятно. И все-таки не пропадай! Маме и папе передам, не волнуйся. Ну все, Свиридов! Вперед. – Валентина крепко обняла его и поцеловала, а потом отвернулась, чтобы он не увидел ее слез.

Но он увидел.

Кстати, вскоре Валя вышла замуж за Витю Козлова. Нет, ничего странного, жизнь есть жизнь. Но Свиридов все равно удивился.

А потом была Вена, и все удивлялись почти тюремным условиям – охраняли их с автоматами, как преступников. Вену увидеть не удалось, но Свиридов успокаивал себя тем, что вся жизнь впереди – и насмотрится, и нагуляется и по Вене, и по остальной Европе, и по прочим странам и континентам. Ведь это нормально, правда, – хотеть увидеть мир?

А дальше была Италия – сказка, мечта, мираж! Рим и фонтан Треви, Колизей и – батюшки мои – Ватикан, Большой цирк, Капитолийский холм, вилла Боргезе и Испанская лестница. Мог ли он себе такое когда-то представить? Представить-то мог, а вот сидеть на ступеньках этой лестницы и есть мороженое…

Ну и вообще настала райская жизнь – поселили их на побережье, в городке Остия. Море под боком, в пяти минутах ходьбы. Ну и всякое изобилие – черешня тазами, персики, абрикосы. Странные, невиданные ранее киви – ничего особенного, черешня куда интереснее.

А еще горячая пицца, пусть самая дешевая, с сыром и помидорами, но боже, как вкусно! Бродили по рынку, облизывались на «фрукты моря» – оказывается, так назывались морские гады, креветки различных размеров, мидии, лангустины, кальмары и устрицы. Вкуса их он не знал, пробовал лишь мидии, сваренные в котелке на костре, было это сто лет назад, в Коктебеле. Но вкус их Свиридов помнил всю жизнь. «Ничего, – сглатывая слюну, утешал он себя. – И это у нас впереди! Нажрусь еще и этого великолепия».

Он буквально балдел от нового прикида – копеечных джинсов с распродажи, черной майки с «битлами» и белых кроссовок, таких белоснежных, как сливочное мороженое, таких новых, что было страшно надевать. Ну и берег пару недель, доставал из коробки полюбоваться. Потом отругал себя: «Вот же совок! Сколько еще будет этих кроссовок и джинсов?» Конечно, надел.

В комнате, похожей на студенческую общагу, жили три человека – снимать на троих было дешевле. Кроме Свиридова, еще Миша Беленький, тоже москвич и бывший актер-неудачник, искрометный и чрезмерно болтливый, развлекающий остальных сплетнями из актерского мира. Он слегка утомлял, но в целом все было нормально. Третьим соседом оказался тихий парень из Омска, Додик, Давид Рабинович. Свиридов думал, что Додик учитель. Но все оказалось смешнее – Додик был известным фарцовщиком. Ни хрестоматийная интеллигентская внешность Додика, ни его тишайший нрав с опасным ремеслом никак не вязались. В Риме скромный Додик не оплошал, из недр своего хозяйства, как из пещеры Али-Бабы, вытаскивал то фотоаппарат, то тяжелые связки янтарных и коралловых бус и браслетов, то николаевские золотые пятирублевки. Но самое смешное – лучше всех шли металлические рубли с Ильичом.

Срубив «лаве», как Додик называл выручку, он приглашал соседей в ресторан. Именно там, в недорогой итальянской траттории, они впервые попробовали настоящий стейк, мягкость и сочность которого их потрясла до самых глубин. Пару раз сходили в кино на порнуху. А однажды попали и на стриптиз. Свиридову было смешно – художник привык к обнаженной натуре. Гораздо интереснее и смешнее было смотреть на рожи Додика и Мишки Беленького – вот где был настоящий цирк!

Возбужденный Мишка уговаривал друзей «найти девочек», упрашивал Свиридова обратиться к полицейскому на английском, чтобы тот дал адресок. Свиридов отказался, на что Мишка сильно обиделся и не разговаривал с ним целых три дня.

Три месяца ждали вызова из Америки. Мишка от родной тетки из Техаса, «Тексиса», как он говорил. Додик от дальней родни из Лос-Анджелеса. А Свиридов от Грега. Созванивались они раз в две недели, и Грег убеждал, что очень, ну просто очень его ждет, потому что вместе они способны взорвать, перевернуть художественный мир, ни больше ни меньше.

И он, идиот, в это верил. Боже, какими мы были наивными…

Но закончились римские каникулы, лучшее время в его жизни, и, здорово накачавшись дешевым мартини, друзья распрощались. Конечно же, клялись друг другу в вечной верности и обещались писать и звонить. Они действительно не теряли связь долго, лет пять.

У Мишки все сложилось удачно, небедная тетушка взяла племянника в бизнес, а вскоре он женился, родил дочку и сына – словом, ему повезло.

А вот Додику не повезло. Тот ввязался в какую-то историю, как потом оказалось, замешанную на наркоте, был настоящий боевик с погонями и выстрелами, ну и зацепила пуля тихого Додика. Тюрьмы удалось избежать, потому что изменился маршрут – бедный Додик оказался на кладбище.

Римские каникулы… Сплошная радость и счастье, море и белый песок, безделье и ожидание, и прочная вера, что все – конечно же, все лучшее – впереди.

Но именно там, в маленьком городке на побережье Средиземного моря, Свиридов впервые ощутил, что такое свобода. И ничего слаще этого не было. Ни-че-го.

В самолете он махнул сто граммов коньяка и тут же уснул. Хотел проспать до Нью-Йорка, но не удалось. Смотрел в иллюминатор на плотные, белые, словно ватные, облака и трясся как осиновый лист. Все моментально исчезло, как испарилось, вся предыдущая бравада, бесшабашность, лихачество, прыть и дерзость. Как не было. Попросил еще сто граммов, но не отпустило. Что ждет его впереди? Какая судьба? Там, за поворотом, там, за облаками? Какой она окажется, эта другая жизнь?

Грег встречал его в аэропорту. Отвез на снятую квартиру, небольшую, полупустую, но и это было счастьем. В холодильнике лежали вареная колбаса, ярко-розовая, без запаха, пачка сыра и пачка масла. Все было абсолютно безвкусным.

* * *

Все это пронеслось в памяти, когда они с Катей сидели на скамейке в парке Горького.

В конце концов они все же замерзли. Свиридов посмотрел на часы.

– Ого! Половина четвертого, время обедать! – Он потер руки в предвкушении. – Пошли искать ресторан!

– Здесь все очень дорого, – пробормотала Катя. – Может, пойдем к метро?

Он беспечно махнул рукой:

– Дорого, не дорого – какая разница? Возьмем горячего супа и по сто граммов, да, Катюш? Согреемся и сразу повеселеем. Ты, надеюсь, на сегодня свободна?

– Вроде да.

Ресторан оказался уютным и красивым, меню разнообразным и даже шикарным.

«Ничего себе, а? – удивился Свиридов. – Вот это размах, вот это масштаб! Да, в России-матушке все с размахом и с купеческой широтой. Гулять так гулять! Молодцы».

Заказал черт-те сколько, хотя цены были нехилыми, Катя права. Она ела мало и вяло, он расстраивался, но понимал – балерина.

После коньяка разговор оживился, Катя порозовела, оттаяла, первое смущение и робость прошли. Говорила про работу: пока везет не очень, но главное, что работа любимая. Он осторожно спросил про кавалеров, Катя смутилась, отвела глаза и буркнула, что все нормально. Больше с такими вопросами он не приставал.

Расспрашивал про стариков, Петра Петровича и Анну Ивановну, про то, как они дожили свою жизнь, как уходили.

Катя снова поморщилась, и опять Свиридов понял, что тема эта больная, тяжелая – они внучку вырастили, полностью отдавая себя. Старики ушли не так давно, пару лет назад, сначала дед, а потом и бабушка. Ну а потом еще Витя.

– Мы с мамой остались одни, – тихо сказала Катя.

Он молча кивнул и погладил ее по руке.

Про мать говорила скупо и коротко. Оказалось, что Валентина не работает по болезни, полгода назад перенесла операцию, ничего плохого, но все равно тяжело. Полгода живет на даче, гуляет, копается в огороде, сажает цветы, и ей там хорошо и спокойно.

Он удивился:

– Валентина и дача? Огород и цветы? – Даже присвистнул от удивления: – Ничего себе, а?

Впрочем, с возрастом люди меняются.

Усиленно предлагал Кате десерт, но та оказалась – давно отвыкла от сладостей, не понимает их вкуса, ну и вдобавок нельзя. Он, сластена, даже расстроился:

– Ну хоть иногда? Как же лишать себя удовольствия?

Потом понял, что дочь нервничает и исподтишка поглядывает на часы. В конце концов она извинилась и вышла позвонить.

Все понятно, секреты.

– Торопишься? – спросил он, когда она вернулась.

– Да нет, не то чтобы, – тихо сказала она и, решившись, добавила: – Я маме звонила. Так вот, она приглашает вас на дачу. Ну, в смысле, нас, нас обоих.

Свиридов посмотрел на дочь: выглядела она растерянной, смущенной. На минуту он задумался – а что, в конце концов? Какие такие у него дела? Главное дело – повидаться с дочерью. Но как он может ей отказать? А дела свои, делишки, он сделать успеет. В конце концов, обратный билет через семь дней. Главное – Катя, и он не может обидеть ее отказом. И Валентину не может, не заслужила она.

– Конечно, – заторопился он. – Прямо сейчас? Да, да, разумеется! Сейчас только расплатимся. Обождешь меня на улице?

Он видел, как дочь облегченно выдохнула, порозовела от радости и полезла в сумочку за телефоном. Все понятно: звонит Валентине. Ну и отлично.

Свиридов подозвал официанта, попросил побыстрее собрать коробку с собой: несколько закусок на его усмотрение, три разных горячих, два-три десерта и обязательно их собственный хлеб, дивные булочки с разными добавками, ну просто Франция, честное слово. И непременно бутылку хорошего французского коньяка. А главное – побыстрее!

Когда он вышел на улицу, оживленная Катя заканчивала разговор. Минут через пятнадцать выскочил официант и вручил ему огромный, тяжеленный пакет.

Катя наблюдала за этим с недоумением.

Несмотря на ее протесты, взяли такси – гулять так гулять. Да и тащиться на электричке совсем не хотелось. В такси он уснул, да и Катя, кажется, прикорнула. Ехали долго, пробки, пробки – даже пожалел, что не отправились на электричке. Проснувшись, Свиридов принялся с интересом смотреть в окно. И город, и ближнее Подмосковье изменились до неузнаваемости – высотки и коттеджи, кованые, серьезные заборы, шикарные машины. А после пятидесятого километра все стало знакомым, привычным – довольно редко встречались новые крепкие дома, а привычных избушек, сереньких, покосившихся, было навалом. Маленькие сельские магазинчики, принаряженные дешевым сайдингом.

Это была знакомая Россия, прежняя, привычная. Плотно стоявшие вдоль шоссе леса, темно-зеленые хвойные и пожелтевшие лиственные, успокаивали и радовали глаз. Среднерусскую, ласкающую глаз природу он по-прежнему очень любил.

Катя сидела рядом и щелкала телефоном.

Свернули на проселочную. Переваливаясь на колдобинах, машина замедлила ход.

«Все по-прежнему, – подумал Свиридов. – Город и трассу в порядок привели, а вот внутренние дороги остались такими же: не дай бог дождь, развезет – мало не покажется». Вспомнил, как чертыхался тесть на своем «москвичонке». А сколько раз застревали и вытаскивали машину из топи? Но вот покосившиеся, кривые ворота и стертая от дождей табличка «СНТ «Сказка». Добро пожаловать». «Сказка», – усмехнулся он. – Да уж, куда там! Как была сказкой, так и осталась». Сколько же лет назад он здесь был последний раз? Лучше и не вспоминать.

Местная дорога, уложенная строительными бетонными плитами, стала устойчивее, и водитель с облегчением выдохнул.

Поселок выглядел по-сиротски заброшенным, нежилым.

– Осень, октябрь, – пояснила Катя. – Почти все съехали – школа, сады. Остались только пенсионеры, те живут до белых мух, пока есть вода, ее в декабре отключают. Да и продуктовая лавка перестает работать. Тогда все и съезжают. А летом здесь шум и гомон, столько народу!

Свернули на улицу под названием 11-я линия. Свиридов вертел головой, пытаясь что-то вспомнить, узнать. Нет, ничего. Ничего. Прошло двадцать лет…

– Здесь, пожалуйста! – сказала водителю Катя.

Машина затормозила.

Здесь. Он вытянул шею и… узнал. Дом в три окна, как шутили они.

Дом в три окна стоял. Когда-то зеленый, теперь выкрашенный коричневой краской. Шиферная крыша, кажется, та же. Как радовался тесть, когда достал этот шифер! Кажется, даже выпили за большую удачу.

Дом Свиридов узнал, а участок, конечно же, нет. Густо разросшийся сад, свисающие за забор ветки, плотный кустарник на улице за забором. Новый забор. «Ну хоть так», – подумал он, вспоминая хилый штакетник.

Выбрались из машины, прихватив тяжеленный пакет. Катя уверенно толкнула калитку. Дорожка, присыпанная толченым кирпичом, вела к дому. Ошарашенный, он замер, остановился – глазу открылся вид на дом и участок, вид сказочный, фантастический, невероятный.

Над участком, на кронах деревьев, низко лежал полупрозрачный туман. Приземистые фонарики, расставленные в саду, подсвечивали теплым, желтоватым светом влажную изумрудную зелень. Трава и листья, мокрые от недавнего, видимо, дождя, блестели нежным серебром, переливались глянцем и выглядели ненатуральными, неестественными, декоративными. Все это: и деревья, и газон с клумбами – казалось театральными декорациями. Под деревом стоял круглый, покрытый клеенкой стол с двумя лавками. На столе проглядывались очертания кувшина с поникшими цветами.

Дом, казавшийся игрушечным, киношным, нереальным, избушкой из сказки, светился оранжевым светом. «Абажур, – вспомнил он, – выходит, жив апельсиновый абажур!» Сквозь полупрозрачные занавески просвечивали силуэты предметов: шкаф, комод. Мелькал голубым экраном включенный телевизор. Картина была завораживающей. Он не мог сдвинуться с места. Катя уловила его настроение и улыбнулась:

– Здорово, да? Это все мама – фонарики, подсветка. А за домом еще искусственный прудик с кувшинками! Красиво, правда? Ну что, пойдем?

– Да, да, конечно.

Они поднялись по ступенькам, и Катя забарабанила в дверь. Послышались шаги, следом скрип замка и поворот ключа, и он вздрогнул, услышав знакомый голос:

– Да иду я, иду! Ну совсем нет терпения!

Дверь открылась, и на пороге появилась Валентина, его бывшая жена и мать его дочери. Его единственной дочери Кати.

– Ну привет! – усмехнулась она. – Что стоим? Заходи!

«Как будто расстались вчера или неделю назад, – подумал Свиридов. – Молодец, Валентина, держит лицо».

Валентина не любила преувеличивать значение событий. Этим, наверное, и спасалась.

Они зашли в дом.

– Ну привет! – Он широко улыбнулся. – Что, обнимемся?

– И даже поцелуемся, родственник! – хохотнула бывшая жена.

Они обнялись.

И началась спасительная суета: разбирали пакеты с едой, Валентина и Катя ахали, восклицая: «Как дорого!» и «Ты сумасшедший, Свиридов!». Ему было смешно, но отчего-то приятно. Да ясно отчего – впервые он выглядел добытчиком, щедрым кормильцем.

Ну а подробности знать им не надо. Ни к чему.

Растерянная Валентина хлопотала с ужином, расставляла тарелки, раскладывала закуски, грела горячее. Снова охала и ахала, покрикивала на дочь, гремела посудой. Свиридов сидел в кресле и озирался по сторонам.

Все здесь было по-прежнему: тот же комод, покрытый кружевной дорожкой, тот же шкафик с посудой. Та же книжная полка со старыми журналами по хозяйству и домоводству. Тот же апельсиновый абажур. Те же старые венские стулья с подушками. Только занавески были другие, современные синтетические, с легкой, по краям, золотинкой.

Валентина постарела, располнела – нормально. Это, как ни странно, ей шло. Ну и вообще – как художник он любил и понимал женское тело. А оно, это тело, должно иметь вес. Ему всегда нравились слегка полноватые женщины.

И привлекательной Валентина осталась: та же белая кожа с легким румянцем, правда, теперь истонченная, немного пожухлая, а раньше была ее гордостью. Тот же красивый, с небольшой курносинкой нос, те же зеленые «крыжовенные» глаза. Те же рыжеватые пушистые волосы. Нет, не те же – те были ярче, пышнее. Но и это нормально. Да и потом, это дача! Наверняка если в городе, да после парикмахерской, да приодеть и подкрасить! Но кольнуло: а ведь даже не постаралась к его приезду выглядеть лучше. Не привела себя в порядок, никакой косметики, никакой специальной одежды: спортивные брюки, домашний свитер, теплые носки, старые тапочки. Молодец, как удобно. Тоже мне гость – бывший муж! И все же немного обидно.

Уселись за стол. Валентина притащила кастрюлю с горячей картошкой и тарелку с селедкой.

Свиридов обрадовался – ничего лучше нет, что там эти ресторанные изыски!

И правда, картошка с селедочкой пошли на ура. Пусть даже под французский коньяк.

Катя вяло поковырялась в тарелке и ушла наверх, к себе.

– Пусть идет, – отмахнулась Валентина. – Помощница из нее еще та, бабка избаловала. – И, оглянувшись, шепнула: – Своему пошла звонить, кавалеру. Неплохой, кстати, парень. Но жениться, кажется, не торопится. Ну и ладно, пусть гуляют. К чему торопиться? Вот мы, дураки, торопились, и что хорошего вышло?

Он даже слегка обиделся:

– Да нормально все вышло, обычно. Катерина зато какая получилась – красавица!

Валентина усмехнулась:

– «Обычно»! К сожалению, да, обычно. Студенческий брак мало у кого получался. Да и ты… со своими идеями. Ладно, Свиридов! Давай еще по одной! А то как-то грустно, ей-богу!

Выпили, помолчали.

– А хорошо тут у вас, – сказал он. – Нет, правда, классно!

– Ага, хорошо. Спокойно. Я от города устаю, возраст. Хочется сбежать, укрыться. У тебя тоже так? Или ты все еще орел, молодец-удалец?

– Какое! – он грустно усмехнулся. – Молодец-удалец! Давно уже ни то и ни другое. А природа… Да, знаешь, тянет, сам удивляюсь! Помнишь, каким я был урбанистом?

– Не помню, – отрезала она. – Ничего я не помню, Свиридов. Потому что очень постаралась забыть.

– Ну и правильно, ты молодец. А я нет, не старался. Я, Валь, пойду покурю. Сделаешь чай? Если можно.

– Можно. Я тебе в родительской комнате постелила, не в нашей спальне, чтобы тебя не мучили воспоминания. Видишь, какой я стала тактичной?

– Что-то я сомневаюсь: ты и тактичность? Вряд ли, Валь. Вряд ли. Но это твое достоинство, не недостаток! Как говорят нынче, фишка!

И, не дождавшись ответа, вышел на крыльцо. Закурив, посмотрел в окно. Валентина по-прежнему сидела за столом и смотрела перед собой.

«Неужели она все еще любит? – подумал он. – Неужели? Да нет, чушь, быть такого не может. Просто нахлынули воспоминания. Любовь кончилась еще тогда, сто лет назад, еще в браке. И нечего себе тут придумывать всякие глупости».

Выкурив две сигареты Свиридов еще долго стоял на крыльце и все не мог заставить себя войти в дом. Подсвеченный сад был по-прежнему прекрасен и загадочен, но уже здорово похолодало, а уходить все не хотелось. Наверняка завтра утром, с рассветом, эта таинственная магия исчезнет, испарится. Все это лишь обаяние игры пространства и света. Да и слава богу, черт-те что он напридумывал, черт-те что. Все объяснимо: алкоголь, воспоминания, 11-я линия в поселке «Сказка». Молодость. Счастье и ошибки. Непростительные ошибки.

Он поежился и пошел в дом.

Терраса была пуста и уже прибрана, на столе стояли две чайные чашки и заварочный чайник. В прозрачной плошке – сухарница, вспомнил он, – лежали коричневые блестящие пряники. Зеркало на стене чуть запотело, и по нему лениво ползли капли конденсата.

– Нагулялся? – В проеме появилась улыбающаяся Валентина. – Ну что, чай? Небось замерз, родственник?

Он поежился, потер озябшие руки, кивнул:

– Ага, есть немного. Но я тебя понимаю – красота несусветная! И такая тишина, что мурашки по коже! Нет, правда, здорово, Валь! А тебе тут не страшно?

Валентина удивилась вопросу:

– Страшно? Да нет. А кого тут бояться? Потеря невинности мне не грозит, красть у нас нечего. Да и местная шантрапа отлично осведомлена, кто живет, а чей дом пустует. Так что громоотводы имеются, не беспокойся. – Она налила заварку и на минуту задумалась. – Нет, мне не страшно, – повторила она, – а вот тоскливо бывает. Хотя тоскливо бывает везде, верно? И в особняке, и в небоскребе – или я не права?

– Права, Валя. Ох, как права. И даже не представляешь, до какой степени.

Катю к чаю не позвали, уверенные, что она давно спит. Наверняка так и было: ни приглушенного телефонного разговора, ни музыки сверху не доносилось.

– Ладно, Свиридов, – сказала Валентина и посмотрела ему в глаза, – теперь о серьезном. Не возражаешь?

– Да нет.

– Ну как ты там, Женька? Как там вообще? Как она, другая жизнь и берег дальний? Ни разу не пожалел?

Он крутил в руке чайную ложечку.

– Пожалел? Да нет, вряд ли. Хотя разное было. И хорошего много, и плохого навалом. Ну что говорить, сама знаешь. И тяжко было, хоть плачь. И радостно. По-всякому. Но нет, не пожалел. Не пожалел, – твердо повторил он.

– А почему не женился? – тихо спросила она. – Прости, что лезу не в свое дело, обычное бабское любопытство.

«Бабское любопытство» резануло слух, но виду он не подал.

– Почему не женился? Да как-то не срослось, Валь. Просто не срослось, и все. Пока обустраивался, карьера, то, се. В общем, так получилось.

– И все-таки ты большой молодец, Свиридов. Сделать такую карьеру – выставки, галереи! Круто!

– Да брось. – Он даже смутился. – Прямо такую карьеру. Не преувеличивай, Валь! Нет, я не спорю, мне повезло. Ну и сам, конечно, пахал, не спорю. И все-таки повезло. Ну и Грег, разумеется. Без него бы никак – мыл бы посуду где-нибудь в пиццерии.

Валентина продолжала расспрашивать:

– Ну а вообще? Как страна? Ты быстро прижился?

Он улыбнулся:

– Страна, Валь, замечательная, отличная страна. Не без проблем, конечно, но главное – свободная, Валь, понимаешь? А быстро ли прижился… Да нет, не быстро. Цветок не всегда приживается. А человек… Ну ладно, – перебил он сам себя, – что мы обо мне? Давай о Катюхе! Классная девица получилась! Умница и красавица. Спасибо тебе, Валь. Большое спасибо.

– Да что там я? Маме спасибо и папе. Это они Катьку вырастили, сам знаешь. Ну и Вите спасибо. Катьку он очень любил.

– Витя был хорошим человеком, – с готовностью подтвердил Свиридов. – Тебе повезло.

– Повезло, – повторила Валентина. – И Катьке повезло, это правда. Сколько было баб одиноких вокруг, и посвежее, и покрасивее. И без ребенка. Да, мне повезло. А вот ему нет. Рано ушел Рыжий. Рано. И так тяжело уходил… – Валентина всхлипнула, встала со стула. – Дай сигарету, Жень. Я все бросаю, бросаю. Не покупаю. А кажется, все без толку. А вообще, как быстро жизнь пробежала. Через три года я пенсионерка. Нет, представляешь? Помнишь, как здесь это называется?

– Не помню.

– Пенсия по старости. Прикинь? По старости, Жень! Это какое же унижение: в пятьдесят пять – и по старости! Весь мир только жить начинает, а мы – старики!

– Да брось, – отозвался он, – какая разница, как называется? Наплевать на терминологию. Главное себя ощущать! А все эти цифры – чушь, поверь.

– Ты прав – ощущать. Именно так – ощущать. А вот ощущаю я, Женя, себя не очень.

– Это ты здесь, в глухомани, затухла. Возвращайся в город, сходи в парикмахерскую, надень каблуки и – вперед! Нет, ей-богу, Валь! Поезжай в путешествие, в конце концов! Ну как-то… не знаю… все-таки город, Москва! Театры, музеи.

Она посмотрела на него с какой-то досадой:

– Спасибо за совет! Возвращайся, парикмахерская… Хреново выгляжу, да, Свиридов? Конечно, хреново, сама понимаю. Но ни каблуков, ни новой прически не хочется. А что до путешествий, так на путешествия, Женя, у нас нет денег.

Он покраснел, стало невыносимо стыдно. Нет, он помогал чем мог – как только появлялась любая возможность, переправлял в Москву деньги. Немного, сто долларов или двести. Как говорится, чем мог. А с некоторых пор переводил прилично, солидно. Дурак он, дурак! Тупица, болван! Валентина не работает, Катя в своем кордебалете наверняка зарабатывает сущие гроши. Откуда у них на путешествия? Небось все проедают. Дача, то, се. Москва – не дешевый город, совсем не дешевый. И он, блин! Советчик.

– Ладно, Валь. Извини и не обижайся, херню сморозил, прости.

Валентина развела руками: мол, что с тебя взять.

– Ну что? Спать, Свиридов? Поздно уже. – Она, не стесняясь, зевнула.

– С удовольствием, – отозвался он и подумал: «Пора прекратить эти воспоминания, эти жалкие потуги, это якобы легкое отношение к прошлому. Не было там ничего легкого. Ничего. Ничего не далось просто, ни развод, ни расставание, ни разлука с дочкой и с ней, с Валентиной. Ничего не проходит бесследно, это известно».

На прощание неуклюже чмокнул ее в щеку и похлопал по плечу:

– Давай, Валечка! Спокойной ночи.

Валентина, уже успокоившаяся и, как казалось, веселая, с укоризной покачала головой:

– Ох, Свиридов! Дамский угодник.

Он шутливо развел руками. Никогда он не был дамским угодником, никогда. Чего не было, того не было, извините.

Было душновато, он приоткрыл окно, и холодный ночной воздух моментально ворвался в маленькую комнатушку. Все было так же, как при стариках: те же ситцевые занавески в желтых букетиках, те же вазочки на маленьком прикроватном столике, те же фотографии на стене: родители стариков, принаряженные, степенные, перепуганные важным моментом крестьяне с простыми, грубоватыми, рублеными и суровыми лицами. Какая-то родня, кажется, погибший на фронте брат Анны Ивановны. Маленькая Катька в гольфах с бомбошками. Катька в белом фартуке с букетом цветов. Катька на последнем звонке. Валентина, молодая, кудрявая, как всегда улыбающаяся во все свои белейшие и ровнейшие тридцать два зуба. Ей все завидовали – при совке такие зубы были большой редкостью. Теперь прибавились фотографии и самих стариков: двойной портрет, видимо, переснятый с очень старой фотографии, где они совсем молодые.

И портрет другой, где они уже старые, немного растерянные, оробевшие.

Комната быстро выстудилась, он закрыл окно и укутался в одеяло. От одеяла пахло прелью и сыростью, давно забытый дачный запах. Свиридов вспомнил, как по весне теща развешивала на заборе подушки и одеяла.

«Жалко Валентину, – подумал он. – Ведь не старая еще баба, а одна. И уже точно безо всяких там перспектив – откуда? Да и ей, кажется, это не нужно. По духу, по образу жизни – типичная пенсионерка. Так и провозится со своими цветами и тяпками, досидит свою жизнь в «сказочном» поселке, по выходным будет ждать дочку с внуками, дай бог, чтобы они были, варить варенье, совать эти банки Катьке, сетовать на плохой урожай клубники, ходить в магазинчик за хлебом и вафлями, болтать о пустяках с соседкой через забор, смотреть дурацкие сериалы… Пенсия по старости. А ведь правда, по старости. Так и будет стареть, дряхлеть, полнеть, искать удовольствия в еде, а что еще остается? Летом будет растить внуков, ходить с ними на пруд, читать им сказки. Все как обычно. Как у всех. За каждым забором, за каждым окном. Как Анна Ивановна растила нашу дочь и возилась с клубникой. Все повторяется. Нормальная жизнь. Жизнь, от которой я и убежал. Только стал ли счастливым? Вопрос из вопросов. И нет на него ответа. Просто нет, и все. Зато я попробовал, решился. А она – нет. А кто был прав – нет ответа. Потому что у каждого правда своя».

И все-таки правильно, что он напустил туману. Правильно, да. И нечего Кате и Валентине знать, как все было. Как все было на самом деле. Ой, не дай бог. Нечего знать про Грега, как оказалось, обманщика и подлеца. Нагрел его милый друг Грег хорошо, по-крупному, практически кинул. Но это выяснилось потом, на Греговых похоронах. Там Свиридов, наивный дурак, все окончательно понял. Вернее, ему рассказали. Как милашка Грег («Гомосексуал, а вы не знали? Да, кто бы мог подумать. Такая мужественная, ковбойская внешность») обманывал наивных русских художников, как обирал их, зарабатывал на них, а они, идиоты, были рады копейкам.

Черт с ним, с этим старым педиком Грегом. Пусть спит спокойно. Кстати, поговаривали, что помер старина Грег в постели с молодым любовником.

Нечего им, Катьке и Вале, знать про Магду, гладкую, полнолицую чешку, похожую на лакированную, с картинки, корову. Белолицую и лупоглазую яркую брюнетку с большими коровьими ресницами. Глупую и очень хозяйственную. От ее прилежности и педантичности его просто тошнило. Как тошнило от запаха чесночного супа с копченостями, от кислого запаха тушеной капусты, от вида кнедликов в супе и в той же капусте. Ее квартира напоминала конфетную коробку с бомбошками. Везде были эти бомбошки, везде – на шторах, на скатерти, на полотенцах. Бомбошки и сладкий конфетный запах. Магда была хозяйственная, ответственная и очень занудная. Почему он продержался возле нее так долго, почти полтора года? Да потому, что совершенно не на что было жить. Впрочем, это не оправдание для нормального мужика. Только был ли он тогда нормальным мужиком? Грег уже вел себя странно, подолгу не отзывался на телефонные звонки, а если и брал трубку, то тут же, ссылаясь на занятость, сворачивал разговор. Он оставался должен Свиридову, какие-то пару тысяч долларов, но тогда и это помогло бы. Не спасло бы, но прилично выручило. А потом Грег его кинул. Писать он забросил. Во-первых, кому это надо, а во-вторых, именно тогда, в тот солнечный март, его в первый раз накрыла черной, непроницаемой пленкой депрессия. С художеством, как ему казалось, он завязал навсегда. Мотался по Бруклину и Брайтону, разгружал какие-то коробки в продуктовом магазине, но вскоре свалился с открытой язвой. Вот тогда Магда и забрала его к себе. К ее чести, выходила, откормила, отпоила теплым молоком и разведенной бехеровкой, в волшебные свойства которой свято верила. И, странное дело, язва довольно быстро зажила. И самое главное – он отлежался. А как только пришел в себя, Магда тут же заговорила о женитьбе. Каждый день, каждый час она начинала эти кошмарные разговоры. Каждый день она убеждала его, что надо идти в мэрию. «Вдвоем легче выжить», – как заведенная, повторяла она.

Правда в ее словах, конечно, была. Свиридов много раз наблюдал, как семейные пары или просто сожители, давно и откровенно ненавидящие друг друга, с искривленными от брезгливости, отчаяния и раздражения лицами, продолжали совместное существование. Деваться было некуда – один не потянет квартиру и пропитание. Вот и приходилось терпеть. «Бедолаги, – думал он. – Несчастные люди! Да лучше сдохнуть, чем так».

И нате, попал. Никогда не говори «никогда» – золотые слова.

Терпел, а что было делать? Был еще слаб, работать не мог, но все же свалил, достала она его окончательно, да так, что он подумывал об убийстве, нет, честное слово! Было пару раз, было, когда она заводила про мэрию или подсовывала ему под нос каталог со свадебными нарядами. Сейчас шарф на шею и – потуже, потуже! Так, чтобы захрипела. А потом сразу в участок. В его положении тюрьма окажется раем. Потом понял, как близок к краю, и испугался до дрожи. Бежать! Спасать свою шкуру – и Магдину заодно.

Но самое смешное, что спустя пару месяцев эта чертова дура нашла его и сунула под нос какие-то бумаги. Оказалось, счета за уход и лечение. Как же он ржал!

Ладно, проехали.

Не надо Валентине с Катей знать и про бедную Ленку из Пскова, хорошую и несчастную бабу. Ленка приехала в Штаты на заработки, только рабочая виза закончилась сто лет назад, и она стала нелегалкой. Полиции бедная Ленка боялась как огня, покрывалась бордовыми пятнами, увидев стража порядка. Страдала на этой почве страшной мокрой экземой и по ночам стонала от боли. Свиридов уговаривал ее уехать домой, к родителям и к детям, но она упрямо отказывалась, говорила, что больше сюда не въедет, а деньги нужны позарез! Да, деньги были нужны, пенсионеры-родители, двое сыновей, в стране бог знает что. Ну не так же их зарабатывать!

Свиридов тогда снимал квартиру в Боро-Парке на жуткой улице с темными зловещими домами. Район заселяли религиозные евреи, Свиридов их называл пингвинами. Они и вправду были похожи на пингвинов – черные лапсердаки, черные брюки и белые рубашки. Да и семенили они как пингвины. Пингвины держали магазины – убогие, темные, неотапливаемые, набитые копеечным, помоечным дерьмом. Мужчины сидели в лавках, а их женщины, унылые, с опущенными долу глазами, в одинаковых париках и длинных юбках, непременно беременные, наводили тягучую, нудную тоску.

Квартира была маленькой, темной и страшно холодной. Спал Свиридов в стариковской фланелевой пижаме и старом свитере, но это не спасало. Проснувшись, он долго лежал с закрытыми глазами – открывать их, смотреть на свет божий и начинать жить ему не хотелось.

С Ленкой он познакомился в магазине, покупая свой сиротский продуктовый набор – молоко, коробка маргарина, самый дешевый сыр, батон хлеба и пачка спагетти. Ленка застыла над пачкой спагетти. Вид у нее был… Как говорила баба Катя, в гроб кладут краше. Разговорились. Оказалось, что работает она бебиситтером в огромной религиозной семье. Куча детей, истеричная мамаша, глухая старая бабка и парализованный дед, родители главы семьи. Приходилось быть и за сиделку, и за няньку, и за домработницу. А деваться некуда, жилья нет, денег тоже.

Сердце сжималось при взгляде на Ленку. Ну и позвал ее к себе, чисто из гуманных, как объяснил ей, соображений. Вспомнил Магдино: «Вдвоем легче выжить».

Ленка и вправду ожила, уйдя от пингвинов, устроилась уборщицей в супермаркет, трясясь от страха, подворовывала продукты и даже устроила Свиридову протекцию – через пару недель он туда же устроился грузчиком. Чуть-чуть вздохнули, Ленка взялась за хозяйство, тоннами пекла блины, это выходило совсем дешево, варила огромные чаны борщей. Ленка откормилась, поправилась, порозовела. Довольно долго, месяца три, они были соседями, приятелями, друзьями по несчастью. Ну а потом как-то все завертелось, у них появилось жалкое подобие семьи, собственного дома, но скоро все рухнуло – Ленку поймали на воровстве. Он умолил хозяев не вызывать полицию, клялся, что будет работать бесплатно, уговорил, почти на себе отволок полуживую Ленку домой, напоил водкой и уложил в кровать.

Не помогло. Через неделю бедная Ленка загремела в госпиталь при попытке самоубийства. Тяжелейшее нервное расстройство. Кое-как ее починили, напоили лекарствами, и он забрал ее домой. Через семь дней после выписки Ленка пропала. На подоконнике он нашел короткую записку: «Хватит тебе со мной мучиться, не ищи, уезжаю домой. Спасибо за все, если бы не ты, пропала бы совсем».

Что скрывать – после ее исчезновения Свиридов вздохнул с облегчением. Ленке он желал самого лучшего, но и сил на нее у него уже не было.

Не надо им знать и про Алку. Конечно, не надо. Алка… Кажется, ее он любил по-настоящему. Хорошая питерская девочка Аллочка. Чудная девочка. Нежная, тонкая, чувствительная, очень умная и хорошо образованная, выпускница университета, филологиня. Такая своя, что не верилось: неужели нашел? Впервые Свиридов всерьез задумался о женитьбе.

Им было хорошо вдвоем, они совпадали. Какое было счастье просыпаться с ней по утрам, глядеть на ее милое смуглое, чуть припухшее лицо, на ее темные, блестящие, рассыпанные по подушке волосы. Слышать ее чуть хрипловатое дыхание, улавливать ее запах – кожи и горьковатых лимонных духов. Каким было счастьем любоваться ею, восторгаться, умирать от нежности, стонать от желания. Просто любить.

Все с ней было в радость: болтать по ночам и по утрам, молчать, обсуждать книги и фильмы, вспоминать Москву и Питер, гулять под дождем, лепить снежки, купаться в океане, слизывать соленые капли воды с ее кожи, губ и ресниц, спорить, беззлобно поругиваться, пить кофе, готовить ужин, раздеваться перед сном, предвкушать и отчаянно бояться спугнуть сладчайшее ожидание ночных ласк, ее хриплого шепота, ее слов, от которых его колотило, как в сильном ознобе.

Это была его женщина, от макушки до пяток.

Однажды она стояла у окна и смотрела во двор. Он любовался ее тонкой, изящной шеей, прямой, ровной спиной, узкой талией, красивыми, гладкими бедрами. Не поворачиваясь, она спросила:

– Жень! А ты никогда не думал… сюда? – Она кивнула вниз, в глубь двора.

– Нет, – ответил он, – слава богу.

– Это потому, что ты москвич, – тихо сказала она, – в смысле, не питерский. В Москве таких дворов нет. Дворов-колодцев. Мне кажется, что каждый из нас, каждый питерец хотя бы однажды… – Она повернулась к нему: – Ну ты понимаешь! Потому что тянет, особенно когда плохо.

Как он тогда за нее испугался! Но виду не подал, отшутился:

– Все, съезжаем, съезжаем! Завтра же, слышишь? В собственный дом с лужайкой. И никаких там колодцев! Слышишь, Ал?

Она с горькой усмешкой возразила:

– Ага, как же. Съедешь с тобой.

Надо сказать, Алка была дамой с амбициями, в то время как свиридовские амбиции давно канули в Лету. Алка мечтала сделать карьеру, получить PhD и двигать науку. Она ругалась, что он опустил руки, ни к чему не стремится, ничего не хочет исправить, живет одним днем, как бог послал. Она пыталась его расшевелить, вызвать в нем гнев или злость, заставить его очнуться. До крика спорила с ним, доказывала, теребила, трясла. Он обещал, точно зная, что ни на что не способен. По крайней мере сейчас.

Алка усиленно готовилась к поступлению, а для подработки преподавала русский любознательным американцам. Учеников, надо сказать, у нее было немного. Про себя он все понимал: женишок он тот еще – ни кола ни двора, а самое главное, без перспектив и амбиций. Он видел, как постепенно потухали, гасли ее глаза, как она теряла к нему интерес. А потерять ее он боялся до дрожи. Ну и собрался с духом.

Была на редкость метельная снежная зима, сугробы завалили низкие окна домов на первых этажах, выползать из квартиры совсем не хотелось, да и Алка, питерская девочка, всей душой ненавидела холод. Они жарко натапливали квартиру обогревателями. Было невыносимо душно, он порывался открыть окно, но лежавшая в постели плотно укутанная Алка тут же начинала возмущаться.

– Вот, – пошутил он однажды. – Вот именно поэтому я на тебе никогда не женюсь! У нас с тобой разный температурный режим. Я задыхаюсь, а тебе замечательно! Или ты ждешь, пока я окочурюсь?

Алка смотрела на него совершенно новым, незнакомым и непонятным взглядом – с сочувствием и, кажется, жалостью. Определенно, в ее взгляде читалось пренебрежение. Предчувствуя беду, Свиридов жалко и растерянно улыбался. «Надо сгладить, отшутиться», – мелькнуло у него. Но ничего в голову не приходило. Так и стоял чурбан чурбаном.

– Ну и правильно, Свиридов! – усмехнулась Алка. – И не женись! Какая из меня жена, право слово.

Ровно через семь месяцев, в жаркий и влажный июль, Алка исчезла. Он вышел совсем ненадолго, кажется, в булочную или в аптеку, всего-то пятнадцать минут от дома, а когда вернулся, ее уже не было, как и ее вещей. Первая мысль – когда неторопливая Алка успела собраться? Он понимал, что искать ее бесполезно. Как и то, что ушла она навсегда. И никакие уговоры и разговоры не помогут, одно унижение. Алка не тот человек, спонтанных решений не принимает.

Полгода он сходил с ума, пил, потерял работу, не брился, не стриг ногти, пил воду из крана и грыз сухой хлеб, который подкладывала под дверь сердобольная пакистанка Айша, соседка напротив. Серьезно подумывал о суициде. Вспомнил про двор-колодец. Долго стоял у окна.

«И вправду, не питерец, – горько подумал он. – Не тянет. Так хреново, а туда, вниз, не тянет. Получается, я действительно типичный москвич».

Спустя пару лет узнал, что Алка удачно вышла замуж за молодого профессора, получила работу в университете, успешно защитилась и родила сына. В общем, дай бог всего и побольше питерской девочке Алле, умнице и красавице, за нее он был только рад. Но выскребался из этой истории долго, пару лет наверняка.

Уснуть не удавалось, чертовы мозги, чертовы воспоминания. Он встал, надел джинсы и майку и вышел из комнаты. «Покурю и успокоюсь, это всегда помогало».

На терраске горел ночничок, старый зеленый ночничок из той, прежней, жизни. Вспомнил, как Анна Ивановна под ним чинила носки. За столом, с рюмкой коньяка и с потухшей сигаретой, сидела его бывшая жена Валентина.

Увидев его, удивилась:

– Господи, Свиридов! И ты туда же! Тебе-то чего не спится, родственник?

– А черт его знает! Черти крутят. Призраки из прошлой жизни.

– Бывает, – глотнув коньяка, усмехнулась Валентина. – Но и это пройдет. – Кивнула на полупустую бутылку: – Хлебнешь?

– Видимо, не избежать. С тобой так и спиться недолго. – И, помолчав, озабоченно спросил: – Поддаешь, Валь?

– Да брось! – рассмеялась она. – Это я так, с устатку. Какое там «поддаешь»! Здоровье не позволяет.

Выпили еще по рюмке, все молча, без слов.

– Ну, давай расходиться? – нарушил угнетающее молчание Свиридов.

– Посиди еще, Жень, – тихо попросила Валентина. – Посиди. Что-то паршиво мне, хоть плачь. Правда, плакать я давно разучилась.

– Не отказывай себе, если хочется! – с притворным весельем отозвался он. – Знаю, иногда помогает!

– Не могу.

– Ну тогда расскажи мне про Катьку.

– Да нечего особенно и рассказывать, – начала Валентина. – Девочка неплохая, немного упрямая. Скрытная, молчаливая, ну ты заметил. Почти ничем не делится, только отрывками и обрывками. А в этот чертов балет она пошла зря! – Валентина повысила голос: – Я говорила, упрашивала! Но кто кого слушает, ты ж понимаешь! Уперлась как бык. И что? Да ничего. Стоит в седьмом ряду кордебалета, безо всяких подвижек. Да и не будет их, этих подвижек, я тебя уверяю! А все потому, что характера нет. Не в меня Катерина, совсем не в меня. Не пробивная, не бойкая. Ты знаешь, – она улыбнулась, – мне кажется, она в Людмилу Исаевну пошла, в твою мать! Ну характером, в смысле! А там, в этом мире, надо зубами, клыками, локтями. Да сейчас так везде, собственно, надо, и в балете, и в жизни. А она не умеет. Так и проторчит в седьмом ряду, всю жизнь проторчит, до самой пенсии. А что потом – ума не приложу. Ладно, посмотрим. – Валентина помяла в руке сигарету и закурила. – Ну и кавалер этот, Денис. Сердцем чую, что нет там любви – с его стороны точно нет. Так, просто связь. Встречаются – и ладно.

– Про маму расскажи, – полушепотом попросил он. – Как она… умирала.

– Как? Тяжело, Жень. С этой болезнью всегда тяжело. Все говорила: «Если бы сразу!» Почти полгода ее трепало. Я ездила к ней два раза в неделю, чаще не получалось.

– Понимаю. И за это большое спасибо.

– Ухаживала за ней соседка, Зоечка, не помнишь? Тихая, как серая мышь. Глаза в пол, лицо смазанное, бесцветное. Такую трудно запомнить. Верующая, все по церквям и монастырям. Но невредная и ответственная. Только все клянчила: «Валентина Петровна, а вы мне диванчик оставите? Мой совсем истрепался. А посудку? Если можно, кастрюльки. И шторки из зала?» Ныла, ныла. Противно, а деваться некуда. Я возмущалась: «Зоя, ну как вы так можете? Людмила Исаевна еще жива, а вы про кастрюльки!» Потом, понятно, все отдала, бери, что хочешь. И что ты думаешь? Всю квартиру вынесла, подчистую! Какие там кастрюльки и шторки? Все подмела – как корова языком! Два рулона туалетной бумаги прихватила – это меня вообще потрясло. А мама твоя все говорила: «Только Жене не звони. Не дай бог, прилетит!» Ну я и молчала.

– Зря, – тихо сказал Свиридов, – зря не позвонила. Неправильно это. Не по-людски.

– Я долго думала, сомневалась – как будет правильно? Нет, не тебя жалела, ее. Ну раз просит… Ну а потом квартиру продала. Да что там в девяностые она стоила! Копейки, смешно – пятиэтажка в Подольске. Ну а деньги, шесть тысяч долларов, как обещала – половину нам, половину тебе, как она завещала. Она волновалась и все повторяла: «Вот Женя приедет – и сразу отдай». На тысячу памятник поставили, а две пошли на хозяйство. Стиралку новую купили, Катьке дубленку турецкую. Ну и еще что-то, по мелочи. А! – вспомнила Валентина. – В Египет съездили, в Хургаду! На восемь дней.

– Подожди, – не понял он, – а остальные? Ну, эти три, ну типа мои? Надеюсь, потратили, пристроили?

Валентина с удивлением посмотрела на него:

– В смысле – пристроили? Конечно же нет! Лежат, целые и невредимые. На твое имя в Сбербанке.

От возмущения он заходил по терраске.

– Ты что, спятила, Валь? Как это так? Уму непостижимо. Вы их не потратили? Нет, ты серьезно? При вашей-то… – Слово «нищета» выговорить не получилось.

Валентина недоуменно на него посмотрела:

– Ты дурак, Жень? Какое «потратили»? Это же завещание, последняя воля.

– Ну, девки! Ну, вы даете! Вы сумасшедшие. Ей-богу, клиника просто!

– Оставь, – засмеялась она. – Лучше покажи мне фотографии своего дома, это куда интересней!

Жутко смущаясь, Свиридов достал телефон. Валя с восторгом разглядывала:

– Боже, Женька! Красота-то какая! Два этажа, лужайка, бассейн! А заборчик какой? Низенький, беленький! Разве это забор? Вот тут заборы так заборы! Смотри, какую гадость все ставят – эти оцинкованные листы зеленого цвета или цвета дерьма, в два метра, в три! Чтобы закрыться от внешнего мира, чтобы мышка не проскочила! Идешь по поселку, и ничего не видно. Ничего! Разве так раньше было? Раньше люди разговаривали: «Здрасте, как поживаете? Ах, какая у вас гортензия, ах, какие чудные флоксы! А яблоки, яблоки!» Чай друг к другу ходили пить, делиться опытом. Да просто болтать! А сейчас словом не перемолвишься, не с кем.

– Возвращайся в город, Валь, – настойчиво проговорил Свиридов. – Здесь ты зачахнешь.

– Вернусь, куда денусь. В конце ноября. А пока пусть Катька и этот… Дениска одни побудут. Ну что? Давай, Свиридов, дожмем? – Она кивнула на оставшийся коньяк. – Что тут осталось.

«Дожимать» было нечего, на двоих граммов по двадцать.

– А ты все правильно сделал, Свиридов! – неожиданно сказала Валентина. – В смысле, когда уехал. Здесь бы ты спился или свихнулся. А там видишь, как все сложилось! Известный художник, богатый человек! Нет, молодец! Как чуял, что все получится. Ну и страха у тебя не было. Цель была, а страха нет.

Он театрально развел руками.

– Это я как дура себя повела, – с горечью продолжила она. – Чего артачилась и сопротивлялась? Чего в позу вставала? И семья бы была, и дом в два этажа, и лужайка. Машина такая! Ну про бассейн я и не говорю. И Катька… У нее все сложилось бы по-другому… Нет, молодец, браво, ей-богу! Все сам, собственным трудом и талантом! Прямо горжусь тобой, родственник! – прихлопнув его по руке, она рассмеялась.

Пожалуй, такого стыда он еще не испытывал. Дом с бассейном, лужайка, машина. Талант, музеи, все сам. Большой ты смельчак, Свиридов. Чуял, и получилось. Знала бы ты, Валя, что все это ложь, вранье. Отвратительная, дешевая, низкопробная ложь. Потому что и сам я дешевка. Слава богу, что ты ничего не знаешь! Ни ты, ни Катька.

Покачиваясь и опираясь руками о стол, Валентина медленно встала и подошла к буфету, погремела посудой и вытащила бутылку.

– Вот, – обрадовалась она, – смотри, что нашла! Хорошо, что вспомнила! Сто лет тут стояла, с морковкиного заговенья. Даже не помню, откуда взялась!

Бутылка стукнула по столу.

«Черные глаза» – увидел он и удивился:

– Ого! Когда-то было приличное вино, кажется, крымское? – И с сомнением добавил: – А может, не надо, Валь? Может, хватит?

Не слушая его, Валентина со звуком вытащила пробку.

Свиридов поднял стакан:

– Ну что, за тебя? За умную и красивую женщину?

Она усмехнулась:

– Ага, за меня. За старую, страшную дуру! – Одним махом она выпила полстакана и разревелась. – Как глупо все вышло, Свиридов! Как глупо и по́шло! Вся моя жизнь, Женька! Так все по-дурацки! И главное, знаешь, так быстро все кончилось, как будто и не было! Вжик-вжик – и кранты! Что там осталось? Так и проковыряюсь до кладбища. Домик этот, клубника. Резиновые сапоги и старая куртка. А знаешь, что самое страшное? – Она посмотрела ему в глаза.

Он ничего не ответил.

– А самое страшное то, что я ничего не хочу! Совсем ничего, понимаешь?

Обескураженный, испуганный и потрясенный, лихорадочно подыскивая слова, он взял ее за руку.

– Слушай! – Его вдруг осенило. – А давай потанцуем? Помнишь, как мы по ночам танцевали? Валечка, помнишь? Наши на даче, а мы выпьем винца, включим музыку. Танго, помнишь? Как мы топтались и ржали, ну, вспомнила? И почему так было смешно – не понимаю! И что там вообще было смешного? А весело было – ты в длинной, до пола, ночнушке, я в черных семейных трусах. И ржем, как подорванные. Идиоты. Молодые, счастливые идиоты. Вот и все объяснение. – Он поднялся и потянул ее за руку. – Пойдем, Валя, пожалуйста!

Она подняла голову и с удивлением уставилась на него. В глазах, полных слез и отчаяния, читались недоумение и растерянность. Она сомневалась, не знала, как реагировать, но все же поднялась с места, подошла к приемнику и нажала на кнопки. Зазвучала незнакомая музыка, ничего общего с танго.

Свиридов подошел к ней, щелкнул ногами в разношенных тапочках, потом рассмеялся и скинул их, щелкнул босыми пятками, галантно склонил голову и обнял ее за талию.

– Танго, мадам! – объявил он.

Валентина осторожно положила руки ему на плечи и чуть откинула голову. Ритм они не поймали – какой уж там ритм и какое танго? Топтались на месте, натыкались на стулья, ударялись о края стола.

– Два идиота, – прыснула Валентина.

Музыка кончилась, ее сменила другая, совсем сумасшедшая, шальная, разухабистая.

Они рассмеялись и с облегчением плюхнулись на диван.

– Идиоты, – со смехом повторила она. – А знаешь, как это жалкое зрелище можно назвать? Танго одиноких.

В изнеможении он откинулся на спинку дивана.

– Ладно, Свиридов, – зевнула Валентина. – Пойдем спать. Что-то срубает, натанцевалась. И ты тоже иди, – сонным голосом пробормотала она, – а то я тебя совсем заболтала.

Повернувшись к стене, Валентина поежилась, поджала под себя ноги, свернулась калачиком и замолчала. Он встал, взял с кресла плед и осторожно укрыл ее. В полусне она что-то пробормотала, поймала его руку и прижала к своей груди.

– Женя, – еле слышно сказала она, – посиди со мной, а? Просто дай руку и посиди! И не бойся, – она повернула к нему лицо и жалко улыбнулась, – на твою честь я не посягну, будь уверен.

– А с чего ты взяла, что я боюсь? Прямо, ей-богу, обидела!

– Да уж, бояться нам нечего. Мы уже в том возрасте, когда почти ничего не боятся, кроме нищеты и страшных болезней. А еще одиночества. Да и то не все, верно?

Он сел на край дивана и подтянул плед ей на плечи. Валентина уткнулась носом ему в ладонь и тихонько, как щенок, заскулила. Он гладил ее по голове, как своего ребенка, как младшую сестру, как гладил когда-то маленькую обиженную дочь, не замечая, как слезы катятся и у него самого. Он гладил ее и бормотал какую-то чушь, какие-то «успокайки», как говорила маленькая Катька, рассказывал ей смешные байки, даже вставил парочку анекдотов, дурацких, глупых и древних, из тех, что пришли в голову.

Она то успокаивалась и тихо всхлипывала, то снова начинала реветь и скулить, вспоминала какие-то отрывки из их жизни, его мать, своих стариков, бурно каялась, что в молодости, далекой и безнадежно глупой, была много раз не права и даже жестока.

Он возражал ей, говорил, что она была замечательной дочерью и прекрасной невесткой, говорил, что никогда, до самой смерти, не забудет ее поездки в Подольск и ее отношение к его матери, твердил, что она умница, чудесный и честный человек, почти святой. Она всхлипывала, не соглашалась, обрывала его, вспоминала Витю, своего второго мужа и его давнего приятеля, шепотом призналась, что никогда не любила того, просто устроила свою жизнь, когда Свиридов ее оставил, а потом всю жизнь мучилась угрызениями совести, потому что Витя, именно Витя, а не она, был святым, чистым и светлым. А она, дрянь и гадина, еще умудрялась ему изменять! А Катьку, между прочим, он любил, как не любят родных детей. Вспоминала, как он упрашивал, даже молил ее об общем ребенке, а она только отмахивалась, потому что ей было страшно это представить.

Она говорила и говорила, говорила то, чего точно не стоило, что должно было остаться за семью печатями. Свиридову было неловко, и он ее останавливал. Но она упрямилась, обижалась и снова принималась плакать. Он гладил ее по плечам и волосам, повторяя дурацкие успокоительные, совершенно пустые слова. И еще молил бога, чтобы она наконец успокоилась и уснула.

Уже засыпая, она вдруг стала его уговаривать остаться еще на день. Оживилась, пообещала натопить баню, она умеет, Витя успел научить, а потом они пожарят мяса, кусок свинины валяется в морозилке:

– Ты же любил шашлыки, а, Свиридов?

Делать было нечего, спать хотелось невыносимо, и он пообещал, что останется. Сказал, что Большой послезавтра. Какой же он дурак, что взял два билета, два, а не три – пошли бы все вместе и наверняка получили бы удовольствие. Большой вообще не может быть плох. Она отвечала, что ни в какой театр все равно бы не пошла, еще чего, такие цены, она слышала. Да и неохота, отходилась. К тому же не в чем пойти, сто лет нигде не была и не надо.

Он отвечал, что это вообще смешно, пойдут в хороший бутик и он все купит.

Валентина разозлилась, просила его не выпендриваться и не демонстрировать свое богатство, потому что это глупо, смешно и вообще неприятно.

– Если ты такой крутой, создай благотворительный фонд, помогай бедным, а здесь мошной не тряси. Мы привыкли все сами. Ну и вообще иди к черту со своим Большим театром! И с Малым тоже.

Через минуту она крепко спала.

За окном поднимался рассвет, появились размытые, все еще нереальные очертания кустов и деревьев. Свиридов с трудом высвободил затекшую руку и осторожно, чтобы не потревожить и не разбудить ее, встал с дивана и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, пошел к себе. Впрочем, вряд ли что-нибудь ее бы разбудило.

Из-за неплотно закрытого окна комната выстудилась, а постель была неуютной, холодной. Он понял, что уснуть не получится, а если и получится, то позднее утро вряд ли принесет облегчение, успокоение и радость от встречи им обоим.

Он быстро поднялся, оделся, нащупал в кармане куртки то, что собирался оставить перед отъездом – кредитку с приличной суммой на Катино имя, бумажку с мелко написанным кодом и два билета в Большой на «Щелкунчика». Положил все это на прикроватную тумбочку и вышел из комнаты.

Валентина крепко спала.

Он приоткрыл входную дверь и выскользнул на улицу, сбежал. Было холодно и промозгло. Низкий туман окутывал сад и окрестные дома, их было почти не видно. Свиридов поежился от холода и сырости, поднял воротник, наглухо застегнул молнию на куртке и быстрым и бодрым шагом двинул в сторону остановки. Трава была мокрой, и он намочил свои модные, дорогущие мокасины.

Автобуса не было и, кажется, не ожидалось, зато резво бежали машины. Одну из них он и поймал. Договорились, что до Москвы, объявленная сумма его рассмешила.

Старенькую «тойоту» трясло на ухабах. «Не дай бог развалится», – подумал он и через минуту уснул. Проснулся спустя час и понял, что до Москвы еще далеко.

Водителя, молодого и угрюмого, и, по счастью, молчаливого парня, он попросил остановиться у ближайшей придорожной кафешки. Набрал гору бутербродов, каких-то невнятных пирожков, два большущих стакана обжигающего черного кофе, бросил туда много сахару и вернулся в машину. Протянул водиле, тот молча кивнул, никакого спасибо. Ну просто страшно повезло с таким молчуном. Смолотили все за пару минут, и, откинувшись на подголовник, Свиридов блаженно закрыл глаза. Теперь бы в отель – и спать, спать, спать. Сутки спать, да, никак не меньше суток. Но перед этим обязательно в душ, горячий, с сильным напором. И будет счастье и благодать.

Он очень устал.

Все так и было: и горячий душ, и густо заваренный, сладкий, с лимоном, чай, и мягчайшее, шелковистое, прохладное белье. И чистота, и тишина, и покой. Все, о чем он мечтал.

Проснулся он к вечеру, почувствовав волчий голод. Заказал стейк средней прожарки, ведро – так и сказал, ведро! – жареного картофеля, салат из помидоров, если, конечно, рыночные, бакинские или узбекские, а не турецкие, из ближайшего супера – знаем мы вас, аферистов! Его горячо уверили, что это не так.

– Что ж, посмотрим, – угрожающе пробормотал он. – Да, и две бутылки холодного пива. «Гиннесс»? Отлично, «Гиннесс» пойдет.

Включил телевизор и почувствовал себя на седьмом небе.

Покой, тепло, тишина и хороший, сочный стейк. Что еще нужно для счастья? Стейк и вправду был сочным, пиво отличным, помидоры совсем неплохи, а картошка – что вообще может быть плохого в картошке, а уж тем более в жареной!

Он ел с удовольствием, с удовольствием смотрел какой-то дурацкий российский боевик про американскую жизнь, ржал от души над несоответствием и полнейшей глупостью творящегося на экране и при этом был страшно доволен. Потом он бухнулся в кровать в надежде снова уснуть, чтобы не думать. Ни о чем не думать и ничего не вспоминать.

Не удалось. Переспал. В его возрасте столько не спят, это в молодости можно дрыхнуть день напролет, а здесь перебор. Может, пройтись, прошвырнуться по центру, по любимой когда-то Ордынке, Пречистенке, по Садовому? Дойти до Арбата, зайти в какой-нибудь бар, взять виски или джин, а можно хорошего коньяка, например «Хайн», только вряд ли он будет. Хотя нет, здесь, в Москве, есть все, что пожелаешь. Раздумывая, подошел к окну. Нет, не пойдет, неохота – дождь и ветер, погода испортилась, вылезать не хотелось. Пощелкал пультом, с интересом послушал какую-то дичь, политическое ток-шоу, удивляясь и возмущаясь откровенному, наглому вранью. Исплевался и изматерился, выключил и со злостью отшвырнул пульт. Ужас. Просто кошмар, что они вытворяют. Как же противно все это слушать. Бедный, оболваненный народ.

Выключил свет и закрыл глаза. Что осталось? Далекое Пятницкое кладбище, мама, баба Катя и дед Исай. Все, больше у него здесь никого. Стаса давно нет, Вити Рыжего тоже. А Стас был моложе его. Порылся в чемодане в надежде отыскать снотворное. Нет. Не взял, идиот! От насморка взял, от брюха, от горла. А снотворное – нет. Как бы сейчас оно пригодилось! Ну ладно, будем считать слонов или кого там считают?

Ну и пошло-поехало. Какие слоны. Снова накрыло.

Мальвина. Эту чертову куклу с голубыми волосами он сразу назвал Мальвиной. Маленькая старая Мальвина с морщинистым хитрым личиком, с голубыми наивными глазками, с нарисованными домиком бровками и сморщенным, скукоженным, ярко накрашенным ртом. Как он ее ненавидел! Так же, как и ее дурацкую Шарлотт, эту чертову болонку, злющую и брехливую. Правда, с Шарлотт они потом подружились, точнее, примирились друг с другом. Это было после исчезновения Грега, Магды, Лены и Алки и полного осознания окончательного краха всей жизни. Именно тогда он нашел в газете это объявление.

Все просто до некуда – прогулки с собачкой три раза в день, минут двадцать или чуть больше, как дело пойдет. У собачки – так и было написано – чудесный, дружелюбный нрав. Словом, она прекрасна. И телефон.

Решил позвонить ради интереса, чтобы развеселиться, – любопытно, сколько платят за прогулку на свежем воздухе в компании славного зверя? Собак он всегда обожал.

Ответили скрипучим старческим и очень кокетливым голосом:

– Мистер Свиридоф? Ок, жду вас завтра к двум часам дня на собеседование.

На собеседование! Стало еще веселее.

Подумал: «Был бы смокинг, точно бы надел. Бабка, кажется, непроста». Да и адресок будьте любезны, Саттон-Плейс, неслабо. Знаковое местечко, простые и бедные там не живут. Но смокинга не было, а были джинсы с рубашкой.

И дом, и подъезд надежды оправдали: привратник в ливрее, мрамор и бархат, лифтер. Офигеть.

Дверь открыла чернокожая горничная, разумеется, в униформе.

В огромную, в шелке и хрустале прихожую выскочила мелкая сявка – белоснежная, кудрявая и лохматая. Затявкала и зарычала, как заводная. Он в испуге отпрянул.

Вскоре выкатилась и сама мадам, вернее, миссис. Миссис Эббот, Дженни Эббот, вдова мистера Эббота, известного, как позже выяснилось, банкира и финансиста.

Квартира поражала простором и великолепием, ослепляла богатством и роскошью. На роскошь ему было наплевать, а вот картины на стене… Здесь он остолбенел. Подлинники. Все подлинники, в этом сомнения не было. Антуан Ватто, Жан Лиотар, Джованни Каналетто. И даже Рокотов, боже мой!

Миссис Эббот наблюдала за ним с неподдельным интересом:

– О, вы, кажется, разбираетесь?

– Я художник, – скромно потупился он. – И да, разбираюсь. Простите мою нескромность.

Она, видимо, его зауважала. Предложила чаю – небывалое дело! Ну и пошел разговор. Оказалось, что мистер Эббот скончался десять лет назад, детей у них не было. Дженни и не скрывала, что детей не хотела. Коллекционером был муж, только XVIII век, такая причуда, а ей, простой девчонке из далекой провинции, дочери рыбака, все это было до фонаря.

На стенах висели портреты и фотографии молоденькой Дженни. «Хорошенькая, – подумал он, – по-американски хорошенькая: миленькие кудряшки, вздернутый носик, наивные глазки, губки бантиком. Типичная Мэри Пикфорд. Таких обожают и опекают всю жизнь».

Жизнь они с супругом прожили безбедную: норковые манто, бриллиантовые диадемы, высшее общество, путешествия в Париж на уик-энд, рестораны, премьеры. Ну и утешение на старости лет – злющая тявкающая шавка Шарлотт.

По субботам миссис Эббот принимала гостей – искусствовед Шарли с цветастым, от Эрме, платочком на дряблой хилой шейке, миссис Валерия Доу, молчаливая и болезненно толстая дама, жена друга покойного мистера Эббота, известная в шестидесятые певичка Маргарет, тощая, мосластая и голосистая, ну и «пара гнедых», как он их называл, – семейство поляков Рошальски, дальняя родня покойного мужа. Высокие, длинношеие, похожие на старых, потертых жирафов. Да, иногда приближенная к телу массажистка Орни, славная в принципе тетка, единственное живое существо. С ней Свиридов даже подружился.

Накрывали стол – белужья икра, устрицы, дорогие сыры и паштеты, шампанское и французский десерт. Шикарно. Все жеманно жевали, обменивались редкими репликами и, кажется, мечтали поскорее свалить.

Через полгода на таком званом обеде неожиданно для всех и прежде всего для него самого миссис Эббот объявила его компаньоном и милым другом.

Так он стал завсегдатаем в этой компании. Поначалу было вполне интересно, любопытно, смешно, эдакое фрик-шоу. Но быстро надоело, все как по заученному сценарию. Глухая тоска. Пару раз удавалось свалить, но Дженни до слез обижалась. Да и работу, эту синекуру, потерять было не просто жалко, а очень жалко. Да просто нельзя!

А работка была не бей лежачего, что и говорить! Четыреста долларов в неделю за пи-пи и ка-ка сварливой дуры Шарлотт. Полтора года она его цапала то за пятку, то за пальцы. Ничего страшного, зубы у шавки были почти стертыми, но за травмы полагались бонусы. Да, да, Дженни страшно расстраивалась и тут же его «утешала» – то это были часы «Омега», то отличный костюм от Версаче. А уж как сидел этот костюм! Тогда он впервые понял, за что берут такие деньги. Были и туфли из кожи страуса, мягчайшие, словно сделанные из масла. А еще бесконечные галстуки, булавки для галстуков, шейные платки, запонки, кашемировые свитера, батареи духов.

Сначала он отказывался:

– Дженни, вы делаете из меня профессионального альфонса.

Та хитро хихикала:

– Что вы, Юджин! Я же не ваша любовница!

Кажется, об этом она сожалела.

Потом дура Шарлотт к нему привыкла и, кажется, даже прониклась. Во всяком случае, цапать и хватать его за пятки она перестала. А он смеялся:

– Ну вот, Шарлотт, теперь я потеряю свои бонусы! Давай, давай! Тяпни, старая засранка! Ну хоть прихвати, чертова кукла!

У старой ведьмы он проработал четыре года. Четыре года, боже мой! Даже успели съездить в Лондон на юбилей в «Ле Гаврош» к старинной подружке Дженни. Жили, конечно же, в «Ритце». Дженни была оптимисткой и имела большие планы на будущее. Расписала, дурочка, лет на пять вперед, но слегла – возраст, возраст, восемьдесят семь как-никак. И никуда не денешься, ни за какие деньги, увы. Она любила поговорить о завещании, как бы советовалась, заглядывала в глаза. Господи, что она пыталась там увидеть? А Свиридов подумывал об уходе. Все, надоело, наелся. Благодеяний наелся, белужьей икры, шампанского, дряхлых и скучных нафталиновых дураков, Дженниных капризов, тявканья Шарлотт. Осточертело.

Но пришлось задержаться: Дженни резко сдала, званые обеды закончились, не до того, дружки испарились, позванивали только «жирафы» Рошальски. Скорее всего, рассчитывали на долю в завещании. И иногда смешливая Орни.

Она умерла в октябре, а спустя месяц его вызвал нотариус. В кабинете на Мэдиссон сидела массажистка Орни, «жирафы» Рошальски и он, Юджин Свиридоф. Все стало понятно. Рошальски, потупившись, скорбно молчали. Орни обрадовалась ему, мяла его руку и говорила, что надо встречаться.

Нотариус, похожий на старого мыша, с серым, мрачным, вытянутым лицом и длинными острыми ушами, сухо поприветствовал присутствующих и вскрыл завещание. Мистеру и миссис Рошальски, как единственной родне, были завещаны семейные фотографии, альбомы со старинными открытками из коллекции Дженни и гарнитур из карельской березы, XVIII век, Франция, мастер Роже Лакруа. Неплохо. Орни достались серьги с редкими бенгальскими сапфирами, столовое серебро и кружевные скатерти начала ХХ века, Россия, из имущества князей Сумароковых. Ему, Юджину Свиридоф, были завещаны два полотна из коллекции мистера и миссис Эббот – небольшой горный пейзаж Ватто, холст, масло, датированный 1708 годом, и пейзаж Джованни Канолетто, холст, масло, примерно 1752 год, разумеется, родная Венеция. Все остальное получила Шарлотт. Шарлотт Бенедикт Розалинда Вторая. Любимая собачка Мальвины.

После оглашения завещания все еще долго молчали. Первой очнулась Орни. Подняв очи и руки к потолку, она громко завыла молитву, восславляющую покойницу. «Жирафы» бледнели от ужаса и с осуждением переглядывались друг с другом. А Свиридов пребывал в шоке, близком к глубокому обмороку. Ну ничего себе, а? Ну спасибо, старая ведьма, спасибо, Мальвина! Выходит, зря я тебя так не любил. А через полгода отдал обе картины на аукцион.

Вот тогда-то, после удачной продажи, появились домик с лужайкой, «Бентли» и счет в банке, с которым можно было не горевать и вообще ни о чем не думать.

Валя, Валя! Наивная и глупая Валя! Ну неужели ты вправду подумала, что все это мне принесла моя живопись? Просто твоему бывшему мужу, этому чертову сукиному сыну, сказочно, невероятно, волшебно повезло. Как в кино. Так же не бывает, как думаешь? А нет, бывает. Бывает. Но ты ничего не узнаешь. И Катька ничего не узнает. Зачем? Пусть думают так, как думают. Ведь это так поднимает его в их глазах! Но не в своих, увы. Не в своих. Одного жаль – мама не дожила. Не доехала до Эльдорадо, до страны волшебных грез. Не успела.

Дом свой Свиридов обожал – первое жилье на чужбине. Спокойный, приличный район, тихие приличные соседи: адвокаты, врачи, бизнесмены средней руки.

Соседи. Да, с соседями ему повезло. Особенно с Шерри, стройной, белокурой красоткой, разведенной матерью двоих симпатичнейших пацанов. Милая, улыбчивая и дружелюбная – впрочем, это фирменный знак американцев, нечему удивляться. Они флиртовали, переглядывались, обменивались впечатлениями. На Рождество Шерри угощала его сливовым пирогом. В День Благодарения он отвечал ей цветами. Она краснела, терялась, смущалась, и он удивлялся: такая красивая девка и такая закомплексованная. Кажется, в первом браке она была очень несчастна.

Он часто наблюдал за ней из окна, точнее, подглядывал. Смотрел, как мелькают стройные, загорелые ноги, когда по воскресеньям она ходит по участку с газонокосилкой.

Думал: «А вдруг? Вдруг получится, сложится?» И тут же гнал от себя эти мысли – Шерри так молода, зачем он ей? Ему за пятьдесят, ей немного за тридцать. Но кокетничал, понимал, он был еще очень и очень: строен, подтянут, седовлас, синеглаз. Вполне ничего, если честно. Да, Шерри. «Я скажу тебе с последней прямотой: все лишь бредни – шерри-бренди, ангел мой».

Он встал, открыл окно и воровато закурил сигарету – курить в номере запрещалось, борьба за здоровый образ жизни. Все переняли от его новых соотечественников. Лучше бы переняли кое-что другое, более полезное для людей.

Итак, завтра он едет на Пятницкое, а послезавтра… Послезавтра улетит. Да, улетит, это единственно правильное решение. Долги он, кажется, раздал. Ну или попытался раздать. Вот только получилось или не очень?

А может, сделать все по-другому? Забрать их, своих женщин, и увезти? Увезти в свою страну – да, да, именно в свою, сейчас он это отчетливо понял, – в свой замечательный дом с тремя спальнями, где все разместятся. И Катя, его единственная дочь, проживет яркую, насыщенную жизнь и не узнает нужды и унижений, а его бывшая жена, сегодня почти сестра и подруга и уж точно близкий и родной человек, будет жить в красоте, покое и в радости, на своей любимой природе, среди цветов и деревьев, не думая о деньгах, затхлых больницах и прочих неприятностях? И он, одинокий, без роду и племени, один как перст, наконец обретет семью, самых родных и близких, которые никогда, ни при каких условиях не предадут и не подставят. Он сделает это для них, для своих девочек. И еще для себя. Вот тогда можно будет сказать, что он рассчитался с долгами.

Мысль мелькнула и тут же исчезла, как не было.

* * *

Первое, что он сделал утром, – зашел на сайт авиакомпании. Билет поменять было можно, но с приличной доплатой.

Утром опять моросил дождь, было сыро и ветрено. Через час он был на Пятницком. Нашел не без труда – столько лет, и все изменилось. Баба Катя, дед Исай. И мама. Мамочка, мама! Прости, если можешь. Хотя знаю, простила.

Букет белых хризантем, пахнущих горечью. Мокрая трава, ржавый ковер из опавших листьев, запах завядших цветов. Карканье ненасытных ворон, мокрый, взъерошенный воробей на ограде. Пожухлый, облезлый венок с остатками пластиковых гвоздик. И – тишина. Он провел рукой по фотографии. Мама… Умница, Валька! Хороший памятник, хороший портрет, большое спасибо.

Промок, замерз и заторопился к выходу. Глянул на серое сердитое небо – да, кажется, с октябрем он ошибся. Подвел его любимый месяц, не оправдал надежд. Ну да бог с ним. В Нью-Йорке еще тепло, сухо и солнечно, он знает, вчера посмотрел сводку погоды, синее небо и белые облака.

В метро, как всегда, было полно народу: молодежь, не расстающаяся со своими телефонами, старики с усталыми, безразличными лицами, растерянные, опасливо оглядывающиеся приезжие с вечными баулами в натруженных руках.

Не без труда Свиридов втиснулся в уголок и прислонился к стене.

– Осторожно, двери закрываются, – услышал он знакомую фразу.

«Это, кажется, про меня, – прикрыв глаза, подумал он. – Только вот с точкой или со знаком вопроса?»

* * *

Его соседкой оказалась улыбчивая, милая дама с подсиненными волосами, типичная американка. Улыбнулись, обменялись дежурным «хай», и он отвернулся к окну.

Бабуська случайно задела его локтем – ну и сто раз сорри, как обычно. Смущенно улыбнулась:

– А ведь верно, хорошо возвращаться домой?

– Еще как хорошо! – улыбнулся Свиридов и по-русски добавил недавно освоенное слово: – Стопудово!

Старушка не поняла, но вежливо улыбнулась.

Он открыл телефон.

Теперь предстояло самое трудное: написать дочке и бывшей жене. Извиниться за свой внезапный отъезд и попрощаться. Вдруг он почувствовал, что страшно устал, и закрыл глаза. Вкрадчивым голосом стюардесса попросила пристегнуть ремни. Он выполнил эту просьбу, не открывая глаз.

«Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой».

Самолет плавно тронулся с места. Ни взлетов, ни посадок Свиридов не боялся – в конце концов, не самая страшная смерть.

Глаза он открыл спустя полчаса, когда самолет набрал высоту, а стройные, улыбчивые стюардессы принялись разносить напитки. В иллюминатор он увидел нежно-голубое небо и белые, пышные, словно взбитые миксером, облака.

Казалось, что самолет не летит, а уютно и сладко, как на перине, покачиваясь, дремлет на облаках.

Вскоре уснул и Свиридов.

Подарок

Жить стало незачем. Какая же это жизнь, если у тебя совсем никого? У Салихат никого не было. Вообще никого.

Про двоюродного брата Салихат и Зарему, его мать, и говорить нечего: сто лет она с ними не виделась, чужие люди. Лет тридцать назад Тамерлан, двоюродный брат, уехал в Сибирь на стройку. Как говорил, «деньгу` заколачивать». Уехал на время, да там и остался. Женился на украинке Лиде, родил двух дочек, построил хороший дом. И дай ему бог, неплохой человек Тамерлан! А спустя время вызвал туда Зарему, присматривать за дочками и хозяйством.

Тамерлан и Салихат в детстве дружили. Хорошо дружили, не ссорились. И никто Салихат не обижал – знали, Тамик заступится и наподдаст кому надо, мало не покажется. И тетку свою Зарему Салихат любила – та добрая была, жалела ее.

Конечно, после отъезда Тамерлана они поздравляли друг друга с праздниками – Новым годом, Восьмым марта, Новрузом и с днями рождения. Но так и не повидались. У Салихат все было сложно: то свекровь болела, то муж. Работа, хозяйство – поди найди время добраться до этой Сибири. Да и где она, эта Сибирь?

Тетка с братом на родину не торопились, видно, там, в Сибири, прижились и не тосковали. Да и слава богу. Где человеку хорошо, там и счастье.

Салихат часто думала о родне и не представляла, как можно южным, привыкшим к теплу и солнцу людям жить в далекой и холодной Сибири. Но по всему выходило, что можно. Салихат без своего родного поселка жизни не мыслила. Без соседей, подружек, без сада и огорода. Без древнего раскидистого ореха, в тени которого было здорово коротать жаркий полдень. И без здоровенного граба, растущего прямо у калитки. На его ветки отец в ее детстве повесил качельки. А еще без лугов, что расстилались у подножия Сарыкум, густо заросшие манжеткой, астрагалом, розовыми рододендронами и синими генцианами, ковром покрывающие склоны гор. И горы Салихат обожала, и водопады. И море! В красивой она жила стране и очень ею гордилась. Не могла она представить себя и без дома, родного старого семейного дома, построенного еще дедом.

И как была счастлива, что ей не пришлось покинуть этот дом!

По обычаям ее страны невеста уходит к мужу. Но у Салихат сложилось по-другому – муж пришел к ней. Обычаи обычаями, но это было вполне разумно: дом у Салихат был большой, крепкий, теплый в зиму и прохладный летом. Сад шикарный – груши, инжир, персики, сливы. И огород ого-го! Отец был хорошим хозяином, все делал на совесть, на века, добротно и крепко. Как оставить такое? Да как и отец? Не тащить же его с собой, в дом к зятю!

Когда Салихат вышла замуж, мамы уже не было. Рано она ушла, в сорок пять. Жили они с отцом так, что вокруг все завидовали: какая семья! Ну почему так бывает – те, кто все время собачится, скандалит и мучает друг друга, живут до самой старости. А тех, у кого все хорошо, Аллах разлучает? Несправедливо. А как все завидовали Аксаговым! Ах, как Берди смотрит на свою Вагидат! Глаз не сводит. Сколько лет вместе, а он ей: «Единственная». А «Вагидат» в переводе и есть «единственная». Ах, счастливая Вагидат! И где это видано, чтобы муж так жену уважал: «Посиди, отдохни, посмотри телевизор». Женщины хмыкали, усмехались, но завидовали. И их можно было понять.

Салихат не помнила ни скандалов, ни ссор в семье. Тишь, да гладь, да божья благодать царила все время, да только закончилась, со смертью мамы закончилась. Через несколько лет после мамы ушел и отец. Очень горевала по своим Салихат, очень. С лица сошла, похудела. А раньше пышечка была, булочка сдобная, папа называл ее Натух – это сладкая выпечка с медом.

Правда, после смерти мамы, спасибо Аллаху, Салихат вышла замуж, хотя считалась уже старой девой. И у нее был муж, Камал. Лучший муж на свете. Вокруг все шептались: «Повезло Салихат! Хороший достался мужик, хоть и разведенный да с ребенком».

Ну и что, что разведенный? У всех своя судьба и свои беды.

Камал оказался работящим, не капризным, не вредным и тихим. Не муж – золото! У всех мужья черт-те что вытворяли. А у нее – нет. Женщины шептались: «Все женщины в роду у них счастливые, всем с мужчинами повезло». И то правда – дед по матери тихим был человеком, тихим и смирным. Ни разу свою жену Рагитмат не отругал, не накричал и не обозвал.

Может, и правы соседки – всем женщинам в их роду везло на мужей.

Да, Салихат была второй женой. Но что поделаешь – жизнь есть жизнь, не у всех получается с первого раза. Вот у ее Камала не получилось. Сразу после армии уехал в город, поступил в техникум и скоро женился. Наспех, как говорила свекровь. Как будто кто подгонял. А подгоняли ведь! Забеременела его девушка, вот и пришлось. Муж говорил, что первую жену не любил. Может, он, конечно, Салихат так утешал, не хотел огорчать. Кто там знает?

И еще говорил, что понял сразу – жизни у них не будет. Во-первых, девушка была русской, а значит, с обычаями и традициями их народа знакома не была. К тому же городская, а у них там все иначе.

Ну а во-вторых, не прижился Камал в городе и захотел вернуться в село. А молодая жена отказалась. Да и понятно – куда ей, русской горожанке, в село? Жили они плохо с самого первого дня – то ли любви не было, то ли понимания. Начались скандалы.

Хотя плохо ли, хорошо, а как ни крути, восемь лет прожили – да и куда денешься, если ребенок растет? Тем более мальчик. Сына муж обожал, это понятно. Но все равно через восемь лет они развелись, и Камал вернулся в село. Ходил хмурый, расстроенный. Все на почту бегал сыну звонить. А Салихат как раз на почте работала – письма, посылки, бандероли, газеты. Ну и звонки – коммутатор. Салихат очень нравился Камал – вежливый, обходительный и немного несчастный. Жалела его – такой красивый, такой умный мужчина. А ведь не повезло. В поселке было много хороших и красивых девушек, но он ни на кого не обращал внимания. Разговоры о Камале Салихат слышала не раз – его и жалели, и осуждали. И еще очень старались захомутать. Например, Зея, почтальонша. Зея была красоткой хоть куда – зеленоглазая, пышногрудая, стройная. И давно вдовая. Мужики по ней сходили с ума. А Зее нравился разведенный Камал. Она и так перед ним, и эдак. А он – ноль внимания.

Потом, спустя много лет, Салихат поняла – зачем ему была нужна эта шустрая и языкатая Зея? Похожая у него была в городе, та, с которой жизнь не сложилась. Салихат часто замечала, что муж отводил глаза, когда видел красивую женщину. И еще у него немножко дергалась верхняя губа – видно, намучился со своей бывшей.

Кроме Зеи и другие были не прочь – и Лейла, заведующая универмагом, одинокая крашеная блондинка, самая богатая в поселке. Правда, полная очень, отдышливая, но красивая все равно. И девушки на выданье, совсем молодые и скромные, тоже посматривали на Камала.

Только Салихат глаз на него не поднимала – не то воспитание. Ну и вообще стеснялась. Потому что очень он ей нравился. Как Камал заходил на почту, она краснела как рак и опускала глаза – не дай бог увидит! Сраму не оберешься.

Красавицей Салихат никогда не была, но вполне ничего – маленькая, круглобокая, круглолицая. Глаза как вишни, чернющие и круглые, коса до пояса. Нормальная, как все, не хуже и не лучше.

К двадцати годам и жених у нее нарисовался, Заур Гириев. Собой он был так себе, если честно. Невысокий, щуплый, длинноносый и уже лысоватый. Но парень неплохой, из нормальной семьи. Скромный – с девушками ни-ни. А может, девушкам он был не нужен. Работал Заур в мастерской по ремонту бытовой техники. Приходил в дом Салихат чинить телевизор три раза, пока отец не разозлился и не заорал:

– Долго будешь ходить? Специально не чинишь? Знаю, для чего ходишь! Не починишь – выкину на помойку этот чертов телевизор и новый куплю! Что тогда будешь делать?

Салихат тогда чуть с ума не сошла, когда это услышала. Но Заур испугался и починил телевизор за десять минут. Кстати, по сей день работает.

Сватать Гириевы пришли ее как положено: мать Заура, старший брат и дядья. Человек десять пришло, не меньше, такой обычай. Салихат, раскачиваясь, сидела на кровати и тихонько подвывала – совсем тихонько, не дай бог услышат.

«Вот, – думала, – сейчас они сговорятся и… позовут меня. Что мне делать? Пойти против отца я не могу, не положено. Выходить замуж за тощего Заура? Нет, лучше повеситься».

Даже подняла голову и посмотрела на потолок – выдержит крюк под люстрой или сорвется? И тут же испугалась, представив эту картину, подумала об отце: нет, он не переживет. Она у него единственная, старший сын, ее брат, умер в пять лет от кори. «Да, не переживет. Но и я не смогу. Лучше уеду, – мелькнуло у нее. – Уеду в город! Устроюсь на работу, сниму угол. Не пропаду. Правда, отец меня проклянет… Но что делать. Даст бог, потом вымолю прощение. Отец добрый, со временем простит».

Зашел отец и без слов показал ей рукой – выходи.

Салихат замотала головой, заплакала, зажав рот ладонью. Отец вскинул брови:

– Что-то не так?

Салихат кивнула и от испуга икнула:

– Не пойду! Ни в комнату, ни замуж.

Как набралась тогда смелости – сама не поняла. Но это ее спасло от дальнейших неприятностей.

Отец осторожно прикрыл за собой дверь, сел на кровать рядом с ней. Потом погладил ее по голове, и она, разревевшись в голос, упала ему на грудь. Так они просидели долго, потом отец спохватился, собрался с духом и пошел объясняться со сватами.

Кое-как дело уладили, Заур ее простил, несостоявшаяся родня тоже. Вскоре Заур очень удачно женился на близкой подруге Салихат. Такие дела. Салихат долго смеялась. Но после этой истории стало понятно – сватать Салихат больше не будут. Кому это надо – оказаться в положении отвергнутого жениха. Нет хуже позора. И отец, конечно, печалился: дочь – старая дева, это беда. Но о замужестве больше не заговаривал. Значит, такая судьба у их девочки. Может, и вправду лучше быть одной, чем мучиться с нелюбимым? Да и по правде говоря, этот Гириев ему самому не нравился – хлыщ тонконогий. Да и вертлявый какой-то.

А сама Салихат и вовсе не переживала – много книг она прочла и кое-что поняла: жить надо с любимым и единственным – это раз. Верить, что любовь ее найдет сама и судьба – не пустые слова. Это два. И третье – не все счастливы, кто замужем. И даже совсем наоборот!

В общем, она не грустила. Пока не встретила Камала.

Но ничего не изменилось. Камал по-прежнему два раза в неделю заходил на почту, заказывал звонок. Она видела, что он нервничает, переживает, мечется. Выходит на крыльцо покурить. А после разговора бывает по-разному. Иногда он выходит из кабинки радостный, даже веселый. А иногда – мрачнее тучи. Кивнет и – на улицу, без всяких слов. Брови сдвинуты, рот крепко сжат, на лбу морщины. И сразу стареет лет на двадцать – ногами шарк-шарк, прямо старик.

А потом вдруг Камал исчез. Салихат ждала его каждый день, все глаза высмотрела. Работать не могла – какая работа, когда все мысли о другом? В окно выглядывала, так тянула шею, что та разболелась. А спросить стеснялась. Да и у кого спрашивать? У сплетницы Амины? Та уж наврет с три короба, дорого не возьмет.

С работы шла мимо дома Камала в надежде – а вдруг увидит его. Но ни разу они не встретились. Только свет в окошке был виден, и на сердце становилось чуть легче. Значит, здесь, дома. В город не вернулся. Салихат все боялась: а вдруг он помирится с женой? Все-таки общий ребенок.

А однажды они встретились в магазине. Салихат пришла за мукой, стояла в очереди, а тут зашел Камал. Веселый такой, в настроении. Встал за ней, поздоровался и улыбнулся – значит, признал. Салихат страшно смутилась, покраснела, как первоклассница, и глаза отпустила. Но все-таки выдавила – с трудом, еле-еле, как засохшую пасту из тюбика:

– А что вы к нам заходить перестали?

Он рассмеялся и полез в карман. Достал оттуда сотовый телефон:

– Вот, чудеса техники! Так удобно, знаете ли!

Сердце у Салихат дрогнуло – все понятно. Теперь он на почту никогда не придет. Вымученно улыбнулась:

– Поздравляю с покупкой! И что, хорошо ловит? – с сомнением спросила она. – А то народ жалуется, связь плохая, не берет. А если дозваниваются, то плохо слышно.

– Слышно неважно, – согласился Камал, – но не хуже, чем у вас, поверьте! У вас там все допотопное, из другого века!

Салихат обиделась – из другого века! Ничего, пока все работает и все довольны! А этот… Хвастун. Да и стоит этот сотовый телефон безумных денег! Кто его может себе позволить? Только толстая Лейла да председатель совхоза. А обычные люди – нет, ни-ни.

И отвернулась. «Скорее бы очередь подошла, – подумала она, – а разговаривать с ним мне больше не хочется».

Купила муки, карамелек для отца, маргарина для выпечки и, не оглядываясь, пошла к выходу, но чуть притормозила – было интересно, а что он там покупает.

Услышала краем уха – полкило вареной колбасы, три плавленых сырка, пачка масла и килограмм макарон. «Все понятно, типичная еда холостяков». И почему-то опять его пожалела.

Два месяца они не встречались – село большое, можно и по году не видеться.

Салихат ходила на работу, убирала в доме, готовила еду – обычная жизнь обычной женщины. Наступил декабрь, на улице было промозгло и ветрено – село горное, зимы морозные, суровые.

Перед Новым годом собралась в город – купить кое-что к столу ну и подарок отцу. Задумала хороший теплый свитер, правда, отец новые вещи не любил и всегда убирал их подальше, в шкаф, а любил донашивать старье – говорил: «мне в нем уютно». И бороться с ним было бесполезно. Но Салихат подумала: «Экономить не буду, куплю самый дорогой, теплый и мягкий, и пусть только попробует не носить!»

Уже садилась в автобус, как увидела Камала. Тот еле успел, вскочил в почти закрывающиеся двери.

Салихат отвернулась к окну. Почему-то страшно смутилась и испугалась – вдруг сядет рядом? Соседнее место было свободным. Так и вышло – взяв билет, он устроился рядом:

– Не помешаю?

От смущения она так замотала головой, что он рассмеялся.

Дорога в город была длинной, час с лишним, и это если нет заносов, завалов, если с утра прошелся трактор и хоть кое-как ее почистил. Иногда бывало больше, как повезет. Декабрь стоял снежным, снег лежал плотный, спрессованный – из такого и снежок не слепишь, не говоря о снежной бабе.

Ехали медленно, осторожно – шофер был пожилым и опытным. А кому не дорога жизнь?

Народ сидел тихо, без разговоров, затаив дыхание, с опаской поглядывая в окно – все знали, как оно бывает: одно неосторожное движение, и всё. Аварий зимой случалось множество. Да и летом тоже – лихие кавказские парни любили повыпендриваться и погонять.

На полпути, возле придорожного кафе, остановились – туалет, горячий кофе или чай, кто что любит. Ну и просто размяться, потопать ногами, снять напряжение. Перевал проскочили, все живы и здоровы, впереди хорошая дорога, можно расслабиться!

Салихат выходить не стала – в туалет идти постеснялась, а значит, и кофе пить рискованно. Открыла книжку, прислонилась к окну и принялась читать. Камал глянул на нее, но ничего не спросил, просто вышел на улицу вслед за всеми. Она достала яблоко и глянула в окно – все потянулись к кафе, и Камал тоже. Она отругала себя: «Вот дура! Надо было идти с ним, зайти в кафе, взять кофе и присесть рядом. Там бы разговор и сложился! Тетеха я, вот кто! Разве так завоевывают мужчину?»

Увидев, как он разговаривает в кафе с какой-то девушкой, чуть не расплакалась. Минут через пятнадцать народ стал возвращаться. Шумно влезли в автобус, повеселевшие, перекусившие, расслабленные. Камал осторожно сел на свое место и протянул Салихат пакет и стакан – от кофе шел ароматный парок, а в пакете лежала сладкая булочка. От волнения она покраснела и закашлялась:

– Это мне?

– Конечно, вам, а кому? Или вы кофе не пьете? – Теперь растерялся и смутился он.

– Что вы, конечно, пью! И очень даже люблю! Даже больше, чем чай! – горячо принялась убеждать его она. – Большое спасибо!

Камал обрадованно улыбнулся:

– Ну слава богу, а то я уже испугался! А булочка? – Он снова стал серьезным. – Или надо было взять бутерброд с колбасой?

– Что вы! – с прежней горячностью заверила его Салихат. – Булочка – это то, что надо! Я обожаю булочки, честное слово! Меня так и папа зовет! – Сказала и снова смутилась: «Вот я дура! Какая ему разница, как меня зовет папа».

Пила кофе, осторожно, чтобы не падали крошки, маленькими кусочками откусывала булочку и думала: «А что это значит? Знаки внимания или просто доброе сердце?»

Он развернул газету – догадалась, чтобы ее не смущать. А потом он уснул. Откинул голову на спинку сиденья и – уснул.

Салихат смотрела на него, и сердце ее плавилось от нежности и печали. Вот бы так смотреть на него всю жизнь! Никогда бы не надоело. Вечером смотреть, перед сном. В полутемной комнате. Утром проснуться – и снова не отрываясь смотреть. Любоваться на его черные, сросшиеся на переносице брови, на бледное лицо в синеватой щетине. На впалые щеки, острые скулы. На мужественный и красивый, плотно сжатый рот. Провести бы рукой по его волосам – черным, в синеву, с чуть заметными нитями седины. Смотреть, разглядывать, замирать от восторга – всю долгую жизнь. И нет счастья больше.

И еще ей было его ужасно жалко. Неухоженный он, запущенный. Заброшенный. Вон, рубашка несвежая. Брюки помятые, без стрелки. Свитер с зацепками. Вспомнила про килограмм макарон и плавленые сырки и чуть не расплакалась. Но тут же отругала себя – какие дурацкие мысли, господи! Просто совсем неприличные мысли для девушки! Проснуться вместе, рядом, ее голова у него на плече, уткнуться носом в его теплое плечо, осторожно погладить, ну и все остальное. Стыдно-то как. Тряхнула головой, сбрасывая морок, и отвернулась к окну. И тут же почувствовала, как его голова опустилась на ее плечо.

Салихат замерла от восторга и страха. Застыла, как мумия. Так и сидела с каменной спиной, чтобы, не дай бог, не разбудить.

Проснулся Камал почти на самом подъезде к городу. И, кажется, ничего не понял – видимо, крепко спал. Протер глаза, посмотрел в окно и обернулся к ней:

– Ох ты! Уже подъезжаем? Ну ничего себе, а?

Салихат молча кивнула.

Он внимательно вглядывался в окно, словно хотел что-то увидеть, и лицо его становилось хмурым и озабоченным. «Наверное, к сыну едет, – догадалась Салихат, – вот и нервничает».

Вышли на улицу, вдохнули морозного воздуха. Здесь, в городе, внизу, было, конечно, теплее. Да и снега почти не было – его убирали.

Камал закурил, а Салихат, не понимая, как вести себя дальше, собралась с ним распрощаться, как вдруг он спросил:

– А вы, Салихат, надолго сюда?

И она снова застыла как вкопанная. Покраснела – слава богу, наступили ранние зимние сумерки. Даже дыхание сбилось – он запомнил ее имя? Он назвал ее Салихат? Он интересуется ее планами? Нет, невозможно. Ей показалось.

Но Камал продолжил:

– По делам, да? За покупками, наверное?

И Салихат, глупо хлопая глазами, что-то промямлила вроде того, что приехала часа на два, не больше. Что-то купить к столу, папе подарок ну и вообще. Что «вообще»? Глупость какая. И тут увидела, что Камал обрадовался:

– На пару часов? Как хорошо! А потом, ну после всех дел? Сразу домой?

Она растерянно пожала плечами.

– А если мы встретимся и погуляем? Пройдемся по городу, зайдем в кафе? Или сходим в кино?

Ком застрял в горле – ни проглотить, ни выплюнуть.

Так и стояла как дура. Нашла силы кивнуть, и то слава богу. Он просто расцвел:

– Правда? Вы согласны? Как же здорово! Тогда давайте уговоримся, где встретимся. Здесь, на автобусной станции? Далеко от центра? Тогда где? У кинотеатра? Давайте у «Октября» на Коркмасова. Подходит? А вы не заблудитесь, не потеряетесь? Точно дорогу найдете?

Сердце билось как бешеное: он волнуется, переживает – найдет ли она дорогу, не заплутает? И глаза у него светятся, горят! Как у мальчишки горят!

Условились, распрощались до вечера.

Салихат брела как среди густого леса – натыкалась на прохожих, и они шарахались от нее, смотрели как на умалишенную. Проходила мимо витрин, забыв о подарках и покупках.

Пару раз наткнулась на дерево и на скамейку. Кто посмотрит – ну полная дурочка, как из психушки сбежала. Но в тот день была она самой счастливой на свете. И день этот она запомнила на всю жизнь.

Потом взяла себя в руки, купила, что задумала. Нашла свитер отцу – шикарный, надо сказать, свитер. Синий, в белую полосу, мягкий и теплый. Отец, кстати, носил его до самой смерти.

Встретились, пошли в кафе. Есть она стеснялась, хотя была очень голодной. Кое-как съела салат и выпила кофе. От всего остального решительно отказалась. А он не стеснялся – зачем стесняться голодному мужчине? Взял и хапламу, и шашлык, и блины на закуску. О чем говорили, Салихат не запомнила – была как в полузабытьи, словно под анестезией.

На вопросы отвечала, кивала, как болванчик, но по большей части молчала, встречных вопросов не задавала – неприлично задавать вопросы взрослому и почти незнакомому мужчине. Да и робела по-прежнему. Ох, как робела!

После кафе пошли на автобусную станцию – от кино Салихат отказалась, поздно. Да и отец там, наверное, сходит с ума – куда дочь пропала?

Доехали легко – торосов и заносов не было, к празднику расчистили, сельский народ ехал в город за покупками.

Вышли в поселке, и оба растерялись.

– Я провожу вас? – тихо спросил Камал.

Салихат покачала головой:

– Нет, спасибо. Не стоит.

Боялась, что отец будет встречать, – он всегда встречал ее на улице. Видела, как Камал расстроился, но не возразил. На том и распрощались, ни о чем не договорившись. Но сердце у Салихат пело.

Отец и вправду встречал ее на улице. Хмурился, беспокоился, но, увидев счастливое лицо дочери, ругаться не стал. Весь вечер поглядывал и не понимал, что с ней. Казалось бы, должна была устать – целый день ведь шаталась. А нет, сияет, как медный таз. Порхает по дому и напевает. Чудеса.

Ночью Салихат не спалось – какой уж тут сон! По секундам вспоминала прошедший день, перебирала подробности. Что он сказал, как. Как посмотрел, как ел. Как помогал надеть пальто. Как задумчиво разглядывал ее. Или ей показалось? Уснула под утро и поймала себя на мысли, что на лице ее застыла улыбка во весь рот.

Камал пришел к ним спустя неделю. Увидев его на пороге, чуть не померла от страху и сразу все поняла. Проводила в дом. Отец сидел у телевизора. Увидев гостя, растерялся не меньше дочери.

Салихат молча накрывала на стол. Мужчины сидели перед телевизором. Наконец сели пить чай. Отец кивнул ей – выйди. Вышла она, надо сказать, с облегчением. Встала за дверью, прислонилась и стала подслушивать. Нехорошо, а как иначе? Не просто любопытно – решалась ее судьба.

Слышала, как Камал объясняет отцу, что без сватов, потому что мужчина он взрослый и не к лицу ломать комедию. Салихат ему нравится давно, еще с тех времен, когда он ходил на почту звонить.

Салихат удивилась – надо же! А ведь никто не заметил, ни она сама, ни женщины-сотрудницы. Собирался прийти давно, но все как-то… стеснялся. Салихат молодая и красивая девушка, из хорошей семьи с достатком. А кто он? Разведенный, алиментщик. Да и дом у него… «не сравнить с вашим, уважаемый». Одним словом, считал, что недостойный он жених для такой девушки. Но вот встретились в автобусе, погуляли в городе, и он понял, что Салихат – его судьба.

– Отдадите дочь – буду счастлив. Стану беречь ее пуще глаза. Откажете – все пойму и не обижусь. Значит, я для нее не гожусь.

Отец молчал. У Салихат сердце тюкало где-то в коленках.

Красивая девушка? Это он о ней, о Салихат? Да ничего в ней красивого! Ничего абсолютно! Глаза обычные, нос обычный. Волосы тоже. Ростом не вышла, попа круглая, оттопыренная, а грудь небольшая. Тоже мне – красавица! Разве сравнить ее с Зеей и другими девушками? А то, что семья приличная, с хорошей репутацией, и дом хороший – так это правда. Семью Салихат все уважали. Да и репутация у нее была хорошая. Правда, та история со сватовством ее немного подпортила… Но потом все об этом забыли, все встало на свои места. И правильно, что за нелюбимого не пошла, не те времена, не Средневековье.

Осуждать Салихат перестали, а потом об этом и вовсе забыли – у всех свои дела и свои заботы.

Салихат хотела вбежать в комнату и закричать на весь дом:

– Я согласна! Папа, ты слышишь? Я согласна! Ради бога, и ты соглашайся!

Но мысли ее прервал тихий голос отца:

– Дочь надо спросить. Я не против, но пусть решает она. Она ведь совсем взрослая. Было бы шестнадцать – не спросил бы. А сейчас ее решение, не мое.

Салихат задохнулась от радости. Ай да отец! Какое уж там Средневековье!

Новый год встречали втроем – отец, Салихат и новоявленный жених. Салихат расстаралась – стол такой собрала, что у мужчин глаза на лоб вылезли. Даже отец удивился – а уж он про способности дочери знал. И бурчак состряпала, и шурпу, и лепешки чуду, и цкан. Налепила курзе и хинкали. Потушила овощи. Ну и, конечно же, оливье – куда без него. А еще сладкие булочки испекла и печенье. И с собой жениху все собрала, завернула. Он только стоял и повторял:

– Ничего себе, а?

Ушел он в час ночи – заметил, что отец устал, хочет спать, и тут же откланялся. Воспитанный человек. Салихат пошла его провожать. На пороге он взял ее руку и осторожно поцеловал. Она задрожала и вспыхнула от счастья.

Выходит, правы соседки – везучие в их роду женщины.

Кстати, как только узнали, что Салихат просватана, стали сватать отца. Караулили на улице Салихат, брали ее под локоток и принимались нашептывать: «Какая хорошая женщина вдова Асият. Чистоплотная, хозяйственная. И лицом приятная, и невредная, ну ты же знаешь, правда? Или Гавхар. Тоже вполне. Да, молодая, тридцать два всего. Ну и что? Семья хорошая. А что у Гавхар жених сбежал – так она же не виновата, правда? Да и вообще, Салихат. Не будь эгоисткой – сама замуж выходишь, а отец? Кто будет за ним смотреть?»

Салихат смущенно отмахивалась: «Хорошо, намекну отцу! А смотреть за ним буду я. Так что не переживайте. Я его не брошу».

От сватовства отец отказался – какие невесты? Даже кричал. Салихат испуганно приговаривала: «Да я все поняла, успокойся! Иди полежи, пап! И ради бога – не нервничай! Давление скакнет».

Свадьбу сыграли к весне. Шумную и пышную не хотели, но деваться некуда – на селе такие фокусы не проходят. Все равно набралось человек двести. Салихат видела – отец счастлив. Выдал-таки дочь замуж. И не за задохлика Заура, а за красивого, взрослого, уважаемого мужчину.

Первую брачную ночь провели в доме жениха – вот с этим ничего не поделаешь, традиции.

Наутро Салихат огляделась и пришла в ужас – хоть и старался жених, а все равно. Грязь по углам, пыль по шкафам – мужской глаз не женский, всего не видит. Она принялась за уборку.

Два дня крутилась. Возражения мужа не принимала:

– Пока дом не отмою, ничего мне не говори!

Убрала, а потом села и всплакнула – все равно неуютно. Мой не мой, три не три. Пока тут дом соберешь, пока гнездо совьешь! А в их с отцом доме и занавески, и светильники. И скатерти, и посуда. Все подобрано по цветам, все собрано с любовью.

Как жаль со всем этим расставаться! Просто до слез. Вошел муж, глянул на нее и все понял. Подошел, обнял:

– Хочешь, уйдем туда, к тебе? Возражать не буду. Ты так любишь свой дом. Да и отец – как его там оставишь? И наплевать, что люди скажут. Главное, чтобы ты была счастлива.

Салихат подняла на Камала глаза и еще пуще расплакалась. Прижалась к его плечу и долго, с полчаса, хлюпала носом. И еще поняла окончательно и бесповоротно, что теперь она – самая счастливая.

За те слова она была благодарна ему всю жизнь, всю жизнь их помнила. Все их двадцать с лишним счастливых, светлых и радостных лет.

Брак их оказался очень счастливым. Только одно омрачало – не было у них детей, не получилось. На работе Салихат слышала, как женщины жалуются на мужей – этот капризничает, все ему не так, тот зажиливает зарплату. А тот жадный, на помаду не выпросишь. Да и ее зарплату всю забирает – ничего не оставляет, вот какой гад. А этот – вообще! Завел любовницу в городе и ездит к ней по выходным. Женщины злились на мужей, поливали их последними словами, а Салихат утыкалась в бумаги и делала вид, что ничего не слышит.

Жаловаться ей было не на что. Подпевать сотрудницам не хотелось. Да и нечестно это по отношению к мужу. Врать она не любила и не умела. В разговорах участия не принимала, хотя женщины провоцировали ее, посмеивались и без конца повторяли:

– Ну ничего, молодоженка! Поживешь с наше – поймешь!

Тогда Салихат пугалась – а вдруг это правда? Неужели пройдет немного времени, и у них с Камалом все будет так же: вранье, измены, грубые слова?

Но проходили месяцы, и ничего не менялось – муж был по-прежнему нежен и называл ее ласточкой, крепко обнимал по ночам и повторял, как ему повезло. Камал помогал с огородом, запаривал корм для коровы, купил новый сепаратор для масла – старый, купленный сто лет назад, подводил.

Отец и муж дружили. Сошлись они сразу, приняли друг друга без оговорок. Уважать старших по возрасту – незыблемый закон Кавказа. Но Салихат видела – муж не только выказывает отцу уважение, он искренне любит ее старика. Да и отец смотрел на зятя с нежностью и называл сынком.

По вечерам Салихат накрывала в беседке чайный стол – лакумы, чупеки, сливочное масло, козинаки, кизиловое и алычовое варенье, свежий чурек. Чай заваривала с чабрецом и кардамоном, как любил отец. Иногда добавляла ослиную соль – травка со смешными названием росла только в их районе. Мужчины долго чаевничали, неспешно вели беседы, курили, молчали. Салихат уходила – пусть побудут одни. Да и в доме всегда находились дела. Она разбирала гладильную доску и принималась за глажку, поглядывая в окно. Видела, как тихо и мирно воркуют ее дорогие мужчины. Самые лучшие на всей земле, самые дорогие. И сердце пело от тихой радости и огромной любви. Какая же она счастливая!

Вот только с детками не получалось. Прошло несколько лет, а Салихат все не беременела. Страдала, плакала по ночам. Нет, не при муже – не дай бог он услышит! Тихонько пробиралась на кухню и уж там давала волю слезам. От переживаний похудела, побледнела, осунулась. Платья, прежде узковатые или впору, стали болтаться на ней, как на пугале огородном.

Страданий прибавляли сотрудницы и соседки, да и все знакомые женщины. При встрече каждая норовила спросить: «Салихат! Ну когда же в декрет? Что-то ты задержалась!» Салихат сжималась, втягивала голову в плечи, опускала глаза и бормотала что-то невнятное.

Муж и отец видели, как она изводится. Отец однажды сказал:

– Не плачь, девочка. Все как-нибудь разрешится.

– Как? – не выдержав, закричала Салихат. – Мне «как-нибудь» не надо! Мне надо ребеночка, а не как-нибудь!

Впервые повысила на отца голос. Но странное дело – он не обиделся:

– Ну извини. Утешальщик из меня никакой, сам понимаю.

А следом за отцом начал муж. Гладил по плечу и приговаривал:

– Ласточка, ты еще такая молодая! Девочка моя! Да все у нас еще будет! У всех же по-разному, правда? Значит, у нас будет позднее.

– Позднее, – горько усмехалась Салихат. – Если сейчас не получается, почему получится позднее? Девочка, говоришь? – она недобро хмыкнула. – Какая я девочка, Камал? Мне уже тридцать лет.

Потом решили – надо к врачу. Врачи точно помогут. Муж и отец свято верили в волшебство медицины. Поехали в город. Нашли профессора. Заплатили кучу денег, сделали обследования, собрали анализы.

– Никаких патологий, – вынес вердикт профессор. – Все у вас нормально, вы здоровая женщина.

Растерянная Салихат, плача от радостного известия, бормотала слова благодарности и приговаривала:

– А как же так, если здорова? Тогда – почему?

– На все воля Аллаха, – развел руками светило.

Вот и весь ответ, вот и все волшебство прогресса и медицины.

Пропила витамины, назначенные профессором. Ничего. Вспомнила его слова: «На все воля Аллаха». Пошла в мечеть. Неумело молилась. Просила одного – послать ей ребеночка. Стала читать Коран. Выучила молитвы. Соседка посоветовала знахарку в далеком селе.

Поехали с мужем – одной было страшно. Погода в тот день была жуткая, грозы и молнии. Зарницы рассекали черное небо. Лил тяжелый и плотный дождь. По размытой дороге медленно, словно черепахи, ползли редкие машины и автобусы. До села добирались полдня. С трудом нашли дом знахарки. Долго стучали и в дверь, и в окно – им не открывали. Салихат села на крыльцо и расплакалась.

Наконец дверь приоткрылась, и в узкой щели показалось морщинистое, темное, недоброе лицо. Услышав цель их визита, старуха грубо буркнула:

– Болею я. Не до вас.

Салихат разревелась пуще прежнего. Муж умолял старуху открыть дверь. Та все же смилостивилась и впустила нежданных гостей. С поджатыми губами налила горячего чаю, со стуком поставила на стол сахарницу с отбитыми ручками.

Пили чай и молчали. Начал муж. Говорил об их беде, рассказывал про профессора, про хорошие анализы. Недобро усмехаясь, старуха качала головой. Салихат побаивалась этой старухи и очень хотела уйти. Злые у нее глаза. И сама как ведьма. А что может злость? Ничего. Нарушив молчание, старуха прошамкала беззубым ртом:

– Ничего обещать не буду. Хотите – пробуйте. Хотите – нет, ваш выбор.

Пошла в другую комнату, закрыла за собой дверь. Не было ее очень долго.

– Может, уснула? – тихо спросила Салихат.

Очень ей хотелось поскорее сбежать из этого негостеприимного дома.

Муж ее остановил:

– Подождем еще.

Наконец старуха вышла и поставила перед Салихат банку с темной жидкостью и холщовый пакет.

– Там трава, – показала старуха на пакет. – Заваривать будешь по ночам, поняла? По ночам!

Салихат испуганно кивнула.

– Зальешь крутой кипяток, стакан, не больше. Накроешь крышкой и выпьешь к обеду. Не раньше! – грозно сказала старуха. – Здесь важно время.

Салихат снова послушно кивнула.

– А этим, – старуха ткнула скрюченным пальцем в банку, – будешь подмываться, поняла? На ночь полстакана разбавишь водой и подмоешься!

Салихат покраснела как рак – сказать такое при муже! Правда, Камал стоял спиной, у окна. Может, не слышал?

– И все? – тихо спросила Салихат.

– Пока все, – отрезала старуха. – Через месяц явишься. – И добавила: – Если захочешь.

Салихат схватила мешочек с травой, подвинула к себе банку и посмотрела на мужа. Тот кивнул, показал ей глазами на дверь, и, попрощавшись, Салихат бочком, крадучись, вышла на улицу. Там по-прежнему, как безумный, лупил дождь. Салихат поежилась, поглубже засунула мешочек с травой, подняла воротник пальто и стала ждать мужа. Камал вышел через пару минут, и она с надеждой и испугом посмотрела ему в глаза:

– Ну? Она еще что-то сказала?

Муж глянул на небо, поморщился и ушел от ответа:

– Говорит, все будет хорошо. Ты не волнуйся.

Салихат видела, что сказал он это неуверенно, для утешения. И, скорее всего, придумал. Не тот человек эта ведьма – точно не обнадежит и не поддержит.

Сколько старуха взяла, не спросила. Не это важно. Главное, чтобы помогло.

Три раза они ездили к недоброй старухе. Снова брали банку с мутным раствором и травы. Салихат все в точности исполняла. Ничего. Через полгода выбросила остаток травы в помойное ведро, а темную воду из банки вылила за ворота.

Потом были еще и врачи, и травники, и другая знахарка.

Муж предлагал поехать в Махачкалу или даже в Москву. В Махачкалу съездили, не так далеко. А про Москву Салихат скупо бросила:

– Нет, не поедем. Что зря тратить деньги? И так сколько потрачено. Значит, так, как есть. Все, давай больше на эту тему не будем.

А вскоре заболел отец. И всем стало ни до чего. Какая уж тут Москва. Болел отец три года. Три страшных года. Салихат ушла с работы – за отцом надо было смотреть день и ночь. Бедный старик страдал не столько от болезни, сколько от своей немощи и от того, что любимая дочь не видит ни дня, ни ночи. Молил обо одном:

– Не отдавайте меня в больницу.

Помнил, как тяжело умирала в казенных стенах жена.

Конечно, в больницу его не отдали. Салихат выучилась делать уколы, перевязки, бороться с пролежнями. Помогал и Камал, без него бы она не справилась.

Терпение у нее было ангельское – ни разу не сорвалась, не пожаловалась.

Муж говорил:

– Ты у меня святая, таких больше нет.

После похорон отца три дня не вставала с кровати – просто не было сил. Лежала, отвернувшись к стене. И слез не было, кончились слезы. Подумала тогда: «И слава богу, что нет ребенка. С двумя я бы не справилась».

Через полгода вышла на работу – Роза ушла в декрет, рожать пятого. Салихат тогда подумала: «Почему одним бог дает пятерых, а другим жалеет одного? Несправедливо». Роза матерью была так себе, если честно: за детьми особо не следила, на сопли и кашель внимания не обращала – подумаешь, пройдет! Дети до холодов бегали полураздетые, грязные, сопливые, нечесаные, в засохших и свежих болячках. Приносили в сад и школу вшей – вот позор-то!

Женщины Розу презирали – тоже мне, мать! Муж ее попивал, в доме была непролазная грязь. Готовить Роза не любила – вот еще, время тратить! Бросит в казан кусок мяса – и обед, и ужин. Салихат видела, как Розины дети бегают в магазин и клянчат хлеб. Односельчане детей жалели, совали им в грязные руки и булки, и карамельки, а то и кусок колбасы.

«Где справедливость, где? Бабе этой, неряшливой, бестолковой, бог дал пятерых! А мне… Ах, какой бы я была матерью! Разве я так бы могла? Как бы я лелеяла свое дитя, как бы одевала! В кружева и бархат одевала бы. На музыку бы отвела, на рисование. В Москву бы его свозила, в Ленинград – пусть любуется красотой. Летом бы на море ездили – благо недалеко. Вышивать бы дочку научила, готовить. А если б был мальчик, то Камал всему бы научил. И назвали бы мальчика в честь деда. Вот бы он радовался на небесах. А девочку, конечно, в честь мамы».

Но не случилось ни девочки, ни мальчика, и со временем Салихат с этим смирилась. Со всем человек смиряется, такое уж он существо.

Муж ездил к своему сыну два раза в месяц. Возил подарки и вещи – все выбирала Салихат. Курточка к весне, сапоги. Рубашки к школе, ботинки. Джинсы и кроссовки, пусть парень порадуется. Рассматривала фотографии мальчика – на мужа похож он был мало, явно мамашин сын. Светлоглазый и светловолосый, только рот от мужа и ямочка на подбородке. Красивый парень, ничего не скажешь. Видно, и мать красивая.

Просила Камала привезти мальчика на каникулы. Он хмурился:

– Нет, Салихат, спасибо тебе. Не отпустит его мать, сколько раз я просил. Не знаю, чего боится. Тебя, что ли? Не знает, какая ты, по себе судит.

И все, разговор был окончен.

И с этим Салихат смирилась. Как и со всем остальным. Но голубоглазого мальчика она давно любила. И часто думала о нем: как он и что. Дура, конечно. Кто он ей, этот чужой ребенок? Нет, не чужой, он – сын ее мужа, а значит, свой, родной. И ее в том числе – ну хоть немножко.

Время текло и медленно, и быстро. Дни пролетали мгновенно, незаметно. В домашних хлопотах и заботах. А иногда Салихат казалось, что время тянется невыносимо долго, течет медленно, неспешно, как густой мед стекает по ложке.

Салихат видела, что стареет: под глазами и в углах рта собираются морщины, кожа становится тоньше, в волосах уже появились седые волосы. А из глаз навсегда исчезло ожидание. Ничего уже в жизни не будет. Ничего. Так и доживем, доползем до старости – я да он. И никогда в нашем доме не будет звонкого смеха, детских радостных голосов, разбросанных вещей и игрушек. И счастливых и шумных хлопот тоже не будет. Никогда.

Но жили они по-прежнему хорошо, мирно, никогда не ругались. Нет, бывало, конечно, Салихат обижалась или сердилась. Но виду старалась не подавать – зачем? Обиды ее пройдут, а муж расстроится, будет переживать. В доме их всегда было тихо – слышно, как муха жужжит за стеклом. А еще чисто было и вкусно – всегда и обед, и пироги, и запасы на зиму. Зайдешь в погреб – впору любоваться: баночка к баночке, овощ к овощу, все как на картинке. Такая красота, сразу видно хозяйку. По осени, как и все, делали запасы, заготовки – так принято, так у всех. Не считая нерадивой и бестолковой Розы. Закручивали соленья, огурцы и помидоры, мариновали чеснок. Варили в саду варенье – на костерке, в медных тазах, как полагается, как делали их бабки и матери. По всему селу разносился сумасшедший сладкий запах кизила, айвы, вишни, сливы и груши. На крышах, на разложенных простынях, сушили фрукты и ягоды – груши, абрикосы, персики, яблоки. Осы слетались со всех окрестностей и растерянно, заполошенно метались в воздухе, сталкиваясь друг с другом, как маленькие истребители. В какой сад залететь, где лучше полакомиться? Осам ставили «угощение» – мисочки со снятыми пенками от варенья. Осы набрасывались на коварное угощение, начинали тонуть, но отчаянно боролись за жизнь, карабкаясь по стенкам чашек и блюдец. Но на них, если честно, никто внимания не обращал, к ним все привыкли. Осенью жадные осы – часть пейзажа и часть жизни.

Аккуратно расставляя банки и баночки на полки в погребе и кладовой, Салихат принималась тихо плакать: кому? Кому все эти вкусности, кто их съест? Им с мужем хватило бы и четверти этих запасов. Понятное дело, у кого большая семья. Дети, родня. А у них?

Потом сообразила отправить гостинцы мальчику, пасынку! «И где раньше была моя голова», – сокрушалась она. Собрала целый баул – помидоры, огурцы, икра из баклажанов, варенье персиковое, айвовое, алычовое. Туда же положила сушеный кизил и вишню – вкуснейшие лакомства. Испекла и натух – ах, как он у нее получился!

Муж внимательно посмотрел на Салихат, потом оглядел баул:

– Спасибо, милая.

Но почему-то погрустнел. Почему – Салихат не поняла.

Со свидания с сыном Камал вернулся расстроенный, хмурый. Салихат ни о чем не спрашивала. Захочет – расскажет сам, что лезть к человеку в душу, когда она, душа, и так неспокойна. А за ужином муж, не поднимая на нее глаз, сказал:

– Ты, родная, не собирай больше, ладно? Не надо. Не взяла она. Не взяла, – повторил он. – Я соседке отдал, старушке. Она за мальчиком присматривает, когда он после школы домой возвращается.

Ошарашенная, Салихат горько усмехнулась:

– Боится, что отравлю?

Муж промолчал – дескать, что с нее взять? Думает, что все такие же, как она. Других не знает.

Больше Салихат гостинцев не собирала.

Так неспешно и текла их спокойная и размеренная, дружная и немного печальная жизнь. Без особенных событий, без громких новостей, в тишине и покое.

А может, это и хорошо?

Мальчик – а Салихат называла его именно так, почему-то избегая имени, – окончил школу и тут же женился. Куда торопился? Совсем пацан, вот дурачок. На свадьбу они с мужем подарили молодым деньги – приличную сумму, из тех, что собирали на черный день, на старость, «на мало ли что». Времена настали неспокойные.

Салихат долго разглядывала свадебные фотографии – красивый сын у ее мужа! Загляденье, а не парень! Высокий, стройный, кудрявый. А девочка, невеста, ей не понравилась – обычная, таких сотни. Невзрачная какая-то. Хоть и накрашена сильно, даже чересчур – нехорошо. Но вслух ничего не сказала: не ее дело и не ее сноха.

Пыталась разглядеть на фотографии первую жену Камала, свою предшественницу. Ее схожесть с мальчиком была явной – да, скорее всего, это она, Катерина. Женщина была высокой, даже крупной, видимо, располневшей с годами, но все еще яркой, пышногрудой, манкой. «Красивая, – подумала Салихат. – Красивая, а лицо недоброе. Тревожное такое лицо, беспокойное. Кажется, нет у этой женщины покоя в душе. И счастья нет. Впрочем, у кого есть покой и счастье?»

Нет, она, Салихат, бога не гневила. Понимала, как ей повезло – так мало кому везет. Золотой у нее Камал, лучше нет. А что про счастье и про покой… Так, наверное, это вообще не про людей – ни у кого нет покоя и абсолютного счастья. У всех свои печали и беды.

Когда пасынка забрали в армию, Салихат собирала посылки – консервы, у татар покупала сухую конскую колбасу. Ну и сладости разные, печенье, конфеты. Посылали и деньги – последние вынули из загашника. И ни разу она не пожалела, ни разу! Что жалеть? Деньги? Подумаешь! Людей надо жалеть, а не тряпье и не деньги. Пасынок отслужил и вернулся домой. И через год у него родился ребенок. Внук ее мужа. Вот это была настоящая радость!

Салихат помчалась в универмаг. Набрала всего – распашонок, ползунков, бутылочек и сосок, теплый конверт и курточку на вырост. Вернулась домой, разложила все на кровати и перебирала до вечера, до прихода мужа с работы – все любовалась, не могла выпустить из рук. Ах, как хороши были эти вещички! Вспомнила, как раньше доставали мальчику вещи. Стояли в очередях, кланялись толстой Лейле. Радовались и грубым коричневым колготкам в рубчик, коленки у которых отвисали на второй день, и тусклым фланелевым рубашкам, и сатиновым трусам, и стариковским сандалиям. Время было такое, что поделать.

А сегодня? Красота! Не вещи – картинки!

Муж и застал ее за этим занятием. Встал на пороге и смотрел такими глазами, что у Салихат слезы брызнули от испуга и смущения.

Муж подошел, обнял ее и погладил по голове.

– Какая ты у меня, – тихо сказал он. – Лучше нет.

А однажды, спустя примерно полгода, муж вбежал во двор радостно, как молодой. Салихат готовила обед на летней кухне.

– Мои приезжают! – воскликнул Камал. – Ты представляешь, мои!

Салихат всплеснула руками:

– Вот радость так радость!

Только слово «мои» прозвучало как выстрел в сердце.

Его, все правильно. Его, а не ее и не их!

Да, все правильно. Чего обижаться? Только отчего так больно? Отчего?

Но вслух ничего не сказала.

Тут дошло:

– А когда?

– Да завтра, – смутился муж. – Нет бы предупредить заранее, а?

– Завтра? – заметалась, как всполошенная, Салихат. – Как же так – завтра? А у меня ничего не готово! Как же так – завтра? – бормотала она, носясь по дому. – Курицу заруби! – велела она Камалу. – Сделаю суп! Нет! Барана! Шашлык! Только шашлык! Молодые так любят шашлык! Сегодня заруби, сейчас, чтоб отвиселся, мягче будет! Да, шашлык!

– Да успокойся ты, – засмеялся муж. – Все успеем. Зайди в свой погреб – там на год еды хватит! Голодными не останутся. Полгорода накормим и не заметим!

– Иди в сарай, – строго велела она, – дело делай. А там разберемся.

И муж послушно кивнул, спорить не стал. Знал, если уж Салихат так строга, связываться с ней не стоит – бесполезно.

До позднего вечера Салихат крутилась на кухне. Хинкали в бульоне, чуду с картофелем и мясом, налепила целый поднос курзе с бараниной, на сладкое бахух. Ну и шашлыки, куда же без них!

Если бы муж не остановил, крутилась бы до утра.

– Сумасшедшая, – ругал ее муж. – Куда столько? Два человека едут и маленький ребенок! А ты как на свадьбу наготовила! Кто это съест?

Но Салихат упрямо повторяла:

– Все съедят, вот увидишь! Потому что вкусно. Попробуй! Все удалось, слава богу. К тому же не на один же день едут, а?

– Пробовать не стану, и так знаю, что вкусно. А надолго ли… – Муж задумался. – Извини, спрашивать не стал. Неудобно как-то. Еще поймут не так.

– И правильно, – поддержала его Салихат. – Пусть живут, сколько захотят. Нам только радость!

Муж посмотрел на нее и ничего не ответил. Только когда улеглись, совсем поздно, и уставшая Салихат счастливо вытянула гудевшие ноги, погладил ее по волосам и сказал:

– Хорошая ты у меня. Как мне повезло! Спасибо тебе, ласточка моя.

Салихат смутилась, как девочка:

– За что спасибо? Мне же не в тягость – мне в радость!

Муж ничего не ответил, встал с кровати и пошел на крыльцо покурить.

«Волнуется, – подумала Салихат. – И я волнуюсь. Но ничего, все будет хорошо! Родные ведь люди. Семья».

Дети – а Салихат называла их именно так – приехали как раз к обеду. Муж нервничал, выходил за калитку, заглядывал на кухню – все ли готово, прятал глаза от Салихат. А она только посмеивалась: «И чего так волнуется? У меня давно все готово. Да и вообще все будет хорошо». Почему-то она была в этом уверена. Но если признаться честно, волновалась не меньше мужа – как ее встретят его дети, примут ли?

Приняли. Сын Костя, Костик, как называл его отец, оказался приятным и улыбчивым парнем, при знакомстве приобнял Салихат, и сердце ее запело от счастья, от души отлегло.

Невестка Дарья, та самая сильно накрашенная девица, поздоровалась сдержанно, в объятия не кидалась, на шею не вешалась.

«Наверное, неэмоциональный человек, – подумала Салихат. – Все люди разные».

Внучок любимого мужа оказался чудесным ребенком – подвижным, улыбчивым, некапризным. Ел с аппетитом, просил добавки, все умилялись, но больше всех Салихат. Звали мальчика Сашей. Сашенька – так обращалась к нему Салихат.

Сашенька бегал по саду и в огороде сломал пару кустов помидоров, потоптал грядки с зеленью, а Салихат только умилялась и запрещала его ругать.

А вечером, когда усталый мальчик начал тереть глазки, Салихат с тревогой посмотрела на спокойной сидящих родителей и все же решилась и робко предложила уложить малыша. Родители с радостью согласились.

Нагрела душевую, набрала в большой таз теплой воды, развела в нем жидкое мыло и стала купать Сашеньку. Усталый мальчик капризничал, но Салихат начала рассказывать сказку, и он, вытаращив на нее удивленные глазенки, тут же успокоился.

Потом она уложила его в уютную постель, которую тоже согрела тремя горячими бутылками с водой, укрыла его самым мягким и легким одеялом, села рядом. Гладила его по курчавой головенке и напевала колыбельную – ту самую, которую когда-то ей пела мама.

Сашенька быстро уснул, а Салихат все никак не могла от него оторваться – осторожно проводила рукой по голове, по нежным, бархатным щечкам, по беззащитной и тонкой шейке и думала о том, что она уже любит, нет, просто обожает, трясется и дрожит над этим ребенком. Над этим чужим ребенком. Впрочем, какой он чужой? Он внук ее любимого мужа.

Когда Салихат вышла из детской – так она сразу назвала Сашенькину спальню, – Дарья курила на крыльце.

– Уснул? – равнодушно спросила она.

Салихат кивнула и счастливо улыбнулась:

– Уснул, маленький. Так набегался за день. А сладкий какой! Невозможно.

Дарья усмехнулась:

– Ага, сладкий. Когда спит зубами к стенке. – Бросила на землю окурок и пошла в дом.

Спасибо она Салихат не сказала. Та подняла с земли окурок и пошла убирать со стола. Молодых уже не было, ушли к себе. На столе стояла посуда и остатки еды.

«Не злись, – уговаривала она себя. – Они гости, они молодые. Все нормально, так у всех».

Легла она далеко за полночь, но перед сном зашла в комнату к Сашеньке. Скинув одеяло и раскинув пухлые ручки, он крепко спал. Она осторожно накрыла его, поцеловала в шелковый лобик и на цыпочках вышла из комнаты. Сердце разрывалось от нежности и любви. И еще почему-то от жалости. И почему?

Почти две недели гостили дети. Салихат, конечно, валилась с ног – с раннего утра ставила пироги, на завтрак заводила мандирмак или пекла блины – пасынок Костя блины обожал.

После завтрака молодые шли на озеро, а Салихат занималась Сашенькой – гуляла с ним, читала ему сказки, играла в машинки. Под старой раскидистой алычой муж сделал внуку песочницу, и он там возился с большим удовольствием. Это был кратковременный отдых для Салихат – она сидела в тенечке на скамеечке рядом и переводила дух.

Ну а потом накрывала обед, кормила разморенных от купания и солнца гостей, убирала со стола, мыла посуду. А молодые тем временем отправлялись в спальню отдыхать. Дарья широко и громко зевала и сообщала, что они очень устали.

Камал был недоволен, жалел Салихат, но делать детям замечания она не разрешала – не дай бог обидятся и уедут. Расстаться с Сашенькой казалось невыносимым. Как она будет жить без него?

Матерью Дарья была равнодушной, а Костик… Нет, он любил сына. Но с бо́льшим удовольствием валялся с книжкой в гамаке, ходил на рыбалку. По вечерам Костя с женой убегали в кино.

Салихат не жаловалась на усталость, она только радовалась этой суматошной, суетной и незнакомой прежде жизни. В доме дети. В доме шум, смех, детский голос. Пусть даже плач – ребенок есть ребенок, даже такой миролюбивый и спокойный, как Сашенька. В доме была жизнь.

Накануне отъезда молодых Салихат собирала гостинцы – банки с соленьями, вареньем и компотами, полбарана из морозилки, три свежезарезанные курицы, здоровая индюшка, сушеные фрукты, полмешка картошки – посмотрела на все это и расстроилась. Не повезут. Конечно, не повезут! Да и кто это потащит?

Но, к ее радостному удивлению, Дарья не возражала:

– Ух ты! Спасибо, тетя! На таких запасах полгода продержимся.

Слово «тетя» Салихат покоробило. Но, как всегда, никому и ничего не сказала. Ну если по правде – кто она ей? Жена свекра. Выходит, тетя.

Но могла бы по имени. Она ж ей не свекровь.

Кстати, по поводу свекрови Костина жена пару раз проехалась: «Не бабка, а черт-те что. С внуком почти не видится. Никакой инициативы. Завезем – сделает козу и сразу видно, что хочется ей одного – чтобы детки поскорее свалили. Ни подарков тебе, ни помощи».

Салихат от комментариев воздержалась, отвела глаза. Но в душе, если честно, порадовалась, хотя тут же устыдилась, отругала себя: «Какая я злыдня! Разве можно такому радоваться?»

Но как расстаться с Сашенькой?

Лежала ночь без сна и все думала. Бедный мальчик. Снова в садик. А там, говорят, дети все время болеют. И воздух в городе, и еда, все отравленное, все искусственное. Всю ночь ворочалась, вздыхала, еле сдерживая слезы.

А утром произошло чудо. Хмурая и какая-то странная, Дарья молча слонялась по дому, растерянно собирала вещи и картинно вздыхала. Спрашивать, что происходит, Салихат побоялась – что лезть к человеку в душу? Может, поссорились с мужем или нездоровится, всякое бывает. А может, на работу неохота – после отпуска всегда сложно.

Вышла на крыльцо – Дарья сидела на ступеньках и курила. Лицо у нее было хмурое и недовольное. Салихат молча присела рядом. Вдруг Дарья расплакалась. Салихат с испугом и растерянностью смотрела на нее и не знала, что сказать.

– Случилось что, Дашенька? – наконец решилась она.

Дарья пробормотала:

– Ничего не случилось. Пока. А как вернемся, так и случится!

– Что случится? Что? – испугалась Салихат. – Говори, не томи.

Но бояться было нечего – только радоваться, ликовать и торжествовать. Дарья осторожно спросила: нельзя ли на время оставить ребенка?

– Понимаете, скоро осень, начнутся болезни и бесконечные сопли, а значит – больничные. По больничным платят копейки, а у нас съемная квартира – со свекровью-то жить невозможно! Да и вообще, тетя… – Дарья снова нахмурилась. – Жалко пацана. В городе даже гулять негде – двора у нас нет. Вы уж меня извините, что я с таким вот вопросом. Но мне кажется… Тут у вас такая красота, такой воздух. Нет, я все пойму и не обижусь, честное слово! В конце концов, вы ему…

Салихат быстро перебила ее, чтобы не услышать окончание фразы:

– Да о чем ты говоришь, Даша? Это будет огромное счастье для нас, одна только радость! И даже не думай переживать и извиняться. Малышу здесь будет чудесно – ну ты и сама это видишь! И вам беспокоиться нечего – у родных деда и… – Салихат осеклась и покраснела.

Но Дарья ничего не заметила. Она не могла поверить своему счастью и все повторяла:

– Правда? Правда вы согласны? Нет, правда?

Счастливая Салихат гладила ее по руке и думала об одном – только бы не передумали! Только бы не поменяли решение! И только бы не подвел Сашенька, только бы не устроил истерику! А спрашивать, хочет ли он остаться, его вряд ли станут – он слишком мал, чтобы принимать решения.

Правда, она бы, Салихат, спросила. Но они – не она. Они без церемоний. Да какая разница, какие они! Важно, что Сашенька останется с ними!

Камал, кажется, обрадовался, но на Салихат смотрел с тревогой – справятся ли они? Точнее, справится ли она? У него работа, основное ляжет, конечно, на Салихат. Но, видя ее светящееся лицо и счастливую улыбку, вздохнул и успокоился – значит, искренне рада. Его Салихат не умеет притворяться. Она такая, как есть.

Сашенька воспринял новость спокойно. А может, не очень и понял, что произошло. Во всяком случае, он довольно равнодушно попрощался с родителями, помахал им ручкой и взял за руку Салихат:

– Пойдем в песочницу, тетя?

Теперь каждый день был наполнен счастьем. Салихат порхала по дому. Кажется, помолодела на двадцать лет. Все ей давалось легко – готовка, уборка, стирка, огород. Думала об одном – поскорее закончить с делами и заняться Сашенькой. Строить куличики из песка, читать ему книжки. Гулять за калиткой – по селу, к озеру, в лесу, собирать цветы.

По дороге с озера заходили на кладбище – привычкам своим Салихат не изменяла. Вместе раскладывали нехитрые лесные колокольчики, алиссум, тиарку, букашник.

Салихат рассказывала о «прадедушке и прабабушке».

Камал торопился с работы, спешил к внуку. Было видно, как за день он успевал соскучиться.

Первое время родители Сашеньки звонили раза два в неделю. Выслушивали новости и успокаивались – выходит, все хорошо.

А очень скоро стали звонить и вовсе раз в десять дней – чего волноваться? Ребенок накормлен, напоен. Не болеет. Ему хорошо – и нам соответственно.

Первый раз они приехали месяца через три. Салихат страшно нервничала – как среагирует Сашенька? Не запросится ли домой в город?

Но нет. Слава богу, малыш был спокоен, не плакал и не бросался к родителям. Не отходил от Салихат и деда. Словом, все обошлось.

Молодые смущенно объявили, что едут на море – удалось скопить немного денег.

– Вы не возражаете?

– Какие возражения? Езжайте с богом! И про нас не думайте и не беспокойтесь! Сами видите – у нас все хорошо!

Костя с Дарьей облегченно выдохнули.

И снова были собраны баулы и сумки, гостинцы. Дети пробыли недолго, три дня. И только тогда, когда они уселись в машину и она медленно отъехала от дома, Салихат успокоилась. Ну, слава богу, пронесло! Никто не забрал у нее мальчика. И зря она волновалась.

Впрочем, волноваться и бояться она не переставала – каждый день ждала, и сердце замирало от страха – а вдруг? Вдруг молодые решат, что не дело жить ребенку без отца и матери? Нет, понятно, что так им удобно. Но вдруг? Не залезешь же в голову другому человеку. Так с этим страхом и жила. Два чувства были – счастье и страх. Да так, наверное, всегда – всегда они ходят рядом. Потому что если есть счастье, то обязательно присутствует страх, что это счастье закончится.

Конечно, она уставала. Еще бы: годы, как ни крути. Поди повертись по дому, да еще и маленький ребенок. Ему нужно внимание, без этого никак. Но ребенком Сашенька был спокойным и послушным. Всегда с ним можно было договориться и все разногласия решить мирно. Радостью он был невозможной. И невозможным счастьем.

Она видела, как Камал благодарен ей за внука. Переживая за нее, понимая, как ей тяжело, Камал стал уговаривать отдать Сашеньку в детский сад. Ох, как же Салихат возмутилась! Даже кричала – кажется, впервые в жизни. Впервые они так крепко поссорились, и впервые она не разговаривала с ним утром. Молча накрыла завтрак, молча собрала еду с собой, молча ушла на кухню. Больше к этому разговору Камал не возвращался.

Так они прожили почти шесть лет. Со временем страх отступил – Салихат поняла, что Сашеньку забирать никто не собирается. А уж когда узнала, что Дарья ждет ребенка, совсем расслабилась. Теперь будут заниматься новым ребеночком, и Сашенька им ни к чему, он теперь только ее. Нет, не так, конечно: ее и Камала, который обожал внука больше жизни.

Но так, как любила его Салихат… Высказать – слов не хватит. Сказали бы жизнь отдать за него – ни секунды бы не раздумывала. Что ее жизнь без Сашеньки?

Салихат почти успокоилась. А выходит, что зря. Жизнь не дает долгих послаблений. И как она могла про это забыть?

Заболел Камал. Салихат поняла – дело серьезное. Стало тяжело ходить. Появились отдышка, слабость. Чуть что он ложился на диван отдыхать. Поехали в город к врачу.

– Сердце, – подтвердил тот. – Стенокардия. Надо делать операцию. Желательно в Москве. Да, сложно. Но что делать? Жить хотите? Тогда вперед!

От врача вышли совсем расстроенные.

Муж впал в тоску, лег на диван и отвернулся к стене. Даже Сашенька перестал его волновать. «Мужчины, – вздыхала Салихат, – болеть не умеют. Нет у них терпения на болезнь, ломаются, как сухие ветки». Вспомнила отца – как тот не хотел бороться и ждал смерти. И как боролась мама! До последнего боролась, до конца! Потому что боялась оставить дочку сиротой. А у мужчин этого страха нет.

Камала она уговорила, списалась с московской больницей, собрали все справки, их поставили на очередь.

Муж волновался – а что с внуком? Брать ребенка с собой – глупо. Где он там будет? В больнице с Салихат? Оставить здесь не с кем. Отдать родителям? Вот здесь Салихат была тверже скалы:

– Нет, ни за что на свете! Поедет с нами в Москву! Ничего, как-нибудь справимся!

Муж уговаривал, взывал к разуму:

– Одумайся, Салихат! Не место в больнице ребенку. Отвезешь в город, отдашь детям. А вернемся – заберем.

– А если обратно не отдадут? – тихо спросила Салихат. – Что будем делать?

Через три месяца пришло письмо из Москвы – приезжайте, место для вас держим, ждем. Стали собираться. Салихат отгоняла мысли о Сашеньке – ничего, как-нибудь! Сниму комнату вблизи от больницы. Месяц, не больше – как-нибудь справимся! Ребенок спокойный, послушный. Посажу его тихонько в уголок, дай бог, не выгонят. «Как-нибудь, – приговаривала она, собираясь в дорогу. – Главное, чтобы все обошлось!»

Не обошлось. Камал умер за пять дней до отъезда. Умер, сидя перед телевизором. Салихат купала перед сном Сашеньку. Зашла в комнату и… увидела. Сначала решила, что муж спит. Пошла на кухню прибраться. Встала у мойки, и тут как пробило. Сердце застучало как ненормальное. Стало так страшно, что ноги не шли. С трудом доползла до комнаты. Казалось, шла целый час. Ну а когда подошла поближе, все поняла. Села на пол и в голос завыла. Но тут же замолчала, зажав рот рукой, – ребенок! Сейчас он услышит и проснется. Испугается до смерти, решит, что собака воет или, того хуже, волк. Бросилась в детскую – Сашенька, слава богу, безмятежно спал.

Выдохнув, вернулась в комнату. Укрыла мужа покрывалом, закрыла глаза, сложила руки и позвонила в медпункт. В комнату, где лежал Камал, мальчика не пускала – не дай бог испугается! Помнила, как сама в детстве боялась покойников, гробов, кладбища. Всегда стороной обходила. Конечно, потом бояться перестала. Правильно говорила мама: «Бояться надо живых. Мертвые плохого не сделают».

Вот и сейчас боялась детей, Сашенькиных родителей. Не дай бог, приедут на похороны и заберут ее Сашеньку. Поймала себя на мысли, что больше думает об этом, чем о покойном муже. Устыдилась страшно. Ругала себя последними словами. Перед собой стыдно, а это самое страшное. Но делать нечего: позвонила Косте – единственный сын! Он приехал на следующее утро. Один, без Дарьи. Где она, Салихат не спросила – неловко. Скорее всего, не с кем было оставить дочку. Но почему-то обрадовалась – значит, ее мальчика никто не заберет! Вряд ли Костя может так поступить с ней. Почему-то ей так казалось.

Странное дело – Салихат так любила мужа, но похороны прошли в каком-то угаре. Мысль была только одна – Сашенька. Только бы Костя не забрал его! Нет, она очень страдала, о чем говорить. Пережив столько потерь, она отчетливо понимала – ушел муж, она осталась совершенно одна, безо всякой поддержки. Ее не волновала материальная сторона жизни, нет. Она понимала, что проживет. Крепкое хозяйство не даст умереть с голоду, а на хлеб денег хватит. Да и сколько им с Сашенькой надо? Обновки для мальчика? Ну, во-первых, она прилично шьет. Во-вторых, полки шкафа с Сашенькиными вещами буквально ломились от рубашек, брюк, маечек и трусиков.

Салихат была запасливой. Появлялись деньги – покупала, чтобы у мальчика было все и на вырост. На первые три года хватит. А там разберемся. Просить у его родителей ей не хотелось. Да и нельзя, по многим причинам нельзя. Вдруг разозлит Дарью? Та нервная и вспыльчивая.

Да, не в деньгах было дело, совсем не в них. После похорон она поняла – заступников у нее больше нет. Ни за нее, ни за мальчика заступиться больше некому.

На похоронах Сашенька крепко держал Салихат за руку. Она старалась не плакать – ребенок и так был перепуган до смерти. Салихат утешала его, гладила по голове и шептала, что все скоро закончится.

– Мы пойдем домой, я накормлю тебя и уложу, не плачь, миленький мой, не волнуйся!

Салихат смотрела на бледное, отчужденное, чужое лицо мужа и с трудом узнавала – смерть изменила его до неузнаваемости. И было невозможно сложно принять его такого, нового, чужого, неизвестного. Равнодушного.

Она вглядывалась в его лицо, и ей казалось, что это не он, ее Камал. Да, это не он. Разве он был таким чужим, безучастным и безразличным?

С кладбища шли медленно, Салихат еле ворочала ногами, шаркала, как старуха. Мальчик с испугом и жалостью смотрел на нее. «Волнуется, – подумала она. – Маленький мой, родной! – Сердце затопила горячая волна любви. – Только ты у меня и остался!»

Костя с сыном почти не разговаривал – кинул несколько пустых фраз, дежурно погладил по голове и стал собираться в дорогу.

– Не переночуешь? – удивилась Салихат. – Куда на ночь глядя?

– Дела, – хмуро и коротко бросил он. – Да и вообще…

Что означало это «вообще», Салихат не поняла, но на всякий случай уточнять не стала. Собрала баул – банки, коробки, пакеты. Костя брать не хотел – куда столько? Но Салихат его упросила. Да все бы она отдала за то, что он не забрал ее мальчика.

Проводила пасынка и успокоилась. Спасибо Аллаху, отвел! Да и вообще пора перестать об этом думать – раз за столько времени Сашеньку не забрали, значит, уже и не заберут! Отвыкли они от мальчика, живут своей жизнью. Да и понимают – ему здесь, в селе, точно лучше.

Отогнала от себя эти назойливые мысли, и тут взгляд упал на подушку Камала, на его пижаму, брошенную на спинку стула…

И вот тогда Салихат разрыдалась.

Часто потом думала, что, если бы не Сашенька, не это дорогое и всем сердцем обожаемое существо, не стала бы она жить. Не стала. Пусть грех, пусть нельзя, пусть страшно. Но не осталась бы на этом свете. Ни за что.

Плакала она по ночам. Днем, при Сашеньке, ни-ни, чтобы не испугать ребенка. Мальчик скоро все забыл – дети быстро забывают такие вещи. А ее закрутили вечные женские хлопоты и заботы – и слава богу, что они были! Иначе не выжить.

На кладбище ходила каждый день. Наплачется, наговорится со своими, и становится легче. Отпускает.

Правда, спать по ночам совсем перестала – лежала с открытыми глазами и перебирала всю свою жизнь. Вспоминались такие подробности, которые она, казалось, давно позабыла. Мама, отец, счастливое детство. Вспомнила, как подростком просыпалась на рассвете, выходила на крыльцо и, не отрываясь, смотрела на загорающийся восход, на медленно и важно всплывающее розовое солнце, огромное, как жизнь, которое подсвечивает горы, словно декорации. Зрелище это было волшебным. Как она мечтала о любви, думала, каким он будет, ее суженый. Как будет выглядеть, каков у него будет нрав? Конечно, представляла прекрасного принца – высокого, стройного, черноглазого. Свадьбу свою представляла, кучу гостей, пышно и богато накрытый стол. Счастливых родителей. Ну и себя в белой длинной фате, в кружевном, до пят, платье, пышном, как бисквитный торт, и в золотых украшениях.

Детишек своих представляла, мальчика и двух девочек. Хорошеньких, кудрявых, глазастых. Дом. Их семейный дом, где всегда чисто и вкусно.

Словом, мечтала об обычной женской жизни. Впрочем, что она знала тогда, в ранней юности, обо всех сторонах этой женской жизни? Да почти ничего. А вот фантазиям ее и мечтам помешать никто не мог.

Мечтала, как родители проживут долгую и счастливую жизнь, порадуются внукам.

Но вышло все не так.

Ушла мама, заболел отец. И он понимал, что понянчить внуков ему не судьба. Как же тяжело ему было смириться с этими мыслями.

Но все же было и счастье! Много было счастья, что гневить судьбу? Встреча с будущим мужем, ее долгая, без надежды, любовь к нему. И их сближение и, наконец, свадьба. Пусть не совсем такая, о какой ей мечталось в юности. Но ведь не это главное. Все у них сложилось. Складной и хорошей была их совместная жизнь.

А сколько слез она пролила из-за своей бездетности. Но, выходит, такая судьба.

А потом Господь дал ей мальчика Сашеньку!

А значит, кругом она, Салихат, счастливая, куда ни посмотри.

– Только зачем ты так рано ушел, мой хороший? Зачем, дорогой? Так плохо без тебя, так страшно. Такая на сердце боль и тоска! – шептала она, обращаясь к Камалу.

Засыпала под утро, а потом начинались обычные хлопоты и заботы – жизнь, спасибо ей, брала свое.

Прошло полгода, и боль слегка отступила. Салихат стала спать по ночам. Иногда среди ночи к ней приходил Сашенька – перепуганный, встревоженный страшным сном. Она крепко обнимала его, прижималась к нему, согревала, гладила тонкую спинку и чувствовала себя самой счастливой на свете. Так они и засыпали – вдвоем.

Дарья явилась в воскресенье рано утром, когда Салихат и Сашенька еще крепко спали – в выходной день это можно себе позволить.

Салихат проснулась от громкого стука в дверь. Испугалась: кого принесло в такую рань? На часах была половина восьмого.

Сердце билось так часто, словно предчувствовало беду. Салихат накинула халат, поправила на мальчике одеяло и осторожно вышла из комнаты. Увидев Дарью, побледнела и схватилась за сердце. Вот оно, пришло. Кончилась жизнь.

Так все и оказалось. Дарья была раздраженная, злющая. От чая и завтрака отказалась – времени нет. Разделась, села на стул. Салихат на дрожавших ногах села напротив. Пыталась выдавить из себя улыбку – не получилось. Жалкая гримаса получилась, а не улыбка. Точнее, жалостливая.

А Дарья рубила сплеча:

– Ребенка я забираю, и не надо меня отговаривать. Одно дело был с родным дедом, а ты ему кто? Тетка чужая. Нет, я тебе за все благодарна. Ты мне помогла. Спасибо, конечно. Но теперь – всё. Да и вообще, – Дарья хлюпнула носом, – развелись мы с Костяном. Разошлись. Когда? Да после похорон сразу и развелись. Баба у него, понимаешь? Да, баба, любовница. Плохо у нас было давно, врать не буду. А развелись недавно. Короче, я уезжаю. К сестре в Краснодар. Сестра? Да, конечно, родная! Дом у нее там. Большой дом. Да и сама не бедствует – в ресторане завпроизводством, ну ты понимаешь.

Сказала, что две комнаты нам выделит и на работу к себе возьмет. Дочку в садик устроит, а малому в этом году в школу идти.

Ты не беспокойся. Сад у них большой, дом, прямо скажем, шикарный. Короче, достаток по полной! А что мне здесь? Комнату снимать денег нет, с Костей, как понимаешь, под одной крышей я не останусь. Мне надо устраивать жизнь – он-то устроил! Откладывать времени нет – сама знаешь про наш бабий век. В общем, собирай пацана.

Салихат молчала. Сидела как каменная, замороженная. Дарья продолжила, даже словно оправдываясь:

– Нет, я все понимаю! Пока был жив дед, ты по-другому и не могла. А сейчас? Зачем тебе чужой ребенок? Лишние хлопоты. Живи своей жизнью и радуйся – ни забот, ни хлопот. Я даже завидую тебе. – Она усмехнулась. – Не всем удается пожить для себя, а ты сама себе хозяйка. Красота!

Салихат не отвечала. Пару раз кивнула и снова застыла. Выходит, дождалась. Все время этого боялась и вот дождалась. Значит, не зря боялась. Понадобился Дарье ребенок, и она явилась – не запылилась!

– Оставь Сашу, – не поднимая глаз, тихо сказала Салихат. – Он здесь привык. Ему хорошо. Зачем он тебе? – Она подняла глаза и посмотрела на сноху.

– Ну ничего себе! – зло рассмеялась та. – Как это зачем? Он, между прочим, мой ребенок. Я его мать! Ну ты сказанула – «зачем»!

– Какая ты мать, – тихо ответила Салихат. – Мать без своего дитя дня прожить не может. А ты…

– Ну уж об этом не тебе судить! – огрызнулась Дарья. – Тебе откуда знать про родную мать? Тоже мне, специалистка! Еще рассуждает!

Салихат резко встала со стула и вышла из комнаты. Невыносимо. Невыносимо смотреть на ее вульгарно накрашенное злое лицо. Слышать визгливый, прокуренный, наглый голос ее невыносимо. Ну и молодец Костя, что ушел от нее. Никогда эта Дарья им с Камалом не нравилась. Только вот деток жалко, это да. Мать! Какая она мать? Годами ребенка не видела, неделями, месяцами не слышала и не навещала. Ни подарков, ни денег. Да и не ждали они от нее ни подарков, ни денег.

Салихат зашла в комнату, где спал Сашенька. Глянула на него и, зажав рот ладонью, выскочила прочь. Бросилась в сад – спрятаться, скрыться. Невыносимо.

Слышала, как плачет Сашенька, как прикрикивает на него Дарья, чем-то гремит, что-то упало, разбилось. Шурует в ее доме, лезет своими руками в ее вещи. В ее жизнь.

В дом Салихат не пошла. Не дошла бы. Ноги не слушались, стали как ватные, как столбы, словно распухли за несколько минут – с места не сдвинуться.

Наконец послышались голоса с улицы. Сашенька захныкал, Дарья прикрикнула на него.

– Салихат! Ты где спряталась? – закричала она. – Прощаться-то будете?

Салихат ничего не ответила. «Пусть думает, что я ушла со двора. Пусть что хочет думает, мне наплевать. А видеть ребенка нет сил. И прощаться с ним тоже. И жить дальше нет сил. Да и надо ли, а?»

Салихат слышала, как бряцнул на калитке замок, посидела еще с полчаса и наконец зашла в дом. Увидела разбросанные вещи – Дарья забрала то, что смогла унести. На полу в Сашенькиной комнате по-прежнему лежали игрушки, на кухонном столе стояли его чашка и тарелка с Микки-Маусом.

Салихат села на табуретку и по-волчьи завыла. Теперь было можно, теперь никто не мешал. И никто не испугается ее воя. Пусто. Она осталась одна. Нет ее Сашеньки.

Вечером зашла перепуганная соседка – услышала крики накануне и не увидела во дворе ни ребенка, ни Салихат. Все поняла, пошла во двор, накормила скотину. Заставила Салихат выпить чаю с остатками булки.

Салихат откусила кусок, и ее тут же вырвало.

– Зря так убиваешься, – заметила соседка. – Ведь ясно было: стукнет в голову – и заберет. Баба эта Дашка беспутная и шальная. С такими всегда так. Вспомни мою золовку – тоже как выступит, так хоть стой, хоть падай. Вот мы и падали, – горько вздохнула она.

Соседкину золовку Салихат, конечно, помнила – дурная баба, что говорить. Но при чем тут чужая золовка, когда у нее такое горе? Соседка ушла, а Салихат все не вставала.

На следующий день соседка опять пришла, накормила скотину и строго сказала:

– Вставай. Завтра не приду. В город еду, в больницу.

Салихат молча кивнула.

– Не встанешь, – сурово продолжила соседка, – помрет твоя скотина от голода. Впрочем, как знаешь.

Среди ночи Салихат услышала мычание недоеной коровы. Той вторила коза. Встала и пошла в хлев. Наплевать можно на себя, а не на живое существо, за которое ты отвечаешь.

Так и жила несколько месяцев – утром и вечером ходила в хлев, давала корма, доила корову. Молоко в дом не заносила – выливала. Зачем ей молоко?

Думала, если что – за скотину беспокоиться нечего. Оставит записку, соседка заберет. И еще будет рада – корова у Салихат отличная, молочная и не старая. Такому прибытку обрадуется каждый. Ну и вещи ее заберет – платья, кофточки, обувь. И золото. И посуду пусть забирает – куда ее? Оставлять некому.

Салихат прошлась по дому, остановилась у стены, где висели фотографии родителей, мужа и Сашеньки. Провела по ним пальцами. Вот их жаль. Кому они нужны? Чужая жизнь. Их точно выкинут. И разметет ветер по углам родные и любимые лица. Закружит обрывки и унесет. Куда? Да какая разница. Живых жалко. И мертвых. А это – бумага. Всего лишь бумага, что про нее говорить?

Про то, как уйти, не думала – страшно. Нет, она была готова и не боялась. Почти не боялась.

Вечером приготовила темное платье, почти не ношенное, купленное мужем к Восьмому марта. Разложила его на диване, расправила. Достала косынку – голубую, в желтых цветочках. Светлые туфли. Подошла к зеркалу – ни маленькие золотые сережки-шарики, ни толстую золотую цепочку с подвеской из жемчуга она никогда не снимала. Сережки – подарок родителей к четырнадцатилетию. Цепочка – подарок мужа на день рождения, кажется, на тридцать пять лет.

На пальце – обручальное кольцо, самое ценное украшение, дороже всех бриллиантов на свете. Внутри кольца, по кругу, гравировка «Любимой Салихат от Камала».

Нет, это кольцо она не снимет никогда. Что бы с ней ни случилось.

Поймала себя на мысли, что думает об этом совершенно спокойно. Как о самом обычном, будничном, каждодневном. Но страха не было. Совсем.

Накануне этого дня пошла на кладбище – в последний раз, попрощаться. Попрощаться и попросить прощения. Говорила с теми, кто там лежит, долго, как с живыми. Уговаривала понять ее и простить. Говорила спокойно, без истерики, словно рассказывала обычную житейскую новость.

– Вы должны меня простить, но главное – понять. Зачем мне такая жизнь, без вас? Мне тяжело, мне так плохо, что даже слез не осталось. А что дальше? Буду дряхлеть, стареть. Начнутся болезни. Кто будет смотреть за мной? Никого не осталось. Надеяться на соседей? У них своя жизнь, дети, внуки, хозяйство. Да и неловко как-то. Папа, ты же мне всегда говорил: главное – не ставить людей в неудобное положение. Мама, мамочка. У тебя были мы с папой. Ты не поймешь меня. Но уверена, что простишь. Да, я уверена. Ты же не хочешь, чтобы мне было плохо? Камал, родной. И ты меня пойми! Ты же знаешь, чем был для меня Сашенька. А сейчас его нет. И ничего нет хуже одиночества, поверьте мне. Когда не для кого, тогда и незачем. Вы, слава богу, этого не испытали. Слава богу, – повторила она.

В общем, хватит разговоров – вот сейчас у вас, мои дорогие, приберусь и пойду домой. А завтра – всё, всё. Не волнуйтесь. Все будет нормально, я вам обещаю! До свидания, мои любимые.

Она осторожно, еле прикасаясь, протерла памятники: один – мамы с папой, общий, так захотел отец, второй – мужнин. Красивый, черного мрамора, с большим и очень похожим портретом. На нем она не экономила – ее муж это заслужил. Разложила цветы. Кивнула на прощанье, громко вздохнула и медленно, не оглядываясь, пошла к выходу.

Дома тщательно прибралась – проверила, хорошо ли вымыта посуда, чтобы не стыдно было перед соседками, аккуратно ли разложены и расставлены запасы в погребе, хорошо ли выметен пол. Полила цветы – герань и фиалки. В шкафу подровняла стопки полотенец и наволочек. Оглядевшись, осталась довольна: вот теперь точно порядок. И села за стол.

И тут Салихат снова поймала себя на мысли, что совершенно, даже как-то совсем неприлично спокойна. Вывод напрашивался сам собой: выходит, она равнодушна к этой жизни и запросто, без сожаления с ней распрощается.

Выпила на ночь снотворное и чуть не рассмеялась: вот дурочка, боится не уснуть! А скоро, совсем скоро, будешь спать, сколько хочешь. Отоспишься, одним словом.

Но она боялась не бессонницы, а собственных мыслей и воспоминаний.

А ночью приснился сон. Нет, не совсем так – она не поняла, сон это был или явь. В чудеса и прочие мистификации Салихат не верила. В загробную жизнь? Наверное. Но представляла себе это слабо, нечетко, расплывчато, как на переводной блеклой картинке: райские сады, полные сладких плодов, журчащие ручейки, зеленые лужайки, поляны с пышно цветущими разноцветными цветами. Неужели это возможно?

Но хотелось верить, что у ее любимых и близких там, в том краю, спокойная и радостная, светлая жизнь без хлопот. Пусть хоть там не мучаются, не страдают и отдыхают.

Той ночью к Салихат пришел муж. Он стоял возле ее кровати, и она чувствовала запах его кожи, волос, одеколона со слабой цитрусовой отдушкой. Она видела его явственно – только протяни руку. Но вот этого сделать она не могла. Не могла даже пошевелить рукой, не то что дотронуться до него.

Салихат смотрела на Камала во все глаза. И вот что странно – стояла глубокая, темная, почти беззвездная ночь, в доме был выключен свет, а она могла разглядеть все его морщинки, складки на лбу и у рта, пряди седых волос, родинку на правой щеке. Словно он был подсвечен изнутри и свет исходил из него самого.

Камал мягко улыбнулся:

– Ну что ты, ласточка? Что еще себе надумала? – Он с осуждением покачал головой. – Не смей, слышишь? Я и подумать не мог, что ты на такое способна.

Он ругал ее, а она не могла ничего возразить, словно язык прилип к нёбу. Силилась, но не могла.

Ей хотелось выплеснуть, как воду из корыта, исторгнуть из себя все, что накопилось, что мучило все это время: боль, обиду, страдания. Выкрикнуть, что жизнь ее стала пустой и холодной, что без него ей так плохо, что не хочется жить. И что давно ее ничего не радует – и утра, эти невыносимые одинокие, тихие утренние часы, и завтрак в одиночестве. Рассказать, как она заставляет себя заняться делами, просто гонит себя в огород. И такая тоска в этом холодном, пустом и тихом доме. «Без тебя невыносимо. Жить невыносимо, слышишь? А когда увезли Сашеньку, стало и вовсе незачем. Ответь мне, к чему так мучиться, так страдать? Дряхлеть в одиночестве? Для чего? Да и сил у меня нет. Сил совсем не осталось. Все стало трудно: суп сварить, кур покормить, двор вымести. Ничего не хочу – вообще ничего! Ни есть, ни читать, ни телевизор смотреть. Лежу так часами, гляжу в потолок. Это – жизнь? Соседка зайдет поболтать. Помнишь, как я раньше любила, когда она заходила? Кофе попьем, языками почешем, посмеемся, посплетничаем. Ну и как-то полегче, вроде как отдохнула. А теперь? Она заходит, а я думаю, скорее бы ушла, потому что и это невыносимо – болтать о пустяках, обсуждать новости, слушать ее рассказы про детей и внуков.

Ты знаешь, Камал, я не злая и не вредная вроде. А тут такая злость подкатывает. Вот, думаю, опять черти ее принесли! И кофе не предлагаю, веришь? И не стесняясь смотрю на часы. Что мне делать? Такое отчаяние! Такие муки, родной мой. Не хочу, понимаешь? Ну услышь меня наконец! Услышь и пойми. И отпусти меня, а?»

Сказать вслух не получалось. Но ей почему-то казалось, что Камал ее слышит и, кажется, понимает. Салихат видела, как меняется его лицо, сдвигаются к переносью брови – так было всегда, когда он злился или переживал. Видела, как подергивается его красивый, рассеченный бороздкой подбородок, как влажнеют глаза. Лицо его было такое живое, такое родное!

Салихат заплакала и отвернулась к стене. Ей стало неловко за свои слова.

– Салихат, – услышала она голос Камала, – родная моя! Не надо, девочка! Нельзя, понимаешь? Я не могу всего тебе объяснить, но ты мне просто должна поверить – нельзя и все, точка. Оставайся тут. У всех свое время. И все еще наладится, слышишь? Живи.

Салихат резко повернулась, чтобы ему ответить, но мужа уже не было.

Господи, почему же она ничего не спросила! Как мама, отец? Все ли у них хорошо? Она резко села на кровати и повела носом – запах одеколона с цитрусовыми нотками, кажется, оставался. Или опять привиделось? А может, она сошла с ума? Вот это самое страшное.

Но странно – страшно ей не было. И даже совсем наоборот, она громко и облегченно выдохнула, улыбнулась и прошептала:

– Хорошо, Камал. Хорошо, любимый. Я все поняла.

Не двигаясь и боясь пошевелиться, Салихат пролежала еще долго, пока окончательно не затекла больная спина. Тогда она осторожно, словно боясь кого-то разбудить, слезла с кровати и подошла к окну. Постепенно светлеющее, пока еще серое небо обещало совсем скоро стать пронзительно-синим. За окном загорался слабый, еле заметный еще рассвет, освещая сад и беседку, которую строили ее муж и отец. Мамину скамеечку под персиком. Хлев и курятник, откуда раздался хриплый и наглый первый крик петуха. Она увидела маленькую серую птичку, присевшую на сливовое дерево. Та устроилась поудобнее и озабоченно и сосредоточенно стала чистить пегие перышки. Вдалеке, почти на горизонте, зеленел холм, покрытый свежей молодой травой.

Салихат стояла у окна и думала, как прекрасен этот мир. И как она могла надумать с ним расстаться?

В горле было сухо и колко, словно наелась песка, и она пошла в кухню напиться воды. После легла в кровать. «Не усну, – подумала она. – Такие дела, ни за что не усну». Но тут же уснула.

Проснулась в десять часов – небывалое дело! Не поверив, поднесла к глазам часы. Десять! Вскочила, бросилась во двор, накормила кур, дала сена корове, собрала в таз яйца – ого, двенадцать штук! Куда ей так много? Отдаст соседке. К той как раз приехали внуки.

Озябла, пошла в дом, поставила чайник, отрезала кусок подсохшего хлеба, принесенного заботливой соседкой, намазала его маслом и медом, и впервые за черт-те сколько дней с удовольствием позавтракала.

Потом она пошла в душ, долго терла себя жесткой мочалкой, расчесала все еще густые волнистые волосы, уложила их в косу, надела платок, платье, чулки и туфли.

А все то, что приготовила для ухода из жизни, собрала в старую наволочку и отнесла в мусорный бак.

А потом был день, полный обычных и даже слегка надоевших домашних хлопот. Она собрала банки с вареньем и соленьями, расставила их в ряд – для соседки. Испекла пирог с сухой вишней, предварительно поварив ее в сладком сиропе. Выпила молока с пирогом и легла отдохнуть.

Втайне Салихат надеясь, что муж снова ее навестит. «Так можно жить, – думала она. – Жить и ждать ночи».

Но больше Камал не пришел.

А она осталась. Осталась и поняла, что там жизнь точно есть. И что он по-прежнему любит ее и думает о ней. И ей стало легче.

Нет, она не стала снова радостной и беззаботной. Она не веселилась, не рвалась в кино или в магазин. Но она жила. И жизнь ей была не в тягость – Салихат поняла, что нельзя требовать от небес ускорения. Нельзя просить, чтобы тебя забрали раньше срока. Просто надо принять обстоятельства и – жить. Просто жить. Проживать свою судьбу. И это, наверное, самое главное.

Через полгода, а точнее, через семь месяцев она получила письмо. Взяла в руки конверт и удивилась – от кого? Писем ей никто не писал. Почерк на конверте был незнакомый, обратный адрес – город Краснодар, улица Домбайская. Дрожащими от волнения и странного предчувствия руками Салихат неловко вскрыла конверт.

Писала Дарья.

Здравствуй, Салихат. Как поживаешь? Что нового? У меня все хорошо. У сестры мы прижились, условия, как я тебе говорила, хорошие, в сто раз лучше, чем были. В моей жизни случились перемены – я выхожу замуж. Сестра познакомила меня с братом мужа, и мы с ним, как говорится, сошлись. Человек он хороший и не бедный, имеет свою квартиру в Тихорецке и машину «БМВ». Не новую, но все равно хорошо – не то что мой бывший, голодранец Костик.

Он разведен – чтобы ты не сомневалась – и предложил мне руку и сердце. В общем, мужчина он во всех смыслах положительный, серьезный и с серьезными намерениями. Но проблема в том, что он зовет меня на свою родину, в Тихорецк.

Я не против, но волнуюсь, как там все сложится. Поэтому решила так – вернее, решили мы вдвоем с сестрой. Я тебе говорила, она женщина умная, не то что я. В общем, дочку я оставляю пока здесь, в Краснодаре, с сестрой.

А Сашу я хотела бы временно отдать тебе. Потому что он ехать с нами не хочет – говорит, хочет к бабушке. У бабушки ему лучше. Он, если честно, не очень ладит с моим будущим мужем. Вредничает, короче, выпендривается. Говорит, что тот старый и некрасивый – как тебе засранец, а? Наглые они такие сейчас, ты не представляешь! Ты ему слово – он тебе два! Ну в общем, как ты, Салихат, на это смотришь? Подумай серьезно, не спеши. Вопрос-то, сама понимаешь, непростой. И ты не молодеешь, и он растет, ну и вообще.

Если можно, не тяни с ответом, ладно?

С приветом, Дарья.

Салихат перечитывала письмо снова и снова. «Бабушка». Не тетя, а бабушка! Не верила своим глазам и в сотый раз перечитывала письмо. Вдруг вздрогнула – как очнулась – и, накинув кофту и схватив кошелек, не заперев в спешке дом, выскочила на улицу.

Она бежала на почту отбить телеграмму. Какое письмо? Письмо будет идти тысячу лет! А телефон Дарья не оставила.

Спотыкаясь и задыхаясь, Салихат добежала до почты. Выкрикнула с порога:

– Мадинка! Отбей телеграмму! Срочную, слышишь? – И, облокотившись на стойку, добавила: – Давай, давай! Не тяни.

Наутро почтальонша Зарема принесла ей ответную телеграмму:

Привезу в пятницу, вагон восемь, встречай подарочек.

Пятница. Сегодня среда. Время еще есть.

Салихат бросилась в дом наводить порядок. Сдернула шторы, замочила в тазу. Встала на стремянку, перемыла все люстры. Вытряхнула ковры и коврики. Достала из серванта парадный сервиз и тоже помыла. Зачем, сама не поняла. Вынесла во двор и выбила подушку и одеяло, застелила Сашеньке новое, только распечатанное белье.

Нарвала букет гладиолусов и поставила его на стол, в парадную хрустальную вазу. Потом сняла вазу, сдернула клеенку и постелила шелковую, в разводах, гостевую скатерть.

Ну и принялась за готовку. Все, что любит Сашенька. Ее мальчик. Ее любимый и единственный, лучший ребенок на свете.

Пироги с яблоками, пирог с мясом, блины – их он любит со сметаной и с алычовым вареньем. Куриный суп с домашней лапшой – Сашенька любит потоньше, в ниточку. Тушенное с травами мясо. Выскочила во двор, сгребла все банки, предназначенные для соседкиных внуков, и унесла их обратно в погреб.

Под вечер рухнула без сил. Руки отваливались, ноги гудели, и ныла спина. Да разве это важно? Завтра она встречает своего Сашеньку, своего внука.

Ночью вертелась как уж на сковороде, волновалась. Как все будет? Как среагирует на нее Сашенька? Ведь он отвык от нее.

Вдруг вскочила, бросилась к серванту. Открыла ящик, пошарила рукой, нащупала футляр от очков и вытащила оттуда носок.

Села за стол, вывалила из носка все, что там было – сережки с горным хрусталем, подаренные ей на шестнадцать лет. Дутый браслет из красного золота – подарок отца на свадьбу. Любимые мамины бусики из мелких гранатов. Папины часы, подаренные ею и мужем на его юбилей. И, наконец, кольцо. Единственно ценная и дорогая вещь. Она разглядывала его – даже без электрического света камни переливались, играли и вспыхивали алмазными гранями. Потому что бриллианты. Кольцо на годовщину их свадьбы подарил муж.

Дорогое кольцо, немыслимо дорогое. Цену она не знала, но догадывалась. Вспомнила, как соседка охнула:

– Ну ничего себе! Денег-то сколько! Хороший муж у тебя, Салихат, не жадный!

А то она, Салихат, не знала!

Салихат уловила в ее голосе зависть. Но тут же устыдилась – зачем она так? Наверняка показалось, соседка хорошая женщина.

Кольцо она не носила – куда? В хлев и на огород? Еще потеряет, вот это будет беда. Надевала всего-то пару раз и то на праздники – на свадьбу, например, да на свой день рождения. Накроет на стол и наденет к приходу гостей. А потом снимет и уберет подальше – не мыть же в нем посуду.

Когда болел муж, многое продала – золотую цепочку, бусы из жемчуга. Колечко с фианитом, брошку с опалом. Но это оставила, рука не поднялась отдать чужим.

Салихат задумчиво повертела кольцо в руках и все же приняла решение.

Нашла картонную коробочку из-под давно исчезнувших украшений – не особенно хорошую, потертую на уголках. Ничего, сойдет и так. Положила туда кольцо, надела на коробочку черную аптечную резинку, завернула в целлофановый пакетик и убрала глубоко в сумку. Первый автобус в город уходил в семь утра. Салихат встала в пять. Умылась и села завтракать, но в рот ничего не лезло, глотнула пустого чаю.

Потом тщательно причесалась, надела нарядное платье, белые туфли, завязала косынку на шею. Подушилась духами и поморщилась – сто лет не доставала их. Прошлась по дому, проверила, все ли в порядке.

Приподняла полотенце – потрогала пироги. Не зачерствели, слава богу. Впрочем, тесто ей всегда удавалось.

Окинув взглядом дом, поспешила на остановку.

В город приехала рано. Но в сам город не пошла, сразу поехала на вокзал. Болталась по вокзалу, смотрела на часы. Объявили прибытие поезда.

Салихат задрожала как осиновый лист, почувствовала, как колотится сердце. Поправила волосы, косынку, одернула кофточку. Вытерла со лба пот.

Медленно, кряхтя, как древний старик, поезд вполз на перрон, недовольно фыркнул, дернулся, дал короткий и сиплый гудок и наконец остановился.

Салихат бросилась к восьмому вагону. В окне увидела бледное и взволнованное, такое родное лицо ее Сашеньки. С трудом сдержалась, чтобы не разреветься. Он улыбнулся. Застыла у распахнувшейся с громким металлическим стуком двери вагона.

Показалась Дарья. Увидев Салихат, бросила небрежно:

– Привет!

Соскочила со ступенек, подтащила чемодан. За ней спрыгнул Сашенька. Увидев Салихат, он на минуту смутился.

Но Салихат не бросилась к нему, не сжала в объятьях, не стала целовать. Пусть придет в себя, ведь растерялся, смущен. Осторожно взяла его за руку:

– Ну как ты? Как добрались?

Мальчик покраснел, глянул на мать:

– Все нормально.

Отошли в сторону. Дарья старалась не смотреть ей в глаза. Оглядывалась по сторонам, нервничала, поглядывала на часы и явно спешила.

Сунула в руки Салихат чемодан:

– Тяжелый. Дотащишь?

– Конечно, не волнуйся.

– Ладно, – торопливо попрощалась Дарья. – Мне пора. Извини! Дела у меня тут, в городе. А вечером обратно в Краснодар.

– Конечно, я все понимаю, беги, – отпустила ее Салихат. – И мы будем двигаться потихоньку. – Она осторожно взяла Сашеньку за руку. – Ну пойдем, мой хороший?

Мальчик кивнул. Дарья закурила. Салихат дотронулась до ее руки:

– Не беспокойся за него. У нас все будет хорошо, не сомневайся!

– А я и не сомневаюсь, – буркнула Дарья. – Давайте идите! Долгие проводы – лишние слезы.

Она порывисто обняла мальчика, клюнула его в коротко стриженный затылок и подтолкнула к Салихат:

– Все, все, вперед.

Салихат кивнула и вдруг вспомнила. Роясь на ходу в сумочке, Салихат бросилась к Дарье и протянула ей коробочку, обернутую в пакет.

– Даша, это тебе.

– Что это? – хмуро спросила Дарья.

– Подарок, – пробормотала Салихат, – просто подарок. Тебе от меня.

Дарья разорвала пакет, открыла коробочку и ахнула:

– Ну ты даешь, Салихат! Ничего себе, а? Это ж денег-то сколько! Немерено!

– Да брось ты, – отмахнулась Салихат. – Подумаешь! Носи на здоровье! – И быстро пошла прочь.

Сашенька вопросительно смотрел на Салихат:

– А ты купишь мне жвачку? И шоколадку?

Салихат рассмеялась:

– Конечно, куплю. Ну давай скорее на автобус, он ждать не будет. А как только приедем – все и куплю.

Перед тем как подняться на ступеньки автобуса, Салихат оглянулась – нет, за ними никто не гнался.

Да и зачем Дарье их догонять? Смешно даже. Но все равно Салихат была рада, что автобус быстро отъехал от станции.

Сашенька бегал по дому и кричал:

– Ба, а где мой деревянный конь? Ну, тот, что дед подарил? А сабля? С красной ручкой, ты что, забыла? А солдатики? Нет, не эти! Другие, коричневые!

Все, конечно, нашлось. А вот за стол долго его усадить не могла – снова бегал то в сад, то в огород, то в сарай. Застрял в хлеву – гладил корову. Наконец утомился. Ел хорошо, с аппетитом. Салихат смотрела во все глаза, и сердце ее пело от счастья.

Вдруг мальчик замер, на секунду застыл, захлопал глазами и по-взрослому хлопнул себя ладонью по лбу:

– Вот я дурак, ба, совсем забыл!

– Что забыл? – испугалась Салихат.

Он не ответил, бросился в свою комнату, порылся в чемодане, достал что-то оттуда, вбежал обратно, подбежал к Салихат и молча протянул ей темно-серую пластиковую коробочку.

– Что это? – удивилась Салихат. – Мне?

– Тебе, – смущенно ответил он. – Тебе купил. Подарок.

Салихат открыла коробочку.

На дне ее лежало колечко – совсем простое, скорее всего металлическое, тоненькое, с маленьким черным матовым камушком.

– Это мне? – повторила Салихат.

– Тебе, тебе! – повторил смущенный Сашенька. – В киоске купил, где газеты продают. Сам, без мамы. Денег скопил и купил. Для тебя. – И поднял на нее перепуганные глаза: – Тебе не нравится, ба?

Салихат медленно покачала головой:

– Что ты, еще как нравится! Самое красивое из всех, что я видела! Честное слово! И самое дорогое!

Она встала, отвернулась к плите – только бы не разреветься. Проглотила ком, застрявший в горле, и, не поворачиваясь, прикрикнула:

– Может, доешь? Сколько можно обедать?

Ей никто не ответил – Сашеньки в доме не было, его звонкий голос доносился со двора.

Салихат опустилась на табуретку и только тогда разревелась.

Много в ее жизни было подарков. Аллах не обделил. Но этот, пожалуй, был самым ценным. Точнее – бесценным был этот подарок. Салихат улыбнулась.

Письмо

«Дорогой мой сыночек!

Пишу тебе, потому что разговор у нас с тобой, увы, не получается. И я почему-то робею, и ты всегда занят. Но то, что я давно хочу тебе рассказать, так меня мучает, что я совсем потеряла покой.

Предвижу твою реакцию, твою недобрую ироничную ухмылку. И очень прошу тебя, просто очень – потрать три минуты своего драгоценного времени и дочитай письмо до конца. Хотя знаю – как только начнешь его читать, как только поймешь, о чем идет речь, разозлишься еще больше: «Да сколько же можно!»

Можно, сынок. Можно и нужно.

Итак, хватит вступлений. Все это от моего сильнейшего смущения и боязни – да, да, боязни! – твоей реакции. Странно, что мать может бояться сына. Странно и дико, правда? Ну ты и сам отец. Вот и представь.

В этом письме я хочу рассказать тебе некоторые истории, некоторые факты биографии твоего отца и нашей с ним жизни. Поверь, ты многого просто не знаешь и до поры знать был не должен. Да и вообще в нашей семейке это не принято, верно, – скулить, вспоминать и бить на жалость. Сначала ты был ребенком, потом подростком, и тебе было совсем не до нас и не до историй. Потом ты быстро, как-то моментально вырос и стал взрослым мужчиной, и у тебя появились своя жизнь и свои проблемы. И так уж сложилось, что много лет ты живешь со своим твердо, напрочь сформированным мнением. И никто тебя не в силах переубедить. Да никто и не пробовал! И вот поэтому я вынуждена, просто обязана все тебе рассказать.

Нет, конечно, не всё, всё это было бы слишком. Только, так сказать, основные, ключевые моменты. В огромной надежде что-то изменить. Я так на это надеюсь!

Ну, выдох, и – поехали.

Начну почти с начала. В двадцать шесть я овдовела и осталась одна с трехлетней дочерью на руках и, можно считать, без профессии. Кому в те жуткие годы была нужна преподавательница музыки в детском саду? Люди более нужных и важных, всегда востребованных профессий оказались на улице. Ты наверняка знаешь: и доктора, и ученые, и учителя – все рванули кто куда, лишь бы прокормить свои семьи. Ушли в челноки, в торговцы. Оголтело бросились в бизнес. Как правило, прогорали. Какие из инженеров и учителей бизнесмены? Кому-то повезло, было и такое. Но в основном нет. У людей образовывались безумные долги, кредиторы трясли их, как яблони, бандиты выкидывали из квартир вместе с детьми и стариками. Поверь, таких историй я навидалась. Эти бедняги действительно бедствовали, ели хлеб с маргарином и пустую картошку. К ним примкнула и я. Да еще и с ребенком.

С отцом Катьки мы жили неплохо. Виталий работал, пил в меру, был домовитым и рукастым. И тут такая беда – погиб в тридцать, в самом расцвете.

Слава богу, что от него осталась квартира. Добрая свекровь не выперла нас с Катериной оттуда. Но, как понимаешь, больше ничем помочь не могла. Наоборот, это я, нищая и безработная, старалась ей помочь.

Представь, даже в Москве, в столице нашей родины, не было хлеба. Его караулили, брали мешками и делились с соседями.

Всем делились, что там! Тетя Маша, соседка, как-то достала масло, всего ничего, полкило. Но честно отрезала мне половину.

Помню, как повезло – при мне выбросили копченую горбушу. Взяла самую здоровую, в полтора кило, и домой бежала вприпрыжку. Мечтала – отварим с Катькой картошечки, нарежем рыбку. А как пахла эта красотка! Благоухала на весь автобус, лучше французских духов. Конечно, рыбу разрезали вдоль, пополам – нам и Маше. Работы не было, устроиться было невозможно, везде от ворот поворот. Идти в уборщицы? Ой, как не хотелось! Но понимала: еще чуть-чуть и побегу.

А пока мы доедали остаток макарон и круп, а однажды осталась одна перловка, которую Катька ненавидела лютой ненавистью.

Варили мы с Машей «змеиный» супчик: морковка, капуста, лучок и крупа, чтоб понаваристей. Детей от этого супчика воротило. А мы пили чай, пекли постные плюшки – ни масла не было, ни дрожжей. Ну и на Машином варенье держались, запасов хватило надолго.

Если бы не Машка… Очень мы поддерживали друг друга, очень. Две несчастные одинокие бабы с детьми. И некому за нас заступиться. Сколько слез мы с ней тогда выплакали. Не море – океан.

Уложив детей, мы сидели в полутемной кухне и разговаривали. О чем? О том, как жить дальше. Маша уговаривала меня челночить, но нужен был стартовый капитал, а у меня его, естественно, не было. Откуда? Машка рискнула, взяла в долг и рванула в Турцию за кожаными куртками. А я осталась с ее Сережкой. Ждала ее, и сердце обрывалось от тревоги – не прибили бы, не отняли бы деньги, не изнасиловали бы. Турки – народ горячий, а Машка пухлая аппетитная блондинка. Ой, не дай бог! Двоих детей мне точно не вытянуть.

Дождалась. Стоит на пороге моя Манюня, а я ее не узнаю. За четыре дня от толстушки Машки осталась половина. На полу, справа и слева, два огромных клетчатых баула, они есть и сейчас. Машка называла их сучьими сумками. Почему – не знаю. Наверное, потому, что жизнь была сучья.

Короче, притаранила Маня баулы, разобрали мы вещи, и квартира невыносимо завоняла новой кожей. Теперь куртки надо было реализовать. Да, нашим деткам она привезла подарки – жвачку и резиновые конфеты. И как они были счастливы этой дешевой гадости!

Итак, реализация. Тут два пути – отдать оптовикам и заработать копейки или купить место на рынке и торчать там. Вот здесь ожидалась прибыль.

В общем, Машка стала уговаривать: «Я буду мотаться за товаром, а ты торговать. Мы друг другу доверяем, а это главное в бизнесе». Какой там бизнес, просто смешно. Одна сплошная спекуляция. Но в обиход прочно вошло это новое слово. И все в один момент стали бизнесменами.

Испугалась тогда жутко: я и торговля? Да меня обманет первый же покупатель. Я же такая росомаха. Но делать было нечего. У нас с Катькой уже кончился чай, и пили мы кипяток, заваренный сушеными листьями смородины и иван-чая. Как морковный чай в войну, помнишь? Мы об этом читали.

В общем, купили мы место на рынке, и я встала за прилавок. Утешало одно: рядом со мной стояли приличные люди. Да, очень приличные. С некоторыми я подружилась – с врачом Надей Селивановой, теперь у нее частная клиника. С бывшей балериной Зосей – позже она уехала в Польшу к родне. С Игорьком, инженером, многодетным отцом. Его судьбы я не знаю, позже мы потерялись. Бандюков среди нас не было. И все они, и Зося, и Надя, и Игорек, люди более опытные, мне помогали. Скоро я стала понимать, распознавать, кто настоящий покупатель, а кто «турист» – так мы звали тех, кто пришел поглазеть. Перед «туристом» не стоило распинаться и тратить на него силы.

Из дома мы приносили кто что, у кого что было, но обязательно термосы – здоровые такие, чтобы греться. Зимой в павильоне было невыносимо холодно, а летом мы умирали от духоты. Все всем делились, угощали друг друга, подменяли и очень поддерживали.

Но я, конечно же, тут же попала. В первую же неделю у меня увели куртку – красивую такую, бордовую. С виду покупатели были приличные, парень с девушкой, влюбленная пара – а вот поди же, стащили, и глазом моргнуть не успела.

Как я боялась Машку, как рыдала! Бормотала, что выплачу, продам обручальное кольцо и отдам деньги. Машка устало отмахнулась:

– Забудь. Здесь не бывает без издержек.

Но все равно я страшно переживала и не спала две недели.

Зато теперь у меня были деньги! Немного за выход и остальное – процент от торговли.

Вечером, получив от Машки деньги, я пересчитывала их и чувствовала себя миллионершей. Ну и накупала всего – колбасы, сыра, мороженого, масла и сладостей. Все в кооперации. А там цены – мама моя дорогая. Но я не жалась. Достаточно мы с Катькой наголодались да наэкономились. Нет, копеечку маленькую на черный день, конечно, откладывала, жизнь научила. Но, может, достаточно черных дней, а?

Купила Катьке куклу, маленького голого пупса, за сущие копейки, но она была счастлива.

Да, возила продукты свекрови. Хорошей она была женщиной, моя баба Катя.

Так продолжалось два года. Машка моталась на Туретчину, а я торговала. Выживали. А потом Машку обманули, поставили на долги, стали грозить и запугивать, и она свалила в Омск к старшей сестре. А я снова осталась одна и снова без работы. Но повезло – взяли мыть подъезды. Ох, и работка была! Вспоминать неохота. Рынок тогда мне показался синекурой.

Вставала я в пять утра, пока Катька спала. Подъездов у меня было четыре, и это было большое счастье.

На лето Катьку забирала свекровь к родне в деревню, и я немного отдыхала. Приходила с работы, буквально падала на кровать и спала беспробудным сном. Ни о какой любви я не думала. Какая любовь, какие мужчины, если нет сил и ничего неохота?

А мимо проходила жизнь. Народ начал хорошо одеваться, появились иностранные машины и прекрасные, невиданные магазины. Но не для нас. Мы были изгоями в собственном городе. С подъездами надо было заканчивать. Я видела, что превращаюсь в старуху.

В отпуск, как понимаешь, не ездила – какое! Нет, вру. Пару раз за лето ездила в деревню к свекрови и Катьке. Черт-те куда, за сто верст. А точнее, почти за двести. Но там была красота! Поля, леса, простор. Луга заливные, речка чистейшая! Я стояла на берегу, и сердце замирало от счастья. Здесь была настоящая, истинная жизнь.

А ночью ревела. Как мне не хотелось обратно в город. Как не хотелось надевать синий халат, резиновые перчатки и резиновые калоши. Как не хотелось повязывать платок по глаза!

Да и вообще ничего не хотелось.

Зато Катька приезжала поправившаяся, румяная, загорелая, кровь с молоком.

Потом повезло. Приятель по вещевому рынку, дружок-спекулянт, предложил мне работу офис-менеджером в совместном предприятии с поляками. Это было почти невозможно. Центр Москвы, приличные люди в костюмах. И запахи, запахи! Не старой мешковины, проссанных лифтов и помойки, а французских духов, импортных сигарет и настоящего кофе! Но офис-менеджер только звучит красиво. А на деле подай-принеси. Свари кофе, завари чай, нарежь бутерброды, разогрей в микроволновке доставленную из ресторана еду. Сходи в магазин, купи сушек, печенья, конфет, чтобы были всегда. Ну и уборка, разумеется. Да, да, уборка. На уборщице они сэкономили.

Зарплата была крошечной. Но все равно я была рада до одури. Это вам не вонючей тряпкой махать.

Хозяйкой, бизнес-леди, была у нас некая Римма. Пафосная, вредная, колючая и ужасно важная – не подойди. Красивая, правда, высокая, стройная, рыжая, синеглазая. А как одевалась! И ногти с километр – не ногти, а когти. Того и гляди на куски ими порежет.

Страшно была невоспитанной, высокомерной. Никогда не поздоровается, не улыбнется. Я для нее пыль под ногами. Но я уже научилась не обижаться. Да там вообще на меня не обращали внимания. Кто обращает внимание на прислугу?

Да, и еще. Стыдно об этом говорить, но… Правда жизни, сынок. Кое-что я прихватывала Катьке. Печенье там, конфеты, яблочко или грушу. Клала в сумку и замирала от ужаса – а вдруг засекут?

Римма торчала в офисе и была как бы его лицом. Это я потом поняла. А настоящим хозяином фирмы был ее муж, Викентий Ильич.

Тоже тот еще перец, доложу я тебе, под стать своей женушке. Уж как все боялись Римму, а перед В.И., как его называли, просто немели от страха.

Кстати, роста он был маленького, на полголовы ниже Риммы, пузатенький такой, лысоватый. С двумя охранниками с каждого боку. И, разумеется, на огромной черной машине.

Что тебе сказать… Работала я б и работала, только в В.И. нашего стрельнули, не убили, но сделали инвалидом-колясочником.

Римма быстренько с ним развелась и все поделила. А потом у них все отняли. Отжали, как говорится.

Кстати! Видела я эту Римму лет десять назад. Ободранная, лохматая, тощая. Шла, опустив голову, и курила. Я остолбенела, уставилась ей вслед. Хотя, может, мне показалось и это была не она.

В общем, работа моя закончилась, и я опять заметалась. А тут слегла Катерина Ивановна, моя дорогая свекровь. Дочь ее, Лида, золовка моя, жила на Севере, в Североморске. А в Москве никого у них не было, ну кроме меня. И пришлось мне бабу Катю забрать к себе. Лежала она почти три года Все понимала. Голова-то соображала! Все плакала, дочку ждала и у меня прощения просила. А Лида так и не приехала – говорила, билеты дорогие. Ну да бог ей судья.

Квартиру свекрови мы сдавали, деньги небольшие, но как-то жили. Да к тому же я так научилась экономить, что могла бы идти преподавать эту науку. Только было от этого очень тошно.

А когда отмучилась наша бабушка, тут же явилась и Лида. Видно, сразу билеты подешевели. Очень волновалась, не достанется ли нам с Катькой бабушкина квартира.

Завещания не было, просить свекровь мне было неловко. Еще подумает, что я смотрю за ней за квартиру. А сама она, скорее всего, не сообразила – не до того ей было.

В общем, получилось так – основное Лиде и ее сыновьям, ну и Катькина доля. Кстати, за маму Лида меня не поблагодарила. Да и ладно. Не для этого я, как понимаешь, старалась.

Но квартиру Лида продавать отказалась. Оставила на всякий случай. И правильно, мало ли что. А так – квартира в Москве. А Катькину долю сказала, что выплатит. Ну и выплачивала. По три рубля в месяц. На молоко и на хлеб. И говорила, что по-другому не может.

А что было делать? Решила я эти гроши собирать Катьке на книжку.

И опять стала искать работу. Пошла в детский сад воспиталкой, музработник у них уже был. Работа неплохая, всегда сыта и ребенок накормлен. Катька уже в школе училась к тому времени.

Заведующая у нас была хорошая, все понимала и разрешала школьникам приходить в сад к матерям. Накормим своих, погуляем вместе с группой, да еще и уроки сделаем. Умницей была, я ее всю жизнь помню.

Жизнь как-то наладилась, у других было куда хуже. Главное – у меня все было спокойно. Работа, дом. Своя квартира, еда в холодильнике. А то, что одна, так привыкла. И честно скажу – ничего не ждала. Ничего. Я вообще считала, что женская жизнь моя кончена. Грустно, печально, но что же поделать? Выходит, такая судьба.

Вот так мы с Катюхой и жили. Иногда ходили в кино, копили на новый телевизор. Читали книжки. Делали уроки. А то, что я ревела по ночам, так этого никто не знал. А ревела я от одиночества. Знаешь, как это страшно – понимать, что никто, никто на этом свете тебя не защитит. Никто не придет на помощь, никто не разделит твои трудности. А самое главное – никто не пожалеет. Машка моя жила в Омске, своих немногочисленных подруг я растеряла в битве за выживание, тогда было не до подруг. Да и они, мои подруги, наверняка выживали – выживала тогда вся страна. Но не все были вдовами с маленьким ребенком.

И вот надо же – снова судьба! Сижу я в своем детском садике, казалось бы, горя не знаю. Но оно, как всегда, ошивается где-то поблизости. Так получилось и в этот раз – умерла наша дорогая заведующая. Умерла скоропостижно, никто и не ожидал. Горевали мы страшно.

И дали нам новую – полную противоположность нашей Галине Степановне. Стервой она оказалась отменной – злая, завистливая. Хотя кому там было завидовать? Нам, несчастным теткам?

И начались репрессии. Больше наши детки-школьники в садик не допускались – какое! В садике такие правила: как заберут последнего ребенка, можешь идти домой. А здесь не тут-то было! Рабочий день до семи? Извольте сидеть на работе!

Много там чего было. Постоянный контроль, выговоры на пустом месте, крики при детях, унижения при коллегах.

И побежали мы оттуда, как подорванные. Ну ищу я работу, ищу. А тут ко мне соседка заходит, Инесса Петровна.

– Света, – говорит, – тебе же работа нужна?

– Нужна, – говорю я, – да еще как!

Ну Инесса и рассказывает – подружка у нее есть, то есть была. Потому как впала подружка в беспамятство и лежит, бедная, бревно бревном.

У подружки есть сын, хороший такой мужчина, не бедный, серьезный и добрый.

Так вот, нужна сиделка, женщина свободная, живущая поблизости. Ну и добрая, разумеется. Мама все-таки, хотя ничего и не понимает – чистый овощ.

– Нет, – говорю я. – Это мне не подходит. Как это – без выходных и проходных? У меня, между прочим, есть дочь. Нет и нет.

А Инесса все уговаривает:

– Да ты ему позвони и поговори, просто поговори. Деньги он платит большие, даже огромные.

Два дня я думала, а потом позвонила в надежде, что сиделку уже нашли и он мне откажет. А он, Валерий Михайлович, говорит:

– А давайте встретимся. Просто посмотрим друг на друга, а уж потом и поговорим.

Скрепя сердце я согласилась. Иначе зачем тогда позвонила? Но на душе кошки скреблись. В общем, встретились мы дома у его матушки, как он ее называл, – дом-то почти напротив! Квартира чистенькая, ухоженная, две комнаты.

– Свежий ремонт, только сделали, – рассказал он. – А тут мама взяла и слегла.

Бабуля приятная, лежит на чистом белье, в чистой сорочке. На столике яблочко почищенное и мандарин. Сок в стакане, булочка.

Лежит и улыбается, и ничего не понимает.

Валерий Михайлович ее по руке гладит и приговаривает:

– Мама, мамочка.

У меня слезы покатились, так трогательно. Да и сам он мужчина приятный, ухоженный, ладный. Я спросила:

– А кто сейчас за вашей мамой ухаживает?

Оказалось, что он сам. Ну тут я вообще обомлела – чтобы мужчина и так? Постеснялась спросить о жене, детях – не мое дело.

Пошли мы на кухню, сели пить чай. Ну и он говорит:

– Времени на уход у меня нет, да и командировки бывают. Словом, нужна сиделка.

Я молчу. Все мне нравится – и квартира, и бабулечка, и Валерий Михайлович. Только как оно будет? И что с Катькой?

И тут он называет сумму. Мне показалось, что я ослышалась, такого не может быть. И переспрашивать неудобно, решит, что я последняя дура. От смущения и волнения я даже закашлялась. Такие деньги мне и не снились.

– Ну что, подумаете, Светлана Васильевна? Я понимаю, дело серьезное, занятость огромная, надо все взвесить.

– Дело не в занятости, – откашлявшись, просипела я. – Дело в дочке. Она у меня еще маленькая, надо встретить из школы, накормить, сделать уроки. Вы должны понимать.

Он даже оживился:

– Причина только в этом? Да это же все решаемо, пусть дочка приходит сюда. Продукты я буду привозить, не вопрос. Да все, что нужно ребенку. Большая комната ваша, устраивайтесь по своему вкусу, с мамой хлопот не много, ест она, как воробей. Ну судно там подать – это да. И в хорошую погоду посадить в кресло и вывезти на балкон. Нет, нет! Я ни в коем случае не хочу сказать, что все легко. Давайте так – если решитесь, звоните! Только, пожалуйста, не затягивайте! И еще – только два выходных в месяц, простите. Буду вас подменять. Больше, увы, не могу.

– Я… согласна, – выдавила я. И увидела, как бедный мужчина расцвел.

Перебрались мы за один день. Катька выступала, не хотела уезжать из своей комнаты. Ты же знаешь, она у нас девушка с характером! Но тогда, правда, она меня еще слушалась. Ну и началась наша совместная жизнь с бедной Надеждой Ильиничной.

Физически было не так уж и сложно. А вот морально… Чужая квартира, чужое все. Да и спала я плохо, все к бабуле прислушивалась.

А про Валерия Михайловича и говорить нечего – замечательный он человек. Продуктов у нас было – море. Да и каких! Таких деликатесов мы никогда и не ели. Фрукты Катьке приносил, сладости. А на Новый год притащил здоровенную коробку с Барби! А там все – и дом, и одежда, и даже машина. Катька аж онемела от счастья. И все время мне говорила:

– Мама, женись на дяде Валере.

Жену я его не видела. Ни разу. Но уже кое-что понимала – та еще стерва. Звонила ему и постоянно что-то требовала, выговаривала. А я думала: «Вот почему всегда так? Хороший мужик, а не повезло. И это почти закон природы».

По дому я, конечно, скучала. Иногда забегала к себе и плакала. Но что делать, надо терпеть. Одно утешало – деньги. Большие деньги, огромные. И их совершенно не приходится тратить – жили мы на всем готовом. Ну я и в кубышку, в кубышку! Пересчитаю и успокоюсь – не зря. И дальше буду терпеть. Да и Надежду Ильиничну свою я не просто жалела – любила. Хорошая была бабуля, без капризов. Иногда у нее бывали просветы – и сына узнавала, и меня. Правда, по имени не называла – только «миленькая» и все. И благодарила, благодарила. И еще извинялась.

А через полтора года Надежда Ильинична умерла. Валерий Михайлович плакал, как ребенок. Взрослый, серьезный мужик. Казалось бы – облегчение, правда? А нет, горевал. На прощание дал мне крупную сумму денег – «премию». Так и сказал:

– Это вам, Светлана Васильевна, и еще память от мамы.

И цепочку Надежды Ильиничны подарил, с гранатовым кулоном. Толстая такая цепочка, старинная, и кулон в крупных гранатах. И снова благодарил, благодарил. Такие слова говорил! И мы оба плакали.

Кстати, на похоронах Надежды Ильиничны я увидела его семью – и жену, и дочку. Да, да, была еще и дочка. Ну все оказалось так, как я себе представляла, – жена ухоженная, холеная, в дорогих тряпках и бриллиантах, в каждом ухе по «мерседесу». И дочка такая же – надменная, холодная, важная.

Мне только кивнули, «спасибо» я не дождалась. Да и не особенно ждала, если честно.

Вернулись мы с Катькой домой. Конечно, были счастливы, еще бы. Даже ремонтик маленький сделали – обои переклеили, балкон застеклили, телевизор новый купили, ковер в комнату, микроволновку. Ну и всякого разного, по мелочи.

Решила я так – передохну, деньги есть, а через месяц-другой начну искать работу.

А как-то позвонил Валерий Михайлович, просто так, поболтать. Видно, совсем ему было тоскливо – то да се, как вы, Светлана Васильевна? Как Катенька, все ли у вас хорошо? Если надо – обращайтесь, всегда чем могу.

Ну и снова сто раз «спасибо». Вот такой замечательный человек!

А напоследок чувствую – жмется. Что-то хочет сказать, я стесняется.

Сто раз извинился ну и решился.

– Есть у меня знакомый, Светлана Васильевна. Приличный и хороший человек. Мужчина сорока двух лет, бывший инженер. Порядочный и спокойный. Только не очень везучий – жена от него ушла. Забрала дочку и ушла. Некрасиво ушла, не по-людски. И самое страшное – с девочкой общаться запретила. Переживает он страшно, сами понимаете. Светлана Васильевна, вы уж меня извините и ради бога, не обижайтесь! В голову мою дурацкую пришла странная мысль – а не познакомить ли вас с ним? Знаю вас обоих, потому и хлопочу. И еще раз простите мою наглость. Словом, не обессудьте!

Я рассмеялась:

– Ну вы шутник, Валерий Михалыч! Калек, стало быть, собираете, увечных? Вот и встретились два одиночества? Ой, спасибо, но нет. Я не готова. И к тому же от хороших мужиков жены не уходят, это старая истина. Спасибо вам за хлопоты, обид никаких. Но извините!

– Бывает по-разному, – возразил он. – И от хороших людей уходят, поверьте! И это совсем не истина, а жизненная несправедливость. А плохих терпят, и такое бывает.

Я поняла – это он про себя. В общем, он совсем растерялся, забормотал что-то в свое оправдание, сто раз извинился и просил его простить за бестактность.

Расстались в неловкости, и я, и он. Я старалась забыть об этом разговоре, а не получалось. Сама себе удивлялась – вот ничегошеньки я про этого «жениха» не знаю, а из головы не идет. Понимаю – мужа мне просто так не найти. Я никуда не хожу, нигде не бываю. В брачное агентство не пойду, смешно. Да и денег жалко. Выходит, куковать мне до конца жизни одной. А может, попробовать? «Да нет, неловко, – думала я. – Не могу».

Вспоминала свою жизнь с Виталиком, Катькиным отцом. Много ли там было хорошего? Кажется, нет. Обыкновенно все было, слишком буднично, что ли. Встречались, целовались, ходили в кино. Жались по подъездам. А потом я залетела – прости за откровенность, ну раз уж у нас с тобой такой разговор. Подлецом он не был, ни от чего не отказывался. Сыграли свадьбу, все чин по чину. Только почему я накануне свадьбы ревела? По-че-му? Понимала или чувствовала, что все как-то не так? Не горим мы от любви. Оба не горим. Привыкли друг к другу, и все. Как-то живем. Не особо ругаемся, не особо и радуемся. Почти не разговариваем – так, по семейным делам. Плохого сказать нечего, но и хорошего тоже. Серенько все, буднично. А может, так у всех? Может, это нормально? Только я была девочкой начитанной и классическую литературу знала на «пять». Неужели все это вранье? Ася и Анна Каренина? Татьяна Ларина и Лиза Калитина? Наташа Ростова и Маргарита? Мадам Бовари и все остальные? Неужели все это придумано, выдумано? Тогда – для чего? Или все ложь, больные фантазии и несбыточные мечты авторов? Значит, и у меня ничего такого не будет. Никогда.

Мне почти тридцать, столько лет я одна, и все эти годы мне было не до любви.

А вообще-то… Чего я стесняюсь, что я теряю? Да ровным счетом ничего! И я позвонила Валерию Михайловичу. Как он обрадовался! Договорились, что мой телефон он передаст претенденту на руку и сердце королевы, ха-ха. Правда, оговорился – мужчина этот, звали его Олегом, довольно скромный, даже закомплексованный: «Ну вы понимаете, после его-то истории. Так что не обессудьте и строго его не судите».

Я пообещала и стала ждать звонка. А его все не было! Дней через десять я ждать перестала – и представь, выдохнула! Слава богу! Не надо мне менять свою жизнь. Потому что неохота. Такая молодая, а неохота – и все. Ни страдать не хочу, ни гореть в любовном огне. Ничего не хочу. В общем, я даже обрадовалась. А на одиннадцатый день раздался звонок.

Я сразу поняла, что это он. По голосу поняла, хриплому и явно очень волнующемуся.

Мы оба робели, это понятно. Он мялся, не решаясь мне что-то предложить.

И тут осмелела я:

– Может, просто прогуляемся? Погода прекрасная, настоящее бабье лето. Это вообще мое любимое время года.

Он оживился и радостно сообщил, что у него тоже.

Встретились мы на Ленинских горах. Ах, какой это был день! Сплошное удовольствие. Светило теплое солнце, небо было голубым и безоблачным, пахло начавшейся осенью, отцветающими травами, жухлыми листьями и дымком от костра – видимо, разводили подростки.

На дороге валялись опавшие кленовые листья – оранжевые, красные, бордовые, желтые. И настроение у меня было немного печальным, но в то же время прекрасным.

Олег мне понравился сразу, это был мой тип мужчины – среднего роста, плотного телосложения, широкоплечий, с крупными, красивыми руками. Лицо? Обычное лицо, не особенно приметное, рядовое. Но, как говорится, хорошее, доброе. Одет он был скромно, но чисто. Даже странно – одинокий мужчина в начищенных ботинках и отглаженной рубашке.

Мы сели на лавочку, и разговор потек сам по себе. Странно, но в первый же день мы рассказали друг другу свою прошлую жизнь. Мне, собственно, скрывать было нечего – муж не уходил к другой, меня никто не предавал и никто не бросал.

Олегу было сложнее. Впрочем, о своей жене он не сказал ни одного скверного слова. Коротко бросил:

– Все бывает, человек может разлюбить и уйти.

А вот про дочку говорил, сведя брови. Даже голос стал глуше. Но тоже скупо, без особых подробностей. Однако я поняла – жена влюбилась в военного и укатила с ним на Дальний Восток. Пару раз он туда летал, но встретиться с дочкой не удалось – жена.

«Какая стерва! – думала я. – Человек летел за столько верст, родной, между прочим, отец! И не дать увидеться с дочкой?» Я утешала его как могла:

– Наладится, вот увидите.

Олег обреченно возразил:

– Только не в этом случае.

Я поняла: он хорошо знает свою жену. О себе рассказал, что остался не у дел, как и многие, почти все, работал на стройке, водил грузовик. В общем, ему тоже досталось, как и мне, и всем остальным.

Потом мы долго молчали.

Вечерело, и стало прохладно. Я волновалась о Катьке, но и расставаться мне с ним не хотелось. Пешком мы дошли до метро «Университет» и зашли в какую-то забегаловку, стоячку, чтобы согреться. Кофе там был отвратным, столовским, полная бурда. Бутерброды подсохшими, пирожки с капустой черствоватыми.

Но мы согрелись, и нам было вкусно.

И знаешь, что меня удивило? Нет, даже не так – потрясло! Потрясло до самой глубины души, пробило до дрожи, до слез: он купил пирожки Катьке! Да, да, совсем незнакомой девочке. И попросил буфетчицу выбрать помягче и посвежее!

Он протянул мне пакет, и я не могла выдавить ни слова. До дома он меня не провожал, глянул на часы и извинился:

– Тороплюсь, работа.

А я и не обиделась, так меня потрясли эти самые пирожки, которые, кстати, Катька очень любила.

Я, мать, не сообразила. А чужой, малознакомый мужик догадался. «Наверное, думал о своей дочке», – решила я.

Домой я ехала в грустной задумчивости – позвонит или нет? Приглянулась ли я ему? Никакого разговора про будущее у нас не было, дальнейшие планы мы не обсуждали. Выходит, мимо?

Пирожкам Катька страшно обрадовалась:

– Молодец, мам! Спасибо!

Я усмехнулась: «Ага, как же – «мам»! Не «мам», а чужой дядя».

Ночью мне представлялась моя новая жизнь. Ну если она переменится. Мы будем ходить гулять, в кино, может, в театры. Мы будем сидеть в кафе и пить кофе – сейчас появились вполне приличные кафе, не чета стоячке на «Университете». Будем ездить на электричке в зимний лес, а летом купаться на речку.

Мы будем…

Так мне мечталось, потому что Олег мне понравился. И еще – я поняла, что во мне не все умерло. Точнее, во мне еще жива женщина. Ну не то чтобы жива… Полужива, но все-таки я способна что-то почувствовать. И еще мне показалось, что у меня появляются силы.

Я очень ждала его звонка. Но позвонил он через неделю, когда я почти отчаялась. И эти дни ожидания и тревоги только приумножили мои многочисленные комплексы. Как я обрадовалась, когда услышала его голос! Кажется, мне не удалось этого скрыть. Ну и наплевать, слишком долго я была зажатой и закомплексованной.

Мы встретились на улице Горького – тогда уже она была Тверской, но москвичи ее еще долго называли по-старому. Немного прошлись, и на сей раз он пригласил меня поужинать в ресторан.

Я очень смутилась, в ресторане я сто лет не была, да и вообще была пару раз в жизни – один раз на свадьбе у Виталькиного брата, а второй по окончании училища, когда еще была жива моя мама, твоя бабушка. Которую ты, увы, никогда не видел, а Катька не помнит – мамы не стало, когда Катьке было шесть месяцев.

Одета я была скромно, не по-ресторанному – черная юбка и голубенькая кофточка. Правда, кофточка была новой и шла к моим голубым глазам. Мы сидели за столом с накрахмаленной скатертью, с хрустальными фужерами и красивыми, тяжелыми на ощупь приборами и оба робели. Но, выпив по бокалу вина, мы расслабились, и снова потек разговор. Я поняла, почему Олег уезжал из Москвы – он, бывший инженер, зарабатывал тем, что перегонял машины. На этот раз из Калининграда. Объяснил, что бизнес опасный, но прибыльный, если все складывается. А если нет – большие долги. На дорогах много бандитов, да и милиция не отстает, поборы огромные.

Я видела, что он устал и не выспался, потому что вернулся только под утро. И была счастлива – не отдохнув, он тут же пошел со мной на свидание. А потом заиграла музыка, и мы пошли танцевать. Кстати, пригласила его я, и он страшно смутился. Но отказать не посмел. Мы танцевали, и я закрыла глаза. В ногах моих была необычайная девичья легкость, словно мне пятнадцать лет. И в голове было пусто и легко, как будто не было у меня никаких забот и проблем. Мне нравились его сильные руки, его одеколон и его запах – давно позабытый запах мужчины. Прости.

Не буду тебе врать – мы поехали ко мне. Да, да, в тот же день, на втором свидании. Почему я так осмелела и предложили это сама? Да потому, что вино. Потому, что симпатия. И еще потому, что мне не хотелось с ним расставаться. Ведь через два дня ему опять надо было уезжать.

Катька спала, а мы, как воры, прокрались в мою комнату, почему-то глупо смеялись, цыкали друг на друга, прикладывали указательные пальцы к губам и снова прыскали, как подростки.

Нам было весело!

Сынок! О том, что было потом, я, как понимаешь, писать не буду. Ни коротко, ни тем более в подробностях. Я скажу тебе одно – я была счастлива. Я лежала у Олега на плече, на сильном, мускулистом плече, и плакала от счастья. Я была не одна. Впервые, за столько лет я была не одна.

Он ушел рано утром, в полшестого, не позавтракав. Мы оба боялись, что проснется Катька. Олег этого боялся даже больше меня.

В семь я подняла твою сестру, ходила по комнате как сомнамбула, натыкалась на предметы, не отвечая на Катькины вопросы, и она смотрела на меня с тихим ужасом, пока не закричала:

– Мам, ты чего?

Я вздрогнула и немного пришла в себя, но ненадолго. Как только Катька ушла в школу, я, наплевав на дела, бухнулась в постель и принялась с дурацкой улыбкой вспоминать нашу ночь. Я думала, думала об Олеге.

Он позвонил к вечеру, почему-то страшно смущенный, и сказал, что ему надо со мной поговорить.

Я испугалась. Он хочет расстаться? Значит, я ему не подошла? Нет, вряд ли. Для того, чтобы расстаться с женщиной на этом этапе, совсем не обязательно приглашать ее на «важный», как он сказал, разговор. Договорились о завтрашней встрече там же, у метро «Университет», недалеко от моего дома.

Шла я на дрожащих ногах. Волновалась ужасно.

Погода испортилась, с плотно завешенного густыми серыми облаками неба моросил мелкий дождь, грозивший разразиться в порядочный ливень. Вспыхнула зарница, проворчал гром. Дождь усилился, и я побежала к метро, чтобы укрыться под козырьком.

Я увидела Олега. Он стоял, вжав голову в плечи, морщась от холода. И держал букет желтых роз – именно таких, какие я очень люблю: мелких, на тонких, недлинных стеблях. Кажется, они называются кустовыми.

Увидев меня, он нахмурился, и у меня упало сердце. Нет, не от страха – от радости, что я его вижу. Я подошла к нему, он стряхнул дождевые капли с моего лица и долго, внимательно, словно пытаясь что-то понять, пристально меня разглядывал. Я стояла в совершенном смущении и, выдавив из себя улыбку, сказала:

– Ну что? Так и будем стоять? Прости, но я замерзла.

Олег вздрогнул и пробормотал извинения.

Мы зашли в ту же кафешку-стоячку, где на первом свидании пили невкусный кофе и ели пирожки с капустой. Цветы, кстати, он мне не отдал – видимо, от смущения.

Мне стало смешно.

– А это кому? – кивнув на букет, улыбнулась я. – Судя по всему, не мне?

– Тебе, – покраснел он и тут же добавил: – Света, чтоб без предисловий. Ты выйдешь за меня замуж?

Так обыденно, неожиданно и просто твой отец сделал мне предложение. Я стояла в оцепенении. Замуж? А разве взрослые и разумные люди предлагают выйти замуж на третьем свидании? Или он немного не в себе? А может, влюбился, как мальчишка? Но он не производит впечатление импульсивного, эмоционального человека. Да и какая влюбленность в наши почтенные годы? Да с его-то жизненным опытом! И, окончательно растерявшись, я замолчала.

Молчал и он.

И тут я сказала, вернее, выдавила не своим, низким, басистым голосом:

– Я… согласна.

И я увидела, как зажглись, заблестели, ожили его глаза. Как он ожил и заулыбался. Он поцеловал мою руку и совершенно будничным голосом поинтересовался:

– Да, а пирожок-то ты будешь? Лично я страшно голодный.

– Лично я тоже, – ответила я, понимая, что любая, самая деликатесная еда в эту минуту застрянет у меня в горле. Но я ответила «да». И на его предложение, и на вопрос о пирожках.

Вот так, сынок, я вышла замуж за твоего отца. Так буднично и так просто, что и сама удивилась.

Вот сейчас перечитала все, что тебе написала. Слишком много утомительных подробностей, правда? Но это моя жизнь, мой родной.

Я не хочу тебя разжалобить, такой цели у меня точно нет.

Я просто хочу тебе объяснить. Как теперь говорят – донести.

Итак, мы поженились. Я уговаривала его не торопиться в загс, пожить гражданским браком, привыкнуть друг к другу, обжиться, в конце концов, проверить себя.

Но он настаивал на официальном браке. Говорил, что женщина в браке чувствует себя увереннее. Глупости, конечно! Мы давно не дети, прошли, как говорится, и Крым, и Рым. И только после загса он, смешной человек, переехал к нам.

Что тебе сказать? Я сразу почувствовала, что в доме появился мужчина. Всякие проблемы, отнимающие время и силы, твой отец решал легко и незаметно – например, подтекающий кран или пропускающий воду шланг от душа, незакрывающееся окно, из которого страшно дуло. Шатающаяся ножка на Катькиной тахте. Мне больше не надо было думать, где найти слесаря или столяра, где купить шланг.

Да, и еще! Оказывается, твой отец был человеком хозяйственным – он обожал делать закупки. А я ненавидела продуктовые магазины – видимо, настоялась в очередях на всю жизнь.

В субботу пораньше он брал сумки и ехал в магазин. Привозил картошку, капусту, лук, мясо – а он умел выбирать мясо, небывалый случай для мужика: с косточкой на первое, мякоть на второе. Притаранив неподъемные баулы и аккуратно разложив их содержимое в холодильнике, он надевал фартук и вставал к плите. А я валялась в кровати и только тянула носом, чувствуя запахи бульона или тушеного мяса.

Кстати, завтраки «выходного дня», как мы их называли, тоже были на нем. Отварная картошка с селедкой – вот что мы себе позволяли. Это была неспешная трапеза, за разговорами и семейными планами.

В хорошую погоду мы куда-нибудь уезжали – за город, объездили все подмосковные монастыри и старинные усадьбы. Брали с собой корзинку с провизией – овощи, колбасу, хлеб – и после прогулки устраивали пикник. Выбирали солнечную полянку и расстилали на земле старенькую клеенку.

Какие это были счастливые дни!

Знаешь, я не задумывалась, люблю я его или нет. Он мне очень нравился, был мне приятен, я была окутана его заботой и, самое главное, у меня появилось плечо, я была не одна.

Нет, ты не думай, что все у нас было так пасторально. Мы были взрослыми людьми, со своими привычками и «тараканами». Иногда раздражались, иногда ссорились. Сложно было принять правила жизни другого.

Да и Катька. Вот с ней были проблемы. И здесь есть вина Олега, не спорю. Он слишком поспешно вступил в права отца, слишком быстро вжился в роль. А Катька – строптивица, ты знаешь. К тому же вредная и несдержанная. Такой была и такой осталась, увы.

Ничего такого он от нее не требовал. Но после нашей с ней демократии и либерализма ей стало казаться, что она попала в концлагерь.

Мне было жаль ее, но я понимала, что Олег прав – девица наша была разболтанной и до крайности ленивой.

Да, он был прав. Но начал он рьяно, слишком рьяно. И в чем-то Катька была права. Орала она ему совсем непотребное:

– Ты мне никто, чужой дядя!

В общем, обычная история. Ничего нового, но это влияло и на наши отношения. Но при этом он Катьке ни в чем не отказывал – ни в тряпках, ни в развлечениях, ни в летних отпусках на морях.

Зарабатывал он тогда очень хорошо. Мы наконец могли себе многое позволить. Стали ездить за границу, не только в Турцию или Египет, но и в Париж, в Мадрид, в Прагу. И ни разу – ни разу! – твой отец не предложил оставить Катьку и поехать вдвоем.

Но деньги эти доставались непросто. Когда он был в отъездах, я теряла покой. Вернется – не вернется, наедут или нет. Всякое бывало. Некогда спокойное, как стоячее болото, государство в один миг превратилось в огромную банду.

В общем, я сходила с ума, когда он был в отъезде, с Катькой скандалы слегка поутихли, но на окончательное «нет» еще не сошли.

Мы привыкали друг к другу, свыкались, смирялись с особенностями и с недостатками друг друга, пытались разобраться в конфликтах, которые неизбежны в каждой, даже самой счастливой, семье.

И все у нас было неплохо.

Но до поры. Неожиданно объявилась его бывшая. Нет, алименты он, безусловно, посылал, не брал справку о минимальных доходах, как это делали многие, чтобы платить ребенку копейки. Посылал от неплохих заработков, не кроил и не экономил. И я за это его уважала. Никогда – никогда! – не сказала ему «слишком много» или «ты в этом месяце уже отсылал», «с ребенком видеться тебе запрещают, а аппетиты растут». Я молчала – видела, как он страдает, как скучает по девочке.

Однажды не выдержала и таки брякнула:

– Поставь ей условие – или свидание с Олей, или она твоих денег не увидит.

Странно, но твой отец согласился. Написал резкое письмо, и мадам, надо сказать, испугалась. Но тут же выкрутилась, отомстила – приближались летние каникулы, и она объявила, что отправляет дочку к отцу. Уточню – на все лето.

Как я ругала себя за этот совет! Я же не святая Матрона, я обычная женщина. Я все готова понять, но взять на лето чужого незнакомого ребенка? Развлекать его, заниматься с ним?

Но делать нечего. Я видела, как обрадовался твой отец. Просто расцвел. И, конечно же, я согласилась.

Но была еще вредная Катька. Как она воспримет свою ровесницу, незнакомую девочку? К тому же Катька ревнива. Помнишь, как она ревновала к тебе, родному младшему брату?

В общем, девочка прилетела. Мы встречали ее в аэропорту. Олег страшно волновался: как примет его дочь? Как она примет меня, незнакомую тетю? Как у них сложится с Катькой?

Я увидела девочку, и сердце мое рухнуло в пятки.

Все было написано на ее хитром, лисьем личике. Она была готова! В смысле, хорошо подготовлена. Меня она смерила оценивающим, внимательным и презрительным взглядом. И усмехнулась совсем не по-детски. И я, представь, смешалась под ее взглядом. Взглядом десятилетней соплюшки. И поняла, что меня ждет. Что ждет всех нас.

Бледному от волнения отцу Оля бросила небрежное «привет». Из вещей у нее была небольшая сумка. Я удивилась – отправить ребенка на три месяца и без одежды? Наивная. В тот же вечер нам было сказано, что «мама велела купить все на месте».

Неплохой ход, да? Я видела, как нахмурился твой отец, – а он ведь все знал про свою бывшую жену. Все знал, но тоже, кажется, обалдел.

Приготовленная еда Оле не нравилась: «Рыбу ненавижу! Оладьи терпеть не могу, только блины, да и то с красной икрой, а не со сметаной». Господи, это у них на Дальнем Востоке икра – обычная еда. А у нас, между прочим, все еще деликатес.

Что делать? Купили икры. Я ничего не говорила мужу, ни слова. Молча выполняла все ее требования. Тряслась от раздражения, даже от злости, но молчала. Видела, как закипает Олег. Как бесится Катька. Как эта малявка относится ко мне как к прислуге.

В магазинах, куда мы повели ее одевать, Оля морщила лобик и выбирала самое дорогое. Да, да, смотрела на ценник и хватала, прямо рвала вещи с вешалки.

Я поражалась – откуда у ребенка такая хитрость, такая волчья хватка и такой неприкрытый цинизм. Олег, конечно, все понимал. Скрипел зубами и еле держался. Так прошел месяц. Я падала с ног от усталости – возила девиц по музеям и выставкам, ходила с ними в кафе-мороженое и кинотеатры.

Олег уезжал в командировки, и тут же звонила его мадам.

Я брала трубку, но она не здоровалась:

– Ольгу позовите!

Представляешь, какое хамство?

Правда, однажды я не выдержала и не сдержалась, выдала ей, высказалась:

– Вас не учили здороваться?

Она бросила трубку.

Вернулся Олег, и я ему рассказала. Видела, как он разозлился, но промолчал. А на следующий день выдал, орал на нее так, что девчонки спрятались в комнате.

Выходит, никакой он не подкаблучник и не боится этой заразы. Просто боялся, что эта стерва навсегда разлучит его с дочкой. Ежедневные звонки прекратились, да и Оля притихла.

С Катькой, кстати, они постоянно ссорились. Обе хороши.

В июле, одурев от города, мы поселились на даче у дальней родни Олега. Дачка была хлюпенькой, насквозь продувной, щелястой и очень холодной. Я постоянно топила печку. В то лето было холодно и лили дожди. Девчонки капризничали, хлюпали сопливыми носами и бесконечно канючили. Я их понимала, на даче в такую погоду?

И мы решили поехать на море – конечно же, с Олей! Купили горящие путевки в Сочи и стали собирать вещи. Улетали мы через неделю.

Однажды среди ночи муж обнял меня:

– Думаешь, я не понимаю, что Ольга вылитая мамаша? Все понимаю. Тебе, Света, низкий поклон за терпение и большое спасибо. Но все, довольно. Ольгу я отправляю домой, ты поедешь отдыхать с Катей и там, надеюсь, придешь в себя! И еще раз меня извини!

Я не согласилась. Мне стало жалко эту засранку. В конце концов, она же ребенок и просто орудие в руках злобной матери. И еще – она дочь Олега.

Я твердо ответила, что беру Олю с собой. Это была моя большая ошибка. Одна из многих.

Ольга без спросу сбегала из дома, убегала на пляж, питалась покупными пирожками и мороженым, воровала у меня деньги. Я бегала по улицам и по пляжу в поисках этой малявки.

Тряслась от страха и злости. Похудела так, что просвечивала. Какой уж тут «придешь в себя»!

Я подыхала от страха за чужого ребенка, я ненавидела этого ребенка, и я боялась звонить мужу. Как это так – я, какой-никакой педагог, и не справилась с этой соплячкой?

Но Катька меня заставила. Мы отбили телеграмму с коротким словом «Приезжай». Отец, конечно, все понял и тут же приехал. Увидев меня, вопросов не задавал.

Молча собрал Ольгины вещи, схватил ее за руку и бросил:

– Все, на выход!

Она, конечно, заплакала. Уезжать ей не хотелось.

Я молчала, отвернувшись к окну. Катька, не поднимая глаз, черкала что-то в альбоме.

– На выход! – повторил твой отец.

И тут она заголосила. Господи, откуда в ребенке может быть столько гнили? Она орала, что я ее не кормила, не брала на пляж, не давала денег на мороженое. Лупила ее по лицу, не выпускала во двор. Вкусное покупала Катьке, а ей нет.

Я вышла из комнаты. Катька с удивлением рассматривала сводную сестру. А Олег, не выдержав, дал Ольге пощечину.

Громко хлопнула входная дверь, и я вздрогнула. Только бы достал билет, только бы посадил ее в самолет. Только бы она улетела.

Улетела. От стыда муж боялся поднять на меня глаза. Ни слова не говоря, я его обняла.

Оставшуюся неделю он пробыл с нами, и это были очень счастливые дни. На арендованной у рыбаков моторке мы уплывали на маленькие островочки, ловили рыбу, жарили ее на костре. Валялись до вечера, пили домашнее вино, и Катька вела себя тихо, не вредничала, читала под кустом или рисовала в альбоме. Мы были счастливы, хотя, конечно, осадок остался.

Там же, в Сочи, Олег сказал мне, что мечтает об общем ребенке.

Как я обрадовалась! Даже расплакалась. Я тоже хотела второго ребенка. И обязательно мальчика!

Но получилось у нас не сразу, только на пятый год. Мы оба были здоровы и готовы к деторождению, а не получалось. Мы почти отчаялись, оба страдали, надежды все таяли, и вдруг…

Какое же это было счастье! Олег носил меня на руках, предугадывал малейшие желания, привозил подарки и всякие вкусности. Не давал ничего делать – только гулять и отдыхать.

Словом, я была королевой, вознесенной до самых небес. А роль эта очень приятна. Приданое, от «а» до «я», купил он, твой отец. И все только лучшее.

Я была суеверна, да и годы, не молодуха, и заранее покупать ребенку боялась. Он, зная это, все спрятал, чтобы меня не нервировать.

В день, когда я тебя родила, сынок, твой отец словно помешался. Не уходил из-под окон роддома, дергал врачей, доставал нянечек и хватал за рукава медсестер. Его выгоняли, а он не уходил. Рожала я тяжело, почти сутки.

Ту ночь он спал на лавочке во дворе больницы. Охрана его не выгнала, пожалела.

В одиннадцать утра я тебя родила, и акушерка сказала:

– Ваш ненормальный рыдал как ребенок. А ведь взрослый, солидный мужик.

Я понимала, что все над ним посмеиваются. Но мне было на это наплевать – я была счастлива. Пусть думают все что хотят. Пусть сплетничают и шушукаются. Нам все равно.

Выписывались мы на четвертый день. Встречали нас двое – твой отец и Катерина, которую он крепко держал за руку. Оба выглядели перепуганными.

Взяв в руки младенца, отец долго вглядывался в твое сморщенное личико. Искал сходство? Да что там – смешно! Все младенцы одинаковы. Катька нетерпеливо дергала его за рукав – ей тоже хотелось рассмотреть нового члена семьи. Олег наклонился, чтобы тебя рассмотрела Катька. А потом с придыханием выдал:

– Боже, какой он красавец!

И вот тут я расхохоталась. Не обижайся, но красавцем ты тогда точно не был!

А дома было все постирано, поглажено и сложено стопочками. Дорогущие подгузники, кремы и маслица, палочки для чистки ушей, импортные бутылочки с картинками. Все было готово! И еще он приготовил обед. Катька хвасталась, что была в помощниках. Олег ее здорово хвалил.

Мне показалось, что те несколько дней, когда они были вместе, пошли им на пользу. В семейных хлопотах и заботах твои отец и сестра здорово сблизились.

Мы все были очень счастливы, сынок, что ты появился в нашей жизни. А как был счастлив твой отец! Здесь не о чем говорить, ты мне просто поверь. Как он трясся над тобой! Вскакивал по ночам, как только ты начинал хныкать. Вскакивал и когда ты крепко спал – не случилось ли чего? Из командировок звонил два раза в день, все ли в порядке. Гулял с тобой, если был дома. А уж если ты заболевал, тут вообще был караул! Непонятно, кому в первую очередь была нужна «Скорая» – тебе или ему.

Ты рос, а его любовь только крепла. Кстати, твое первое слово было не «мама», а именно «папа».

Знаешь, где-то я слышала, что почти всегда мужчина больше любит женщину, чем ребенка, и это нормально. Это и страх остаться одному, и пресловутый мужской эгоизм, и ревность к детям. Но здесь была другая история – если бы исчезла я, мне кажется, он бы смог пережить. Ну а про другое не будем.

Внешне ты всегда был похож на меня, и это его совсем не расстраивало. Он всегда говорил, как тебе повезло. «Ведь мама у нас такая красавица». Но тот, кто говорил, что сын похож на него, моментально становился ему желанным другом. Правда, смешно?

Жили мы хорошо, да только до поры. Бизнес этот, в котором крутился отец, закончился. Тогда вообще все стихийное начало уходить. На смену случайным людям пришли неслучайные, поделили зоны влияния, прекратились грабежи на дорогах, все были куплены, и, казалось бы, так было проще.

Но твой отец не захотел идти под кого-то, точнее, под бандюков. И его тут же выперли. У него началась депрессия. Он улегся на диван и… замолчал. Я понимала: он привык зарабатывать, привык быть кормильцем. А тут… А тут на работу пошла я. Только что я могла заработать в нянечках? Да, я сидела с ребенком. С девочкой Милой, двух с половиной лет. Девочка была сложная, капризная, без меры избалованная, залюбленная. И некрепкая здоровьем. Накормить ее, к примеру, было большой проблемой.

Родители Милочки, мои работодатели, были людьми занятыми, пахали с раннего утра до позднего вечера, домой возвращались поздно, а я сидела и ждала их прихода. Уложу девочку, перемою посуду, вытру пыль и смотрю на часы. Людьми они были не жадными и за дополнительные часы доплачивали с лихвой. Только все равно это было утомительно. Чужой, тяжелый ребенок и собственная брошенная семья.

Твой отец взял весь быт на себя: готовил, убирал, стирал, гладил, забирал тебя из детсада, проверял уроки у Катьки.

А Катька уже вовсю давала прикурить – переходный возраст.

Я приходила замученная, что-то жевала и тут же падала в кровать. Ты уже спал, а она еще вполне могла шляться по улицам. Караулить строптивую дочь у меня не было сил – караулил Олег.

Потом я узнала: пока я безмятежно спала, он бегал по улицам и искал эту дрянь. Сложно с ней было тогда. Впрочем, сложно с ней было всегда.

Олег без слез не мог смотреть на то, как я уставала. Требовал бросить работу, пытался устроиться сам. Но куда можно было податься? В продавцы или в водилы. По вечерам, дождавшись меня, он уезжал таксовать. Там были свои сложности – прибыльные места – у вокзалов, аэропортов, ресторанов или у рынков – были проданы. То есть шоферы платили дань смотрящим. Иначе никого не пускали. А твой отец, смешной человек, стал возражать. В общем, там он не пристроился и просто колесил по улицам в надежде поймать клиента. А это было непросто. Да и конкурентов было море.

Деньги он зарабатывал мизерные, и потому уходить с работы я отказывалась. Но случилось все само собой – мои работодатели купили дом и переехали за город. Меня звали с собой – но какое там! Ночевать я там не собиралась, а ездить каждый день туда и оттуда было невозможно.

И я снова осталась не у дел. Мы вошли в режим страшной экономии. Как вспоминаю, дрожь пробирает.

Знаешь, как мы ходили за покупками? Ох, сыночек, не дай бог кому-то это знать. Беру я с полки, допустим, сыр. Или колбасу. И тут же записываю ценник в блокнот. Потихоньку, чтобы никто не заметил, потому что стыдно. Записываю в столбик, а потом свожу. Потому что знаю, сколько у меня денег – с точностью до копейки. Если хватает, иду платить. А если перебор – оставляю на полке.

А знаешь, после чего я изобрела эту систему? После того, как пару раз при расчете мне не хватило денег, а вокруг было полно народу. Господи, как мне хотелось провалиться сквозь землю.

Но тут жизнь снова дала крутой вираж. Кстати, так бывает всегда, поверь моему жизненному опыту, когда накрывает полное отчаяние и кажется – всё, кранты, выхода нет и жизнь только в тягость. Воистину – бог закрывает дверь, но приоткрывает окно!

Так было и на этот раз. Олег встретил друга юности, и тот предложил ему бизнес. Понятно, что с голой задницей в бизнесе делать нечего. Но друг его, этот злой гений, этот черт Силуянов, не мог следить за процессом как следует. Он любил удовольствия. У Силуянова была молодая любовница, а еще – здоровье и деньги. И он прожигал жизнь. К тому же оба обожали казино, и он, и его девушка.

Короче говоря, Силуянову нужен был партнер, человек порядочный, которому он мог доверять все – и сам бизнес, и работу в нем, и, разумеется, деньги. Он понимал, что твой отец трудяга и кристально честный человек, и был уверен, что он так организует рабочий процесс, что волноваться ни за что не придется. Он знал, что твой отец не возьмет себе лишней копейки, не сдаст его и не продаст, ни за какие деньги. Он был умным человеком, этот Силуянов. Умным и хитрым. Он взял отца не на зарплату, а в долю, потому что только хозяин может по-настоящему радеть за бизнес. Хозяин, а не наемный работник, пусть даже на хорошей зарплате.

Словом, отец стал директором фирмы и за год поднял почти разваленный и разворованный бизнес. Выгнал тех, кто воровал, набрал новых, порядочных и ответственных людей. Сам вникал во все мелочи, сам находил поставщиков, закупал товар и наладил маркетинг.

Он, а не гуляка Силуянов, был настоящим хозяином.

А тот продолжал прожигать жизнь. И, успокоившись за бизнес, стал шиковать еще с бо́льшим усердием.

Отец нервничал, требовались закупки, а Силуянов только вытаскивал из бизнеса деньги. Любовница требовала бриллиантов и шуб, дорогих отелей и лобстеров, новую машину и загородный дом. К тому же они оба здорово квасили.

Отец сходил с ума, пытаясь спасти бизнес. Товар кончался, а закупать было не на что. Тогда он взял в долг.

Я долго ничего не знала, он щадил меня и не хотел огорчать. А когда узнала, у меня началась истерика. Это были огромные деньги. Огромные, нереальные! Но дела сдвинулись с места. Конечно, Силуянов знал о занятых деньгах и это одобрил. Но когда пришло время отдавать деньги, Силуянов ушел в кусты:

– Ты брал, ничего не знаю.

Ну а потом вообще свалил. Все выгреб и уехал в Канаду.

Можешь представить, что с нами было. Мы оба сходили с ума и пытались скрыть это друг от друга.

А долги надо было отдавать.

Отец понял, что ничего хорошего не получилось, нашел Силуянова и стал требовать, чтобы тот отдал ему его долю бизнеса, которую он давно выплатил. Ну а дальнейшие события предугадать совсем просто. Долю Силуянов не отдал, потому что отдавать было нечего. Ну а потом он просто поменял телефон и адрес – найти его не представлялось возможным.

Олег ходил к его жене. Да что она знала, несчастная женщина? Тыкать ей долговой распиской и подавать на нее в суд? Отнять у нее квартиру?

А те, кто давал в долг, требовали денег, угрожали, запугивали – обычное дело. Отец умолял их отыскать Силуянова, у тех людей были такие возможности. Но зачем им лишние хлопоты? И они поставили жесткие сроки.

В поисках выхода мы совсем потеряли покой, не спали ночами, не ели, не пили. А тут еще Катька зажигала по полной – десятый класс, а на уме одни гулянки. Нам было не до нее. Ну и итог – Катькин первый аборт.

Тяжелое это было время. Тяжелое и тревожное.

Но выползать было надо.

И выход был один – продать нашу квартиру. Нашу новую, любимую, замечательную квартиру, которую мы купили три года назад, как только появились приличные деньги. Нам так хотелось пожить по-человечески. Квартиру эту ты наверняка помнишь – светлая, с огромными окнами, с прекрасным ремонтом. Как я ее любила! Ты тоже плакал, когда мы ее продавали. И очень злился на отца. Странно – ведь мы от тебя все скрывали.

Олег страшно переживал, понимая, что это значит для меня. А я держалась и делала вид, что это пустяки, ерунда, и мы спокойно переедем обратно, в мою маленькую двушку на Панферова.

Квартиру мы продали почти со всем скарбом. А куда его было девать? В моей старой квартире почти ничего не помещалось. Пришлось расстаться с моей любимой мебелью, и шторами, и кухней, которую я обожала. Да и бог с ними – главное, мы выбрались из долгов и были снова свободны.

А твой отец, чувствуя свою вину и передо мной, и перед вами, страшно страдал. К тому же мы снова оказались безработными. И снова надо было выживать.

Господи, какие же это были качели! То вверх, то вниз. Как нас бросало! Из огня да в полымя. Только придем в себя, только выдохнем – и снова-здоро́во.

Казалось бы, жизнь закалила. Но каждое падение давалось с еще большим трудом. Возраст? Усталость? Неверие? Страхи? Да все вместе. Я держалась, как могла. Но организм начал сбоить – то давление, то головные боли, то обострение язвы.

Об этом не будем. Но я поняла, что все наши болячки точно от нервов. А как страдал отец, видя, что творится со мной. А я боялась за него, страшно боялась! Самый опасный возраст для мужика. Так мы и поддерживали друг друга. Я начинаю заваливаться – он подставит плечо, ему плохо – я поддержу.

Вот тогда я поняла, как его люблю. Такого упертого, излишне прямого, неудачливого, резкого. И еще я поняла – держали нас не только дети, держала нас любовь. Без нее бы мы не спаслись.

Только Олег совсем замкнулся в себе, совсем в себе разуверился. И как я ни убеждала его, что он не виноват, все бесполезно. Он отвечал, что всегда виноват мужчина, потому что он ответственен за семью. В общем, твой отец оказался сбитым летчиком.

А потом тяжело заболела его мать, Зинаида. Сложным она была человеком. Эгоистичным, не думающим даже о собственном сыне, что говорить про меня. Манипулировала им, как могла.

Да, небольшая справка. У Олега была еще младшая сестра, Дина. Ты ее не знал, умерла она подростком, задолго до твоего рождения. Так вот, с самого детства Диночка много болела, была слабым ребенком, из тех, к кому вечно липнут любые болезни. Видимо, слабый иммунитет. Вечно болеющей девочке детский сад был противопоказан. И что ты думаешь? Мать отдала ее на пятидневку.

Работающие родители забирали деток в пятницу вечером. Всех, но только не Диночку. Диночка оставалась на выходные в саду, мать забирала девочку редко, раз в месяц, не чаще. Почему? Да все просто – у Зинаиды была насыщенная личная жизнь, притом что она работала мало и не каждый день. Трудилась она машинисткой в машбюро, зарплата была маленькая, но ей помогал бывший муж, твой дед. Помогал хорошо, на детях не экономил – человеком он был небедным, хороший закройщик всегда будет сыт.

Денег ей хватало, а вот личной жизни, видимо, нет. И, заливаясь слезами, бедная Диночка, оставшаяся одна в саду, стояла у окна и ждала мать.

Девочка чахла не по дням, а по часам. Твоему отцу повезло больше – его на воспитание взяла бабушка, мать отца. После сада был интернат, где Диночка жила до самой смерти. А в пятнадцать лет она умерла. Просто зачахла. Скорее всего, от тоски и обид.

Олег не был привязан к сестре, вместе они не росли. Ее смерть он пережил без потрясений, и Зинаида тоже. Да, да, я уверена в этом! Похоронив дочь, она, кажется, с облегчением выдохнула – Дина была ей обузой. Бывают и такие женщины, увы.

Но все романы твоей бабки заканчивались неудачей, замуж она больше не вышла.

Олег, как я понимаю, не пылал любовью к матери. Относился к ней сдержанно, без пиетета и, кажется, все понимал.

Бывали мы у нее редко, пару раз в год, на ее день рождения и на день рождения Олега – вот представь! День рождения сына, а она требует нас к себе, к нам не приезжает. Ну ладно, отпраздновав день рождения с друзьями, на следующий день мы ехали к Зинаиде. Разумеется, с полными сумками – салаты, горячее, сладкое. Она столов не накрывала – берегла руки, говорила, что не может жертвовать маникюром.

Человеком она была крепким, здоровым. Но до поры, болезни и немощь никого не минуют. И бабка Зина стала болеть. В больницах требовала сиделку – подать то и это. А это все деньги, огромные деньги.

Но мы все делали.

Мы оба все про нее понимали. Но я молчала и ничего не комментировала – жалела Олега.

Потом начался натуральный шантаж – шантажировала она нас квартирой. Дескать, отпишу ее детскому дому или кому-то еще.

Нет, мы не ждали ее смерти, о чем ты. Но, как у всякого человека, мысли были, были. По крайней мере, у меня – признаюсь честно. Я думала, что, когда свекрови не станет, мы соединим две квартиры, свою и ее, и купим большую, просторную и наконец станем жить как люди.

Но впереди были еще испытания – Зина слегла. Нет, не обезножела, просто легла и больше не встала. А неохота. Олег ездил к ней ежедневно после работы с сумками. Готовил, кормил, мыл, менял постель.

Меня не привлекал, все сам, потому что понимал: чужим человеком была для меня эта женщина. И, честно скажу, жалости не вызывала.

Уезжал он почти в ночь, мать его не отпускала. Ну а потом я его уговорила поселиться у нее – так ему было проще. И целый год он прожил там. Ухаживал, как самый трепетный сын. А ведь я знаю – он ее не любил. Но никогда ни одной жалобы, ни одного плохого слова. Я бы так не смогла.

Квартира досталась ему, и я начала подыскивать варианты.

И тут отмочила Катерина – собралась замуж. Избранник ее нам не нравился совсем. Мы понимали, что этот Игорь ничтожество, лентяй, прожектер, пустозвон. Из тех, кто много говорит, а на деле – пшик. Но Катька была непреклонна – люблю, и все. Что вы понимаете!

Слава богу, не требовала пышной свадьбы, и за это спасибо.

Ну и, конечно же, бабкину квартиру мы отдали им. А что было делать? Как разместиться в нашей халупке? Да и жить с таким зятьком, как понимаешь, мы не хотели. Он был приезжим из города Рыбинска, жилья в Москве у него не имелось. А вскоре Катька родила Галочку, и очень быстро ей все стало понятно. Игорь дома почти не бывал – к чему ему слушать плач ребенка и жалобы жены. Денег в дом не приносил, и мы, как могли, тянули и Катьку, и Галочку. Олег не работал и каждый день – каждый день! – как на работу, ездил в Чертаново, сидеть с Галочкой. Катька пошла на работу.

Слава богу, через два года этого Игоря она выперла. Но легче не стало – Катька пашет, Олег ездит к внучке, я работаю с утра до вечера. В общем, все крутятся как белки в колесе. И вот тогда я пошла в аудиторы. Окончила курсы, набралась знаний, а потом и опыта и через несколько лет стала хорошо зарабатывать. Правда, и пахала, как конь на пашне, страшно уставала, плакала по ночам. Олег очень переживал, что на мне такая нагрузка.

Ну что поделать – такова жизнь, мы не роптали. Только я все больше и больше удивлялась своему мужу – так любить внучку и так помогать дочери. Заметь, не кровным внучке и дочери! И была ему благодарна, и любила его еще больше. Кстати, глупую Катьку он ни разу не попрекнул. А я, признаюсь, попрекала.

И с тобой – помнишь? Он возил тебя на секции, на плавание, фехтование, пока ты не подрос и не стал ездить сам.

И еще – он всегда, всегда меня жалел! И очень переживал, что я зарабатываю, а не он, мужчина.

Ну и еще, сынок. Только мы чуть пришли в себя, как пришло письмо от его бывшей. В нем она сообщала, что умерла Оля. Вернее, погибла. Погибла от передоза. Олег почернел. Перестал спать. Винил себя – где был он, когда дочь пропадала. Я утешала его как могла – его вины в этом не было. Но он страшно страдал и рвался на Олину могилу – попросить прощения. А все не получалось, не складывалось – то у Галочки грипп и она не ходит в садик, то в садике корь, карантин. То Катька в командировке, то у тебя соревнования и тебя надо везти в Нижний, помнишь? То у меня проблемы, то еще что-нибудь. Да и такая даль, Владивосток. И деньги на билеты нужны. А деньги зарабатываю я. И он стеснялся: «Лучше ты поезжай на море или помоги Катьке, пусть она едет с Галочкой, море детям на пользу». В общем, съездить на могилу дочери не получалось, и это его страшно мучило.

В целом гневить бога было нельзя – жили мы непросто, но хорошо, дружно. Любили друг друга. У Катьки все постепенно налаживалось, и появился мужчина. Галочка росла и радовала, чудесная девочка. Ты тоже вырос замечательным, умницей и красавцем. Отец тобой очень гордился.

Квартира у нас была, машина – не слишком люкс, но ездила, и мы довольны. Денег не то чтобы не хватало. Мы не голодали, покупали одежду, могли позволить себе кое-что. Конечно, хотелось большего, но уж как есть. А то, что не без проблем, не без сложностей – так у кого по-другому? Да не дай бог, что бывает на свете! И нечего бога гневить.

А ты вырос. Стал совсем взрослым, разумным, толковым, серьезным.

Поступил в институт – все слава богу. Мы понимали, что человек ты крепкий, надежный. И верили в то, что ты будешь успешен.

Так оно и сложилось. Но… Вот тут появляется это маленькое, совсем незначительное на первый взгляд «но», почти незаметное поначалу.

Дело в том, что до поры ребенок думает, что его родители – небожители, их не обсуждают. Но приходит время, и у него постепенно открываются глаза, он начинает наблюдать, потом понимать и оценивать поступки отца и матери.

Подросток всегда агрессивен, априори готов осуждать родителей и даже на время перестает их любить. Это, по счастью, довольно короткий отрезок времени. В юности, а уж тем более в зрелом возрасте, когда человек уже набивает свои личные шишки и делает непростительные ошибки, он начинает понимать родителей. Знаешь, как говорят: сначала дети любят, потом ненавидят, а потом жалеют своих родителей. Точнее не скажешь, у меня все было так же.

Так вот, мой родной. В детстве мы просто тебя жалели – зачем ребенку знать о наших проблемах? В юности… В юности, наверное, боялись. Боялись рассказать, объяснить, боялись показаться бездарными неудачниками, невезучими бедолагами, аутсайдерами. В этом сложно признаться себе, а уж своему ребенку тем более.

Ты рос упрямым, резким и тоже бескомпромиссным – это в отца. Только бескомпромиссным ты был и по отношению к нему тоже. Даже когда ты молчал, он это чувствовал – например, по твоему взгляду и по твоим коротким, но очень болезненным комментариям, по твоим примерам: «А у Лешки отец владелец банка. А у Меркуловой дом в Марбелье!»

Я-то знаю, что ты не завидовал. Но, признайся, подколоть ты любил. Ты вообще язва, сынок, и сам это знаешь. А твой отец считал эти слова попреком. Мужчины ведь слишком прямолинейны, не чувствуют, не понимают нюансов, не улавливают настроение. И все это откладывалось и копилось.

А потом, когда ты окончательно вырос, то просто перестал обращать на него внимание. Ну есть кто-то там, ну да, родственник. Ничего плохого, но и хорошего тоже. Есть, существует, особого вреда от него нет, раздражает, конечно. Но надо терпеть – что поделать? Неудачливый пенсионер со своими, довольно странными, установками.

Ты перестал уважать отца. Перестал с ним считаться. Раздражался от любого его слова, напрягался от одного его вида. Гневался от его советов, не сдерживался и отвечал резко, грубо, безжалостно.

Всем своим видом ты показывал, что не уважаешь его, пренебрегаешь им, презираешь в душе.

Ты быстро поднялся на ноги и стал успешен. Браво. Но ты не смог или не хотел понять своего отца. Дошло до того, что ты почти не скрывал, что про него думаешь, и с усмешкой и раздражением отвечал на его попытки наладить с тобой контакт. А уж как ты злился, когда он пытался тебе дать совет!

«Ты мне советуешь, как вести бизнес?»

«Ты мне советуешь, куда вкладывать деньги?»

«Ты мне ре-ко-мен-ду-ешь? Ты считаешь?»

«Ты «подумал», ты «покумекал», ты «кое-что вспомнил»?» Сколько презрения было в твоих усмешках!

«Ты? А ты имеешь на это право? Ты искренне считаешь, что можешь давать советы?» Знаешь, что было написано у тебя на лице. Да, все это читалось!

«Ты, который уже так давно сидит на маминой шее? Да, ты помогаешь, варишь Галочке кашку. То есть делаешь все то, что делает женщина. А мама при этом пашет как вол.

Да какой ты удачливый бизнесмен? Ты только терял, пускал по ветру. Кстати, вспомни квартиру! Забыл? А лично я помню. Комнату свою в семнадцать метров, огромный стеллаж с книгами и модельками, шведскую стенку. Как я любил ту квартиру! И мама любила. Как украшала ее, как наслаждалась.

И тю-тю. Нет квартиры.

А мама молчала, ни слова не говорила. Не попрекала тебя. Просто терпела – нищету, долги, а потом все взяла в свои руки и вытащила семью.

А ты все варил кашку для Галочки».

Вот что было написано на твоем лице, сынок. И видела это не только я, как ты понимаешь. Отец тоже все это видел.

Ты откровенно, не стесняясь, презирал его. И иногда попрекал.

Ему было очень тяжело. Нет, он не жаловался, он никогда мне не жаловался. Он не из тех. Но я-то все видела. Как он не спит по ночам, как тяжело вздыхает и пьет сердечные капли. Как ворочается и не может уснуть до утра. Как ждет от тебя звонка и как сникает после разговора с тобой.

А однажды он выпил и сказал:

– Как я мечтаю посидеть с сыном! Просто посидеть, как нормальные мужики. Выпить пива или коньячку, поговорить за жизнь, что-то вспомнить, чем-то поделиться.

И в голосе его была такая боль и тоска, что у меня зашлось сердце.

Нет, ты был всегда замечательным сыном, дай бог всем такого! Ты помогал нам, делал подарки, покупал путевки. Спасибо тебе за Париж! Эти пять дней мы были счастливы. Ты всегда спрашивал, нужна ли помощь. Когда отец попал в больницу, ты совал всем врачам и медсестрам деньги, привозил икру и клубнику. В январе, между прочим.

Ты купил огромный телевизор, потому что знаешь: отец любит зависнуть у ящика.

Ты замечательный сын, Андрюша. Вряд ли бывает лучше. И нам ли гневить бога?

И все-таки это крошечное, не дающее жить «но». Нет, я стараюсь тебя понять – с годами отец стал немного занудным. Этот поучительный тон, это настырное слово «опыт». Да и кто прислушивается к чужим советам? Кого интересует чужой опыт? Кто вообще любит поучения и нравоучения? Да никто.

Да и что поучать взрослого, умного, образованного и успешного человека? Смешно. Мы из другого века, мы ископаемые. Мамонты, прожившие по другим, абсолютно другим законам.

Мы другая формация. Точнее, вы другая формация! И нам до вас, как до луны. Но все-таки мы прожили жизнь. Не совсем ту, о которой мечтали, – с ошибками, провалами, промахами. С упущениями, просчетами и грехами. И мы поплатились за это – так же, как за свои спесь, самоуверенность и гордыню. Все так. Но это была наша жизнь. Единственная и неповторимая. И мы, уж поверь, не делали подлостей. Мы бывали смешны, нелепы, бестолковы. Мы ощущали себя неудачниками – почти всегда. А если уж нам везло, то точно знали, что это случайность. И всегда, почти каждую минуту ощущали страх и волнение – настолько были не уверены в себе.

Но мы были такими, какими нас сделало время. А сейчас оно, время, другое. И вы, молодые, другие. Совсем. Нет, я не поучаю тебя, какое! И мне ли тебя поучать? Я просто хочу объяснить тебе, сын, что в чужой судьбе разобраться очень непросто. И знаешь, что я ненавижу до глубины души? Фразу «Если ты такой умный, почему такой бедный?». Это самая жуткая, самая мерзкая фраза. И нет на нее ответа. И умных, но бедных я знаю море. И знаю неумных и наглых, у которых все получилось. Ну про порядочность и приличия мы говорить не будем вовсе, ты понимаешь.

Так вот, твой отец и мой муж, Олег Витальевич Морозов, – самый приличный человек, которого я встречала в жизни. Самый честный, бескомпромиссный. И самый верный. Только все эти качества, как ты понимаешь, в российском бизнесе – лишние.

Вот, собственно, и все, что я хотела тебе сказать. Если честно, даже боюсь перечитывать. Боюсь, что если перечитаю – точно сотру, не отправлю. Да и выглядит все наверняка и сумбурно, и нелепо, и слишком поучительно. А еще занудно и безумно уныло.

Предвижу, как ты схватишь трубку и тут же мне позвонишь – и это я знаю. И скажешь: «Мам, что за пафос? Что ты решила меня поучать? Воспитывать надо было раньше, сейчас поздновато. Ну и вообще, у меня столько проблем, а ты с такой вот, прости, хренью: «Не уважаю, не прислушиваюсь, не считаюсь».

В конце концов, мама, человека судят не по словам, а по делам. Твои ведь слова? Ты любишь их повторять. Я тоже просил бы судить меня по делам. А не по тому, что якобы написано у меня на лице.

Все, мам! Что тебя стукнуло, не понимаю. Искренне не понимаю, прости! И задумываться над этим нечего. Я где-то слышал или читал – от своего ребенка всегда ожидаешь большего, но я такой, какой есть, каким меня воспитали. И забочусь о вас, как могу. Может, и плохо. И люблю вас, как умею. Прости.

В общем мам, ты меня удивила! Признаюсь, не ожидал. Но все, тема закрыта. Я все списал на твое настроение, ну или там, не знаю, на плохое самочувствие».

Я права, сынок? Так все будет? Мне кажется, ты улыбнулся! И твои раздражение и напряжение чуть-чуть спали.

Я очень люблю тебя, сын. Очень. И ничего у меня нет дороже, чем мои дети. Ну ты и сам отец, все понимаешь.

Просто мне кажется, это неверно, неправильно, бояться реакции своих детей, когда речь идет о главном, о том, что тебя мучает и не дает тебе покоя. Вполне возможно, что я ошибаюсь. Но мы же самые родные люди, правда? А значит, имеем право?

С любовью, нежностью, уважением и надеждой на то, что ты все понял правильно.

Все, отправляю. Буду ли я об этом жалеть? Думаю, да. И почти сразу. Ну, все. Отравляю. Уф…

Мама».

* * *

В кабинете было почти темно – поздние сумерки. Дождь не унимался неделю, на окнах расплывались, распластывались капли дождя. Ноябрь – самый тоскливый и гнусный месяц.

Темный кабинет-аквариум освещал только монитор компьютера.

Высокий мужчина встал из-за стола, потянулся, разминая мышцы, расправил плечи, пощелкал пальцами, подошел к окну. Брезгливо поморщился, вглядываясь в темную улицу. Мерзко. Ох, как мерзко на улице. «Так же, как и на душе. Да, мам. Ты даешь, – раздраженно подумал он. – И главное, вовремя! Как вовремя, мам. Ты прям подгадала – когда мне хреново так, что хоть святых выноси. Вот позвонить бы тебе и все выдать, наорать на тебя. Правильно говорят – родителей надо воспитывать».

Не включая свет, он прошелся по темному кабинету, сел в кресло, закрыл глаза и потер ладонью лицо.

А ведь по всем фронтам фигово, по всем азимутам. Кажется, начинается головная боль. Нормально, при таких «веселых» делах. Сегодня вообще сплошные расстройства. Сначала скандал с заказчиками, потом ссора с партнером, а дальше выяснения с замом.

Ну а про семью… Там все плохо давно, если честно. Все это длится сто лет, и неприятности на работе тут ни при чем. И нечего себя успокаивать, что это кризис семи лет, который переживают все, и все скоро наладится. Не наладится. Он это знает, вернее, чувствует.

Разваливалось все постепенно и сначала не очень заметно – ну поругались, ну поорали друг на друга, ну подулись и разошлись по разным углам. Ну не разговаривали дня три, и такое бывало. А потом все окончательно развалилось. Окончательно и бесповоротно. И он, и жена – не из тех, кто уступает, обоих душит гордыня. А семья – это ведь постоянные уступки и компромиссы. «Как у родителей», – вдруг подумал он и сам удивился такой мысли. А они с женой ничего не делают, чтобы семью сохранить. Наоборот, они даже с неким интересом, как бы со стороны наблюдают за ее медленным умиранием.

С неохотой выбравшись из низкого удобного кресла, он снова подошел к окну. Мысли путались. И еще он очень устал. Такой неудачный день, да еще мама с ее дурацким письмом. Он подумал про письмо и расстроился – как поступить? Проще всего сделать вид, что ничего не было. Что маме нужно? Чтобы он прочел. Он и прочел. Что еще? Обсуждать все это смешно. Вступать с ней в конфликт – тем более. Пыл его уже прошел, гнев поутих. Да и маму он любил и жалел и еще безмерно уважал. Да, просто «сделать вид» – это будет самое умное.

Но кое-что его мучило, грызло, мешало жить. Андрей Олегович Морозов был из тех, кто всегда пытается разобраться в причинах неудач и провалов, строго разбирает свои ошибки. И всегда делает выводы, но только не когда речь идет о его отношениях с Ланой, женой. Здесь он во всем упрямо считает виноватой ее. Говорят, когда разваливается брак, виноваты двое. Ей-богу, смешно. Он-то в чем виноват? Что старался изо всех сил обеспечить семье достойную жизнь? Что пахал с утра до ночи? Позволял себе всего шесть дней отпуска в год? Не спал по ночам, создавая компанию, а потом продвигая ее, удерживая на плаву? Все было трудно и сложно. Спасибо, в самом начале направляла и помогала советами мама, свела с нужными людьми – она в этой сфере давно и довольно прилично ориентировалась, она-то и посоветовала открыть аудиторскую контору. И у него получилось! Появились клиенты, заказы. И деньги появились. Но не только деньги – появились имя, престиж. Аудиторско-консалтинговая группа «Морозов и партнеры» вошла в пятьдесят крупнейших аудиторских компаний России. Но все равно было трудно и нервно.

А с Ланой все стало совсем плохо года четыре назад. Почему? Да черт его знает! Наверное, он много работал. Слишком много. Не уделял времени семье. Да, все так. Но разве он старался не для них? Не для того, чтобы у Деньки были лучшая школа, лучшие кроссовки, лучшая секция тенниса и лучший бассейн? А у нее, у его любимой, лучший косметолог, лучший парикмахер, лучшая шубка и лучшие серьги? А еще пятизвездные отели и последняя модель «БМВ»?

Обидно было ужасно. Ведь все Лана знала, как ему достается. И никакого понимания, никакого сочувствия.

Впрочем, здесь он лукавил – не из тех хитрых щучек, охотниц до богатых мужиков, была его жена. Когда они встретились, ни о каком богатстве и речь не шла. Два нищих студента, выгребающих из кармана мелочь, чтобы наскрести на билеты в кино. Роман их случился на третьем курсе, а на четвертом он искал подработки. Но все это было сущей ерундой – кому нужен работник на три часа вечером? Подъезды он, конечно, не мыл и «бутербродом» у метро не работал. Полгода был курьером – доставка лекарств на дом. Триста рублей выход и чаевые. Какие там чаевые? Бабушки давали десятку или тридцатку, и то в лучшем случае. Ну а если клиенты оказывались помоложе и побогаче, то перепадал и стольник. Тогда он чувствовал себя Крезом, королем! Можно сходить в Макдоналдс, можно купить Ланке цветы! Но скоро с этой работой было покончено, слишком много времени и слишком мало денег – ездить приходилось в разные районы Москвы. Потом развозил на мопеде пиццу, доставлял суши и бургеры. После, можно сказать, повезло: взял его мамин приятель, что-то типа бухгалтерских дел, отчеты сводила мама, а он торчал в налоговых. Там денег было побольше. Правда, позже сообразил – доплачивала-то мама. Он тогда чуть не сгорел от стыда – она была единственным кормильцем в семье, отец давно «на хозяйстве». В конце месяца над отчетами мама сидела до утра. Конечно, когда понял, устроил разнос. Но мама наивно хлопала глазами и от всего отказывалась.

Мама… Он всегда очень ее любил. Очень. Она у него умница и трудяга. А какая красавица – до сих пор красавица, честно! И хозяйка прекрасная, лучше ее никто не готовил. В начале семейной жизни умолял Лану поучиться у мамы. Куда там! Гордыня. «Я буду учиться у свекрови? Сейчас! Моя мама готовит не хуже!» Коронное тещино блюдо – голубцы. Прекрасное блюдо, что говорить. Но на все дни рождения, на ноябрьские и Новый год? Добавьте еще и майские, и Восьмое марта! И всегда голубцы. «Голубчики», как говорила теща. Голубчики… Уже на лестничной площадке при запахе вареной капусты Андрея начинало тошнить.

Ладно, смешно, проехали. В конце концов, все это сущая ерунда. Главное – договоренность с женой: в их доме голубчиков никогда не будет.

Кстати, теща раздражала его безумно – вечно кудахтающая курица, суетливо хлопающая крыльями. А вот тестя он уважал. Хороший мужик, крепкий. Не баба – достойно содержит семью. Не то что некоторые.

И вроде вначале все у них с Ланой было замечательно. Поженились по безумной взаимной любви. Дышать не могли друг без друга. Расставание на полдня казалось трагедией, поэтому и поженились, чтобы никогда не расставаться. Господи, какой бред! Какой наивный детский бред! А уж в последние два года вовсе ноги домой не несли, в полном одиночестве сидел допоздна у себя в кабинете. К шести вечера сотрудники начинали нервно поглядывать на часы – что сегодня выкинет шеф? Какое назначит собрание? Что придумает на сей раз? Он-то домой не торопится, это понятно. И после шести все поспешно хватали портфели и сумки, и бегом, бегом к лифту.

Андрей смотрел на них через стекло своего аквариума и усмехался. И еще – завидовал. Когда-то он тоже спешил в свой дом. Когда-то, триста лет тому назад..

А теперь не мог придумать, куда себя деть. К друзьям? Да все семейные люди, у всех дети, все пашут как кони.

Напиться? Во-первых, с кем? А во-вторых, он не пьет. Нет, выпить может, конечно, но не так, чтобы сидеть и медленно накачиваться до положения риз.

Ехать в бар, где полно девочек? Смешно. Вот это точно не для него.

Оставалось одно – торчать в офисе.

Однажды завел интрижку – так, ни о чем. Оксана, секретарша из соседнего офиса. Милая, беленькая, светлоглазая, краснеющая по каждому поводу. Лет тридцати. Каждый месяц отсылала деньги маме и трехлетнему сыну, кажется, в Козельск.

Жила она вместе с подругой, которая почти всегда была дома. Везти ее в отель на два часа? Было неловко – даже предложить неловко, а уж везти! Пригласить к себе в отсутствие жены? Тоже не вариант – все-таки он считал себя порядочным человеком.

А что тогда делать? Они же взрослые люди! Сходили в кино, пару раз посидели в ресторанах. А в погожий день съездили погулять в Звенигород, там и сняли отельчик: хочешь – сутки, хочешь – почасово. Они хотели почасово. Смущались оба. Оксана сидела на кровати и смотрела перед собой. Андрей курил на балконе. В какой-то момент ему стало смешно и тоскливо, и он подумал, что надо предложить ей вернуться в Москву.

Но все же вернулся в комнату, сел на кровать и обнял ее, чувствуя, как напряглась, заледенела ее спина.

«Да что за бред, – разозлился он. – не девочка ведь! Понимала, что и зачем! Зачем приперлась сюда? Что за игра в бирюльки?»

Словом, все было по-пионерски, вяло, скучно и нудно. И каждый думал, поскорее бы это закончилось. В машине Оксана сидела мрачная, и он снова раздражался – можно подумать, лишил ее девственности! Взрослая ведь баба, с ребенком, что за маскарад? Понятно, что больше они не встречались, а вскоре Оксана уволилась. Говорили, что она вернулась в Козельск.

Потом он жалел ее: бедная девочка, наверняка хотела устроить свою жизнь в столице, а не получилось. Да и, скорее всего, по-прежнему любила своего мужа, бездельника и выпивоху, отца ее ребенка. Любила и, наверное, там с ним сошлась.

Да бог с ней, с этой Оксаной. Через месяц Андрей и думать о ней забыл.

С тоской он вспоминал первые годы их с Ланой брака. Они были счастливыми. Очень счастливыми, очень, хоть и бедными. А потом он заработал на красивую жизнь, это получилось. А вот остальное разладилось. Из-за денег? Да вряд ли. Тогда из-за чего? Кончилась любовь? Тоже вроде нет.

Поначалу Андрей честно старался сдерживать себя, извинялся за горячность, просил прощения. Пытался загладить свои ошибки: цветы охапками, ювелирка, путевки. Ведь у них сын – их общий, обожаемый, единственный сын.

Жена смотрела с усмешкой и пренебрежением. В ее взгляде читалось: «Старайся, старайся!» Лана словно ставила эксперимент – переломит она Андрея через колено или все же его возьмет? Неужели не понимала, что он – мужик?

Иногда наступало краткое перемирие, они переставали подкалывать и подзуживать друг друга или делали это без особого рвения. Как будто уставали. И тогда у Андрея появлялась надежда – а вдруг все вернется? Они потянутся друг к другу, как раньше, и опять задохнутся в объятиях?

Но нет, этого не случалось. Да и надежды постепенно таяли, и все оставалось по-прежнему.

Может быть, у Ланы кто-то есть, иногда думал Андрей. Да нет, вряд ли. Вся ее жизнь у него на виду, да и откуда время? Целыми днями она занята с ребенком: отвезти в школу, потом дела по дому, магазины, забрать Дениса, покормить, отвезти на теннис, забрать, отвезти на испанский, а там уже и вечер и куча уроков. Перед сном она, умница, не ленится и гуляет с ребенком. Час быстрой ходьбы – святое. А ведь есть еще и спортклуб, и бассейн, и косметолог, и маникюр, и магазины с тряпками. И все это – пока Денька в школе, попробуй успеть! К вечеру оба валятся с ног, Денис засыпает, едва коснувшись подушки. Когда Андрей приходит, Лана давно уже спит. Кажется, если он однажды не придет – она и не заметит.

Но ужин всегда на плите, обязанностями своими она не пренебрегает. Но они почти не разговаривают и совсем не спят – давно, почти год.

Андрей глянул на часы. Ноутбук светился слабым голубоватым светом. Он посмотрел на монитор. Эх, мама, мама! В нашей семье не принято ныть и жаловаться, рассказывать «страшные» истории из своего прошлого. И совсем не принято друг друга жалеть. А может, зря? Вот сейчас, например, пришел бы к тебе твой сын, твой большой мальчик, и рассказал тебе, как на деле обстоят дела на работе и дома, не приклеивал бы на физиономию дежурную улыбку, не рапортовал бы тебе три раза в неделю по телефону бодрое «у нас все хорошо». Да, пришел бы к тебе, как раньше, как в стародавние времена, и все выложил: «Мам, у меня все паршиво. С бизнесом есть проблемы, пусть небольшие, но я же перфекционист и так не привык, люблю, когда все по полочкам и на местах. Но это фигня, с этим я справлюсь. Плохо другое – с Ланкой у нас все разладилось. Совсем, понимаешь? Домой идти не хочу. Я не знаю, что делать, мам. Как жить дальше. Мам, как мне быть? Ты же такая умница, все знаешь, всем даешь советы, разумные, правильные. Я сто раз слышал – подружкам, коллегам, знакомым. С тобой все делятся, зная твою мудрость.

А вот я, твой сын, не могу с тобой поделиться, потому что неловко. Даже что там – просто стыдно. Как это я, взрослый, состоявшийся мужик, муж и отец, буду ныть и жаловаться? Нет, это неправильно. Но и неправильно тебя расстраивать, лишать покоя. Тебе и так хватает, я знаю. Всё на тебе, всё и всю жизнь.

Да и поддержать тебя некому. На Катьку надежды нет. В семье у нас как? Катька – несчастная мать-одиночка, невезучка с проблемами. И ее надо жалеть. А у Андрея все прекрасно: карьера, работа, красавица жена и умница сын. Только вот одно – отношения к папой не очень. Раздражается наш Андрюша, гневается на батюшку.

А зря. Папа наш – ну просто святой.

И что мне после этого твоего письма? Страшно его зауважать? Прям в пояс поклониться, да? Или пожалеть за трудную, сломанную судьбу?

Нет, мамуль. Такого не будет. И жалеть, уж извини, я буду тебя. И здесь я прав. И муж у тебя, умницы и красавицы, мог бы быть другой. Немного лучше. Ярче, что ли? И уж точно успешнее».

Андрей сел за стол, собираясь закрыть ноутбук, но остановился, будто споткнулся, и резко, быстро прокрутив письмо в начало, стал читать его снова, уже без раздражения и спешки. Читал внимательно, не пропуская ни строчки, ни запятой. Пытаясь понять, прожить вместе со своими родителями прежнюю жизнь. Ведь он был рядом. Странно, почему он так мало помнит?

Потому что старался побыстрее забыть?

Дочитав до конца, Андрей закрыл ноутбук и откинулся на спинку дорогого, удобного кресла. Монитор постепенно гас и наконец погас совсем. Комната погрузилась в полную темноту. Лишь в углу большого полукруглого стола вспыхивали мелкие синие точки электронных часов. На них было без десяти десять.

«Все, хватит!» – Он прихлопнул ладонью по столу, заставляя себя вырваться из этого ужасного состояния одиночества, полнейшей меланхолии и нежелания даже шевелиться.

Резко встав, в полной темноте он прошел к шкафу, снял плащ, кепку, взял портфель и вышел из своего аквариума. Он шел по пустому и темному коридору и слышал только свои шаги – гулкие и одинокие.

«Нет, все-таки Ланка права – вредина я. Вредный мужик. Не мужик – мужичонка. Неправильно это».

Он спустился на первый этаж, где за стойкой, похрапывая, спал охранник. Проходя мимо него, Андрей легонько стукнул по пластиковой столешнице, но тот не проснулся. Тогда он присвистнул, но не сработало. Андрей удивился: «Вот нервы, а?» Это его немного развеселило, и он с улыбкой вышел на улицу. Лил сильный дождь.

«Господибожемой! – пробормотал он, поднимая воротник плаща, и заторопился к машине. – Ну что за климат, а? Не климат – дерьмо. Лета почти нет, сплошные дожди. Весна поздняя, затяжная. Зима бесснежная, с какими-то странными, совсем не московскими колючими ветрами. А осень немного радует, но бабье лето обычно короткое, октябрь холодный, а что говорить про ноябрь? Самый дождливый, самый ветреный, самый темный. Самый противный. А мама – вот чудеса – любит все времена года. Удивительный характер, удивительное жизнелюбие. Холодное и дождливое лето? Прекрасно! Жара куда тяжелее! Жаркое лето? Чудесно! Значит, речка, походы за земляникой, ну и вообще красота – летом должно быть жарко! Бабье лето? Чудо! Осенний дождь – все по плану и очень уютно! Тоскливый ноябрь – близко Новый год! Снежная и холодная зима – так и должно быть! Теплая зима? Ой, у нас как в Европе! Удивительный мама человек, удивительный, – усмехнулся он, – вот ведь характер! Ни одной жалобы, никакого недовольства».

Действительно, ни разу – ни разу! – они не слышали от нее «я устала» и «как мне все надоело». Эх, открыть бы тебе, мама, курсы для современных женщин, жен. Курсы выживания: как вести себя женщине в семье, чтобы она не распалась.

А может, правда она счастливый человек и в этом все дело?

Андрей сел в машину, поежился, включил отопление, потер озябшие руки, положил их на руль и задумался: «Что-то со мной не так. И это не из-за проблем на работе».

Он нажал на педаль газа. Машина мягко двинулась с места. Он улыбнулся: «Все-таки хорошая машина для мужика – как для женщины дорогая, роскошная шуба. Придает уверенности, ну и вообще чувствуешь себя человеком».

Дороги были загружены в меру – основные пробки схлынули, но пустыми улицы не были, теперь в Москве пусто на улицах не бывает. Затихают и засыпают только далекие «спальники», а центр не спит никогда. Москва не спит, Москва гуляет. Магазины работают круглосуточно, а уж про клубы, кафе, рестораны и говорить нечего. Конечно, гуляет в основном молодежь. Андрей оглядывался по сторонам – яркие сверкающие вывески призывали зайти, чтобы перекусить, выпить, потрепаться и – познакомиться. Переспать или найти свою судьбу.

Он чуть сбросил скорость – а если? Если забуриться сейчас с хороший кабак, заказать сочный стейк средней прожарки, бутылку хорошего вина. К стейку взять только салат, из настоящих бакинских помидоров, мелких, твердых, темно-красных, с зеленоватыми сладкими семечками. Да, только помидоры и сладкий красный лук, все. И хорошее оливковое, холодного отжима, масло. Лучше испанское. И крупную соль, именно крупную, кристаллическую, никакую там не йодированную, ни-ни. И лимон, обязательно выжать туда лимон! И съесть все это медленно, никуда не торопясь, с чувством и расстановкой, балдея и смакуя каждый кусок. И медленно пить вино, ощущая на языке терпкий, чуть вяжущий привкус.

А потом заказать двойной эспрессо, разумеется, без сахара. К нему тирамису, любовно смастыренный поваром-итальянцем, которого обучила еще его бабушка.

С минуту подумав, Андрей прибавил газу. Нет, вряд ли. На это тоже должно быть настроение. Выходит, домой? Домой, в темноту – и Денька, и Лана наверняка спят. В темную квартиру, где на плите стоит ужин, который он точно не станет греть – в лучшем случае съест холодным, прямо со сковороды. А в худшем – откроет холодильник и стащит кусок ветчины и соленый огурец. И будет монотонно и равнодушно жевать все это, не отходя от холодильника.

А потом тихо, очень тихо разденется, повесит костюм и галстук на вешалку, рубашку с носками бросит в корзину с грязным бельем, зайдет в ванную, внимательно посмотрит на себя в зеркало, скорчит злобную рожу, высунет язык и покажет себе неприличный жест средним пальцем: «Так тебе и надо, мудак». Залезет в душ, и под горячей, сильной струей его чуть отпустит. Совсем немного, самую малость. И он будет оттягивать ту минуту, когда зайдет в спальню, чтобы улечься на пышное и широкое семейное ложе. Зайдет тихо, на цыпочках, ляжет осторожно, чтобы не потревожить, не разбудить жену.

Нехорошо будить человека.

Но она не проснется, будет спать, отвернувшись к стене.

И он увидит ее тонкую спину, обтянутую шелковой пижамкой, волосы, длинные, шелковистые, невозможно мягкие, в которые так любил когда-то зарыться. Почувствует ее запах – запах ухоженной кожи, лосьона, мыла, крема для рук, дорогого шампуня. Того, от чего всегда хотелось закрыть глаза, прищуриться, вдохнуть глубоко-глубоко, а потом, потом обнять, прижать к себе.

Но теперь это табу.

На долгом, невозможно долгом светофоре вдруг неожиданно пришла в голову мысль – странная, вот ей-богу, чудна́я!

Зажегся долгожданный зеленый, и он резко крутанул руль, чтобы развернуться. На мокром асфальте машину повело вправо, и он крепче вцепился в руль.

Через тридцать минут он остановился у нужного дома – такого знакомого и бесконечно родного когда-то.

Гостем он здесь был не то чтобы нечастым, вовсе нет. Раза два в месяц, как отче наш. «Отче наш», – повторил он тихо и усмехнулся.

Вот и посмотрим, как там наш отче. Мама наверняка у девчонок, кажется, там все болеют.

Андрей вышел из машины и, о чем-то вспомнив, проворно, совсем по-мальчишески, торопливо направился в сторону метро, боясь не успеть. Увидев светящееся название сетевого магазина, почти вбежал туда. Без долгих раздумий схватил самую дорогую бутылку коньяка, по правде говоря, откровенно дерьмового, но лучшего из имеющегося. Магазин был дешевый, рассчитанный на публику скромную и непритязательную. «Курвуазье» и «Хеннесси» здесь не продавали. Впрочем, сейчас ему было на это абсолютно наплевать. Добавил еще две пластиковые банки салатов: оливье с ярко-розовой, неестественного, ядовитого цвета вареной колбасой, а второй непонятный, но с красивым названием «Весенняя рапсодия». И кто такое придумывает? При чем тут рапсодия?

Почти бегом он вернулся в плохо освещенный, но хорошо знакомый двор. Влетел в подъезд, одним махом, радостно удивляясь своей молодецкой прыти, вбежал на второй этаж и перед дверью остановился – отдышаться и подумать: а правильно ли то, что он сейчас делает? Он, разумный, логичный и прагматичный человек? Впрочем, не совсем точное, если честно, определение.

Он усмехнулся: «Какая логика, блин?» И резко нажал кнопку звонка.

За дверью зашаркали, потом началась возня с замком, потом возня приостановилась, потому что там, за дверью, наконец сообразили глянуть в глазок.

– Это я, пап, я! Давай открывай!

Дверь распахнулась. На пороге стоял удивленный, ошарашенный и перепуганный отец.

– Андрюша, что-то случилось?

– Да нет, все нормально, – пробурчал он, скидывая подмокшие туфли. – Все нормально, честно.

Отец взял его плащ и повесил на плечики – уважительно так повесил, ладонью стряхивая капли дождя. И снова с опаской спросил:

– Точно, Андрюш? Неожиданно как-то. И без звонка.

– Пап! – не выдержал Андрей. – Ну что ты заладил, ей-богу? Случилось – не случилось, без звонка – со звонком, предупредил или нет. Я что, не могу просто так заскочить в родительский дом? Просто так, без предупреждения? Зная, кстати, что мой собственный родной отец брошен, оставлен моей собственной родной матерью на произвол злодейки-судьбы?

Отец с несказанным удивлением и даже тревогой, совсем не понимая, как реагировать, в упор смотрел на сына.

Наконец, справившись с волнением, спросил:

– На кухню? Ты же голодный небось?

– Небось, – подтвердил сын. – И голодный, и холодный. Промок вон насквозь, а убеждали, гады, что плащ не промокает.

Отец протянул тапочки, довольно дурацкие, в желто-голубую клетку. Осторожно дотронулся до свитера:

– Снимай и переодевайся! Сейчас тебе что-нибудь подберу! И носки, носки снимай. Еще не хватало тебе заболеть. Погода-то гнилая, ноябрьская! Галочка вон слегла. Три дня тридцать девять!

Андрей послушно кивнул и через пять минут был наряжен в отцовский тренировочный костюм, ядовито-зеленый, с широкой красной полосой на рукаве и штанах. Наверняка китайский, с рынка. Отец обожал на себе экономить. В придачу к дивному костюмцу были выданы толстые вязаные носки, белые и почему-то мягкие, словно пуховые.

Отец уже был на кухне, откуда слышались звук хлопающего холодильника и грохот кастрюль.

– Пап, – крикнул Андрей. – Не возись. Я тут принес кое-что готовое.

Отец выглянул из кухни и, глядя на пластиковые банки с непонятной мешаниной, строго, с осуждением произнес:

– Еще чего! Буду я тебя кормить этой отравой, как же! Быстро в помойку! Ты что думаешь, я голодаю?

– Ну, – смущенно протянул сын, – я просто подумал, ты ж холостякуешь, мама с Галочкой.

– Да брось! Сегодня вот борща наварил, печенки нажарил. Видишь, как чувствовал, – довольно добавил он. – Садись, сын. Садись. Будем ужинать.

И тут же запахло, зашкворчало, зашипело, забулькало. Через пять минут на столе стояли бородинский хлеб, блюдце с нарезанным салом, тарелка с перьями зеленого лука и крупной солью по кромке. А в тарелке с ярко-красным, горячим борщом тихо плавилось и расползалось озерцо сметаны.

Ну и непременная плошка с ароматным подсолнечным маслом – отец его обожал. Ритуал был таков: натирал горбушку чесноком, в плошку наливал масло и окунал туда хлеб. Андрей громко сглотнул слюну, зачерпнул ложку борща и не смог сдержать стон наслаждения.

– Вот, а ты говоришь! – усмехнулся отец. – Придумал – банки готовые!

– Слушай, – опомнился сын. – А треснуть по маленькой? Я же коньяк взял!

– Давай, – легко согласился отец, – по сто граммов можно.

– Чего это по сто? – обиделся сын, разливая по рюмкам коньяк. – Ну что, хряпнули, да?

Он доедал борщ, невероятно вкусный, отцовский, с фасолью – так делал только отец, – наслаждался салом с любимым бородинским и ловил ни с чем не сравнимый аромат пахучего масла, а следом пошли и вторая рюмочка, и третья.

Андрей согрелся, наелся, даже объелся, и его страшно тянуло в сон, просто падала голова, но он держался, поддерживал неспешную беседу ни о чем и, кажется, слегка приходил в себя. Успокаивался.

Коньяк закончился на удивление быстро – так бывает всегда, если течет беседа. А беседа текла. Мельком подумал: «А мы ведь сто лет не общались. Дежурные фразы – привет, как дела, да и то очень редко». Правда, звонил он в основном матери, разговаривать с ней было проще. Как и все женщины, она обладала чутьем – когда спрашивать можно, а когда ни к чему. Чувствовала, когда сын торопится, когда ему некогда, а когда просто неохота разговаривать, бывает же и такое. Словом, мать не лезла в душу. Впрочем, и отец в душу не лез. Просто разговаривать с ним было как-то тягостно, что ли? И его затянувшееся молчание раздражало, и тяжелые вздохи. И больше всего вопрос: «Ну что у тебя на работе?» Вот тут он зажигался мгновенно! «Что у тебя на работе! Да что ты вообще, прости, понимаешь в моей работе? Какие подробности тебя интересуют?»

Повертев в руке пустую бутылку, отец удивился:

– Ну ничего себе, а? Слушай, а может, еще по пятьдесят?

Андрей оживился:

– Да запросто. Тащи все что есть!

Это, конечно, была шутка. Ни сын, ни уж тем более отец выпивохами не были. Но в жизни каждого, даже самого непьющего, мужчины случаются моменты, когда алкоголь приходится очень кстати. Из комнаты отец вернулся довольный, держа в руках литровую бутылку «Финляндии».

Сын присвистнул:

– Ого, какие запасы!

– Даже не помню откуда, – почему-то смутился отец. – Забыл про нее, честное слово!

– Не оправдывайся, – усмехнулся сын. – Наливай!

«Финляндия» успешно пошла под банку маринованных помидоров, конечно же, отцовских, небольших, бледно-розовых, недоспелых – он покупал их специально, твердые и хрустящие, – пахнувших чесноком и какой-то неведомой, незнакомой травой.

Сын хрупнул помидором, ладонью вытер растекшийся на подбородке сок, закрыл от блаженства глаза:

– Ух ты, класс! Слушай, ну ты просто спец, каких мало. И запах! А что это там за травка такая?

Отец покраснел и небрежно махнул рукой:

– Да что там! Оставь, какой спец. А травка, – он оживился, – травка и вправду волшебная! Редкая травка, а уж по теперешним временам особенно. Попробуй достань! Бабуля одна на рынке торгует, на даче. У нее и беру. Ну и еще эстрагон обязательно.

– Нет, ты спец! – настаивал сын. – Мое восхищение! Это талант, ей богу.

– Талант, – повторил отец. – Талант. А на черта он мне, мужику, этот талант?

Сын посмотрел на него.

– Да, я тебя спрашиваю. На кой черт мне этот талант? – Он отвел глаза и горестно покачал головой. – У мужика должен быть талант к другому. Не к этой херне. – Он с пренебрежением и даже с брезгливостью посмотрел на миску, в которой плавали помидоры. Удивленный, сын попытался подыскать слова.

– Ну знаешь, у всех ведь по-разному складывается, – осторожно проговорил он.

Отец перебил:

– Ага, точно! У кого банки настоящие, с деньгами, у кого трехлитровые. Вот последнее про меня. – Он подошел к окну, приоткрыл форточку и тут же обернулся: – Андрюш! Тебе не холодно?

Сын горячо заверил, что нет, и разлил по стаканам водку.

– Слушай, – снова начал он. – Не убивайся ты так. У кого получается, у кого-то нет. Все вы тогда в бизнес ринулись – а куда вам было деваться? Предприятий нет, все закрылось. Заводы встали, институты и учреждения выживали, сдавая площади и помещения. Значит, или в челноки, или в водилы, или в бизнес, так?

– Да, все так.

– Ну так вот, – уверенней продолжил сын, – ты скажи, у многих тогда получилось? Вот именно, – не дожидаясь ответа, оживился он, – ну если в процентном соотношении? Без потерь выскочили процентов пять или меньше? А уж удержались еще меньше! Я статистику изучал. А остальные – прогорели, да как! Сколько было трагедий, ты вспомни! А ты вовремя выскочил. Это тоже, кстати, надо уметь! Вы были неопытными, неумелыми, без образования, без хороших бухгалтеров, без всего! Тыкались, как слепые котята. А вас подставляли. Отнимали деньги, помещения. Отжимали бизнес! Сколько я про это читал! – Сын в волнении достал из отцовской пачки сигарету. – Не ты один, ей-богу! Тебе еще повезло.

– Андрей! – испуганно сказал отец, глядя, как сын закуривает. – Ты же бросил! Не начинай, ведь такая зараза!

Сын отмахнулся.

– Да, и еще… – начал было он. Но отец его перебил:

– Слушай, сынок, да хватит об этом. Правда, хватит! Жизнь не повернешь и обратно не открутишь. Будем доживать так, как вышло. Только вот маму жалко, – тихо добавил он. – Не смог я ей дать то, что она заслужила. Не оправдал, так сказать, ожиданий. Какой я мужик! Так, домохозяйка.

– Все не так, – горячо запротестовал сын. – В смысле, не совсем так. Ты обеспечиваешь тылы. А это такая поддержка, – с горечью добавил он, вспомнив о своем. – Да, тылы, – уверенно повторил он. – А это в семье главное. И мама может спокойно работать, зарабатывать, потому что знает: в доме все хорошо. Есть обед, квартира убрана. Холодильник забит, белье поглажено.

– Ага, тылы. Правильно. Вот и вышло, что я тыловая крыса. Не совсем то, о чем я мечтал, поверь. Твоя мать заслуживает совсем другого. Большего. И другой жизни, и другого мужчины. В общем, меня можно только презирать. Ну вот я себя и презираю. Сколько хлопот я доставил, сколько проблем! Долги эти, продажа квартиры. Наезды этих ублюдков. Бизнесмен, блин! Дезертир я, а не мужик. Сначала все отнял у тебя и матери, а теперь отсиживаюсь за ее спиной.

Сын внимательно смотрел на отца. Нет, тот не плакал, но сильно задрожали руки и посерело, опало лицо. Андрей лихорадочно думал, что бы еще сказать, как утешить.

– Ну… – протянул он, – время сейчас такое. Зарабатывает тот, кто может, у кого получается. Ты сам знаешь – тетки сейчас такие мощные! Вырвались вперед, карьеры делают! А это все эти гендерные различия – это из истории Древнего мира. Короче, сексизм. Предназначение мужчины, предназначение женщины! Все изменилось. Мир изменился. Женщины в политике, бизнесе, науке. А мужики так, плетутся и раздувают щеки, типа мы еще ого-го. А на деле… Вот только одни, – сын оживился, – спиваются и сидят на шее у женщины, а другие поддерживают ее, помогают, чем могут! Так что нахлебник – это точно не про тебя. А мама у нас молодец, это верно! И ты у нас… молодец! Основа, так сказать. База. На тебе все и держится.

– Эх, – крякнул отец, разливая остатки водки по рюмкам. – Давай, сынок, еще по одной, раз пошла такая пьянка.

Кажется, потом отец довел его до кровати, куда Андрей и рухнул, не раздеваясь, успев подумать: «А он ведь всю жизнь страдает. Всю жизнь чувствует себя виноватым – перед нами, перед мамой. Всю жизнь винится и проклинает себя. И не ищет себе оправдания, как это делают многие, я в том числе».

И еще мелькнула мысль – написать Ланке. Два слова: «Жив, здоров». Хотя вряд ли это ее волнует. Это была последняя мысль, на ней он и вырубился.

Проснулся от страшной, немыслимой жажды. В горле свербело, как будто всю ночь его терли наждачной бумагой. Пробовал сглотнуть, но слюны не было, ни капли. С трудом дошел до ванной, там завис у зеркала: всклокоченные волосы с редкой проседью, двухдневная щетина – ну это сейчас даже модно. Тусклые, ничего не выражающие глаза. Майка, висящая на нем, как на пугале в огороде. Зеленые портки, вязаные носки – ну чистый гопник из Люберец, не иначе! Он улыбнулся.

На раковине предусмотрительно лежала новая, в упаковке, зубная щетка – спасибо, оценил.

Он долго, с усердием и даже с остервенением, чистил зубы, потом умывался, фырча, как утка. Снова разглядывал себя в зеркало и наконец вылез из душа, растерся жестким полотенцем.

Отец уже торчал на кухне – обычное дело. На плите шкворчала сковородка с чем-то определенно вкусным, пахло кофе и доносился приглушенный звук телевизора.

Увидев сына, отец очень обрадовался:

– О, появился! Отлично! Ко времени. Садись завтракать, пока не остыло.

Андрей сел и покосился на телевизор. Перехватив этот взгляд, отец тут же его выключил. Через минуту перед Андреем стояла большая тарелка, на которой красиво лежали глазунья из трех яиц, полукругом порезанный свежий огурец, разложенная веером ветчина и только что вынутый из тостера хлеб. В чашке дымился горячий кофе.

– Ого! – сглотнув слюну, сказал сын. – Я так завтракать не привык. Обычно, знаешь, кофе и какой-нибудь сэндвич. А жрать-то хочется, как ни странно. – И тут же с несвойственной ему жадностью набросился на еду.

Отец сидел напротив и смотрел на него.

– А ты? – удивился Андрей. – Что ты сачкуешь?

– Позавтракал уже. Да, Света звонила! У Кати и Галочки вроде все более-менее.

– Ну я тебе говорил! – бодро отозвался сын. – Подумаешь, грипп! Время такое.

– Главное, чтобы Света не заразилась, – озабоченно, словно самому себе, произнес отец.

Сын аккуратно, до блеска, вытер хлебом тарелку.

– Спасибо! Вкусно-то как! – Он отодвинулся от стола и посмотрел на часы. – Ух ты! Все, спасибо! – повторил он. – Я на работу, и так уже опоздал. Знаешь, все было прекрасно. Но как мы вчера нажрались, бать! Сто лет такого не помню! А ведь пошло! Да как, а?

– Пошло. Но хорошо, что Светка не видела. Сказала бы, спаиваешь ребенка.

– Ребенка, ага! Это еще вопрос, кто кого спаивает!

Они рассмеялись.

«Конечно же, хорошо бы побриться, – думал Андрей, с недовольством оглядывая подпухшую и отекшую физиономию. – И рубашку переодеть. Ну и вообще привести себя в порядок. Ну да ладно, сойдет».

У двери стоял отец.

– Вот, Андрюш. Ботинки тебе почистил, – смущенно и неуверенно произнес он. – Мазь вроде импортная, Света покупала. Глянь – не испортил?

– Не испортил, – не глядя на ботинки, улыбнулся сын. – Спасибо, бать. – Стоя на пороге открытой двери, он сделал полшага вперед и чуть приобнял отца.

Так прощаются мужчины, без всяких сюсюканий, жестко, твердо и еще – ласково. Так прощаются родные люди, отец и сын.

Отец хлюпнул носом и прихлопнул его по плечу.

Пока он ждал лифт, отец все стоял в проеме.

– Да, Андрюш! Не гони! Осторожнее! Запах-то наверняка остался!

Андрей кивнул, и дверь лифта закрылась. Он снова посмотрел на часы и присвистнул. «Ого! На сорок минут, между прочим, опаздываю. Ну да ладно, переживут», – успокоил он себя, напряженно вспоминая, не назначал ли совещания или встречу на это утро. Вроде бы нет, не назначал.

Машина легко и плавно, щадяще сдвинулась с места. Уже на выезде из двора Андрей неожиданно обернулся. Отец стоял у окна.

Сын посмотрел на него и помахал рукой. «Телячьи нежности, – смущенно подумал он. – Вот что значит похмелье». Прибавил газа, и машина полетела. Раздался звонок. «Лана, – вздрогнул он. – Я же, скотина, так и не написал и не позвонил». Он нажал на кнопку, и из трубки донесся крик:

– Ну и сволочь ты, Морозов! Мог бы хоть написать! Мне пофиг, где ты и с кем – с бабой, не с бабой! Но я пока твоя жена, если ты не забыл! И просто живой человек! Какая ты сволочь, Морозов! – всхлипывая, повторяла она. – Подонок и сволочь!

Андрей оправдывался:

– Лан, погоди! Нет, ты меня выслушай! Да, ты права – конечно, права, я и не спорю! Прости! Я был у отца! Не веришь? Да позвони ему, позвони! Честное слово! Ну и нажрались мы, Лан. Как свиньи нажрались. А потом срубило меня, извини! Думал, вот сейчас, вот напишу тебе, ну и срубило! Прости! Ну и вообще, если честно, не ожидал, что ты заметишь мое отсутствие! Мне казалось…

Она перебила его:

– Крестись, когда кажется. Ох, Морозов, какой же ты идиот! – Яростно всхлипывая, она все не успокаивалась, продолжала что-то кричать, возмущаться, обзывать его. И правильно делала. И еще было ясно одно: это не игра. Ей, его жене, не все равно.

– Ну я не подумал, – канюча, как заведенный, утратив и без того хлипкие аргументы, повторял он.

– А ты никогда не думаешь, – подхватила она. – Или думаешь то, что не надо! – выкричав обиду и стресс, еще сто раз справедливо его обозвав, всхлипывая, она бросила трубку.

А Андрей вдруг резко развернулся, дал по газам и рванул в сторону дома.

«Попались бы по дороге цветы, – подумал он. – Или фигня? Пусть без цветов, это не главное. Главное другое – ей не все равно. И еще – как она сказала? «Я пока твоя жена». Пока».

– Ага, как же. Только попробуй, – вслух пригрозил он. – Только попробуй!

Он глянул на себя в зеркало. «Ну и видос, честное слово. С такой рожей – и к любимой женщине?» Но выхода не было.

То есть не так – выход как раз был.

Content

Мария Метлицкая
Осторожно, двери закрываются

Осторожно, двери закрываются

Подарок

Письмо