Рута Шейл

Город вторых душ

© shutterstock.com

© Рута Шейл, 2020

© Дана Сидерос, стихотворение, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Дети уходят из города

к чертовой матери.

Дети уходят из города каждый март.

Бросив дома с компьютерами, кроватями,

в ранцы закинув Диккенсов и Дюма.

Будто всегда не хватало колючек и кочек им,

дети крадутся оврагами,

прут сквозь лес,

пишут родителям письма кошмарным почерком

на промокашках, вымазанных в земле.

Пишет Виталик:

«Ваши манипуляции,

ваши амбиции, акции напоказ

можете сунуть в…

я решил податься

в вольные пастухи.

Не вернусь. Пока».

Пишет Кристина:

«Сами учитесь пакостям,

сами играйте в свой сериальный мир.

Стану гадалкой, ведьмой, буду шептать костям

тайны чужие, травы в котле томить».

Пишет Вадим:

«Сами любуйтесь закатом

с мостиков города.

Я же уйду за борт.

Буду бродячим уличным музыкантом.

Нашел учителя флейты:

играет как бог».

Взрослые

дорожат бетонными сотами,

бредят дедлайнами, спят, считают рубли.

Дети уходят из города.

В марте.

Сотнями.

Ни одного сбежавшего

не нашли.

Дана Сидерос

# 1

Маленькая Сплюшка не мертва: она просто принимает отпуск. Будильник звонит ровно в шесть, все должны проснуться. Ненавижу это, особенно в выходные, когда хочется побыть жалким, но впереди солнечный день, и я так рад, что у меня есть силы справиться со всеми трудностями на своем пути! Мы завтракаем перед телевизором: я и детки, маленькая Сплюшка немного грустит. Сегодня я включаю «Винни-Пуха», ее любимого.

Можно было отказаться и не отдавать Сплюшку, но мне очень нужен тот фарфоровый Kestner (35 сантиметров, спящие глазки, тело из композита), чтобы разобрать его на детали, а он стоит едва ли не больше нее. Решения, решения, решения.[1]

Вчера я вел с собой довольно грубый разговор, хотя нельзя ругаться при детях, а сегодня, как только закончился мультик, поцеловал Сплюшку в мягкий лобик и уложил в красивый пакет. От улыбки, милая, станет день светлей, перестанет плакать самый грустный… я не думаю, что это так. Просто ужасно боюсь. Год за годом все становится таким старым, старым, старым…

В ожидании курьера пришлось убрать пакет в прихожую, чтобы не видеть больше свою совушку. Время пить обезболивающее и миорелаксанты. Детки пока посмотрят в окно, я тоже посмотрю в окно – а где там наша тетя? Всё, попрощайтесь с сестренкой, скоро у нас будет новый малыш.

Как обычно, вместе с покупкой я кладу свою рекламу и небольшой подарок – конфетки или украшение, и пишу к своим деткам инструкции, ведь они такие разные и не могут ничего рассказать! Сплюшка боится спать одна, а еще она любит, когда ей поют песенки, и читают сказки, и баюкают ее на руках. Я делал все это каждый день, пока не получил заказ, но настало время расставаться, и я надеюсь, что Сплюшка будет счастлива со своей новой мамочкой.

Я оплачиваю доставку и трачу лишние деньги, потому что не могу делать это самостоятельно. Иногда моя подруга Люс помогает мне с чем-то, но я не хочу ее утомлять и все равно оплачиваю помощь деньгами или покупаю ей красивые вещи. Сегодня Люс не может ко мне прийти. Незнакомый человек с моим свертком в руках отправляется по адресу – до свиданья, милая, на тебе такое красивое платье, ты обязательно ей понравишься!

Кто следующий? А я знаю. Мистер Зай уже забронирован в «Инстаграме». Мистер Зай красавчик, он умеет говорить: «Мамочка, я тебя люблю».

Мамочка, я тебя люблю. Ты помогаешь победить в моей битве.

Я нахожу удовольствие во всей этой боли – такова жизнь, которую ты дала мне, родная. У меня есть дружок, который сказал: «Когда твоя веревка заканчивается, хватайся за конец». Вот он, конец моей веревки. Как дела?..

Я стараюсь не думать о том, что спустя неделю маленькая Сплюшка надоест своей новой хозяйке. Закончатся песенки, сказки и сон на одной подушке. Совушка покроется пылью в серванте, пока ее не стащит какая-нибудь племянница или соседская девочка. Сшитое для нее платье подойдет дутому целлулоидному пупсу, а сама она окажется в корзине среди голых Барби с отломанными ногами и деталей от «Лего», погружаясь все глубже и глубже, чтобы во время очередной уборки… Во время… Не могу. Вниз головой в черный мусорный мешок.

О, моя девочка!

Вниз головой. И в мешок, в мешок.

– Саша? Саша, плохо?

Мама. Мама… Ма-ма-ма-ма-а!..

В темноте все дома казались одинаковыми. Сбросив скорость, Северьян всматривался в покосившиеся заборы в надежде разглядеть табличку с номером или названием улицы – ни того, ни другого не попадалось. Хоть бы один фонарь, здоровенная деревня-то… Сколько уже объездил: и таких – со школой, сельторгом и погостом, и помельче – в три избы да память предков, – но повсюду, под каждой стрехой неизменно торчала тарелка спутникового телевидения, а за каждой печью сидела «сущность».

Есми, поправил он сам себя, что ты, ей-богу, как бабка старая…

Чаще всего выяснялось, что сущность – в головах у хозяев. В таких требах Северьян отказывал. Можно было, конечно, совершить чин освящения и взять деньги, и ничего внутри бы не екнуло, однако репутация сама себя не создает. Если жильцы говорят, что слышат голоса и чувствуют чье-то враждебное присутствие, хотя никакой причины нет, то заниматься этим должен не он, отец Северьян, а специалисты иной квалификации.[2]

Но на этот раз действительно было. Он почувствовал раньше, чем в свет фар вышагнул и замахал руками тот самый Вырыпаев-сын, который звонил ему насчет обряда.

Северьян свернул на обочину, остановил машину и заглушил двигатель. Темнота сгустилась. Она пахла травой, и озером, и землей, остывающей после дневного зноя. Яростно стрекотали цикады. Прежде чем пожать протянутую ладонь, Северьян засмотрелся на звездное небо. Ладно, ни к чему здесь фонари…

– Вырыпаев, – повторил хозяин дома то, что он и так уже знал. – Сын.

На веранде вспыхнула лампа. Тут же появилась суетливая вырыпаевская мать: «Батюшка! Да вы проходите!»

Нырнув на заднее сиденье, Северьян достал оттуда расшитую золотом епитрахиль, надел ее на шею и солидно огладил ладонью. Самым щекотливым моментом было объяснить, почему он должен войти в дом один. «Хотите повидать своего мертвого супруга?» – не годилось. «Только он несколько изменился», – тоже не то. «Возможно, он попробует вас на вкус…»[3]

Всякий раз приходилось импровизировать.

– Я проведу ритуал… – начал он и откашлялся. – Изгнания. Видеть его вам ни к чему. Пока не разрешу, к дому не приближайтесь и в окна не заглядывайте.

Младший Вырыпаев сощурился так, что стал напоминать сушеный урюк.

– А вы нас, батюшка, тем временем… – Мать ткнула его локтем в бок, но жест эффекта не возымел. – Не обнесете?

Северьян вообразил, как он хватает с тумбочки старенький кинескопный телевизор и, путаясь в полах рясы, пытается пропихнуть его на улицу через форточку под вопли и тычки засевшего в доме Есми – когда б не Вырыпаевы, посмеялся бы. А так только растянул губы в смиренной улыбке и посмотрел на хозяина дома насколько сумел ласково.

– Ты, – будто дитяти неразумному, пояснил он Вырыпаеву, – помыслами своими не меня обижаешь, а беса ублажаешь. Есть охота – стереги свое добро, но бес, как меня увидит, от страха начнет по избе скакать и в тебя, маловерного, войдет. И уд твой после этого до самой смерти не встанет, – припечатал он для надежности.

– Господь, твоя воля… – охнула вырыпаевская мать и перекрестилась.

Вырыпаев сошел с лица и потупился, явно что-то обдумывая.

– А ты сам-то как, батюшка? Не боишься? – крикнул он, когда Северьян, решив, что разговор исчерпан, направился к дому. – Сам-то он как?.. – Это уже матери, потому что Северьян до ответа не снизошел.

– Да ему, чай, и не надо, – забубнила та. – А такой молодой еще, видный, девки небось вьются… Тяжко, тяжко. Господь, твоя воля!

Девки… Тут с одной-то не знаешь, как разобраться.

Дом встретил его запахом плесени и тиканьем часов. Северьян прилежно разулся, поставил ботинки бок о бок и в одних носках прокрался в единственную большую комнату. Шкаф-горка с сервизом, иконы, вязаные крючком салфеточки. Из кухни погромыхивало. Северьян по очереди задернул все шторы, выволок в центр комнаты табурет и уселся на него, поджав ноги. Потер небритую щеку, достал из внутреннего кармана, подшитого к рясе, фляжку, приложился к горлышку, подозревая коньяк, но внутри оказался виски. Еще лучше. Северьян кашлянул – горло простудно саднило.

– Благословен Бог наш всегда!.. – заблажил он поставленным голосом.

Эти, снаружи, наверняка прислушивались. Хорошо бы соблюсти хотя бы видимость чиносовершения.

– Хех, – крякнуло с кухни. Северьян не шелохнулся.

– Ныне и присно и во веки веков, аминь!

– Дристно! – нахально заявил все тот же голос. Следом появился его обладатель – Северьян заметил краем глаза, но виду не подал. Совершенно голый Есми пришлепал в комнату и развалился на хозяйской кровати, паскудно выставив на обозрение Северьяна вялый член.

– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый… – забормотал Северьян, едва удерживаясь от смеха. Есми швырнул в него подушкой, но промахнулся. Северьян повторно приложился к фляжке и поддал смирения: – И вся исполняяй, сокровище Благих и жизни подателю, прииди и вселися в ны…

– Говны! – всхлипнул Есми и обнаглел окончательно – подскочив с ложа, принялся исполнять вокруг табурета, на котором невозмутимо восседал Северьян, довольно гадкий пасадобль.

– И очис… Очисти…

Есми скакал, выкидывая непристойные коленца. Северьяну стоило невероятного труда не замечать его кривляний: он из последних сил таращился прямо перед собой, но в конце концов не выдержал и расхохотался в голос. Есми замер в полупа и глядел на него с немым изумлением, как престарелый сатир, застигнутый с дудкой над столь же неюной девственницей.

– Эй, поп… Ты меня видишь?

Северьян утирал слезы. Есми присел перед ним на карачки и заглянул в лицо круглыми белесыми глазами. На его шее болталась петля с обрывком веревки.

– Видишь меня, что ли?

Вместе с осознанием этого к недоумершему Вырыпаеву-отцу вернулся стыд – метнувшись к кровати, он сдернул оттуда простыню и обмотал ею старческие чресла.

– Спасибо, – от души поблагодарил Северьян, усилием воли возвращая себе серьезность. – Так намного лучше.

– Да ты ж не поп. Ты вообще не человек. Кто ты такой?

Объяснять не хотелось – долго и муторно. И хозяева наверняка заждались.

– Я за тобой, – сказал он просто. – Сам пойдешь или уговорить?

– Только не бей. Пойду.

Окончательно присмирев, Есми скорчился в углу между шкафом и окном.

– Глянь сюда!

Северьян не сразу понял, что особенного он должен увидеть в растопыренной пятерне. Перстень этот дурацкий?

– Сноха, ведьма, со мной обвенчалась. Когда в гробу меня в лоб целовала, кольцо надела. Мне и себе. Теперь вот… При жизни от нее покоя не было, и после смерти, шалашовка, достала.

– Ой, да брось, – как от зубной боли, скривился Северьян и протянул руку ладонью вверх. – Давай его сюда.

Есми послушно начал стаскивать перстень с пальца. Тот поддавался туго, но все-таки шел. Едва заполучив вещицу, Северьян кинул ее в карман.

– Вот так. Делов-то.

– И все?

– Все. Пустое суеверие. Не бывает никаких ведьм.

Есми таращился на него как агнец, ведомый на заклание.

– Есть еще кое-что, – признался Северьян неохотно.

Вырыпаев-отец не перебивал и продолжал смотреть этим своим щенячьим взглядом. Уж лучше бы кричал, матерился, голым бы прыгал… а он сидит. Смотрит. И не жилось тебе, мужик. Чего тебе, мужик, не жилось-то?..

– Ритуал.

Каждый раз за этот «ритуал» себя ненавидел. Знать бы, кто вообще придумал такое изуверство над полумертвыми – заставил бы он этого демиурга самого себя… отритуалить.

– Будет больно?

Да уж не щекотно, хотя кто вас, полумертвых, знает. Выглядит отвратно, а как оно там изнутри…

– Обезболю, – пообещал он и открыл стеклянную дверцу шкафа.

Чашки нашлись только сувенирные – размером с наперсток и расписанные пастушками. Судя по слою пыли, едва ли ими часто пользовались. Северьян взял одну, дунул в нее, чтобы стала почище, и вылил остатки виски – хватило как раз до потертого золотого ободка. Достав из того же кармана мятый блистер, он вытряхнул в чашку одну таблетку. Пошипела, растворилась – и все.

– Залпом.

Есми цапнул чашку и поводил над ней бледным носом.

– Вискарь? Хоро-оший. Спасибо, не-поп. Лет десять вискаря не пил.

Пустая чашечка в его руке заметно подрагивала. Северьян поддернул рясу и тоже уселся на дощатый пол.

– И что теперь? – чуть слышно прошелестел Есми.

– Спать. – И для самого Северьяна слово звучало обещанием долгожданного отдыха, которого у него никогда не будет. – Крепко, спокойно и долго. Своим что-нибудь передать хочешь?

– Нинке скажи… Пусть самогон у Палыча не берет – потравится. Машину пусть продадут, за сколько смогут, а новую берут не белую. Ленку… – бормотал он сонно, но в окружающей глухой тишине каждый звук все равно слышался удивительно отчетливо. – Пашка не хотел Ленку насмерть резать. Напугать хотел только. Маню не найдут, утопла Маня. Вовка, что своих топором зарубил, тоже повесился – ты ему помоги, он там ходит и ножом себя ковыряет, а помереть не может. Нинке еще передай, пусть не плачет и простит меня, дурака… Не сдержался. Трижды с нового года Натаху ёб… Грозилась все Нинке рассказать, у-у, шалашовка…

И снова Северьяна одолело вязкое, темное. Тащило в себя, будто в топь – смерть, смерть вокруг, многих не стало, многие сошли в могилу. Все мы там будем. Скот дохнет, рыбы уснули, раки перешептались. Будущие мертвецы стоят сейчас за дверью, Господи, ждут, пока еще один помрет, чтобы вернуться, пить и есть, Господи. Несусветно хочется встать и выйти. Все, чего хочу я – встать и выйти, потому что нет здесь никакого смысла, Господи. Нет его ни во мне, ни вовне.

А хотя… Ладно.

Можно ныть и причитать хоть до морковкиного заговенья, но ритуал за тебя никто не проведет. Есми очухается, и все придется начинать заново. Скажи спасибо, что он смирный.

Выругав себя для бодрости, Северьян придвинулся к сомлевшему Есми и положил ладони на его лицо. Мерзкий, мерзкий ритуал.

– Со духи праведных скончавшихся, душу раба Твоего, Спасе, упокой… – прошептал он и вскрикнул – щеку будто ошпарило.

Внезапно очнувшийся Есми выставил руку, длинные ногти чиркнули Северьяна по лицу. Вдобавок он дергался и бил пятками об пол. Северьян навалился всем телом, стараясь не смотреть в широко раззявленный, с пеньками гнилых зубов рот.

– Куделька! – выпросталось оттуда зловонно и хрипло. – Кудельке! Ку!..

Всего мгновение, но до чего отвратительное, гори оно в огне дьявольском… Вырыпаев-отец опочил в муках. Раз на раз не приходится. Ку, чтоб тебя, ку. Ноги как ватные, самого трясет. Северьян отыскал умывальник, трижды намыливал руки и тер, будто хотел содрать кожу. Приоткрыл холодильник – у хорошей хозяйки всегда найдется… Знать бы еще, хлебная это слеза или ядреная сивуха Палыча. А вообще все равно.

В дверь неуверенно постучали. Хозяева… Северьян и думать о них забыл.

– Можно! – рявкнул он, выходя в прихожую.

Первой сунулась и сразу включила свет вырыпаевская мать. Следом втекли сам, теперь уже единственный, Вырыпаев и дородная дама с реденькими от завивки волосами – сноха Наталья, догадался Северьян и поневоле вперился взглядом в ее пухлые пальцы: кольцо было. Как есть ведьма.

– А что это у вас, батюшка… Тут вот, – ойкнула хозяйка. И пока Вырыпаев придирчиво осматривал жилище, а его супруга не сводила с «видного» священника заинтересованных глаз, она собиралась с духом, чтобы задать самый важный вопрос. Северьян не торопил, потому что знал, что обычно следует за ответом.

Он покосился на свое отражение в зеркальной створке шкафа – четыре длинных царапины на щеке вспухли и кровоточили.

– Отец Северьян, вы с ним говорили?.. Это правда он? Пашенька мой?

Его приглашали не просто так. И не просто так платили за обряд освящения дома много больше, чем взял бы кто-то другой. Мирились и с ночным рабочим графиком странного батюшки, и с его просьбой об уединении, которая прямо-таки кричала о том, что он шарлатан – но шарлатаном он не был. Приученные к наивным телевизионным шоу люди хотели в последний раз услышать своих мертвых.

– Вас зовут Нина?

Издав звук, похожий на крик раненой выпи, хозяйка привалилась спиной к дверному косяку, спрятала лицо в ладонях и заголосила. Сноха одарила ее взглядом, полным усталости.

– На кухню пойдемте, – бросила она Северьяну и, проходя мимо, задела его плечом. – Скоро отпустит.

И без того не слишком ярое возмущение подобной холодностью окончательно покинуло Северьяна, как только на клетчатой скатерти появилось блюдо с пирожками (там грибы, тут капуста), кувшин ледяного кваса (с медом и хреном, прабабкин рецепт), молодая отварная картошечка, щедро присыпанная укропом, нежно поблескивающие маслом лисички, красноперые окуньки в лимонах и с набитыми гречкой брюшками (муж наловил, у нас тут все свое) и, наконец, огромная влажная бутыль, прямо тут же и откупоренная.

– Тяжело вам, должно быть, батюшка, – бархатисто улыбнулась сноха, подсев к столу. Разлила на двоих. Чокнулись.

– По силам.

– И что, прямо так их и видите?

– Не хуже, чем вас сейчас, – ответил Северьян и вгляделся в ее клеклое, прежде времени постаревшее лицо. – Спрошу – ответят, а не спрошу – сами расскажут. Им, мертвым, от чужих секретов одна тяжесть. Как и живым.

Но у той от его слов, по всему видно, ничего внутри не дрогнуло.

– Имя у вас до чего красивое, – гнула свое проклятая баба, подперев кулаком румяную щеку. – Северьян. Я б Северьяшей звала.

От тягучего говора Натальи, неприкрытого ее интереса и водки Северьян затосковал окончательно. Так крепко, что отвернулся, не желая видеть ни тетки этой, ни щедрой закуски. В окне ярким бликом отражалась лампа. Он смотрел на это пятно, не моргая, до рези в глазах, а Наталья все пришептывала:

– И пахнет-то от вас благодатно… То ли ладан, то ли чего. Как же вы поедете выпимши? А то оставайтесь, место найдется. Дайте-ка я вам йод достану, царапину прижечь надо…

– Не надо, – перебил он и попытался испепелить Наталью взглядом, но вместо ее одутловатой физиономии перед глазами все еще стояло алое пятно лампы. – И кольцо сними. Не придет он к тебе. Нет его.

Румянец живописно сполз с ее лица на шею и плечи, пережатые бретельками сарафана. К счастью, договаривать не пришлось – в кухне появился Вырыпаев. Он вошел, поддерживая всхлипывающую мать, усадил ее за стол и сел рядом. Из его рук перекочевало в руки Северьяна несколько купюр. Повторно выпили, теперь уже не чокаясь. Слова покойного про самогон и белую машину, произнесенные как-то по-будничному, пришлось повторять по многу раз. Когда припомнили и зарезанную Ленку, и соседскую девочку Маню, которая пропала еще в апреле, и то, как алкаш Вовка годами гонялся за женой и сыном по деревне с топором, но никто не придавал тому значения, Северьян решил, что настало время прощаться.

Вырыпаев увязался следом. Прежде чем выйти на крыльцо, он быстро глянул на мать, и та ответила едва заметным кивком. Видно, была у них к батюшке еще одна треба. «Хорошая ночь», – думал Северьян, шагая к машине по влажной тропинке. Вырыпаев прикурил папиросу – потянуло дымом и жженой спичкой. Где-то в лесу, за деревней, заливался трелями соловей. Да, людишки так себе, а ночь хорошая…

– Отец Северьян, – робко заговорил Вырыпаев. От былого недоверия в нем явно ничего не осталось. – Очень вы нас сегодня выручили. Еще бы соседям помочь… Любые деньги отдадут. С дочкой беда.

Сняв епитрахиль, Северьян перекинул ее через локоть, сложил руки на груди и кивнул – мол, излагай.

– Руденки, Толян и Катя. Здесь не живут, только на лето к бабке своей приезжают. Сейчас они в городе, дочку лечат. Девять лет малой. Бес в нее вселился.

Северьян не сдержался и насмешливо вздернул бровь.

– Так-таки и бес?

– Бес! – повторил Вырыпаев и жутковато вытаращил глаза. С каждым словом из его рта вылетали брызги слюны. – Увидела, как дружок ее насмерть удушился, и началось. У них, сучат, это «собачий кайф» называется. Когда они друг друга…

– Знаю, – оборвал его Северьян и нахмурился: вспомнилось свое, крепко уже позабытое. – Что началось-то?

– Ну… Отрыжка эта. И голос. Чужой голос из нее идет. Как будто что-то наружу лезет, да застряло. Мы ей говорим – не рыгай, терпи. А она, или не она, а бес этот поганый, матами кроет, каких никто из нас не слышал, и говорит, что она его, дескать… проглотила.

Северьян стоял, глядя во тьму. Пальцы Вырыпаева стиснули рукав его рясы.

– Верую я, батюшка. Не она это стала, не девочка. Как увидел – враз уверовал. Пить бросил, баб… к причастию хожу, богу молюсь. И вам сегодня поверил, потому что знаю, каково оно бывает. В желудке, говорит, держит меня. И показывает где, а у самой слезы так и текут… Вы б ее только видели. Ребенок – ну не врет же она. К врачам водили, и в храм на отчитку: семеро мужиков еле-еле удержали – царапалась, выла, батюшке в лицо харкнула… Устала, а сдюжить себя не может. Стоишь рядом, смотришь – и нутром чуешь, что эта сила – есть она. И страшно до усрачки. К экзорсисту возили в Стерлитамак… Не уйду, говорит бес, малая меня внутри держит. Держит его!

– Но я – не экзорцист…

Что, Северьяшка, струсил? Одно дело Есми с лица на изнанку гонять, другое – одержимая девочка… Не лезь ты в это, двоедушник. Фальшивый поп и поддельный человек. Взял деньги – уезжай. Дома Вика – россыпь веснушек, тапочки, точечка пирсинга над верхней губой… Войти, не включая свет, скинуть с себя маскарад, схватить ее, обнять, горячую со сна – завозится, попробует отвертеться, но нет уж, нет-нет, нынче помыслы мои грязны… Чувство вины притупляется, когда носишь его в себе годами. По крайней мере, сейчас оно мучило гораздо меньше, чем первое время, когда Вика твердила про измену и то, что лучше бы нашла себе кого-нибудь совсем другого. Но не искала. Била его, жалела, отдавалась. Говорила: «Я представляю, что ты – это он». Засело занозой… Так он и не знал, стал ли для нее собой и кого она зовет на самом деле, когда произносит его имя.

– Отец Северьян… – подал голос Вырыпаев. И снова выросли вокруг черные избы за косыми заборами да столбы, похожие на могильные кресты. Похолодало, что ли? Нет, просто озноб.

– Я не могу ничего обещать, но съезжу к этим вашим Руденкам.

– Руденко.

– Да-да. Завтра ночью. Другого времени не будет.

На самом деле он просто боялся передумать. А если б знал, если имел бы силы истолковать последние слова убитого Есми – передумал бы прямо сейчас.

Но будущего вторые души не прозревают.

* * *

Откуда взялось? Почему именно сейчас? Знак ли это или просто совпадение?..

Летний лагерь. Бесплатная путевка от автозавода в глушь – и воздух не то чтобы чистый, и корпуса не то чтобы новые, но достаточно далеко от города, чтобы целых три недели не мозолить матери глаза. Северу пятнадцать: угрюмый темноволосый подросток в балахоне Burzum. Северьяну – его второй душе – всего два, но он на редкость быстро учится.

Маленьким того девятилетнего мальчишку называли потому, что в отряде был еще один Влад – на пять лет старше. Влад не представлял из себя ничего особенного – не интересовался ни спортом, ни музыкой, ни книгами. Однако он обладал одним решающим преимуществом – он умел пиздеть. Перепиздеть Влада не удавалось ни сверстникам, ни вожатым, ни, скорее всего, его родителям, и это внушало страх. Беспомощность. Желание махнуть рукой и не связываться. Но нельзя было не связаться с Владом, если он решил связаться с тобой.

Маленький Владик стал жертвой не потому, что выглядел жалким в своих старых шмотках. Не потому, что подводил отряд на эстафетах и не потому, что первые несколько дней в лагере плакал по маме, братьям и сестрам. Просто Владу нужна была жертва, а маленький Владик сразу попался ему на глаза.

Все началось с пинков, тычков и обзываний, которые всем казались смешными. Северу тоже – Влад действительно пиздел с выдумкой. Все зашло слишком далеко, когда несколько ребят с подачи Влада нассали в кувшин с водой и предложили маленькому Владику попить. Он сделал глоток, изменился в лице и блеванул. Остальные умирали от смеха. Это стало началом конца.

Во время тихого часа маленькому Владику запрещалось выходить в туалет и разговаривать. Он был простужен: вытирал сопли и постоянно кашлял – остальных это бесило. Они затыкали ему рот скомканной туалетной бумагой. Что делал в это время хваленый двоедушник? Читал книгу. Заступиться означало привлечь к себе внимание Влада. Но равнодушным уродом Север тоже не был. Однажды вечером он взял маленького Владика за руку и повел его к вожатым, Олегу и Нине.

Лениво прервав поцелуй, они выслушали ситуацию и даже прониклись – позвонили матери Владика. Обремененная еще тремя детьми, та пообещала приехать через неделю: «Нет, как это забрать? Что вы за взрослые, если не можете с детьми разобраться?» Тогда они попросили позвать Влада – эту часть миссии Север взял на себя. Как только Влад поплелся в вожатскую, сам Север бросился в туалет. После ужина ему нездоровилось. Когда он вернулся в палату, маленький Владик мячиком летал между кроватями, ударяясь о них то спиной, то животом.

Север испугался. Сбежал, заперся в туалетной кабинке и сидел там с час, не меньше, пока все не утихло. Темнота и тишина его успокоили – раз спят, значит, конфликт исчерпан. К постели маленького Владика он так и не подошел.

Перед завтраком Север еще видел его живым и невредимым, только выглядел пацан так, словно его все это время тошнило не переставая. Шел ливень, все бежали в столовую, натянув на головы футболки. Место маленького Владика пустовало. Нина решила, что он испугался грозы, и отправила Севера за ним.

В палате никого не было, в остальных тоже. Оставались душевая и туалет. Вода не лилась, но Север все равно постучал, чтобы не испугать маленького Владика, если он все-таки там, и стал очень медленно открывать дверь.

Маленький Владик висел на железном крюке для одежды с обратной стороны двери. Он был легким, поэтому повернулся вместе с ней. Внизу стоял табурет – видимо, чтобы встать на него и подцепить себя к крюку брючным ремнем. Он сгибал колени: чем более глубоким становился обморок, тем ниже он опускался. Его язык и глаза выдались вперед, лицо потемнело до синевы. Он висел, вытянувшись по струнке, совершенно мертвый.

Север подтащил табурет, встал на него и обхватил маленького Владика руками. Тот действительно почти ничего не весил, или так только казалось. Север стащил его на пол, ослабил петлю ремня и рванул на улицу. Удача – вожатый Олег как раз бежал навстречу за оставленным в корпусе телефоном…

Маленький Владик вышел из комы спустя четыре дня, заговорил – через неделю. Примерно тогда же его мама попросила Севера приехать в больницу и навестить друга. Они не дружили, но Север не посмел отказать. Мама Владика пыталась сунуть ему денег и все время повторяла: «Оздоровительный лагерь, ведь это же оздоровительный лагерь…»

Говорить было не о чем. Север сидел рядом с кроватью, положив руки на колени. Интересоваться делами – глупее не придумаешь. Он спросил, помнит ли Владик что-нибудь о произошедшем.

– Про… Влада? – переспросил тот.

– Нет, про…

По-дурацки получилось. Лучше бы о делах спросил…

– Я все помню, – сказал он и взглянул ясно-ясно. – Сначала было хорошо, как от «собачьего кайфа». Это такая игра. В нее нужно играть вдвоем. Ты себя немножко душишь, а кто-то следит, чтобы не перетянуть. Надо резко ослабить веревку. И тогда видишь мультики. Я маму видел, и какие-то синие кубики, еще как прошлым летом ездили в деревню… Но в лагере я ничего не видел. Сначала стало легко, как дома под одеялом, а потом я стал падать. Голова закружилась, все свистело. Было очень плохо. Я хотел пошевелиться, но не смог, как будто сидел в скафандре. И падал все быстрее, быстрее. А потом увидел тебя – как ты пришел, стал меня снимать и убежал. Ты выглядел таким испуганным. Я хотел тебе сказать, что я живой, ничего страшного, но ты уже ушел.

– Но ты не был живой.

– Я знаю. Я видел, что там.

– Там?..

Мама Владика заглянула в палату, чтобы напомнить о времени, – ему нельзя было перенапрягаться.

– Я туда не хочу, – сказал он на прощание. – На изнанку города. Но мы все туда попадем.

Почему я, Господи?..

Дорога лентой стелилась под колеса. Далеко впереди, над лесом, набухла и продолжала расти розовая шишка восходящего солнца. Небо светлело. Северьян улыбнулся наступающему дню, которого он не увидит, и вернулся мыслями к Владику – где он и что с ним теперь? «У них, сучат, это “собачий кайф” называется». Самоудушение. Игра в асфиксию. Вот почему ему казалось, что он должен помочь девочке Руденко или хотя бы попытаться – искупить вину свою, что ли… Мама, деревня, синие кубики. «Бес в нее вселился». Господи, почему я?

Что-то стремительное, черное и громкое мелькнуло в зеркале заднего вида. Он пригляделся – двое на мотоцикле. Пьяные, что ли? Байк кидало из полосы в полосу. Не успел Северьян прикинуть вероятность разминуться после очередного виража, как тот вылетел из слепой зоны и вильнул наперерез. «Черти, – ругнулся Северьян, выворачивая руль вправо. – Черти, подре…»

Тяжелый внедорожник избежал падения в кювет не иначе как чудом. Пока Северьян ошарашенно наблюдал качавшиеся прямо перед капотом заросли сухостоя, лихач притормозил позади. Все это было похоже на ловушку. Некто в черном костюме и таком же шлеме ужом стек с пассажирского сиденья. Второй остался на месте. Двигатель они не глушили.

От встречи с битой боковое стекло жалобно всхлипнуло и выплеснулось в салон.

– Выходи.

Ничего себе методы! Северьян поднял руки и вгляделся в лицо нападавшего, насколько поднятое забрало шлема это позволяло. Мальчишка. Глаза злые.

– Габор, осторожно! По кузову не бей! – крикнул второй, а судя по голосу – вторая. Просто малолетние угонщики. Вот же история…

Северьян послушно выбрался наружу и отряхнул колени. Осколки посыпались на асфальт. При виде его облачения парень с битой отступил на шаг.

– Священник!

– И что? – отозвалась его подруга. – Давай за руль. Резче!

Первый удар заставил Северьяна упасть на колени, второй – приложиться лбом к земле. Дверь собственной машины захлопнулась у него за спиной. Всем спасибо, поклон да и вон.

На противоположной стороне дороги чернел крест с венком – напоминание о том, что ангел-хранитель летает со скоростью не более 100 км/ч. Северьян усмехнулся, попробовал встать, но ничего не вышло – ноги его не держали. Он прилег обратно и наблюдал за происходящим из-под полуприкрытых век: а вот и друг наш Есми – тоскует на месте своей внезапной смерти, кенотаф спиной подпирает…

– Рина! Ри-ина-а!..

Такого Северьян не ожидал. Мертвенький знал имя девчонки на мотоцикле! И бежал сюда изо всех сил, только челку ветром раздувало.

Она не ожидала тоже – взвизгнула, отпустила тормоза и пулей сорвалась с места, опередив своего дружка, который, бледнее бледного, сперва таращился на бегущего Есми, а после дал задний ход, вырулил на обочину и поспешил вслед за ней. Машина покидала Северьяна в клубах придорожной пыли, ведомая шкетом в мотоциклетном шлеме. Видеть это было обидно и грустно.

– Рина, – прошептал Есми, глядя на опустевшую дорогу.

– Знаешь ее? – прохрипел Северьян и неимоверным усилием воли заставил себя сесть.

– Сестра. Это я во всем виноват.

– Я б на родителей попенял.

Длинные ноги Есми помаячили рядом, затем он тоже присел: обхватил руками колени и печально уставился вдаль. Такой симпатичный, юный, лет двадцать пять, не больше. И уже такой мертвый.

– Родителей давно нет. Они погибли. Марину воспитывал я, так что…

– Связалась с плохой компанией? – делано посочувствовал Северьян. – Понимаю. А ты, стало быть, и адрес ее знаешь?

Есми понурил голову и качнул головой.

– Разумеется.

– И ты мне его скажешь.

Тут к парню пришло некое понимание – он пристально посмотрел на Северьяна. Белые, как у всех недоумерших, глаза придавали его лицу с длинным носом и острыми скулами рисованный анимешный драматизм.

– Не скажу. Вдруг ты причинишь ей вред?

Трогательная братская забота. Даже посмертная. В его словах определенно был резон – на его месте Северьян поступил бы так же.

– Слушай, – сказал он после недолгих размышлений. – По идее сейчас я должен отправить тебя на изнанку города. Провести ритуал. Он неприятный, но не хуже того, что с тобой уже произошло. Однако в таком случае я вряд ли отыщу твою резкую сестрицу. Машин у меня, сам понимаешь, не ангар – всего одна, и та в кредит.

– Я хочу умереть! – Парнишка явно разволновался. Оглянулся на свой крест – осточертел, поди, до кровавых мозолей, – затем снова вперил в Северьяна взгляд блестящих глаз. – Я для этого Рину и позвал. Хотел, чтобы она вас задержала. Не грабить, а привести ко мне. И вы б меня тогда…

Час от часу не легче. Позвал он ее, значит. В определенных кругах нечто подобное называется «навести».

– Стой, подожди, – поморщился Северьян. Как человек, которого не каждый день избивали бейсбольной битой, он ощущал по этому поводу телесную скорбь. – Скажи, как именно ты ее позвал? И откуда знал, что я буду здесь?

– Мне сказали другие. Всем известно, что в городе есть двоедушник, который помогает таким, как мы. Из Перово в Нижний одна дорога. Ты не мог мимо меня не проехать. А про сестру… Все просто – я ей приснился.

– Так это правда?

– Что именно? – вздохнул Есми, выводя пальцем на асфальте невидимые круги и зигзаги.

– Ну… Про сны. Вы действительно можете?..

– Можем, если захотим.

– Окей, – подытожил Северьян, которому все это порядком надоело. Прежде чем расстаться со своей разумной ночной ипостасью и перейти в неразумную дневную, сиречь Севера, он рассчитывал успеть переодеться и принять душ. – Услуга за услугу. Я отправлю тебя на изнанку города. Отдохнешь там, остановишь внутренний диалог, в себе разберешься. Крест этот больше никогда не увидишь. Но сначала ты отведешь меня к сестре. Ничего я ей не сделаю. Просто поговорим. Я, знаешь ли, неплохо умею убеждать. Она вернет мне машину, а ты отправишься на покой. Иначе ищи себе другого двоедушника. Советую сразу рвать в Москву, там народу больше. Может, лет через пятьдесят один такой и народится.

– Ты меня без ритуала убиваешь, – поник Есми. Северьян протянул ему ладонь, и тот стиснул ее своими ледяными пальцами: – Игнат.

– Северьян. Но ты можешь звать меня просто «батюшка».

Спустя мгновение обоих не стало. По трассе пронеслась груженая фура. Ее обогнала легковушка. Начинался новый день.

# 2

Машина была нужна ему, неживому, как ведьме метла – сгонять в незнакомую местность. Для всего остального имелись другие способы. В отличие от жены, которая каталась по городу исключительно на «Паджеро» и иного не представляла. Именно Вика официально значилась владельцем транспортного средства. Она вносила ежемесячный платеж по кредиту. И она же – к гадалке не ходи, – узнав об угоне, для начала озвучит весь свой обсценный лексический запас ночного бармена, а затем сломает о спину Северьяна швабру.

Думая об этом, он опять промахнулся: вышел из полупути не за дверью квартиры, а перед ней. В нос шибануло вонью кошачьей мочи и застоялого курева.

– Здра-ас-сте вам, батенька!

Именно так всегда и говорила. Будто подозревала, что никакого «батюшки» он не заслуживал. Прежде чем обернуться, Северьян нацепил на лицо выражение елейного благодушия, которое в моменты раздражения особенно ему удавалось. Соседка. Вечно бодрая до отвращения, – а бодрость в пять утра, считал он, нужно запретить законом – хозяйка трех котов и дрожащей собачонки – той самой, что терлась сейчас возле его ботинка.

– Соскучились? Своих приехали навестить?

– Первым поездом. Так бежал, что вещи где-то посеял.

Легенда была заготовлена заранее и по мере возможности поддерживалась каждым: Севером, Викой и самим Северьяном. Соседи знали его как «брата-близнеца, он священник, живет в Москве». Видели нечасто. В итоге даже Вика со своим ночным образом жизни вызывала гораздо больше вопросов, чем тихо присутствующий за стеной отец Северьян. Хочешь стать незаметным – оденься в черное. Хочешь исчезнуть вовсе – пусть этим черным будет ряса.

– Ну ничего. Брат-то поделится, – поддержала соседка. Северьян предпочел бы, чтобы вместо этого она оттащила собаку и отправилась восвояси. – Как же хорошо, когда братья так дружны! Время такое, что держаться нужно за родных, больше не за кого. А с женой его ладите?

– Вполне.

– Красивая девушка, но уж очень…

– Много работает! – раздалось за спиной вместе со скрипом гнилых лестничных ступеней. – Доброе утро, Нонна Карленовна.

Северьян почувствовал увесистый тычок в больную спину. Вика отперла дверь и втолкнула его в прихожую. Лязгнул засов, вспыхнула тусклая лампа. Вика сбросила кеды и, пока он разувался и снимал осточертевшее облачение, устало прошлепала в кухню. Утро развенчало ее грим: четче проступили морщинки, тушь не выдержала и осыпалась с накладных ресниц, поредевшие блестки-звездочки под глазами выглядели дешево и жалко. Оставшись в одних джинсах, Северьян подошел к ней, положил ладони на острые плечи и уткнулся носом в серебристый затылок – волосы пахли нескончаемым праздником коктейлей и шотов. Он попытался задержать ее, но она высвободилась из его рук – напряженная, трезвая и злая. Плеснула в чашку холодной вчерашней заварки, разбавила водой из остывшего чайника, сделала один глоток и оставила чашку на столе.

– Ключи от машины брось на тумбочку. Я спать.

– Вик…

Только когда Северьян протянул ей свернутые в несколько раз купюры, полученные от Вырыпаева, она наконец-то на него посмотрела.

– Что с лицом?

Он пощупал царапины: проклятье, совсем забыл…

– Есми.

Ее глаза вспыхнули недобрым огоньком.

– Это всё?

Признание в том, что его отходили по спине битой, влекло за собой разговор об угоне, но время для подобной откровенности выдалось явно неподходящее. Вика и так обо всем узнает. Погорюет денек, а к следующей встрече, глядишь, сподобится обсуждать проблему конструктивно. Все эти мысли пронеслись в его мозгу молниеносно. На смену им пришла обычно загнанная глубоко внутрь себя досада – Вика никогда не выказывала ни малейшей жалости, не предлагала помощь, не тащила лед и перекись водорода, ни одного клятого лейкопластыря на него не истратила. Все эти квохтанья наутро доставались Северу. Кто бы спорил – не слишком-то приятно засыпать, не зная, проснешься с расцарапанным лицом, сломанной рукой или выбитым зубом, да и проснешься ли вообще. В этом смысле Северьян своей дневной душе бледненько, но сочувствовал. Однако сочувствие не отменяло того, что двоедушник – это они оба и больно им обоим тоже, а впрочем, кого и когда это волновало.

– Ключи, – повторила Вика, прежде чем скрыться в спальне.

– «Ключи-и», – шепотом передразнил он и показал тому месту, где только что стояла жена, вытянутый средний палец.

Время поджимало. В темноте и тесноте ванной Северьян быстро разделся, бросил вещи на пол, включил ледяную воду и подставил ноющую спину под ее струи. «Что такое, нафиг, куделька?» – подумал он прежде, чем закрыть глаза, и уже не слышал, как переодевшаяся в пижаму Вика вначале постучала в дверь, а затем, не дождавшись разрешения, вошла и поддела ногой его скомканные джинсы. Сунув их в стиральную машину, она выключила душ, задернула влажную шторку, наспех умылась, почистила зубы и снова вышла.

«Родственника из Москвы» там уже не было.

* * *

– Вик, ты, случайно, не знаешь, что такое куделька?

– М-м, – сказала она в подушку. – Общая могила для самоубийц? Нет, подожди. Я путаю со скудельней.

Север погладил ее по щеке.

– Люблю тебя за это. Спи еще, я тут пока…

– «Прясть кудель…» Что-то сказочное. Может, пряжа? Ведьма прядет кудель.

– Доброе утро, сказочница.

Медленно, чтобы ее не потревожить, Север выбрался из-под одеяла и попытался встать с постели, однако тут же со стоном повалился обратно.

– Что? – вскинулась Вика. Глаза в пол-лица, протянутые руки – сон слетел с нее мгновенно. – Где болит? Здесь? Или тут?

Ее пальцы касались то плеча, то груди, то живота. Несмотря на боль, Север ощущал блаженство, особенно острое сразу после пробуждения. Вика поняла это и тут же перестала его трогать.

– Принесу банеоцин, – пробормотала она и ушла, взъерошенная и неловкая без контактных линз.

Север привычно визуализировал морское побережье, подышал по методике квадрата, дотянулся до лежавшего на полу айфона и некоторое время пролистывал ленту «Инстаграма», механически расставляя лайки. К собственным снимкам прибавилось штук десять. Постоянные подписчики, не сразу увидевшие его обновления в ленте. И то хлеб.

«Куделька это…» – напечатал Север в строке поиска «Гугла».

– Асбест! – озвучил он для Вики. – Наверное, не то. Завиток волос, кудряшка. Синонимы: баранчики, божьи ручки, гарлупа.

– Только гарлупы нам и не хватало… – Жена присела рядом на кровать и щедро обсыпала его щеку толченым антибиотиком. В остальном еще предстояло признаться. – Северьян притащил?

– Да, такая мутная история… Есми сказал ему. Я не уверен, что Северьян понял, насколько это важно.

– Блин. – Вика устало потерла глаза. Она почти не спала. – Вот Северьян пусть и разбирается, ты-то здесь при чем?

Она упрямо делила его надвое, напрочь отказывалась принимать тот факт, что проблемы Северьяна – их общие. И наоборот. Странное словечко «куделька» не шло из головы, и там, в голове, оно было написано с большой буквы, как имя собственное.

– Что еще?

Милая Вика. Милая, нежная, умная Вика, которая вкалывала в чертовом баре так, как должен был вкалывать он сам, ради того, чтобы любимый гений каждый день мог творить свое пустое, тщетное, скучное – то, что он считал искусством, но никому, ровным счетом никому не мог этого доказать. Кадры, сделанные на улице камерой обыкновенного смартфона, практически украдкой, – в навыке незаметности Северу не было равных. Кадры в полупустом «Инстаграме». Кадры, брошенные в никуда. Милая Вика, нам обоим жилось бы легче, не будь ты настолько проницательна и дотошна.

– Северьяна избили и угнали машину, – выпалил он и мысленно сжался.

Надо было отдать ей должное – никаких истерик и паники. Ни проклятий, ни криков. Вика медленно села, так же медленно натянула на плечи простыню и повернула к нему убийственно спокойное лицо.

– Расскажи все, что ты видел.

– Двое ребят, – в тон ей ответил Север, мгновенно заражаясь ее уверенностью (вот только у нее было такое право, а у него – нет). – Подростки. Я запомнил номер мотоцикла.

– Отлично. Я позвоню Маге.

– Стой! – выкрикнул Север так, что сам себя испугался. Не обратив на него внимания, Вика невозмутимо отыскивала в списке номер своего шефа. – Отдай телефон. Не надо жертв. Это всего лишь машина!

– Это моя машина, – мрачно заметила Вика и жестом попросила его замолчать. – Мага, дорогой, – щебетнула она в трубку, но Север выхватил из ее руки телефон и по-детски спрятал его за спиной.

– Северьян все решит, – промямлил он, понимая, как жалко и неубедительно звучит. – Только попозже. Он знает, где искать эту девочку.

– Все, что делает Северьян… – недобро повысила голос Вика, – … превращается в цирк с конями! В комедию! Балаган! Наша гроза нечисти просто стоял и смотрел, как мамолетки уезжают на моей машине, я правильно понимаю?

– Северьян неспособен причинить вред живым людям.

– Так может, пора научиться?..

Швырнув простыню на кровать, Вика через голову стянула ночную сорочку, бросила ее следом и нагишом вышла из комнаты. Север слышал, как яростно гремит посуда, и даже кофеварка заворчала особенно зло, будто шипела и плевалась тем, что осталось непроизнесенным: «Т… нчтжств».

Он ненавидел ссоры. Она тоже. Оба знали, что скажут и сделают дальше.

Стиснув зубы, Север изо всех сил сдерживал за ними слова. Слова были настойчивы. Слова оказались сильней. Будешь молчать, намекнули они, застрянем у тебя в глотке. Тебе ведь нужен воздух? Ну же, воздух, совсем немного воздуха, всего глоточек…

– Признайся, тебе ведь нравится! – выкрикнул он. – Цирк, комедия, балаган – нравятся! Ты жить без всего этого не можешь!

– Слабые духом восстают, чтобы падать, – огрызнулась с кухни Вика и замолчала.

Тишина. Бывает же такая тишина… Кран в ванной снова течет: кап, кап-кап, кап-кап-кап. Последний ремонт делали еще при жизни бабушки. Десятилетний Север до осточертения долго соскребал старые бумажные обои, размачивая их водой из пульверизатора. Здесь, в этой самой комнате. В том, чтобы превратить заплесневелую коробчонку в серо-шершавое пустое пространство, ощущался своеобразный азарт. В наушниках тогда плотно поселился «Мумий Тролль». Смысла некоторых песен Север не улавливал, но вероятный визит лунных девиц завораживал. «Карнизы шаткие ведут туда, где тротуаров нет», – от этих строк сквозило свободой. И пока Север в своем воображении лихо преодолевал[4]«парсек за пять» сек, скребок работал веселей.

Сейчас в том, чтобы что-то здесь чинить, не было никакого резона. Дом аварийный. И сами они – двое, нет, трое молодых Арсеньевых, – на грани краха. Заведомо предназначены под снос с тех пор, как Вика поняла правила игры и сделала вид, что приняла их. «Я справлюсь, – уверяла она. – Главное, вместе. Это же не навсегда? Рано или поздно он уйдет, и ты станешь нормальным». И тут же: «Прости, прости. Ты не ненормальный. Всего лишь двоедушник».

Да, и не прикоснусь к тебе ни до, ни после свадьбы. Но вот он… Нет, давай называть его по имени, абстракции порождают суеверия. Северьян. Я просто пытаюсь сказать, что не буду против, если вы… Он – меньшее из зол, я смогу с этим смириться, ты не обязана записываться в монашки вместе со мной, это не брак, а извращенная пытка какая-то получается.

Представьте, что некая Вика живет с близнецами. Один ее любит, другой с ней спит.

Господи, до чего больно.

Все еще разбитый и слабый, Север поднял себя с кровати и подтащил к окну. Барак, в котором они жили, не подразумевал внятного вида. Прямо напротив чернел кривой сарай в два уровня. Север не помнил, чтобы когда-нибудь видел его открытым. В детстве, да и теперь, подспудно, он был уверен, что внутри вповалку сложены трупы. Зачем еще нужно было строить нечто настолько уродливое, как не для долгой, стыдной и мучительной смерти? Сарай несколько раз поджигали бомжи, но и после этого он уцелел. Уличные художники расписали обугленный торец развалюхи в монохром – белые фигуры на темном фоне: девочка-лебедь, мальчик – воздушный шар, смерть в балахоне и керосиновая лампа. Севера паранойило. Будто кто-то нарисовал их жизнь, жизнь Арсеньевых. Мальчик с головой-шаром держал в руке точно такой же, со своим лицом – они улыбались друг другу: «I’m OKAY!». Девочка-лебедь лукаво посматривала на сторону, лампа не давала света, смерть обулась в «конверсы» и вот-вот воспарит… Нужно купить баллончик и закрасить нахрен. У меня такое глупое лицо… Дебильная улыбка придурка. Зачем это все?..

Я вижу вас. Но не его глазами, а сверху, словно я уже умер, обутый в «конверсы», и воспарил: всю эту вашу ночную возню на простынях вижу, первый раз думал – вскроюсь. Ничего, не вскрылся. Проснулся, позавтракал, вышел на улицу, фотографировал людей. Так за них цеплялся… Обычные люди. Нормальные. Живут, ходят. Мечтают о чем-то обычном. Нормальном. Вернулся потом, сварил гречки. Сидел, жевал ее и твердил про себя – гречка, гречка, гречка… Пиво, пиво, пиво. Дым, дым, дым. Фокус в том, чтобы забить себе голову и перестать думать. Не возвращаться в прошлое. Сидишь ты здесь, видишь красный карандаш – и он есть. А того, что было, – нет. Но к этому нужно еще приноровиться, поэтому приходится напоминать себе: карандаш, карандаш, карандаш. Держаться за то, что можно потрогать руками. Непридуманное. Твердое.

– Дождь, – пробормотал Север, ни к кому не обращаясь. – Дождь будет. Дождь.

Вчерашние футболка и джинсы свисали со спинки стула. Север осторожно оделся, сунул в правый карман свой телефон, а в левый – на всякий случай – телефон Вики и вышел в прихожую. Натягивая кроссовки, он посматривал в кухню. Вика голым вопросительным знаком застыла возле окна с кружкой в руках. Она наверняка приготовила бы ему завтрак, но просить не хотелось, а если бы он начал жарить яичницу сам, это выглядело бы так, будто он обижен. Сейчас ему лучше было убраться и позволить ей отдохнуть после ночной смены. Кофе и бутерброды можно перехватить по дороге.

– Пойду дрейфовать, – как можно более дружелюбно сообщил он Викиной спине.

– Ага, – сказала Вика.

– Пока.

– Ну пока.

Собаку, что ли, завести? Гулять с собакой – не то же самое, что слоняться по улицам, фотографируя дома и прохожих. В прогулке с собакой есть хоть какая-то, пусть и самому себе придуманная обязанность. Жить от одной прогулки с собакой до другой – в этом просматривалась цель. А еще собаки любят людей. Да, они же любят людей! Собаки преданны людям и всегда в хорошем настроении.

Случайная идея вдруг перестала казаться Северу абсурдной. Спускаясь по лестнице, он пытался представить собаку – их с Викой собаку. Ничего не понимая в породах, Север воображал ее длинноухой, золотистой и в меру лохматой, чтобы жене не приходилось убирать отовсюду шерсть. Есть ли у Вики аллергия? Что, если у нее аллергия?..

Но как хорошо, должно быть, когда в доме есть кто-то живой и веселый.

А потом, возможно…

И внезапно он почувствовал в своей ладони маленькую ладонь, увидел беззубую улыбку одними деснами и круглые глаза, в которых нет ничего, кроме радости и любопытства, и даже запах ощутил – трогательный сладкий запах…

Свой маленький человек. Тот, кому можно подарить целый мир, показать и рассказать, как сложно, запутанно, но интересно тут все устроено. Научить словам и звукам. Видеть, как он становится самим собой. Подарить миру – его…

А вдруг он родится больным? Вдруг двоедушникам вообще не дано становиться родителями?

Чушь. Главное, избавиться от Северьяна. Потому что если собака – это просто дорого, то ребенка еще нужно сделать.

Каждую ночь Север ложился спать в надежде, что для Северьяна она окажется последней. Скольких Есми он должен отправить на изнанку города, чтобы наконец уйти туда самому? Примерно триста шестьдесят пять душ в год, прикидывал Север, в течение девятнадцати лет – это почти семь тысяч, население небольшого города. На самом деле, конечно, меньше: Северьян находил недоумерших вовсе не каждую ночь. Но даже если их было шесть тысяч. Пять. Неужели этого мало, чтобы вторая душа освободилась от своей повинности?

Северьян точного числа тоже не знал, но любил пошутить про миллион. Выходит, прежде чем стать свободным, Северу придется прожить двоедушником три тысячи лет. Всякий раз при мысли об этом он почти решался выпить уксус.

Впрочем, в отличие от него, Северьян приносил в дом деньги. Не пойми кто, мертвецкая сущность – и то зарабатывал…

Выдрав себя из тоски, Север обнаружил, что сидит на пустой детской площадке. К подъезду трусила соседская собачка. Следом появилась Нонна Карленовна. Север помахал ей, и она тут же сменила курс. Он был этому рад: кто-кто, а Нонна Карленовна никогда не поддавалась унынию. Схоронила пьяницу-мужа, дочь, маленького внука: дикая, нелепая история – мальчик погиб, катаясь с горки в детском саду, удавился шарфом. Север хорошо его помнил. Тёмка, серьезный и взъерошенный, как воробей, не выпускал из рук детской лопатки и вечно потихоньку что-то копал. Мать его, Лина, не сдюжив похорон, той же ночью выпила бутылку водки вперемешку со снотворным, уснула и не проснулась. Ее он помнил тоже – худенькая, утонченная, несмотря на простоту. Разбавленная немецкая кровь. С такой же неизменной улыбкой…

– Здравствуй, Севочка!

– Доброе утро, Нонна Карленовна. – Он встал – сидеть казалось невежливым – и потрепал за ухом кроху-пса. – Как здоровье?

– Ноги по утрам немеют. Только бы совсем не отнялись. Вышли вот с Лютиком. Дождь, наверное, будет.

– Обязательно, – сказал Север. – В такую жару не повредит.

– Вот надо же, – сказала Нонна Карленовна. – Все-то тебе хорошо. Все-то правильно. Два брата – а такие разные.

Они улыбнулись друг другу.

– Дорого стоит такая собачка?

Лютик замер у Севиных ног, высунув крошечный розовый язык, и глядел выпуклыми глазенками.

– Дорого. Мне же зять купил, сама бы я взяла в приюте какого-нибудь бездомного бедолагу, но он настоял – померанский шпиц, родословная…

– Ну сколько?

– Сказал, пятьдесят тыщ.

Вика пошлет его к черту. И родители Вики, которые переводили ей на карту по двадцатке в месяц. А первым его пошлет Северьян.

Приют – это отличная идея. Столько животных нуждается в доме, но не находит его, потому что кому-то важна родословная. А детям нужна семья…

– Бальзамин твой посадила, – как оказалось, продолжала Нонна Карленовна, – и львиный зев.

– Антирринум не забудьте проредить, – машинально отозвался Север, глядя на окна своей квартиры на втором этаже, прямо над острым козырьком подъезда.

Его балконные клумбы и правда притягивали взгляд. Пожалуй, они были единственным, что его здесь притягивало – нежно-плетистая эшшольция, усыпанная крошечными белыми звездочками цветов. Разноцветный портулак. Годеция Майден Блаш, тагетес тонколистный. Два островка рукотворного рая. Цветоводство Север полюбил внезапно – точно так же, как понял, что хочет завести собаку. Увидел на рынке, куда часто приходил за колоритными кадрами, прилавок с яркими пакетиками. Рука потянулась сама, будто к игрушке – в детстве. Семена стоили копейки. Что делать со всем этим богатством дальше, Север не представлял, но добросовестно очистил заросший участок земли возле дома от одуванчиков и разбил цветник. Огородил его обломками кирпича и каждый день с удивлением поглядывал на свой рукотворный черный квадрат то с мыслью о том, что прямо сейчас где-то там зарождается жизнь, то с боязнью, что жизнь умерла только потому, что ей не повезло попасть в его неопытные руки – и чувством вины за это.

Однако жизнь оказалась сильней – и победила, проложив себе путь к свету: однажды утром удивленный творец увидел над поверхностью ее крошечные радостные ростки. В тот миг Север почувствовал, что с него будто спало невидимое проклятие. Жизнь крепла, вбирая в себя дождь, солнце и ветер. Она не боролась за себя, не рефлексировала, не сомневалась – просто была. Фацелия, календула, кларкия, годеция… Девчонки в ярких платьях (косички, самокаты и банты), они кому-то неудачно преградили путь. Нога в ботинке сорок шестого размера, не меньше, превратила Севину клумбу в утоптанный армейский плац быстрее, чем он успел выложить в «Инстаграм» очередные кадры быта местных маргиналов.

На следующий день он купил два глубоких пластиковых ящика с металлическими скобами для крепления и подвесил их под окнами. Жизнь, которая не могла защитить себя сама, нуждалась в его защите.

Хлопнула дверь подъезда. Жену он узнал бы, даже облачись она в рясу Северьяна. Натянутый на лицо капюшон толстовки тем более ее не спасал.

– Вик, Вика-а!

Она не остановилась и не обернулась, наоборот – ускорила шаг.

– Извините, – пробормотал он. – Я… Мне надо… – и бросился в погоню.

Догнал за углом, схватил за рукав. Вика выдрала руку и замерла напротив, подбоченясь.

– Ты далеко?

– Хлеб закончился.

Она помахала перед его лицом икеевской авоськой, с которой ходила в магазин из соображений заботы об окружающей среде. Не так давно Вика начала практиковать веганство, и Север, рассудив, что это меньшее зло, чем то, которое он причиняет ей фактом своего существования, отказался от мяса тоже. Это не было чем-то сложным или наоборот значимым. Он не чувствовал никакой осознанности. Ему было все равно. Готовила Вика так себе. С тех пор как на их столе окончательно воцарились овощи и крупы, она хотя бы стала вкладывать в их обработку чуть больше фантазии.

– Сказала бы – я б купил…

– Ну что ты, как можно, – состроила рожицу Вика, и он понял – началось то, чего она обещала не делать. Неизбежное. – Ведь ты же… Творишь. Работаешь.

– Верно, – сказал он. – Верно. – И отступил, ссутулил спину в попытке стать незаметней и для нее, и для себя, и для одышливого краснолицего толстяка, который притулился к стене и скручивал крышку с полторашки пива «Охота», чтобы столь же незаметно для Севера его употребить.

Он шел, загребая кроссовками пыль с невыметенных тротуаров, почти не глядя по сторонам: ноги, ноги, ноги, пыль, пыль, пыль. Нужна выставка, хоть какая-то выставка, где угодно – не в «Арсенале», так в «Нижполиграфе», в любой затрапезной кафешке, готовой повесить у себя его постеры с бомжами, нищими и рыночными торговками. Глянцевые журналы, куда он отправлял снимки, хранили надменное молчание. Выставка. Может, красиво поснимать Вику? В подъезде или заброшке. Ню на битом кирпиче. Ничего нового…

– И пачку стиков «Хитс». Фиолетовых. Спасибо.

Выйдя на улицу, Север с недоумением посмотрел на маленькую бутылку вина в руке. Плохое, очень плохое решение… Зато можно обойтись без штопора.

В ожидании нагрева стика Север открыл бутылку и украдкой сделал глоток из горлышка. Глянул на моргающий диод «Айкоса» и выпил оставшееся почти залпом. Пустая тара полетела в урну возле «Черниговского». Закуривая кислый привкус вина ягодным дымом, Север сбавил шаг и уже не спеша всматривался в непрозрачные от грязи окна бывших особнячков и доходных домов на своей Черниговской. Сами по себе здания не слишком его интересовали, сталкером он себя не считал. В каждой истории должен быть персонаж. Север рассказывал о людях. Кому? Ответа на этот вопрос у него пока не было.

В скупых комментариях под фото его работы называли чернухой и обвиняли в том, что он выставляет город с непривлекательной для туристов стороны. Еще б туристы об этом знали…

На Рождественской Север свернул в одну из любимых подворотен – вот она, изнанка города: стоит только нырнуть под арку, и с парадной, мощеной булыжником улицы ты попадаешь в темноту и сырость, где те же самые дома, что красуются перед приезжими отреставрированными фасадами, гниют, рушатся и плесневеют. Внутренний дворик Блиновского пассажа кровоточил нарисованными на стенах ссадинами – целая галерея ран и царапин, обнаженных тел, лиц и конечностей, стоит только задрать голову и посмотреть наверх. Заброшенные купеческие склады напоминали о себе арочными дверными проемами, часть из которых еще сохранила ворота и засовы. Остальные были забиты хламом. Солнце проникало сюда настолько редко, что в одном из таких провалов до середины мая никак не таял огромный ноздреватый сугроб.

Ничего особо важного не предвиделось, однако айфон по привычке лежал в ладони, и как только во двор, сверкая спицами, вкатилось кресло-коляска, Север несколько раз нажал на кнопку регулировки звука. Со стороны это выглядело как если бы он просто держал телефон у груди. Парень в кресле внезапного папарацци не заметил. Казалось, он кого-то ждал. Севера заворожило некрасивое, вытянутое лицо инвалида. Неестественно опущенные уголки глаз придавали его выражению гротескное уныние. Черные цыганские локоны свисали до плеч и, похоже, давненько не знали стрижки, хотя сам он одет был неплохо, пожалуй, даже лучше Севера – белая футболка, такие же джинсы и кроссовки, и все бы хорошо, но лицо… Кем бы он мог быть? В голову приходило одно непотребство. Полету фантазии помешала девчонка с прозрачным целлофановым пакетом в руках, которая выскочила из дверей безжизненного с виду офиса или магазинчика – Север понятия не имел, чем занимались те, кто снимал здесь помещения в аренду, – и устремилась навстречу колоритному уроду с улыбкой, очевидно отрицающей его возможные перверсии. Человек как человек. Просто не повезло с фасадом.

Неуместно топтавшийся на месте Север сделал еще несколько кадров, развернулся и, уткнувшись в телефон, побрел обратно. Вдвоем они выглядели лучше. По пути он обработал выбранный снимок фильтрами в VSCO и сразу выложил его в «Инстаграм». Красавица и раненое чудовище на фоне своего полуразрушенного, но не взятого замка…

Чуть дальше Блиновского пассажа, если идти в сторону площади Народного Единства, среди множества столовых и баров – а Рождественская была словно создана для того, чтобы здесь бухать, – скрывался еще один бар, «для своих». Попасть туда можно было только по приглашению кого-то из завсегдатаев: ни вывески, ни рекламы, вход через ресторан грузинской кухни, секретная дверь со звонком, лестница и, наконец, комнатушка, больше напоминавшая чулан – возможно, бывшая прислужницкая тех самых купцов, что владели особняком до революции. Специально приглашенный из Германии дизайнер превратил ее в пространство, напоминавшее палату для умалишенных: те же мягкие стены, железные койки и тумбы вместо привычной мебели, пластиковые шторки, которыми можно было отгородиться, чтоб никто не видел слез, оброненных в коктейль. Замазанные белой краской стекла не пропускали свет – его вообще было маловато. Вечная ночь, тусклые лампы в металлических плафонах и царство депрессии. Называлось все это «Яд Ракедров», и именно здесь работала барменом Вика. Владел небольшой персональной психбольницей щуплый мальчик по имени Мага с выбритыми висками и хвостом на макушке. Вещи от молодых российских дизайнеров и белоснежный Tesla Performance – где он только его заряжал в этом городе? Разве что в другом. Кажется, Вика говорила, что ее босс учился в МГИМО…

Денег не было, поэтому Север решил зайти. Бар еще не работал, но на дребезжание звонка из-за двери высунулся долговязый Константин – администратор, который торчал здесь почти всегда. Блик лампы сыграл на узких стеклышках его очков, на мгновение превратив их в непрозрачные.

– Вики нет, – сообщил он хмуро.

– Я знаю. А чего-нибудь получше?

Константин посторонился, впуская гостя, и запер за ним дверь. Сверху приглушенно долбило что-то по традиции безысходное.

– Новое? – поинтересовался Север. Константин терпеливо ждал, пока он поднимется. Железные светильники, прикрученные к стене, почти не разгоняли темноту, а ступени были настолько продавленными и узкими, что скатиться по ним не составляло труда.

– «Barbie Trip To Hell», – с безупречным произношением сказал администратор.

Когда оба оказались в «палате», Константин изобразил в воздухе скупой жест одним указательным пальцем, и громкость звука плавно увеличилась. Музыка отправляла прямиком на дно. Север с размаху бросился на койку и замер со сложенными на груди руками. Пружинная сетка мягко покачивала его вверх и вниз.

– Что будешь?

В своем отглаженном медицинском халате поверх рубашки, с прямым носом и твердыми скулами Константин отчаянно напоминал перспективного гарвардского аспиранта.

– Ну такое, – задумался Север. – Для вдохновения.

Спустя минуту в его руку легла колба с бесцветной жидкостью. На шот это походило мало. Север повел носом и неуверенно пригубил.

– Водка, что ли?

– Чистая. Сам же просил – для вдохновения. Запишу на счет Вики.

Совсем не хочет работать, чистоплюй. Впрочем, в настроение, как обычно, попал.

– Где ты учился? – спросил Север, когда колба опустела наполовину. Молчаливый Константин все это время полировал мягкой тканью стекло витрины, за которым поблескивали бока разнокалиберных бутылок.

– ННГУ, – ответил он после секундной паузы. – Отделение психологии.

– То есть ты здесь практически по специальности?

– Абсолютно.

Севера в качестве клиента он не рассматривал и выслушивать его проблемы не собирался. Похоже, для этого нужно было заплатить за коктейль.

Внутреннее наконец-то пришло в соответствие с внешним: Север расслабленно смотрел в потолок и моргал все медленней. Казалось, еще немного, и он поймет нечто очень важное. Значимое не только для себя. Расскажет об этом – и его наконец услышат.

– Константин, – произнес он вяло – мысль наползала на мысль, как волны прибоя у паромной переправы на Волге. – Скажите честно – Мага к моей подкатывает?

Краем глаза он заметил, как администратор оторвался от своего увлекательного занятия и выпрямил спину. Музыка снова поутихла и шептала теперь чуть слышно.

– Рад, что ты переживаешь за Вику, но у Маги есть бойфренд.

Север растянул губы в усмешке – подобного варианта он не предполагал, однако тот, пожалуй, мог считаться идеальным.

– А ты?..

– А я, – терпеливо ответил Константин, – и есть его бойфренд.

Внезапно развеселившись, Север сменил положение так резко, что перед глазами на мгновение поплыло.

– То есть, выпивая тут с тобой наедине, я нахожусь в гипотетической опасности?

– Не более чем любая малопривлекательная девушка, которая выпивает наедине с тобой, когда ты выполняешь свои рабочие обязанности.

Самое пуританское в мире общество Севера ничем не угрожало даже его жене, но Константин об этом, разумеется, не знал.

– Твоя философия о том, – продолжал он нудеть, – что все люди при определенных обстоятельствах готовы вступать в интимные отношения с кем угодно, ущербна. А вот фотографии талантливы, поздравляю.

Север тут же вцепился в комплимент хваткой профессионального попрошайки:

– Тебе нравится? Я рад! Есть уникальная возможность организовать выставку прямо в «Яде». Станете первооткрывателями нового имени, таким у нас везде почет.

– Заманчиво, – не оборачиваясь, бесстрастным тоном телефонной помощницы Алисы произнес Константин. – Мы подумаем.

– Хей-хо! – с нарочитым воодушевлением воскликнул Север и задернул шторку, пока этот гад не заметил, в какое отчаяние поверг его своими словами.

Оставшись в относительном одиночестве, Север прилег и поудобней устроил голову на сложенных лодочкой руках. От выпитого неимоверно клонило в сон. «Только не засыпа…», – сказал он себе и немедленно вырубился.

Внутренний оператор ловко перевел камеру из режима субъективной съемки на общий план. Север увидел и Константина, который как раз в этот момент оторвался от разглядывания журнала и бросил пристальный взгляд на шторку, за которой спал он сам, и отчего-то абсолютно голого и мокрого Северьяна – вторая душа явно не понимала, где и почему оказалась. Но как только почуявший неладное Константин подошел убедиться, что незваный гость беспробудно дрыхнет, на полу возле кровати остались только отпечатки влажных ног.

Чего у Северьяна не отнять, так это скорости реакции.

Свой способ передвижения в пространстве он называл «хождением тропами соблазна», «божественной телепортацией» и иногда «полупутем». Сцена поменялась: затемнение, квартира Арсеньевых, кухня.

– Твою мать! – вскричала героиня и выронила авоську.

– И тебе день добрый.

Взяв кухонное полотенце, Северьян неторопливо промокнул им волосы. Вика наблюдала за ним с недобрым прищуром.

– А где Север?

Вторая душа хранил таинственное молчание. Своих он не сдавал.

– Надрался и спит?

Северьян бросил полотенце обратно, открыл дверцу холодильника и созерцал полки с таким видом, будто стоял перед витриной французской буланжери.

– В «Яде»?..

Ничто не предвещало беды – Север и сам не понял, с чего вдруг в его дражайшую супругу вселился бес, но через секунду она уже колотила Северьяна по плечам и спине, а тот с хохотом уворачивался, однако теснота кухни не позволяла ему избежать побоев окончательно.

– Вик, – твердил он. – Вика!

Она не унималась, хоть и явно подустала.

– Больше никогда, никогда! – разобрал Север сквозь всхлипы, которыми сопровождалась сцена домашнего насилия. – Сволочь, ну какая сволочь!

Видимо, все еще переживала из-за угона. Пожалуй, ее можно было понять.

– Ненавижу тебя, ненави…

И если вначале Северьян поддавался и выглядел добродушно, то теперь мгновенно переменился – поймал Вику за запястья и прижал к себе так, что она почти не могла шевелиться.

– Мы договаривались не бросаться такими словами, – сказал он с жутковатой серьезностью.

– А бросаться машинами можно? – пискнула она из своего заточения, но уже без злости. Скорее жалобно.

Пока Северьян молча что-то себе прикидывал, Север мысленно умолял их обоих остановиться и не поступать с ним так хотя бы сейчас, посреди дня, когда он был к этому не готов и смотрел на них из фальшивой больничной палаты, отделенный от Константина с его «камингаутом» всего лишь тонкой клеенчатой шторкой.

Они не послушались. Как, впрочем, и всегда.

«Мне больно», – скажет он вместо «привет», когда вернется и найдет Вику в постели все еще довольной и расслабленной. «Прости», – скажет она, засыпая обратно, и даже не выругает его за то, что напился до обеда, а он выйдет на балкон, чтобы укрыть от дождя свои клумбы, и вдруг увидит нечто, не замеченное раньше – их возвращенную машину.

Так. Это моя история, и я придерживаюсь абсолютной правды: Ликачка продает ту́ловца. Она рада мне, а я ей. Ликачка выходит и обнимает меня: «Саша!» Смотрит на меня и все понимает про Сплюшку – думаю, она беспокоится о том, кому будет продавать туловца, если я вдруг самоуничтожусь или сломаюсь. Иногда жизнь настолько гротескна, что вам остается либо смеяться, либо плакать. Я? Обычно я начинаю хихикать и выгляжу настолько глупо, что унижаю тех, кто рядом. «Ничего, ничего», – говорит она и гладит меня по голове.

С самого утра я чувствовал себя так, будто лег в гроб, опустил крышку и защелкнул замки, но Ликачка обняла меня, и я перестал думать о Сплюшке, а потом она отдала мне пакет с фарфоровыми туловцами, за которые я выложил хорошие деньги. Это были самые прекрасные туловца с пробочками в горловинах, которые могла изготовить Ликачка, и сейчас они лежат у меня на коленях, а я собираюсь уезжать. Осталось дождаться Люс. Мы еще немного болтаем и курим, пока не начинается дождь. Ликачке надо работать: она помогает мне заехать под арку, чтоб я не промок, целует меня в щеку и убегает. Люс не появляется. Льет все сильнее. Мне холодно. Я пытаюсь пожалеть себя – представляю, что я пес, который вынужден выходить из дому, питаться и требовать игр, но рядом нет никого, кто может все это дать, и прямо вижу эти огромные проникновенные глаза под густыми собачьими бровями. Ничто не заставляет его радостно повилять хвостом. Едва ли в моей жизни есть что-то, что заставило бы меня повилять хвостом, даже если бы он у меня был.

С обеих сторон вода. Мне хорошо одному, но люди приходят – мокрые и пьяные, они веселятся, от их голосов у меня начинает болеть голова.

Люс все еще нет. Мы не виделись вчера, когда я должен был заниматься сакреацией, но она не торопится, будто бы ей глубоко лениво, хотя мне не хочется думать, что это на самом деле так. Обычно я избегаю поездок в одиночестве, только если Люс будет со мной, а она обещала. Очень сложно, когда твое кресло застревает в дверях автобуса или ты не можешь попасть на другую сторону улицы из-за припаркованных машин. Вот бы Люс надевала джинсы, а не короткие юбки – когда на нее смотрят, никто не понимает, что она моя девушка. Думают, это милая социальная работница выгуливает своего подопечного, лишь бы заработать на красный дипломчик в институте и больше с этим говна куском ничего общего не иметь. А я жарю ее, как хочу, вгоняю так, что треск стоит. Все должны узнать. Но я боюсь попросить ее переодеться.

Если бы люди ушли, я мог бы отлить прямо здесь. Они говорят, открывают пиво, говорят еще громче. Ужасно неудобно.

Я уже почти решаюсь, когда купол зонта раздвигает поток воды, и под ним оказывается Люс. Она стряхивает зонт, хватает пакет с головами и оседлывает меня, как обычно, но сейчас я сталкиваю ее с коленей.

– Обиделся, что ли?

Ее голова тоже кукольная, волосы слева коротко острижены, а справа длинные, в носу, прямо посередине – колечко, и сиськи как мячики. Я нашел ее в «Тиндере», вернее, ее подругу, но подруга заболела и не пришла, а вместо нее пришла Люс. Мы давно вместе, у нас отношения.

– Ссать хочу, – говорю.

– Ну так давай.

Люс настойчиво пытается расстегнуть мне ширинку, я отпихиваю ее руки, пакет с туловцами болтается в одной из них. Сейчас она по-настоящему меня бесит, и я нарочно щипаю ее, а потом наезжаю коляской ей на ногу. Пакет падает на асфальт.

– Урод, – шипит Люс и поддает его ботинком.

Я лавирую, чтобы дотянуться, а когда снова смотрю на Люс, она взасос целует одного из пьяной компании, притиснув его к кирпичной стене.

Некоторые дни просто дерьмо.

# 3

«Сходи туда, сходи к ней, сходи, сходи, сходи! – целый вечер талдычил Север, еще и на бумажке записал: «СХОДИ», – и прицепил ее к зеркалу, прежде чем лечь, чтобы Северьян не забыл и не проигнорировал его безмолвный крик. – Там точно беда!»

Проблема с машиной была решена, а что в конечном итоге случилось с угонщиками – убил ли их обаятельный Мага, чье имя (или прозвище) всякий раз отправляло Северьяна прямиком к кортасаровской «Игре в классики», покалечил или просто припугнул – его не волновало. Впереди ждала встреча с одержимой девочкой – при мысли об этом щемило желудок. Будто предчувствие… В предчувствия он не верил – боишься, Северьяшка, боишься того, чего не понимаешь, – да и что такого страшного могло произойти? Если девчонка и правда одержима Есми, он вряд ли сможет помочь и просто уйдет. Уйдет и не станет винить себя в этом. Но мертвый ребенок внутри ребенка живого… Разве возможно?

А тут еще Север со своим «сходи», зудел и зудел, как жирная навозная муха, и его заполошная тревога поневоле передалась Северьяну, как ранее перенял он таблицу умножения, унаследовал наизустное «Бородино», название столицы Бангладеш, представления о долге, верности и чести, а после – нежность к Вике. Не любовь. Вторые души не влюбляются.

Уже одетый в отглаженную, с запахом стирального порошка рясу, он тщательно, волосок к волоску, зачесал набок волосы. Сбрызнул их, еще влажные, Викиным лаком, пригладил вновь. Подперев изнутри языком, рассмотрел щеку, на которой должны были остаться следы ногтей Есми, но их не осталось. Мученик Север вновь принимал телесные раны второй души на себя, аминь.

Вспомнился Игнат. Мальчик-Есми с длинной челкой, который мечтал, но не мог умереть. Каково это вообще – перестать жить и помнить, как это случилось? Должно быть, мучительно хочется назад, в жизнь, особенно когда видишь ее, но словно сидишь у дороги, как он, этот мальчик, опираясь спиной на свой собственный крест, а мимо тебя – живут… Вторые души призваны отправлять Есми на изнанку города. Существует ли кто-то, способный вернуть их на лицевую сторону? Спасти? Оживить?..

Северьян часто об этом думал. После того как смирился с собственной недосмертью, с тем, что вынужден оплачивать долг, непрошеный и не взятый, с дорогой в один конец – стать живым у него тоже шансов не было. И все это – хождения по ночам в поисках Есми, разговоры с людьми, которые не подозревали в нем того, чем он на самом деле являлся (и не заподозрили бы никогда, настолько кошмарной и недопустимой была правда), жаркая постельная возня с Викой, неотличимая от настоящей, – только продлевало агонию, ту самую предсмертную агонию, в которой он бился, когда Север еще только намечался жить, и бьется до сих пор, в то время как Север уже живет.

И даже слова эти – живой, мертвый, – когда он их думал, напоминали неотличимые друг от друга шары на бильярдном сукне. Сталкиваясь, они издавали похожий звук – глуховато бились боками и отлетали в разные стороны бескровно, можно сказать, стерильно.

Что за мизантроп сочинил сюжет, в котором бороться приходилось не за жизнь, а за то, чтобы наконец-то сдохнуть?

Решил сходить к Рине. Нет, не ради Севера пойдет он к девчонке, что увела у него машину, не ради его спокойствия, а потому что спокойствие это очень нужно сейчас Игнату. Он и так в плачевном – мог бы по-другому назвать, конечно, – состоянии и без его, Северьяновых, невыполненных обещаний.

– Ты тут ни при чем, ясно? – огрызнулся он, глядя в недра квартиры, где в тепле и уюте беспробудно спал Север. Беспробудно – потому что спящего двоедушника вроде как невозможно разбудить, а если перевернуть, чтобы ноги оказались на месте головы, он умрет. Так утверждал всезнайка «Гугл». Подлинности информации они не проверяли.

Север спал и видел, как Северьян расчесывает волосы и поливает их лаком, видел, как он топырит языком щеку, вешает на шею наперсный крест, хмурит брови. Обувается в кеды – сегодня черные. Дверь не отпирает. Просто растворяется так, словно его и не было, ровно в тот крошечный отрезок времени, которого хватает, чтобы опустить и вновь поднять веки.

Интересно, должно быть. Северьян и сам бы глянул со стороны. Но вместо этого он вышел из полупути на богом забытом километре трассы М-7, вдохнул сырую прохладу леса, оглох от тишины. Отыскал взглядом крест на обочине – тут он, куда ему деваться… Поленился подходить, крикнул:

– Игнат!

Тот вскинул голову, различил на противоположной стороне дороги знакомого священника и шустро ввинтился в полупуть, чтобы через мгновение оказаться рядом. Счастливый такой – даже трогательно.

– Отец Северьян! Я думал, вы не вернетесь.

– Да какой я тебе отец, – отмахнулся он одновременно и от парня, и от нахлынувшей вдруг сентиментальности. – Об уговоре помнишь?

– Главное, вы не забыли! – с тем же щенячьим восторгом подтвердил Игнат. Радовался тому, что скоро умрет. – Готовы? Давайте я вперед, а вы – за мной.

А иначе и не получится. Полупуть как канат с привязанным на конце крюком: чтобы забросить и подтянуться, нужно сперва найти зацепку. Знать, куда метишься. Игнат в качестве такой зацепки и подойдет – места Северьян не знал. Даже адрес, если б Игнат согласился его назвать, не помог бы. Нужно глазами видеть, вспомнить, хотя бы раз побывать… Полупуть – мертвячий маршрут, живое туда не втащишь. Это он как раз проверял однажды: с умирающей кошкой. Кошка лежала на льду, растопырив лапы. Рядом – клетчатое одеялко. Куцее, будто детское. Завернули, чтобы сбросить с моста – странная забота… Северьян посмотрел сверху вниз, заметил зверя, секунды не прошло, как спустился – благословен полупуть! Лед под ногами был крепок, и вокруг, куда ни глянь, – замерзшая река, потому и светло, несмотря на то что ночь.

Он поднял одеяло, стал перекладывать на него обмякшую, с раскрытой пастью, но еще живыми глазами кошку и только тогда заметил ее раздувшееся брюхо. Ждала котят. За что тебя так?.. Он не судил огульно, не был к тому приучен. Жизнь – она разная. Матери детей своих бросают не всегда от нелюбви и с легким сердцем. Жизнь разная. А тут кошка.

Воображение нарисовало ее в дрожащих детских руках, и пьяный мужской голос грохочет: «Унеси эту дрянь, верни ее туда, откуда взял!» А как вернуть, если купил за свои же деньги, сэкономленные на школьных завтраках? Неделю ходил мимо бабки, которая стояла у перехода с коробкой, а оттуда – кошка. Его кошка, и она ждала – нужная сумма все равно не накопилась, – бабка отдала за то, что было. Где ее теперь искать, эту бабку? Да и не возьмет обратно, наверняка рада, что избавилась…

Оставить в подъезде? Отец догадается и все равно выкинет. В магазин? На чердак?

«Прямо сейчас иди и верни! Чтобы я ее больше не видел!» – и куртку швырнул прямо в руки, на которых притихла почуявшая неладное кошка.

Оделся, схватил первое, что под руку попалось – клетчатую тряпицу, в которой сам же когда-то лежал в коляске. Уйду, из дома уйду: раз ее не хотите видеть – и меня не увидите! Уйду – а сам на морозе без шапки, в одной только этой куртке. И с кошкой.

Я тебя не брошу, ты – моя.

Надо к Дашке, у нее собака и два попугая. Попросить, чтобы на первое время… Завтра объявления напечатать: «Отдам в добрые руки». Только в очень добрые. Не такие, как у него.

Дашкины окна – темные. Двенадцать ночи. Все-все окна темные, никому ты не нужен, никому вы не нужны.

Холодно, до чего холодно… Ветер будто уже под кожу залез, пальцы совсем не сгибаются. Только под курткой живое, теплое… Шел, шел, шел, сам не зная куда, только бы не обратно – нет после такого никаких «обратно». Мост. На мосту машины, огни… Перебежал через трамвайные пути, побрел, упрямо наклонив голову, по пешеходной дорожке. Я тебя не брошу, ты – моя. Вспомнились налитые кровью глаза отца, брызги слюны с перекошенных губ. Это всего лишь кошка, а крику – будто какую дрянь домой притащил. Ненавижу его. Тебя люблю, а его – нет. И он нас с тобой ненавидит тоже.

Лед, река. Больше некуда нам, кошка. Даже имени тебе не придумал, не успел. Зимушка. Кошка Зимушка. Нравится? Хорошо.

И почти уже перелез через высокий парапет – сильно выше себя, пришлось низом, – когда чьи-то сильные руки дернули назад за воротник, да так внезапно и резко, что одеяльце выскользнуло из окоченевших пальцев…

Северьян и подумать не успел тогда, что Зимушке нельзя в полупуть. Торопился к Вике – у нее соцсети, знакомых вагон, может, отыщутся и ветеринары. Но когда шагнул в спертое тепло квартиры, накаленное батареями и обогревателями, показывать ей то, что осталось от несчастного животного, было уже нельзя. Поплотней завернув одеяльце, он вышел во двор, как обычные люди – через дверь, и отнес сверток к обгоревшему сараю. Приютил в заиндевелом дальнем углу – и будет с ним.

Ни он, ни Север никогда больше об этом не вспоминали.

А сейчас вот вспомнилось. Нет, Север не читал его мыслей – единственный островок свободы имел форму Северьяновой головы, – поэтому вспомнилось одному только Северьяну и крутилось, вертелось, юлило, пока молодой Игнат театральными взмахами рук и воздушными поцелуями прощался с местом своей аварии и уходил, как и договаривались, первым. А когда Северьян вслепую последовал за ним, ему стало совсем не до воспоминаний.

* * *

В длинной и узкой прихожей с запахом ношеной обуви Северьян первым делом поймал за руку Игната. Он не знал, были ли в квартире люди и сколько их. Если сестра Игната где-то здесь, появление умершего парня, отпетого и похороненного, вместо счастливых слез и объятий принесло бы еще одного мертвеца, тогда как с визитом обокраденного ею попа у нее оставался шанс отделаться сединой и легким заиканием.

Убедиться, что с девчонкой все в порядке, и отправиться по другим, более насущным делам – таков был его самый элементарный на свете план.

Северьян легонько ткнул Игната в грудь, затем указал на пол и наконец приложил палец к губам: «Стой здесь и ни звука».

Стандартная планировка довоенных еще четырехэтажек: слева санузел, прямо по курсу – коробочка кухни, справа – пара дверей в такие же коробки жилых комнат, оклеенные изнутри обоями в мелкий цветочек. Колонка наверняка газовая. Чтобы распознать район, хватило даже короткого взгляда за окно в кухне – Автозавод, центр. Один из тех не лишенных шарма домов сталинской архитектуры, что строились в тридцатые наперегонки с самим производством – для работяг. Соцгород I, в отличие от типового окраинного Соцгорода II, задумывался как город-сад и действительно густо зеленел. Проспект Ильича, кажется. Точно, он.

Заглянув в пустую кухню, Северьян обернулся на Игната. Убедился: дело плохо, бедолага совсем поплыл. Привалился спиной к двери, дышит через силу, руками шарит по дерматину так, словно пытается себя в него вживить. Понять его можно – после смерти домой вернулся… Да и черт с ним, пусть эмоционирует, вряд ли его от этого кондратий хватит.

Ближайшая комната оказалась спальней Игната – судя по идеальному порядку на письменном столе и заправленной кровати, здесь давно не жили. Были еще какие-то книги, и постеры, и прислоненная к стене гитара, но вся эта лирика Северьяна не интересовала. Он заглянул в оставшуюся комнату – окно зашторено, шкаф-сервант во всю стену, разложенный диван. Белье смято. Кажется, никого. Северьян привстал на цыпочки, чтобы разглядеть ту часть комнаты, что скрывалась за диваном. Там, под окном… Темнеет что-то. Мешок? Нет.

Нащупав выключатель, он засветил лампу. Сощурился, поморгал. Крикнул:

– Игнат! – и бросился в кухню.

В коридорчике они едва не столкнулись лбами. Пока Игнат что-то там причитал, Северьян отыскал в кухонном ящике нож и вернулся.

– Воды принеси.

Резал скотч, которым запястья Марины были примотаны к батарее, потом другой, что стягивал ее лодыжки, и вспоминал: Север так и не отдал Вике телефон, но, пока он дрейфовал по улицам и набирался в «Яде», она сходила к своему Маге сама. Пешком, ножками. Еще и двенадцати не было, а в четыре машина уже стояла под окнами – быстро ребята сработали. Девчонка от ночных приключений отоспаться не успела, а уже за них поплатилась. Дружок ее с дурацкой кличкой Габор тоже навряд ли только словесное внушение получил, но вот уж о ком он точно беспокоиться не станет…

Когда Северьян сорвал клейкую ленту с ее губ, Марина слабо подала голос.

– А? – разволновался Игнат, который топтался рядом со стаканом воды и скорее мешал, чем приносил пользу. – Что она сказала?

– Ругается, – пояснил Северьян. – Нормально все будет. Не били, припугнули только. И отвязать забыли.

– Забыли? Да они нарочно это сделали, она бы умерла, если б не мы… Вы… у нас же нет никого. У нее… То есть…

– А-А-А!

С неправдоподобной скоростью ожившая Марина совершила прыжок, за который ей полагалась бы олимпийская медаль. Приземляясь, она ухитрилась цапнуть забытый Северьяном нож и теперь жалась с ним в углу: острие направлено на Северьяна, взгляд – на Игната.

Она открывала и закрывала рот, но слова не выходили.

– Спокойно, – сказал Северьян. И повторил: – Спокойно. Это не я подослал тех ребят. Жена психанула.

Но Марине, кажется, было не до него.

– Живой? – спросила она с вымученной улыбкой. – Игоша, ты живой, что ли? А очки мои зачем надел, дурачье?..

И обмякла. Северьян и Игнат подставили руки одновременно.

* * *

– А правда, ты чего в очках?

На переносице Игната прочно сидел раздобытый, видимо, в прихожей артефакт – круглые окуляры в металлической оправе. Тот немедленно стянул их и пристально посмотрел на Северьяна.

– Ничего не замечаете?

– Нет, – ответил он честно.

– А так?

Игнат приблизил лицо вплотную, и только тогда до Северьяна дошел смысл его маскарада: сам он был привычен к внешнему виду Есми и уже не замечал жутких белесых глаз недоумерших. Для Марины они, конечно, стали бы сюрпризом, но едва ли меньшим, чем оживший братишка. Игнат что, собирался водить ее за нос? Притворяться живым?..

– Мне пора, – отрезал Северьян и засобирался.

Игнат вскочил и поспешил за ним, не слишком уверенно цепляясь за рукава рясы, которые Северьян тут же с легкостью высвобождал и шел дальше.

– Отец Северьян… Отец Северьян, подож… Подождите!

Наконец, додумался – преградил собою выход, уперся руками и ногами в дверные косяки.

– Дайте мне сказать.

Оба понимали, что полупуть вот так не заткнешь, и Северьян, пожелай он этого, хоть сейчас окажется снаружи – но и Игнат там же. И станет преследовать несговорчивого двоедушника до тех пор, пока не осточертеет. Только поэтому Северьян не двигался с места.

– Если вы уйдете, Рина перестанет меня видеть. Откроет глаза – а здесь никого.

«И это будет хорошо и правильно, друг мой», – думал Северьян, не перебивая. Разум нормального человека найдет способ объяснить себе увиденное с минимальными потерями. Для всего найдется своя логика. Гораздо более гуманная, чем правда.

– Дайте мне время. Я столько не успел ей сказать! Или нет… я знаю, я сейчас!

Он скрылся в своей комнате, а вернулся с двумя рыжими купюрами в руках – заначка, не найденная сестрой.

– Вот, возьмите! Больше нет. Хотя бы день. Этого хватит на один день моей жизни?

День просит, блаженный. Дня не было и у Северьяна – только ночь, ночь и снова ночь, чтобы отправлять таких, как Игнат, на изнанку города. Расплачиваться ими за возможность умереть. И вот стоит тут эта говорящая валюта, деньги свои пихает. И не понимает, о чем просит.

– Ну, бывай.

– Разве я мертвый? – в отчаянии выкрикнул Игнат, но выслушивать стенания Есми о своей участи было последним, чего Северьяну сейчас хотелось. Он твердо вознамерился закончить разговор исчезновением. – Мертвым бывает больно? А страшно? Мертвые – любят?

– Ой, вот только не…

– Куделька.

Северьян вздрогнул – не показалось?

– Куделька, – повторил Игнат и осел, потирая лоб. Смотрел на Северьяна, но будто не узнавал.

– О чем он говорит?

В дверном проеме стояла бледная взъерошенная Марина. Ее голос привел Игната в чувство – торопливо отвернувшись, он снова спрятал глаза под очками и встал, обернулся к сестре, теперь уже совсем как настоящий.

– Я тебе объясню. – И посмотрел на Северьяна: – Можно я ей объясню?

Слово «куделька» впиявилось в щеку фантомной болью. Может, у них, Есмарей, присказка такая? Насчет объяснений он ответить не успел – Игнат уже втащил Марину обратно в комнату и захлопнул дверь.

Только бы хватило ума не врать… Не протягивать хлеб истощенному от голода, чтобы тут же сожрать его самому. Не давать надежды, которая и не надежда вовсе, а оборвавшаяся веревка, которую немедля заменят новой. Северьян прислушался. Различил: «Двоедушник… я покажу. Только не кричи». Стало спокойней. Он ушел в кухню, в чужом холодильнике отыскал бутылку ледяного радлера и – понял, наконец, ради чего здесь оказался.

Слегка заветренный срез сервелата влажно поблескивал с нижней полки всеми своими жиринками. Северьян от счастья едва не прослезился. Желудок, изредка полнившийся Викиным веганским силосом, призывал скорее оттрапезничать. Но Северьян гурмански не спешил. Уткнувшись носом в срез, он глубоко втянул в себя аромат костей, субпродуктов и отходов мясопроизводства. Достал тарелку и нож. Положил перед собой колбасный огрызок, вознамерился нашинковать его тончайшими слайсами, но вместо задубевшей сервелатной плоти лезвие резануло воздух.

– Гори в аду, – не расстроился Северьян и, обхватив колбасу уже приятно скользкими пальцами, собрался ее куснуть.

Хлопнула дверь. Вожделенное яство выскользнуло и покатилось под стол, на глазах обрастая пушистой шубкой.

Марина вскрыла бутылку радлера, подцепив крышку за кольцо, будто чеку гранаты, и разом опустошила ее на треть.

– Докажи!

Северьян даже уточнять не стал – досада за испорченную трапезу была велика. Пожевав вместо колбасы собственный язык, он шагнул в полупуть.

И наступила тишина. Громкая до глухоты, нежелания слышать что-то, кроме нее. В плеске речной воды, шуршании песка, крике ночной птицы со склона отчетливо различался ответ на все его незаданные даже самому себе вопросы: как бы ни была глубока твоя обида, как бы ни кровоточила рана, если что-то действительно нужно тебе, важно, ценно – не сдавайся. Кажется, хватит уже, пожалуйста. Отборолся, отвоевал, а тут снова?.. Да. Может, еще и не раз. Мы устали еще до рождения. Шагаем по улицам, и за каждым – тянется, тянется, тянется сукровицей следок… А если мы все устали, все мы одинаково устали настолько, что нет сил голову поднять, – не то что смотреть друг на друга, не то что слышать, – значит, вообще все зря. Потому что мы никогда и не встретимся, не посмотрим друг на друга, не поговорим. Знаешь, ты знаешь, все всегда заканчивается хорошо. А если не хорошо, значит, еще не конец. Знаешь…

– Все закончится СМЕРТЬЮ! – не выдержал и выкрикнул он прямо в воду эту, в песок, птице этой блаженной. – Я умру, умру, умру, ясно?

«О-о-о!» – откликнулось эхо.

– Отец Северьян…

Голос испуганный. Слышал.

– Батюшка…

– Не отец я тебе, говорил же. Нет во мне веры, и смирения тоже нет. Интернет-магазин фабрики «Софрино», тридцать косарей, пыль в глаза, вот и весь тебе батюшка!

– Ладно, ладно, – опешил Игнат. Даже руки поднял, будто Северьян мог его своими словами пристрелить. – Вернитесь, пожалуйста. Она… поверила.

Марина стояла там же, где он ее оставил, и выглядела просветленно. Притихла, глаза горят, и смотрит так, будто перед ней вовсе не никчемный ряженый священник, а существо крылатое и божественное. Только б на колени не упала и не начала молиться… Он представил, как эта девчонка с обкусанными губами, запинаясь от нетерпения, твердит заученные слова и смотрит, смотрит на него снизу вверх своими ведьмовскими глазищами, и понял, что от подобного зрелища не отказался бы.

– Мне так много хочется у вас спросить… – заговорила она дрожащим голосом, и Северьян немедленно вспомнил о делах. – Но я не знаю, с чего начать.

– Позже, – хмуро сказал он, замаскировав под этим словом другое – «никогда». – У меня встреча.

– С потусторонним?

– С одержимой.

Марина неуверенно оглянулась на брата – тот стоял за ее спиной уже без глупых очков. Оба напоминали придуманных и нарисованных в убогой обстановке комнаты персонажей: светловолосая девочка в длинной футболке с Пикачу, мальчик с белыми глазами…

– А это, случайно, не Олечка Руденко?

Игнат пожал плечами, а Северьян склонил голову к плечу и ждал продолжения.

– Ну, Оля… Дочь физрука из нашей школы, ты его не застал, – объяснила она Игнату. – Адовая какая-то история… Про нее в газете написали! Никуда не уходите, – это уже Северьяну.

Марина метнулась в санузел, а вернулась со сложенной вчетверо пожелтевшей газеткой. Развернула слипшиеся страницы, покивала им как старым знакомым и протянула Северьяну. Он пробежал взглядом по строчкам. Ничего нового, кроме имени, не узнал.

– Да, она.

– Я знаю их адрес! Это не то, что ты подумал, – добавила она в ответ на вопросительный взгляд брата. – Я просто провожала Олю домой, когда ей стало плохо в школе, ясно? Могу отвезти!

Не его катать хотела, конечно, – побыть с братом. Однако в предложении таилось заманчивое обещание экономии. Через полупуть в незнакомую квартиру ему не попасть – пришлось бы вызывать такси. Привлекать к себе и своим маршрутам лишних людей да еще и платить им за это Северьян терпеть не мог. Но… Всегда возникали какие-то «но»: сейчас она скажет, что ехать придется на мотоцикле. И вот уже летит по ночному Автозаводу черная колесница, ведомая черным всадником с черным монахом за спиной, и местные алкаши от зрелища такого бросают свою водяру и бу́хаются на колени… Или бегут за добавкой… Или…

– У меня машина возле подъезда, – прочитав по его лицу, добавила Марина. – Тут недалеко ехать, минут десять.

– Рина, не… – выступил вперед Игнат, но она так на него зыркнула, что продолжения не последовало.

– Я получила права. Сдала! Сама! С третьего раза!

Лицо Игната вытянулось. Он неуверенно улыбнулся, а потом подбежал, обнял сестру так крепко, что она вскрикнула, и легко приподнял над полом.

– Вот! А ты боялась! А ты – не верила!

– Я же для тебя. Чтобы ты гордился.

Со своего места Северьян видел абсолютно счастливое лицо мертвого парня, и внутри ворочалось что-то, ранее лежавшее смирно: то корябнет острым углом, то отпустит, то снова прихватит так, что слезы из глаз. Для этого, что ли, была поездка в Перово? Мужик Вырыпаев со своей Натахой, бейсбольная бита, разгневанная Вика и ее головорезы… Для этого?

– Я безумно тобой горжусь, – сказал Игнат, и Северьян уставился в пол. Подумалось: Марина – так себе хозяйка. Тополиный пух сугробами по углам и под мебелью – пылища…

Они не шептались, но сбавили громкость.

– Ты на дедовой «селедке»? Ну и как она, бегает?

– Не особо, но парни поковырялись…

– Парни. Вот с твоими парнями я бы очень серьезно поговорил…

– А что мне еще оставалось? Ты умер. Деньги закончились. Знаешь, сколько стоили похороны?

– Нужно было меня сжечь.

– Ты же не сказал, что этого хочешь…

Северьян не вытерпел и фыркнул. Только после этого оба, кажется, вспомнили, что он тоже здесь.

– О’кей, – сказал Игнат. Невидимая лампочка внутри него в последний раз моргнула и погасла. Вспомнил, значит, что тут у них не сцена возвращения блудного родственника из затянувшейся поездки, а скорее, вынос тела. – Покажешь, как рулишь?

– Конечно! – подпрыгнула Марина. Северьян только рукой махнул – с него не убыло.

Вышли. Марина жалась к Игнату, Северьян шагал позади. Даже с улицей не ошибся. Все потому, что Автозаводский район был и его родным тоже. Не его – Севера, но какая теперь разница. Неподалеку отсюда, всего-то через парк, в унылой панельке на Лескова жили родители и сам Север – до свадьбы с Викой, после которой молодые переехали в отдельное жилье поближе к центру. Бабушка умерла годом раньше. От потолка в ее квартирке отваливались и падали в тарелку куски штукатурки. Переоформили на Севера, время от времени надеялись на расселение аварийного дома, потом забывали – как и те, кто на это расселение не единожды намекал.

С дурной славой райончик. В городе орудует маньяк? В Автозаводе. Уличные пьяные разборки стенка на стенку? В Автозаводе. Ночью по улицам лучше вообще не ходить, но если еще и в Автозаводе… Это сейчас центральный парк – приятное местечко для долгих прогулок, а в девяностые туда даже местные заходить боялись.

Северово четырнадцатилетие выпало на начало нового века. И вот они – гормональные взрывы, подростковые бунты, одна-единственная попытка уйти из дома, закончившаяся столь скорым возвращением, что никто ничего не заметил, робкая влюбленность в одноклассницу, но не в обычной школе, а в музыкальной – ее звали Вика… Совсем незначительный список бед. Его пубертат можно было бы назвать безоблачным, когда б не Северьян.

Началось с обрывочных сновидений о себе самом, поначалу приходивших не каждую ночь, и оттого казалось – это все от усталости, перенапрягся в школе, пройдет. Не проходило – росло, набирало яркость, крепло. Поначалу неумелый, Северьян перенял у своей первой души то единственное, что помогло ему не озлобиться и не возненавидеть свою новую половинчатую ипостась – любопытство.

Нет, постойте, он должен был разобраться.

Автозаводский парк стал для него не только местом, где днем гуляли мамаши с колясками и собачники, а по ночам – маньяки и пьяная гопота. Здешние растрескавшиеся дорожки, которые позже будут облагорожены, и еще не подстриженные в квадрат кусты повидали множество смертей. Стоял на отшибе парка заброшенный летний кинотеатр, некогда известный как «Родина». Для истории архитектуры, наверное, ценный объект: деревянный теремок, украшенный лепниной на тему героического труда эпохи, с ажурной открытой галерейкой. Внутри, в крошечном по нынешним меркам зале еще оставалось несколько рядов коричневых жестких кресел; резные полуколонны, подпиравшие гнилую потолочную дранку; богато-синий, ягодный – вкусный какой-то – оттенок стен. Когда-то – киносеансы, концерты, детские праздники. Сейчас – тлен в трещинах толщиною с палец, шприцы и битое стекло, дощатые неупокоенные останки… жизни. Жизни ли? Да, именно так.

Именно там новорожденный Северьян – бледный подросток, еще не видевший солнца, – и встретил первого Есми. Точнее, первую. И еще двоих. Итого трое.

Кто вы такие? Живые? Мертвые? Призраки?..

Навсегда семнадцатилетняя школьница, возвращавшаяся парком от подруги. Это был ноябрь, двадцать пятое число. Еще в гостях стало нехорошо, зазнобило, полный нос соплей. Я почти сразу попрощалась. Он сначала сидел на лавочке, а когда я прошла мимо, встал и пошел за мной. Я побежала. Он тоже. Догнал, затащил в заброшку. Связал руки и задрал мне юбку, а в рот засунул мои же трусики. Я медленно задыхалась, пока он…

Не договорила – уткнулась в грудь обычного такого мужичка. Не урка с виду и не бандюган. Сдружились тут, наверное, годами прикованные к одному месту разных своих смертей. Северьян был ей за это благодарен.

Третий – слесарь-механик с ГАЗа. Ну как слесарь-механик – только устроился, поработать еще не успел. Дембельнулся, с братвой тут отмечали. Колян, друг, пришел со своей новой – такая краля, губы красные-красные, буквой «О», так и просят, чтобы их… Веселая девка. Колян видит, что я б ей… (оглянулся на школьницу, сглотнул), и нарочно ее еще крепче жмет. А она ржет и губами так делает… Меня водка совсем расхолодила, стояк такой, что чуть… (снова посмотрел на девчонку, хмыкнул). И я ее к себе позвал. Прямо так и сказал ей – пошли со мной, я тебя приласкаю, не то что этот. Колян только и ждал. Без предупреждения ка-ак сунет мне в морду. А я виском о кирпич – ы-ыть!..

Тот, что девчонку успокаивал, молчал, не спешил рассказывать свою историю. Да и чего ему перед пацаном наизнанку выворачиваться?.. С виду инженер или офисный работник. Может, окна пластиковые продавал. И она к нему так доверчиво… А потом шепнула ему что-то, и Северьян не столько различил, сколько по губам прочитал, и внутри сделалось так погано, как никогда еще не было.

Папа.

Как он еще мог тут оказаться, если не вздернулся на потолочной балке над тем самым местом, где так страшно и мучительно расставалась с жизнью его дочь?

Чем я могу помочь вам? Кого умолять, чтобы Фриде перестали приносить платок?

Они по очереди подходили к нему и говорили на ухо, трижды – одно и то же. О ритуале, который отправит их туда, куда они должны были попасть, но так и не попали – на изнанку города. Про изнанку Северьян однажды слышал. В больнице, когда Север навещал вынутого из петли маленького Владика. Владик туда не хотел, а для них это было лучше, чем вот так, здесь. Но ритуал…

Я не смогу. Никогда не смогу этого сделать. Не смогу – и все. Я не стану. Поищите себе другого спасителя.

И он ушел, а они остались там, в зале заброшенного кинотеатра – до поры до времени. Они знали, что он обязательно вернется и уже не будет так категоричен. Прибежит. Собственная природа позаботится. Потому что он такой же, как и они, – приговоренный этим своим двоедушным предназначением.

Северьян вернулся спустя пару ночей – позеленевший, дрожащий и нервный. Ритуал перестал казаться ему невыполнимым. В тот момент для него вообще не было ничего, на что он не пошел бы, только б избавиться от внезапной лихорадки, которая, казалось, грозила переломать ему кости.

Еще недавно он жалел девочку и ее отца, и незадачливого казанову с пробитым виском, но теперь он хотел как можно скорее с ними покончить. Его раздражало то, как невыносимо долго те двое стоят обнявшись – будто не хватило всех этих лет, чтобы наобниматься, – и как мнется убитый дембель, хотя вызвался быть первым сам. Все получилось как-то скомкано и грязно. Стыдно, что ли, как наутро после пьянки, и так же люто, как во время нее. С простейшим по сути ритуалом Северьян справился, ничего, подобающего моменту, внутри себя не испытав. Потом, правда, не сдержался, блеванул, испачкал свитер. Но и тут с каждым разом становилось проще…

«Родину» сравняли с землей: когда старенький «Мерседес-селедка» Марины проезжал мимо парка, Северьян не увидел знакомых очертаний заброшки. Радио орало что-то про любовь. Марина водила плохо, но с большим азартом. Северьяна на заднем сиденье кидало из стороны в сторону – в поисках опоры он совсем забыл о том, куда едет и что ему предстоит сделать, а когда машина затормозила возле блочной девятиэтажки, вдруг вспомнил. Но было уже поздно.

# 4

– Он не исчезнет?

Северьян, мысленно уже пребывавший в квартире на восьмом этаже, которая заранее представлялась ему демонической, обернулся. Марина так и осталась сидеть за рулем, Игнат – рядом. Оба глядели на него испуганно.

– Когда вы… ты в прошлый раз ушел, я перестала его видеть, – пояснила Марина.

– Ах, это. – Он запрокинул голову и отыскал взглядом окна семьи Руденко. Крайнее слабо светилось: ждут. – Игнат не исчезнет. Я буду неподалеку.

Прежде чем ему открыли, домофон пиликал секунд тридцать. В исчирканном маркерами гробике лифта Северьян попытался вспомнить все, что ему известно о бесноватости. Ни-че-го. Есми не вселяются в людей, а если вселяются, то это шизофрения. Откажусь. Посмотрю на нее и откажусь. Пусть идут к психиатру.

Дверь была приотворена. На лестничной клетке курил тощий парень в черной футболке с застиранной надписью «Любимый муж и самый лучший папа». До чего же тошно… Похоже, ровесники, хоть Северьян из-за бороды и выглядел старше. У него самого сейчас вполне могла бы быть десятилетняя дочь. Точнее, у Севера, если б не Северьян.

– Зайди, посмотри. – Парень кивнул на дверь. Сразу на «ты» и никаких «батюшек». – Там жена с ней, не дает спать.

В то, что Северьян сумеет помочь, он явно не верил, а тот уже вошел в роль – прежде чем ступить внутрь, размашисто перекрестился, бормотнул первые слова молитвы. Вошел и замер.

Рыгания были слышны уже с порога. Будто пенопласт переламывают снова, и снова, и снова. Страшно вообразить, что творится в желудке и гортани этого ребенка…. Время от времени эти звуки, будто накопившись, вырывались утробным и низким «Оля». Или «Ого-оля» – точнее разобрать не получалось. Нарочно медля, Северьян начал снимать правый ботинок. Девочка что-то выкрикивала. «Бог, Бог!..» Северьян застыл и прислушался.

– Бог должен благословение давать, а не батюшка!

Ему и до этого было жарко, а теперь пот хлынул по спине потоком. Она знает, что он здесь, но не распознала двоедушника. Есми не вселяются в людей. Бред…

– Ого-оля, – отрыгнула девчонка.

Стоило Северьяну стащить второй ботинок, из комнаты выскочила и вцепилась в него цыплячьими руками крошечная женщина, с виду почти уже старуха. В голове промелькнуло: «Мать!» Это все не от возраста – с горя.

– Посмотрите, – всхлипнула она, взглядом указывая в конец коридора. – Такого раньше не было!

У Северьяна упало сердце. Заранее приготовленные фразы вроде «Я не врач» и «Даже для отчитки[5] потребуется специальное разрешение» разбивались об искаженное ужасом лицо этой маленькой старушки, остатки ярко-синей краски на ее волосах, разношенные тапки и прорехи халата.

– Я посмотрю, – произнес он спокойно и, слегка приобняв ее за плечи, тут же высвободился. – Я здесь для этого. Идите на кухню.

– Спасибо, – шепнула мать с благодарностью и отступила – не заспорила, не побоялась оставлять его с дочерью один на один. Ей тоже нужна была эта передышка, несколько минут в одиночестве. Похоже, Северьян за долгое время был первым, кто согласился сменить ее на посту.

Он ожидал увидеть сцену из фильма ужасов и внутренне готовился к тому, что девочка окажется маленьким сатаной, привязанным к кровати. Или встретит Северьяна, вися под потолком, а потом спрыгнет и попытается в него влезть…

Оля примостилась на краешке кровати. Из-за ее спины выглядывали аккуратно рассаженные вдоль стены плюшевые мишки и зайки. Розовые обои, книжный шкаф, оклеенный огромными алыми сердцами, стол и портфель возле него…

Оля была одета в чистое, волосы заплетены, рядом – раскрытая книга: видимо, читали с мамой в ожидании известного батюшки, хваленого спасителя, чуть ли не экстрасенса. В левой руке у Оли лежал носовой платок, который она прижимала к лицу во время приступов, то есть почти постоянно. «Ого-оля!» – голова на тоненькой шее запрокидывалась и резко кивала. После каждого такого рева Оля крестила свободной рукой желудок. Беспомощный жест, которому научила мама…

Духота стояла жуткая. Из детской словно выкачали весь воздух. Жара – а окно намертво закупорено, ни щелочки…

– Привет, – сказал Северьян, и Оля повернула к нему бледное в свете ночника лицо.

Ох, нет.

Северьян приблизился и осторожно опустился перед ней на колени. Оля икала в платок. Он заставил ее отвести руку от лица и снова взглянул ей в глаза. Долго мучить не стал – отпустил, и Оля уткнулась обратно в свою тряпицу.

Да. Хоть это и невозможно – Есми не вселяются в живых людей! Но глаза Оли не были ее глазами. Сколько он уже повидал таких есмячих глаз… «Этого раньше не было!» – верно, потому что рядом не было Северьяна. Стоит ему уйти, и этот, и тот белоглазый, что ждет сейчас в машине, перестанут быть видимыми. Вот такая двоедушная ирония…

– Ну и как тебя оттуда доставать?..

– Ого-оля! – раскатисто сообщила девочка и запрокинула голову, как если бы провела целый день перед монитором и у нее затекла шея.

– Может, выйдешь?

– Ого-оля!

– Еще не надоело?

– Ого-оля!

– Вот ведь заладил…

С досады Северьян звучно хлопнул себя по коленям, встал и прошелся по комнате. Только теперь он заметил, что здесь было еще и пианино, которое не бросалось в глаза, потому что больше напоминало иконостас.

Чуть сдвинув в сторону Серафима Саровского, он отбарабанил на крышке незатейливый ритм.

– Тебя зовут-то как?

– Егор.

Северьян обернулся так резко, что смахнул рукавом рясы на пол пару распечатанных на принтере икон. Медленно, опасаясь спугнуть нового собеседника, он вернулся к Оле и снова сел, чтобы стать одного с нею роста.

– Егор, хм. А я Северьян. Поговоришь со мной?

Оля надула щеки, будто ее сейчас вырвет, но справилась, проглотила свою «оголю» и кивнула молча.

– Как ты в нее попал?

– Я испугался, а она внутри была пустая, – ровным голосом ответил Егор. – Вот я в ней и спрятался.

Северьян дал себе время осмыслить услышанное, но ничего не получилось.

– Что это значит – «пустая»?

Оля снова заикала, сунулась носом в платок, выдала особо раскатистое «ого-о-ля-а» и вытерла слезы.

– Она хотела умереть, – сказал Егор.

– Она по-прежнему этого хочет?

Егор кивнул. Впрочем, это мог быть очередной мышечный спазм.

– Ты можешь оставить ее в покое?

На сей раз, прежде чем удостоить его ответом, Егор долго смотрел на Северьяна без единого звука. Непонятная проверка прошла успешно – в конце концов мертвый мальчик признался:

– Она меня не выпускает.

Происходило нечто, чего Северьян не мог понять. Мертвый человек внутри живого столь же невозможен, как смартфон, не позволяющий писать бывшим, или, скажем, автомобиль, который вытаскивает тебя из бара и везет домой в тот самый момент, когда ты загашен ровно настолько, чтобы проснуться безгрешным. Невероятней только мертвый человек… в предмете.

– Не выпускает, ясно. – Северьян цыкнул и взъерошил волосы. – А почему? Или, может быть, Оля сама расскажет?

– Она не хочет говорить, – отрезал Егор, и Северьян вскинул ладони, мол, без проблем. – Пока я в ней, а она со мной, дядь Толя не бьет тёть Катю, потому если тёть Катя в больничку, то кто будет с Олькой сидеть?

«У-у, – подумал Северьян. – У-у-у!»

– Тёть Катя не работает, – разоткровенничался Егорка. – Ее на работу не берут, потому что у нее справка. Вот и терпит. «Без тебя я бы нашла где жить, а с тобой кому я нужна?» Она так Ольке говорила…

– Что за справка? – насторожился Северьян.

Мальчишка пожал плечами:

– Мы не знаем.

От этого «мы» защемило сердце. Девочка хотела умереть, чтобы мама могла уйти от отца, а раз нет, то хотя бы одержимой побудет, чтоб не поднимал руку…

Справка могла означать как отбытый срок, так и психиатрический диагноз. Ясно одно – изгонять бесов здесь нужно было не из Оли, а из ее родителей. С этой мыслью Северьян решительно поднялся на ноги. Он уже выяснил все, что нужно, и твердо намеревался донести это до пигалицы с синими волосами и ее мужика, как вдруг за спиной раздался слабый голос, который мог принадлежать только ей. Настоящей Оле.

– Откройте, пожалуйста, окно. Нечем дышать.

Лицо девочки блестело от пота. Северьян и сам взмок так, будто пробежал стометровку. В оконное стекло снова и снова безуспешно билась жирная муха – видимо, ей тоже не хватало кислорода.

Повозившись с оконной рамой – замо́к стоял сложный, не сразу сообразишь, – Северьян распахнул ее настежь и постоял перед москитной сеткой. Все никак не мог заставить себя вернуться в безвоздушное пространство квартиры. Машина Марины стояла там же, под фонарем. Глянул на наручные часы – три, почти светает. Оля в обнимку с одним из своих медведей уже лежала на подушке. Проходя мимо, Северьян не удержался и погладил ее по туго стянутым в косы волосам.

Но она не спала – цапнула его за запястье влажными пальцами, потянула к себе и смотрела, смотрела, не моргая.

– Что? – не выдержал он, хоть и не отнял руки.

– Куделька, – сказал Егор. – Крестись, что найдешь кудельку! Им знаешь как страшно? В сто миллионов раз хуже, чем нам.

– Да какую еще…

– Сначала крестись, – поддержала Оля.

И пока он подчеркнуто торжественно осенял себя крестным знамением – уснула. Пальцы разжались, нырнули под щеку. Северьян не осмелился будить. Наивные детские клятвы занимали его куда меньше, чем бездумно брошенные взрослые проклятия.

Хозяева дрыхли тоже – прямо в кухне, за столом, под бормочущий телевизор. Между ними стояла початая бутылка водки. Северьян приложился к горлышку, сделал глоток и с грохотом поставил бутылку обратно. Зашевелились. Уставились так, что стало ясно – они напрочь позабыли о приглашенном священнике.

– Дочь – ангел-хранитель ваш, – выплюнул Северьян прямо в их помятые заспанные лица. – В себе разберитесь, а ее оставьте в покое.

– Брешет? Так и знал! – проскрипел глава семейства.

Северьян сморщился, будто от невыносимой вони.

– Не можете вместе – расходитесь нахрен! Ребенка в покое оставьте!

– Э! – мгновенно набычился Руденко и попытался встать, но вместо этого врезался плечом в стену, от чего разозлился еще больше. – Ты, поп… Ты чё вообще сюда приперся?

Полезь он в драку, у Северьяна не было бы шансов. Он не мог причинить вреда живым. А если б мог – врезал бы этому уроду так, чтобы тот головой расколошматил бы телик свой дурацкий. И курица с синими перьями следом бы полетела. Но Северова воля крепка. Север даром что хлипкий никчемный бездельник, а попытайся сейчас Северьян просто сжать пальцы в кулак, предназначенный руденковской харе, его самого так сожмет – мало не покажется.

«Иди уже, – попросил он себя. – Просто иди».

И пошел – обулся, отпер дверь, закрыл ее за собой не попрощавшись. А на душе было тревожно, словно забыл, оставил в чужой квартире что-то свое. И правда оставил. Ее, девчонку эту с плюшевым медведем в обнимку. Но нельзя же просто взять и привести ее к Вике и Северу, поставить пред их светлы очи – нате вам дочку, любите ее и друг друга. Дурак ты, Северьяшка. Вот же дурак.

А Игнат – с ним-то что делать? Вопрос, конечно, риторический: у Игната отсюда одна дорога – на изнанку города, вот только не сейчас, нет, слишком много всего навалилось, не сейчас.

Северьян подошел к машине. Брат и сестра так и сидели рядом, взявшись за руки. Марина дремала на плече Игната. Заметив Северьяна, тот что-то шепнул ей на ухо, и она сразу открыла глаза.

– Я домой, – буркнул Северьян в опущенное стекло. – Не провожайте. Найду вас завтра, – прибавил он в ответ на их вопросительные взгляды. – По-до-мам!

Что-то большое и темное шваркнуло по крыше машины и отскочило дальше. Северьян отыскал предмет глазами одновременно с тем, как из салона с руганью вылетела Марина.

Это была москитная сетка.

Он догадался чуть раньше, чем Оля коснулась земли и перестала быть Олей. Схватил в охапку Марину, втолкнул ее обратно в автомобиль: «Не смотри! Уезжайте! Не смотри!» Мелькнули огромные испуганные глаза Игната. Когда Маринина «селедка», шлифанув асфальт, сорвалась с места, он уже пытался нащупать пульс на запястье разбившейся девочки – пульса не было, не было и Егора, больше не было ничего.

– Моя вина, – с трудом пробормотал он искривленными губами. – Прости меня, маленькая. Если сможешь, прости.

В следующую секунду он вывалился из полупути где-то, кажется, посреди дома, да, это точно был его дом с запахом сонных тел и белья, разложенного Викой на сушилке. Разжал ладонь. Выронил клетчатый прямоугольник ткани с окровавленным уголком, сразу же подобрал его, прижал к лицу – пахло Олей.

Так и остался.

* * *

Перед уходом Вика всучила ему бутылку виски, не иначе как позаимствованного в «Яде», – для себя они настолько дорогого не покупали. Вооруженный этой бутылкой, Север сел в первую утреннюю маршрутку до Автозавода. Он будто бы и не просыпался вовсе: все, что случилось ночью, не тускнело, не забывалось, не переставало пугать, как это обычно бывает с кошмарными снами.

Вчера Северьян открыл окно, и в окно выпал ребенок. Если бы он этого не сделал, все вышло бы иначе. Рама крепилась замком-фиксатором, с которым даже Северьян возился с минуту. Оля ведь не могла отпереть его сама. Значит, не могла, раз попросила о помощи. А тут – такой спаситель, ба-а; с такими спасителями даже смерть не страшна, потому что они эта смерть и есть, о чем ни попроси – все исполнят по доброте душевной!

Север закрывал глаза и видел эту девочку. Думал о том, что Северьян не может ударить человека, потому что он, Север, боится возможных проблем, однако всего не предугадаешь, и вчера Северьян стал убийцей. И что теперь будет с ними всеми, с самим Северьяном – неизвестно, но таким он еще не возвращался: Вика нашла его лежавшим на полу в обнимку с грязным носовым платком, а когда попыталась спросить о чем-то, он заплакал. Это Северьян-то. Лежит, взгляд целлулоидный, молчит – и слезы. Север тогда подумал, что слезы того, кто напрочь лишен эмоций, – это и есть приговор. Знак к тому, что фарш не прокрутить назад: по-прежнему уже не станет – а как тогда?

Еще он думал о том, что скажет этим людям, родителям девятилетней самоубийцы. С чем придет к ним сейчас. «Тут мой брат… Вчера…» – «О, ваш брат. Знаменитый отец Северьян, который всем помогает. Вот и нам тоже… помог». Да, приятель, наворотил ты делов… а ведь хорошо бы они умолчали о том, что был у них в тот вечер некий священник. С какой, правда, стати они должны молчать? Из благодарности за вискарь?..

К дому шел как на каторгу. Знал, куда идти – не потому, что все детство прожил в Автозаводе, а потому что здесь побывал Северьян. Дождя бы… Под подошвами хрустели целые гроздья тополиного пуха – Север наступал на них специально. Хряп. Хряп-хряп. Будто высохшие кости, если можно себе представить целую кучу таких костей. Мимо проехал парень на велосипеде. Строгий такой. Серьезный, будто за все в этом мире отвечал, включая бомжиху, сидевшую на бордюре с видом величайшей задумчивости. Вслед за велосипедистом Севера обогнала девушка на почти таком же – голубоглазая, волнистые волосы, шорты цвета хаки. Глянула на бомжиху, улыбнулась и поспешила догонять своего серьезного. Оба были из какой-то другой жизни.

Фасад девятиэтажки пестрел ржавыми тарелками спутникового телевидения, и выглядело это так, будто их владельцев заранее обязали повесить ржавые, дабы не портить внешний вид дома. Сверху мелкими брызгами поплевывали трубки кондиционеров. Несмотря на утро, жарило немилосердно. Если б только у Руденко был такой кондиционер. Если б Северьян не распахнул окно. Если бы, если бы…

Север набрал номер квартиры. Открывать не спешили. Ему пришлось сделать это раза три после того, как сбрасывался вызов. Успел понадеяться, что Руденко не дома, и обернуться туда, где лежала Оля (пятно замыли), и снова понадеяться, и собраться уйти с чистой совестью, но тут из-за плеча появилась незнакомая рука. Незнакомый палец набрал на кнопках домофона те же цифры.

Север обернулся. Не поверил глазам, но таращиться постеснялся. Быть того не может, ошибся, ведь это даже не совпадение, а…

– Арсеньев? Ты?

Чистой воды рок.

– Влад, – сказал он, уже не отваживаясь на уменьшительно-ласкательное «Владик», и уж тем более на «маленький» – достаточно того, как исправно косячил Северьян. Кому-то из них двоих нужно быть осмотрительным.

Обменялись рукопожатиями и:

– Тоже к Руденко? А ты их откуда знаешь?

– Да мы однокашники, он теперь у дочки моей в классе физрук. А ты?..

Тут Север замялся – легенды у него не было. В поисках подсказки бегло глянул на маленького, а теперь уже здоровенного бугая Владика еще раз – это в каком же он, получается, звании?

– А ты, стало быть, в полиции?

– Участковым. Я еще тогда решил. Ну, ты понимаешь… Решил для людей…

– Толь, я, – коротко оповестил он в домофон, который на сей раз, как почувствовали, откликнулся почти сразу.

Владу открыли. Несмотря на рост, размах плеч и явно перебитый в прошлом нос, его лицо осталось тем же – детским, с наивным выражением круглых, со светлыми ресницами глаз. Время ничего с ним не сделало. Разве что, в отличие от Севера, он не только не перестал быть здесь своим, но сделался еще роднее всем этим работягам и склочным бабкам, мамашам с колясками, школоте, что сперва в поисках кайфа душит друг друга шарфами, а после находит способы подейственней и подороже. Почти что отец родной. Бомжиха и та кивнула – но не ушла. Страху, значит, не нагоняет.

– Беда, беда, – приговаривал Влад, пока поднимались в знакомом лифте на знакомый этаж. Забавно он выглядел – то ли ребенком, то ли мужиком. Когда створки разъехались и сердце Севера ухнуло вниз от понимания, что он совершенно не готов к встрече с Руденко, Влад вдруг посмотрел на него знакомым взглядом затравленного в лагере мальчишки и сказал: – Я ведь тебе жизнью обязан.

И сразу смутился, вытер лоб рукавом форменной рубахи. Вышел первым. Север даже не успел дать ему понять, как много тот только что для него сделал.

Дверь квартиры была незаперта. Из глубины доносились всхлипы и плач сразу нескольких голосов. Пожилая женщина с покрытыми черной косынкой волосами, возможно, соседка, завешивала простыней зеркало. Делала она это очень обстоятельно: ткань висела надежно, а ее все подтыкали и драпировали до понятного только творцу идеала.

Влад скинул ботинки, подтянул правый носок, чтобы замаскировать дыру на месте большого пальца, и по-хозяйски направился в кухню.

– Толян, – сказал он. Из клубов табачного дыма, которые уже не рассеивались, ему навстречу поднялся пьяный в хламину Олин папаша. Обнялись. Анатолий рыдал. Влад терпеливо похлопывал его по спине.

– Мои соболезнования, – пробормотал Север и выставил на стол принесенную бутылку. Анатолий посмотрел на него, очевидно, не признав в нем давешнего попа. Будто впервые видел.

– Как так-то, Толян? – Влад усадил его обратно на табурет, прислонил к стене и засуетился в поисках чистых стаканов. Он явно бывал здесь не впервой. – Вы же в четыре глаза следили.

– Не уследили, – пьяно шмыгнул носом Анатолий, и Север замер. Вот сейчас он выложит все: и про бесов, и про попа, и про окно. Но тот цапнул наполненный Владом стакан, махом опрокинул в себя содержимое, проговорил: – Катюха открыла окно. – И брякнулся лбом о столешницу. Больше он не шевелился.

– Оля уже пыталась, – доверительным шепотом сообщил Влад. – Ее в это окно прям тянуло. Замок какой-то хитрый поставили, чтобы не могла открыть, у нее моторика нарушилась. Она…

– Я знаю. В газете писали.

– Что типа бес в ней, да. А мне кажется, она после Егоркиной смерти слегка поехала. Она же одна с ним рядом осталась, когда остальные разбежались. И не спасла. Может, себя винила. Кто их знает…

«Себя, – крутил в голове Север, пока Викин вискарь опускался в его желудок, и вместе с горечью, жжением, жаром приходило осознание того, что Северьян снова вышел сухим из воды – мать Оли отчего-то взяла вину за открытое окно на себя… – Себя. Беся. Ябес. Я – бес».

– Ладно. – Влад отодвинул стакан, из которого почти и не отпил. – Еще к Кате загляну и пойду. Служба.

– Подожди.

Север тоже не собирался задерживаться, вот только оставался у него один-единственный вопрос, и ответить на него мог только маленький Владик.

– Ты тогда…

Пришлось замолчать. Та самая хлопотунья, что прятала недавно зеркала, теперь принесла и поставила на кухонный стол фотографию в рамке. Школьная. Оля с бантами и в белой блузке смотрела бесхитростно и прямо. Улыбалась. Север подумал, что точно такой же она будет на надгробии. Две белые руки пристроили рядом с фотографией мягкую игрушку – небольшого, с ладонь величиной не то мышонка, не то мишку ярко-розового цвета, следом появился стакан воды, прикрытый ломтем ржаного хлеба. Глаза женщины были сухи. «Как хорошо, – подумал Север, – как хорошо, когда есть кто-то, готовый сделать все это за тебя…»

Айфон уже лежал в ладони, хоть Север и не собирался снимать. Несколько беззвучных кадров: уголок рамки, стакан, кисть руки и затылок пьяного мужчины.

– Ты тогда, ну, помнишь, говорил про… изнанку города.

– Пожалуйста, не надо.

Голос Влада – нет, уже Владика, – дал петуха. Сам он втянул голову в плечи и будто съежился, уменьшился в размерах до себя прежнего.

– Что ты там видел?

– Нет. Не скажу. Мне пора.

Влад вскочил, ломанулся в прихожую, торопливо обулся. Вспомнил, похоже, что так и не повидал Катю, потопал туда, откуда неслись причитания – его внезапно стало слишком много. И Север отчего-то отправился следом – оставаться в чужой кухне наедине с пьяно похрапывающим отцом Оли под ее неморгающим взглядом со снимка не хотелось. Кадры, кадры, кадры. Владик потоптался в дверях, бормоча соболезнования. Север стоял у него за спиной, подхваченный внезапной эйфорией. Чужая боль снова и снова отпечатывалась на экранчике его смартфона. Он не сразу заметил, что стало тише – хор плачущих лишился самого безутешного голоса. Катя Руденко смотрела на него глазами-щелочками и беззвучно шевелила губами: «Ты. Ты».

На ее скуле чернел синяк, который она не пыталась скрыть, синие волосы с отросшими седыми корнями, казалось, вообще не принадлежали голове. И жизни в ней не было, в отличие от полнотелой подруги, что сидела рядом и сморкалась в салфетку, – та даже в горе выглядела укорененной в землю: такая все втащит, встанет и пойдет раздавать свою беду ломтями соседям и коллегам по работе. Разделит, выплачет, выговорит – и легче. А Катя эта… Не сделала бы с собой чего.

– Ты! – уже в полный голос повторила она и оказалась перед ним настолько стремительно, что Север запоздало испугался – сейчас безутешная мать выцарапает ему глаза.

Но она повисла у него на шее – невесомая, пахнущая какой-то детской кислятиной; он растерялся, не знал, куда девать руки, зачем-то разблокировал телефон и посмотрел на часы… а она что-то быстро спрятала в его карман. В задний карман джинсов, ошибиться было невозможно. И отпустила, оттолкнула – иди, видеть тебя не могу. Иди.

Влад курил на лестничной клетке. Наградив Севера сумрачным взглядом исподлобья, он раздавил окурок в жестяной банке из-под зеленого горошка, плюнул туда и сказал, как плюнул:

– Мертвые все. И туман. Ничего в конце тоннеля не светит. Мертвяки – и туман. Вот помрем – и тоже туда. Я все эти годы про нее думаю. Не могу жить здесь, потому что знаю, что в конце – изнанка. Никакого смысла. Думал в монастырь, и тоже – зачем, если в Бога не верю? На работе хотя бы забываю. А иногда кажется – прямо сейчас бы ушел. Чтобы сразу. И всё.

А вот Северьян не говорил. Знал про изнанку, но ни словом на все мысленные вопросы Севера о ней не обмолвился. Может, существовал специальный закон, запрещавший вторым душам болтовню с первыми? Может, первые вены себе повскрывали бы, если б узнали правду о загробном мире? Не потому, что туда спешили, а от неизбежности туда попасть.

– Ты все там же, на Черниговской?

Север кивнул. Странно, что Влад знал его адрес. Может, родители сказали тогда еще, после лагеря. Некоторое время он жил у бабушки, потому что оттуда удобней было добираться до бассейна. Собирались навестить и передумали? С одной стороны, спаситель, с другой – живое напоминание о том, что забыть бы, да поскорее. Дружбы после такого не получается. Не о чем дружить.

– Бывай, Арсеньев, – словно подумав о том же самом, попрощался Влад.

Север не стал его останавливать. Бумажка в заднем кармане джинсов обжигала его сквозь ткань. Как только лифт отчалил, он достал, наконец, то, что заставило Катю Руденко обнимать виновника смерти ее дочери.

Это была линованная страница, неровно вырванная из школьной тетрадки. Огромные каракули, слишком неряшливые для девятилетнего ребенка, – Влад называл это «расстройство моторики» – складывались в слова:

Мама это для тебя

С. не вин-т

пусь найдет куд-ку

Внизу распласталось сердце, пронзенное жирной стрелой.

Он простоял, наверное, прилично: за спиной хлопнула дверь. Кто-то вышел, звякнула связка ключей, щелкнул замок. Тишина подъезда взорвалась писклявым лаем – только тогда Север и нажал кнопку вызова лифта. Вспомнил, что должен идти. Вместе с ним в кабину вошла вездесущая соседка Руденко, уже с собакой. Собака была в точности как та, что у Нонны Карленовны – померанский шпиц. Разве что не такая бодрая.

– Как его зовут?

– Её. Каллиопа, прости господи. Клепка. – И поджала губы, будто недовольная его интересом. Впрочем, молчания в ней хватило этажа на два, не больше: – Не моя она. Олечкина.

Подождала чего-то – а́хов ли, о́хов, но Север нынче был далеко от прозорливости. Пришлось самой – с оглядкой и пришептыванием, словно кроме них и Каллиопы стоял здесь кто-то еще:

– Ну Олина же! Дурная собака – все грызет, ямы роет, по ночам вой…

Не зная, как еще выразить сожаление, Север наклонился и почесал печальную Клепку за ухом. И сказал быстрее, чем успел подумать:

– А отдайте ее мне.

Поводок шустро переместился в его ладонь. Лифт дернулся, останавливаясь.

– Забирай, – махнула соседка. – У меня и так морская свинка, да еще дети бездомного кота подобрали. Скажу, сбежала. Только обратно не притаскивай, лучше продай.

– Не продам, – сказал Север, не веря своему счастью, однако все оказалось взаправду – и собака, которую он тут же подхватил на руки, и закрывшиеся двери лифта, и снова собака – вот же она, вот! – Спасибо…

Асфальт перед домом ярко блестел от луж, оставленных поливальной машиной. Из них жадно пили голуби. Вода испарялась на глазах, становилось еще более душно.

– Клепка, – распробовал он и повторил: – Клепка!

Собака завертелась, давая понять, что пора бы отпустить ее на свободу. К остановке шли вместе – Север выбрал более долгий, но тенистый маршрут. Грызет, значит, и воет… Он был готов позволить ей все на свете. Осталось убедить в этом Вику.

«Мама, это для тебя».

Он тряхнул головой, прогоняя из нее звук детского голоса. Нужно будет что-то купить. Корм, миски собачьи, может, игрушки… Но сначала – посоветоваться с Викой. Хоть в чем-то посоветоваться с Викой.

Он опасался того, как Клепка перенесет поездку в маршрутке, но та смирно сидела у его ног, собирая умильные взгляды пассажиров, и Севера грело такое внимание. И еще ему казалось – он сделал что-то правильное для Оли. На своем небольшом, незначительном уровне – ничего иного он сделать бы и не смог. Но она наверняка любила Клепку, а теперь он тоже будет любить Клепку. Возможно, даже добьется взаимности.

– Только, пожалуйста, не лай, – шепотом попросил он, прежде чем открыть дверь своей квартиры. Вика, должно быть, спала после ночной смены в баре и вряд ли обрадуется…

Разумеется, Клепка залаяла.

– Вик.

Она стояла, прислонившись к дверному косяку, в пижамных штанах и майке, снова плохо смыла блестки, и они все еще виднелись на ее лице и плечах. Очки вместо линз, руки и ноги бледные – солнца почти не видит, бедная девочка, бедная его девочка, – и улыбалась, глядя на то, как это чудовище, ставшее вдруг невероятно громким, пыталось допрыгнуть до ее лица, чтобы облизать. Вика, конечно, не была бы Викой, если б не припомнила: собака – это дорого, прямо сейчас нужно отвезти Клепку к ветеринару – сделать прививки, а затем ехать в зоомагазин. Боже, у нас ведь никогда не было домашних животных, и вообще – ее ведь будут искать? Где ты ее взял-то? Север, где? Ах, этой девочки… Ладно, хорошо, что хотя бы с Северьяном все обошлось. С окном этим, да… Повезло, на этот раз повезло. Пусть все закончится.

Она отдала ему свою пластиковую карту, заверила, что будет на связи, телефон на тумбочке возле кровати, и вернулась в постель – винить ее в этом было сложно. Север потихоньку перенес ноутбук на кухню, чтобы за чашкой кофе прикинуть масштаб грядущих трат и, прежде чем погрузиться в приятные хлопоты, разделался с неприятными – сунул предсмертную записку Оли в складки рясы, которая как всегда лежала сложенной и отглаженной здесь же, на стуле, откуда ее возьмет потом Северьян.

Пусть перечитает. В руках пусть подержит. Одно дело – видеть чужими глазами, помнить чужой памятью, быть крепким чужим умом, и другое – так. Пусть перечитает.

Без записки в заднем кармане стало легче. Устраиваясь за компьютером с чашкой кофе, – собака в это время обнюхивала все углы своего нового дома – Север был почти счастлив.

Алекс сосал сушку на шоссе и не собирался никого спасать. Мамочка тоже сосала и думала, что это в последний раз. Алекс пообещал, что завтра они уедут вместе, потому что любят друг друга. Фотография Алекса есть у нас в альбоме. Мамочка приносит его мне в день рождения: мы совсем не похожи, хотя она и говорит, что он мой папа. Точно так же моим папой мог быть любой из тех, с кем она работала, но я не говорю этого вслух.

Сегодня тринадцатое июня, с утра похолодало. Вчера шел дождь, а перед этим все просто умирали от жары. Я мечтаю однажды провести весь этот день в одиночестве и с утра до вечера заниматься сакреацией, но сегодня ничего не получится – мамочка дома, она всегда отпрашивается с работы, чтобы испечь мне пирог. Хорошо, что у меня есть туловце от предыдущей процедуры, и теперь мне не терпится поскорее начать!

С утра мамочка ставит передо мной альбом и говорит: он был героем, он спас нас обоих. Я знаю, мам. И еще раз послушай, чтобы внукам рассказать, когда меня не станет. Да какие внуки, мам? Что значит «какие внуки» – у тебя же девушка есть, вот приводи, познакомимся, а потом уже будут и внуки.

Мамочка пьет вино и продолжает: Алекс привез меня на точку, я вышла и стала ходить вдоль дороги, все как обычно. Внутри меня уже рос ты. Алекс сказал, что сегодня, безусловно, последний раз, потому что он уже забронировал билеты в Хургаду, и это был сюрприз, потому что мой паспорт все это время был у Алекса. «Давай, работай», – сказал он и вытолкнул меня из машины. Еще пара месяцев, и придется искать клиентов в другом месте и по другой цене. Я согласилась, стала ходить вдоль дороги, хотя меня уже тошнило, но больше по утрам, а вечером не так уж и сильно. Подъехал какой-то транзитный, посадил меня к себе, было темно и тепло, хотелось спать, но Алекс сказал, нужно внести оставшуюся сумму за путевки, сука, сука, сука, вы же понимаете, что он никуда с ней не собирался, даже если на самом деле ее любил, а она-то его любила, иначе у нас не было бы в альбоме его фотографии, ю ноу.

Я мечтала, чтобы все поскорее закончилось, поэтому старалась изо всех сил, но Азамат, так звали клиента, я про это на суде узнала, хотел, чтобы я дала ему нормальным способом. Я не могла ему дать, потому что была в положении и сказала об этом, но он не поверил и решил, что я просто ломаюсь, поэтому ударил меня по лицу несколько раз. Я закричала, и тогда он достал нож, а Алекс услышал мои крики, он как раз курил на улице. Алекс подошел к машине Азамата, там все было затонировано, постучал, а когда Азамат его послал, Алекс психанул и разбил стекло, а у меня уже все лицо было залито кровью, и я плакала. Тогда Алекс открыл дверь изнутри. Он не знал, что у Азамата был с собой нож, а если бы знал, то, наверное, сразу бы уехал. Но Азамат был один, и Алекс решил, что он сильнее, ведь он занимался в спортзале (хотя на фотографии не заметно). В общем, Алекс вытащил меня из машины и грубо велел Азамату проваливать, но Азамат тоже уже взбесился, и вся эта ситуация была для него унизительной, поэтому он вышел и хотел пырнуть меня ножом в живот. Алекс еще не видел ножа. Он выставил руки и собирался оттолкнуть Азамата, и тогда Азамат три раза ударил его ножом вот так, вот так и вот так. Смотри-и, какой наш Сашенька был краси-ивы-ый!

Мне вовсе не кажется, что он красивый, но я все равно киваю, чтобы ее не расстраивать. Алекс был полный мудак, раз заставлял мамочку сосать и давать нормальным способом даже после того, как она от него забеременела. Я представляю, что Люс ждет от меня ребенка (такого не может быть, но если просто представить), и кто-то в нее кончает.

Прямо в мою Люс.

Ладони потеют, пальцы сжимаются в кулаки. Я бы этого кого-то зубами бы загрыз, вцепился бы прямо в трахею и выдрал ее, и бросил, и растоптал…

В дверь звонят. Мамочка недовольна: кто там? А это за мистером Заем, он уже ждет в пакете, обсыпанный маленькими конфетками. Мамочка всегда удивляется, когда приходят покупатели. Ей кажется, что мои детки никому не нужны, но они же такие красивые и грустные! В моем магазинчике в «Инстаграме» сорок восемь тысяч подписчиков. Детки недешевые, но они никогда не остаются дома надолго. Когда я начинаю работу, то выкладываю фотографии, но так, чтобы не было видно всей куклы целиком. Подписчикам очень нравится, а я люблю фотографировать своих деток, пока они еще туловца, ручки и ножки. Некоторые люди собирают моих деток, у меня есть коллекции на разные темы, например, парочки, их можно особым образом соединять, подписчикам это тоже нравится: я снимаю видео, а они угадывают, кого я делаю.

Я ждал @alina_luckystar, но мистера Зая забирал неприятный мужчина с бородой и вчерашним запахом изо рта. Он вытащил мистера Зая из пакета, выронив несколько конфеток, и даже не подобрал их, хмыкнул: «За такие деньги», кинул его обратно в пакет вниз ушами и ушел. Я подъехал к окну, чтобы посмотреть его машину, – она была большая, но старая, и я окончательно убедился, что он кусок говна.

«Если бы не Алекс, тебя бы сейчас не было», – сказала мамочка.

# 5

В отличие от Северка, деньги у него были.

– Лей давай. Лей, лей, лей веселей!

– Ты заговоренный, что ли? – восхитился Мага. Он почти не пил, стакан стоял перед ним только затем, чтобы Северьяну было к чему подносить свой.

– Попробуй людей скотчем к батарее не прикручивать – вдруг тоже заговоришься?

– Хамишь, – не обиделся тот. – Я вот понять не могу – как ты с такой скоростью бороду отращиваешь? Еще два дня назад не было.

– А я мутант. – Северьян в очередной раз звякнул стеклом по стеклу, сделал глоток и поставил стакан на листок из школьной тетрадки, уже изрядно пропитанный всем содержимым коктейльной карты. Вика злобно зыркнула из-за барной стойки и отвернулась.

– Фотки у тебя ничего такие, – сказал Мага. – Но для нашей концепции не подходят. Твои маргиналы, конечно, мощные, но тебе нужна совсем другая площадка.

Северьян не слишком понимал, о чем речь, поэтому на всякий случай согласился:

– Другая так другая.

Мага недоверчиво прищурился.

– Арсеньев, камон. На тебя не похоже. Даже не поспоришь?

– Маргиналы есть маргиналы, – снова согласился он и крикнул: – Человек, подай-ка мне еще «доктора Ерофеича»!

Лютый моветон, но ему хотелось позлить Вику, которая и так уже искрила от малейшего контакта.

– Давай притормози, – бросила она сквозь зубы. Однако клиент платил и не был пьян, а начальство сидело рядом с клиентом.

– За счет заведения, – распорядился Мага. Последние пару часов он глаз с этого клиента не спускал. – Уже интересно, когда он срубится.

Но он не срубится, а вот Северку с утра не поздоровится. Будет блевать дальше, чем видит, болезный, не испив при этом ни капли. Вот кто его сейчас где-то там, в своем двоедушном сне, матюгами обкладывает.

– «Пусть найдет куд-ку», – по слогам прочитал Мага. – Что за фигня, Сев?

– Кудельку.

– А что за фигня-то?

– Не знаю.

– Константин! – гаркнул он в голос, и отглаженный главный администратор «Яда» тут же нарисовался возле их коек и тумбы: – У тебя кудельки, случайно, нет?

– Нет, – ответил тот, будто не удивившись, и зачем-то провел рукой по коротко стриженым волосам. – И никогда не было. А что?

– Вик, а у тебя есть куделька? – не сдавался Мага.

– У меня есть пьяница-муж и бестолковая собака, которая воет как стая волков. Если что-то из этого тебе подходит, можешь забрать.

– Блин, – сказал Мага. Северьяну он начинал нравиться. – Что бы это могло значить?

– Нитки, – сказала хозяйственная Вика. – Магазин пряжи.

– Противная собачонка, – весело отозвался кто-то из-за шторки, разделявшей импровизированные «палаты».

– Затяжка на колготках, – поддержали с другой стороны.

– Нечто среднее между колодцем и небольшой церквушкой, только без воды и крестов, – предположил Константин.

Судя по скептичному выражению на красивом лице Маги, все эти варианты категорически ему не нравились, что он и выразил одним-единственным говорящим «пф».

Константин, который все это время стоял рядом, что-то обдумывая, а может, просто ожидая возможности прервать затянувшиеся и бесплодные возлияния Викиного супруга, глубокомысленно изрек:

– Нам нужен контекст.

Мага прищелкнул пальцами:

– Черт, ты прав. Кто это вообще написал? Кому и зачем?

Северьян прилег. Уставился в черный потолок, которого будто и не было – тьма, бесконечная тьма вокруг, пустота, небытие, подкрашенное синей лампой, больничная тоска и одиночество. Столько людей вокруг – сидят, пьют, смеются, вот только он не один из них, не человек – мутант, а теперь еще и преступник.

– Маленькая девочка, – сказал он. – Мне. Перед самоубийством.

Все стихло. Ни голосов не стало, ни смеха, ни звона посуды. Осталась музыка, но и она была настолько безжизненной, что только подтверждала тишину, утверждала ее, делала тверже.

– И я пообещал, что найду. Значит, должен найти. Может, это какая-то ее чертова кукла?

Первой пришла в себя Вика. Пшикнула кофеваркой, запустила по пластиковым жилам густой коричневый кровоток. Константин сноровисто очистил пространство между Северьяном и Магой от разноцветных настоек. Взамен он принес кофе и крошечные, обсыпанные сахаром печеньица. Что, если куделька – это и вовсе еда?

Один лишь Мага ни опечаленным, ни шокированным не выглядел. Он думал.

– Родители что говорят?

Северьян покачал головой. Хорошо бы с ними побеседовать, но сделать это сможет только Север, а он наверняка откажется. Утром его Вика вытолкала. Еще и бутылку всучила: оба перепугались, конечно. Не за него – за себя и свою проверенную временем жизнь. Если б в этой истории всплыло имя Северьяна Арсеньева, безработного фотографа, который по ночам рядится в попа и стрижет бабло с суеверных стариков за то, что якобы изгоняет из их домов бесов, – так бы себе его дальнейшее бытие сложилось. Статья за мошенничество, да еще и повлекшее за собой смерть несовершеннолетнего…

– Ясно, – по-своему истолковал его молчание Мага. – Хочешь, вместе к ним съездим?

Вот и зачем тебе это нужно, добродетель? В народ потянуло? Скучно, когда все по одному слову отца решается? А правда, взять бы и переложить на тебя и обещание это дурацкое, и загадки, и чувство вины – глаза-то вон как горят, до того приключений хочется. И даже имя-прозвище многообещающее. Волшебник, блядь, в голубом вертолете, решала богоданный. Но не тебя я перед ней крестил – себя…

– Мага – твое настоящее имя? – думал, что спросил мысленно, оказалось – вслух.

– Нет. Геймерское прозвище. От «Магистр» – нас таких двое было: я и еще один парнишка из Москвы. Я уступил и переназвался Магой.

Что и требовалось доказать. Не твоя это доля.

– Макс, – сказал Мага и протянул руку, будто они знакомились впервые. – Макс Колдун.

Шах и мат тебе, Северьяшка. Шах и мат.

* * *

Прицелился он неудачно – вышел из полупути прямо в крест. Отскочил, но по бедру все равно царапнуло, даже сквозь джинсы почувствовал. Потер больное место, осмотрелся. Крикнул:

– Игнат!

Не успели они отыскать друг друга взглядами, как на ставшего видимым Есми налетела Марина. И откуда только взялась? Дежурила здесь, что ли? Чтобы не таращиться на них, как идиот, Северьян задался целью понять, где она оставила машину. Знакомая дурными воспоминаниями «селедка» с открытой дверью белела на обочине чуть поодаль, на другой стороне трассы – Марина рисковала, перебегая дорогу в такой темноте. Прямо сейчас мимо на огромной скорости пронеслась фура. Северьян пригладил волосы, растрепанные ветром, и взъерошил их снова.

– Я думала, ты пропал, а ты здесь. А ты здесь, ты не пропал, – причитала Марина.

– Что такое куделька?

Оба посмотрели на него так, будто он только что возник перед ними из воздуха.

– Что такое, мать твою, куделька? – повторил Северьян.

– Я не… – Марина отчего-то решила, что вопрос адресован ей, но Северьян не моргая смотрел на Игната.

– Ты говорил это слово. Вы все, чертовы мертвяки, его повторяете.

– Не смей! – взвилась Марина, но Северьяну было не до нее. Он, пожалуй, мог бы поколотить парня, если б тот решил уйти в несознанку, но Игнат неуверенно кивнул. Медленно, но вспомнил.

– Мы слышим…

Северьян дал ему время, хотя стоило невероятных усилий не встряхнуть его как следует, чтобы ускорить процесс.

– Слышим детские голоса.

– Какие еще, к черту, детские голоса? – не выдержал и рявкнул Северьян. Слишком много детей стало вдруг в его жизни. Слишком много детей, с которыми ничего хорошего не происходит. Одержимых, мертвых или умирающих. И всем было что-то от него нужно. Что-то, чего он не мог пообещать.

– Мы… не знаем, – признался Есми. – Они все время плачут. И просят…

– Найти кудельку, – договорил Северьян обреченно.

Игнат кивнут в ответ.

– А вы… Ты понимаешь, где они? Где эти плачущие дети? В нашем городе? Может, в другом? На соседнем континенте?..

– Точно не знаю. Близко.

– Ладно, – сказал Северьян. – Ладно.

Он принялся ходить туда-сюда вдоль дороги в надежде, что движение либо избавит его голову от мыслей, либо подкинет новых, чуть более полезных, чем «мать-мать-мать». Ни того ни другого не произошло.

– Раз ты их слышишь, – поинтересовался он на всякий случай, – может, спросишь чуть более точный адрес?

– Они не говорят со мной. Ни с кем не говорят. Там, где они заперты, нет ни звуков, ни запахов. Только их голоса.

– Они говорят что-то еще?

– Нет.

– Откуда же ты знаешь, что они заперты?

– Я слышу. Звук доносится очень странно, будто из замкнутого пространства.

– Эти дети, – сказала Марина. – Они же мертвые, да?

– Они как я, – пояснил Игнат, обнимая ее за плечи. – Не мертвы и не живы. Они потеряны. И очень напуганы.

– Много их там?

Каким-то седьмым чувством Северьян догадался, что она задает вопросы неспроста, словно о чем-то догадалась, и не перебивал.

– Я не знаю. Голоса разные, сложно понять. Но они не вместе. Кто-то ближе, кто-то дальше, кто-то совсем далеко. Детские голоса похожи. Я не понимаю, сколько их. Но, кажется, становится больше…

– В машину.

Северьян и Игнат последовали за ней, ставшей вдруг невероятно решительной, не сговариваясь. Дверцы «селедки» отрезали тревожные звуки ночного леса. Марина включила чахлую желтушную лампу и достала смартфон. Пока она что-то листала – и ее лицо со сведенными к переносице бровями ярче лампы подсвечивалось экраном, – оба спутника терпеливо помалкивали.

– Дети, – повторила она, – чтоб я сдохла, если это не они.

И протянула смартфон Северьяну.

Это был новостной «Телеграм»-канал с дурацким названием «Мяль в кустах».

– Что за голимая постирония? – скривился Северьян, но послушно пролистал заголовки. Потом еще раз. И еще.

– Дерьмо.

Телефон перекочевал к Игнату, и пока тот изучал контент куда внимательней, чем вторая душа, Северьян боролся с тошнотой. Тошнота побеждала.

– Я… – булькнул он уже с полным ртом. – Простите.

Хорошо, что успел открыть дверь. В нем не было ничего, кроме настоек, а теперь и их не осталось.

– Спасибо, что не в салон. – Марина смотрела на него через зеркало заднего вида, и глаза ее были больны. – В общем, я думаю, речь об этих украденных детях.

– Восемь пропавших, и ни одного не нашли? Где можно спрятать столько детских?.. – бесцветно спросил Игнат.

– Да непонятно. Никто не знает. Средь бела дня, с площадок, под носом у родителей… Как, сука? Как?..

Игнат ткнул ее в плечо:

– Не матерись.

Северьян все еще дышал широко раскрытым ртом, будто выброшенный на сушу кусок дерьма, и разглядывал потолок машины, обитый кремовым дерматином в отвратительную мелкую дырочку, от которого мутило еще сильнее.

– Так что, по ходу, куделька – это маньяк или тот, кто все знает, – сказала Марина, и его снова вырвало.

* * *

Когда он ввалился домой, Вики еще не было. Каллиопа сунулась было носом в щиколотку, но, признав в нем того самого, кто не был ни кормящим, ни выгуливающим, отстала. Он же, не раздеваясь, добрался до спальни и впервые позволил себе – глупый, глупый, кем ты себя возомнил? – лечь рядом с Севером, который спал и видел во сне, как Северьян ложится и смотрит на спящего Севера, который видит во сне, как Северьян ложится рядом.

Его знобило, и он натянул на себя тощее одеяло, согревавшее и Севера тоже: слушай, ты можешь мне верить, а можешь нет, но если я, ты, мы найдем этого, Господи, Господи, Господи, человека, я уйду, уйду, уйду навсегда, ты больше никогда меня не увидишь, нет, я не знаю, откуда я это знаю, но послушай, как звучит это слово – на-всегда, на все гда, на все четыре, восемь, десять сторон, и никаких больше мыканий и мытарств, никаких больше мы, только ты, ты один, Один, ошую и одесную одра своего. И она твоею будет, если примешь ее после меня, если захочешь принять.

Ведь это же нечестно, несправедливо – привел ее и положил на край ложа, а подобрал другой, ложный. Смотрит на меня, как на врага народа, но поддается, отзывается, о, как она отзывается, если позвать…

Видел, знаешь…

Навсегда, навсегда.

Так устает на этой своей работе, ей бы другую, чтобы как все, как у всех, с девяти до шести, ребенка из сада, ужин. Ночью с тобой вот. И снова, снова, снова. А я уеду. Знаешь, куда уеду? В Москву, в свой приход, которого нет, в Москву, которой нет, на изнанку города я уеду. Сейчас войдет, смоет глиттер, а я тут лежу – прогонит на коврик к Каллиопе твоей брехливой: вот твое место, Северьян, знай свое место, не лезь куда не просили, не открывай окна, пусть мы все задохнемся.

И я уйду. Прямо сейчас уйду. Вик, я сам уйду…

Да ладно, лежи. Лежи, я тут, между вами. Нормально.

Как ты?

Душно очень. Адовое лето, не помню еще такого. Город пахнет клубникой и липой, даже в маршрутках клубника и липа, будто все, не сговариваясь, носят одни и те же духи. И прохожие – словно приезжие, неместные, нездешние – такие красивые! Девушка с точкой на лбу, как индианка, высокий юноша в черном медленно курит и смотрит в небо, и хлопковые полосатые брюки, и рыжие шапочки на фиолетовых волосах, и бары на первых этажах особняков – с такими, знаешь, малиновыми навесами над уличными столиками, чтобы вода с кондиционеров не капала посетителям прямо в суп. И парочки – их руки, сцепленные пальцами, их шорты и длинные гольфы, татуировки на тонких щиколотках, кеды. А в вестибюле метро на Горьковской уборщица замывала кровь, должно быть, какого-нибудь забулдыги, разбившего голову о мраморную плитку, а вторая снимала ее в сторис, спрятавшись за столбом.

Я очень устала. Ты только не уходи. Очень устала. Не уходи. Очень.

Не уйду. Спи.

* * *

Север изо всех сил пытался быть тихим, но его слишком штормило. Для того чтобы проснуться пьяным в девять утра, требовалось особенное везение, и оно у него было.

Уронив с тумбочки связку ключей, собрав плечами все дверные косяки и едва не наступив на собаку, он утвердился на табурете, который хоть и шатался, но не падал. До шкафчика с лекарствами оставалось несколько шагов, однако совершить такой подвиг немедленно он не смог – для решающего рывка требовалось набраться сил.

– Утро доброе.

Ну вот, все-таки разбудил. Измученная ничуть не меньше него, Вика пинком выставила из ванной ярко-оранжевый пластиковый таз и придвинула его так, чтобы в случае чего Север не смог промахнуться. Налила в стакан холодной воды из-под крана, бросила туда пару таблеток шипучего аспирина и поставила рядом – утренняя богиня утешения страждущих с отпечатком наволочки на щеке.

– Когда же это закончится? – тоскливо протянула Вика, глядя мимо Севера в окно. – Вчера как с цепи сорвался. Сидит и пьет, сволочь, сидит – и пьет. Да когда ж ты, думаю, уйдешь-то? Не уходит. Вы поссорились?

– Да нет… Не знаю, что у него в голове творится. Из-за той девочки переживает, наверное.

Помолчали.

– Он мне ночью сказал, что уйдет, как только отыщет кудельку, – припомнил Север.

– С чего он это взял?

– Не знаю. Чувствует. Ему под утро как-то плохо стало, он же двое суток никого на изнанку не провожал.

– А… – сказала Вика и потерла глаза. – Я-то думала, он работал. Из «Яда», опять же, исчез, не попрощавшись.

– Он не работал. Только бухал и трепался.

– Выяснил чего?

– Вроде бы… Там девчонка одна – Марина, которая у тебя машину угнала. Она на самом деле нормальная, – поспешно уточнил он при виде того, как демонически меняется лицо жены, – просто сирота, ей деньги нужны были. Все ведь хорошо закончилось.

– Да замечательно! Знаешь, сколько я за новое стекло отдала?

– Ну прости, прости, – забормотал он, ни в чем, по сути, не виноватый. – Так вот, Марина сказала, что куделька – это кто-то, кто похищает детей.

– У Марины слишком богатая фантазия.

– Дай телефон. Я покажу.

Север открыл «Телеграм»: «Мяль в кустах» нашелся сразу же. В описании говорилось, что Владимир Мяль – никакой не эксгибиционист, не хрен с горы и не любитель историй с трупным душком, а лично заинтересованный волонтер. Мялю можно было посочувствовать – среди прочих пропавших оказалась его племянница, дочь сестры. А в остальном никакой ценной информацией он, по-видимому, не обладал. На канале был и поименный список пропавших – от всех этих Лизонек, Лешиков и Аленок к горлу подступало кислое. Ниже шли фотографии, Север поскорее пролистал их не задерживаясь. Заметил только, что самой младшей – лет пять, а старшему не больше девяти.

– Просто ад, – прокомментировала Вика, которая смотрела поверх его плеча и что-то жевала. – Только вот знаешь… Это же разные районы города, ну, откуда они пропадали. Вот почитай: первая девочка, Снежана, ушла с детской площадки еще в прошлом году. Я помню, как ее искали. Про остальных ничего не слышала, ну-ка, дай посмотреть. В магазин за хлебом… Выбрасывать мусор… Кататься на велосипеде… и что? С чего он вообще взял, что их похитил один и тот же человек?

Она пренебрежительно бросила телефон на стол и откусила кусок лаваша.

– Их, может быть, вообще ничего не объединяет. И Мяль этот из кустов – параноик.

Северу не хотелось спорить, как не хотелось думать, смотреть, дышать и жить. Но ничего иного не оставалось.

– Там был еще Есми, – сказал он. – Брат Марины, который погиб в аварии, Северьян его не тронул, собственно, поэтому и нашел Марину… Неважно. Все Есми слышат «кудельку». Игнат сказал – это дети, детские голоса. Они где-то заперты и плачут.

– Неживые?

– Да.

– Дерьмовая история, – сказала Вика и подошла ближе, совсем близко, настолько, что коснулась его кончиком носа, и посмотрела прямо в глаза, в черноту зрачков, туда, где, по ее разумению, прямо сейчас спал, курил или писал стихи ненавистный второй. – Дерьмовая история, и очень в твоем стиле, отец Севериан, ничего получше ты найти не мог.

Север неловко и вскользь коснулся губами ее губ и отвернулся.

– Надо погулять с собакой.

– Может, хватит уже, а?

Чуткий на близость истерик Север прикрыл глаза и задышал глубже обычного.

– В святошу рядится он, а настоящий святоша – это ты, ты и твои невидимые вериги.

– Я предупреждал тебя об этом трижды. – Не выдержав бездействия, Север вышел в прихожую и стал перебирать висевшую на вешалке одежду в поисках поводка. Собака крутилась под ногами. Вика сердито наливала в термос растворимый кофе. – Когда рассказал о себе, и ты согласилась. Когда ты переехала ко мне и Северьян впервые подошел к тебе – и ты согласилась. И перед свадьбой я повторял, Вика, что между нами не будет ничего иного, – и ты снова согласилась, хотя могла бы уйти, и я понял бы тебя. Так зачем ты опять начинаешь?..

– Потому что не понимаю. Объясни мне, пожалуйста, кто и зачем наложил на тебя это… усмирение плоти? Почему, если ты трахнешь собственную жену, Северьян обязательно должен кого-то убить? А что, если это неправда? И ничего – ничегошеньки – не изменится?

– Северьян не должен никого убивать, – смиренно, ровным голосом проговорил Север. Он наконец изловил вертлявую Каллиопу и вынудил ее сидеть смирно, пока пристегивал к ее ошейнику карабин поводка. – Но в случае чего – сможет. Наш дорогой друг Северьян – нечисть. И я не хочу проверять. Вот только история с открытым окном не закончилась бы так мирно, Вика, если бы он перед уходом вдобавок пару раз врезал бы Олиному отцу, как собирался. Но не смог. Я удержал его. И сейчас не время давать ему свободу.

– Так когда? Когда будет время?

– Когда он уйдет.

По-утреннему несобранные, они вышли за дверь. Вика несла термос, Север – собаку. Когда Вика стала запирать дверь, Север прижал створку коленом, чтобы жене было проще справиться с замком.

– А до тех пор ты будешь просыпаться в синяках и шишках.

– Зато дома, а не в СИЗО, – сказал он, поняв, что волна откатилась, и поцеловал Вику в теплый затылок. – У тебя новый шампунь?

– Пообещай, что он уйдет.

– Уйдет, куда он денется. Рано или поздно…

– Если хочешь, – произнесла она спустя неловкую паузу, – у нас с ним больше ничего не будет.

Север спускался по лестнице вслед за собакой и молчал. Разумеется, он хотел. Хотел не видеть, как Северьян занимается любовью с Викой, и пусть это не залечит старые раны, но хотя бы новых не появится. Хотел, но не чувствовал за собой права настаивать. Он почти перестал надеяться. А Северьян не сдастся. Северьян пустит в ход свое трикстерское обаяние. И все вернется на круги своя, только гораздо хуже.

– Давай подумаем еще!

Викин энтузиазм пугал – Север начинал сожалеть, что рассказал ей про обещание Северьяна. Все могло пойти не так. Совсем не по плану. И тогда… Он не знал, что тогда.

Зашли в гастроном, купили сосиски в тесте и деликатесные консервы для собаки. В очереди к кассе стояли парень и девушка с лицами молодых идиотов – Север гнал от себя эти мысли, но они все равно возникали: на ней было фиолетовое платье на лямках с цветами, которые на подоле переходили в совсем уж непотребный хохломской мейд-бай-чайна узор, на нем – красная майка с надписью VANS, о которой создатели бренда Vans с их неповторимым духом Южной Калифорнии, скорее всего, даже не подозревали. Скейтбординг и парень – это дитя Абхазии – находились на разных друг от друга континентах. Она выглядела как жертва абьюза со сведенными к переносице глазами и жирными волосиками, собранными в хвост, он – как абьюзер, который подобрал ее, пьяную, в подворотне, и каждый вечер пристраивался между ее ног в ее же квартире. Черт, Севера тошнило от таких мыслей. Возле кассы она попросила ментоловый Kiss и расплакалась у парня на плече. Было мерзко. Ее слезы на его плече были мерзкими. Этим двоим нужно запретить рожать детей – таких же безмозглых, тупых и косоглазых. «Откуда в тебе это?» – испугался толерантный Север, который считал себя таковым.

Те двое вышли, присели на лавочку напротив высоких окон магазина и открыли пиво. Десять утра. Если бы их обоих не было на свете, ничего бы не изменилось. Ничего бы не изменилось.

– Идем, – позвала Вика. – Север! Идем!

Да, нужно было идти. Вот она, Черниговская – почерневшая, прибрежная, пренебрежная. По левую руку – особняки и доходные дома, по правую – река. Перешли дорогу, отыскали тенистый уголок под липами и спустили Каллиопу с поводка. Вика полезла за телефоном, долго искала его в холщовой сумке. Все это время Север думал: как похоже. Похоже на то, о чем он мечтал – липы, кофе, сосиски в тесте, собака. Семья…

– Умвельт, – сказал он, наблюдая за тем, как их собака трусцой огибает незнакомые деревья и кусты. – Так это называется. Мы видим одно и то же, но ее улица по сравнению с нашей – целый другой мир. Собака знает только собачьи вещи.[6]

– Это вроде бы трюизм, – сказала Вика. – В смысле даже ребенку понятно. Зачем придумывать термин для того, что и так все знают?

– Трюизм, – опешил Север. – Трю… Слушай, нам постоянно кажется, что все понятно и уже было. Все уже написано и сделано кем-то до нас, нет никакого смысла пытаться… Магия-шмагия. Да эти волшебники уже в печенках сидят! А потом книга про мальчика со шрамом на лбу завоевывает мир. Или вампиры. Кому вообще интересны… Да ладно, что там вампиры – мы где-то уже слышали про ВИЧ, геев и домашнее насилие. Трюизм, – произнес он растерянно. – Зачем повторять то, что уже сказано, верно? Зачем фотографировать грязь, которую мы каждый день видим, зачем смотреть спектакль про одержимого религиозного фанатика – разве мало их вокруг? Зачем опять про суицид, про школу, про избиение младенцев… Два года без вести пропадают дети, а пишет об этом какой-то Мяль в «Телеграм»-канале на сто подписчиков. Повторять – стыдно! Как дурак в эту толпу – все побежали, и я побежал. Толпа… Слово-то какое. Толпа тупа. Народ. Масса. Да хоть обкричись – никто не услышит, так?

– Не так. Релакс, ты перегибаешь, – спасовала Вика и тоже стала следить за передвижениями Каллиопы. – Знаешь, что мне это напоминает? Твоего Северьяна. Его «умвельт» невозможно постичь нашим мозгом. Я постоянно думаю про полупуть – он же и в нашей квартире, и везде, и повсюду… Вот бы научиться туда заходить. Никаких маршруток и метро. Никаких границ… Захотел в Париж, нагуглил фоточки – вот тебе и билет. Пять минут, и ты турист… Экономия – бешеная.

– А еще он видит мертвых, – ляпнул Север и тут же пожалел – лиричное настроение жены как ветром сдуло, она уставилась в телефон и будто опустила между ними невидимые жалюзи.

– Давай подумаем, – сумрачно повторила Вика. – Допустим, куделька – это действительно человек.

Она открыла «Вконтакте» и набрала слово в строке поиска людей. Фамилия! Самое элементарное предположение, которое не пришло в голову никому из них.

Куделек оказалось не так много – ровно на два свайпа вниз, а когда Вика отсортировала их по месту жительства, осталось и того меньше – совсем никого.

– Да ладно, – огорчилась она и открыла «Инстаграм».

Функции поиска по городу здесь не было, но улов и так вышел небогат: несколько младших школьниц, милые девушки, отель в Свердловской области и магазин самодельных игрушек – Вика зашла туда из любопытства и длинно выдохнула:

– Двадцать косарей за штуку, совсем охренели!

Север без любопытства глянул на экран – действительно ничего особенного, просто жутковатые зайчики и совы с человечьими лицами. Тела с круглыми животиками тоже напоминали людские, но при этом были обшиты мехом и имели звериные конечности – в сочетании с фарфоровыми головами, позаимствованными у других, более старых кукол, выглядели они плачевно. Не из-за отсутствия у рукодельницы мастерства – совсем напротив: жалко их было, обнять бы да приласкать. Но двадцать тысяч за игрушку размером с ладонь?

– Не тем мы в жизни заняты, – пошутил Север, а Вика уже шерстила «Фейсбук», и именно там обнаружилось нечто, отдаленно похожее на искомое.

– Центр детского творчества. Нижний Новгород. Это оно, – прошептала Вика, лихорадочно нажимая пальцем на ссылку, но палец был влажен, и ссылка не поддавалась.

– Давай я.

– Давай, – согласилась Вика, и он забрал телефон.

– «Куделька», студия рукоделия для детей и родителей. Молодежный проспект… Это Автозаводский район.

– Надо ехать, – решительно сказала Вика. – Где Каллиопа?

Север посмотрел по сторонам. Свистнул собаку, но собаки нигде не было.

Нянька Руся жила от нас через стену и была никакая не нянька, но она сидела дома, не работала, поэтому детей из нашей коммуналки оставляли с ней, только Алисе повезло: она уже пошла в детский сад и не знала, что такое оставаться дома с нянькой Русей.

Нянька Руся огромная, как гора, и каждая рука такая же огромная, как гора. И есть у няньки Руси любовь – она смотрит сериалы. Когда нянька Руся смотрит сериал, пьет из бутылки. Мы с Игорьком всегда в одной и той же комнате, ему еще нет года, он постоянно плачет – мешает няньке Русе смотреть сериал.

Тогда она приходит и достает его из кроватки за ручки, а потом бросает обратно и дает ему пощечины. Игорек орет еще громче, нянька Руся набивает кроватку подушками, чтобы не слышать, что под ними Игорек, и накрывает их сверху одеялом, а сама садится смотреть телевизор.

Мне уже полтора года, и я прячусь от няньки Руси за шторой. Я тоже плачу, но не как Игорек, а тихо, чтобы она не услышала. У меня болит живот, я не могу больше терпеть и не могу бежать к горшку, он стоит возле правой ноги няньки Руси. А нянька Руся сидит в страшном кресле, пульт в руке баюкает. Вот-вот учует запах говна. Запах ползет, кресло скрипит, нянька Руся визжит громче телевизора: «Свиняра!» За ноги меня – и в ванну. Трясет, трясет, так что я выпадаю из колготок, а потом ими же по спине, говно во все стороны, а она выходит, закрывает дверь и выключает свет. Идет, ложится спать. Игорек мешает няньке Русе спать, плачет. Нянька в рот ему пробку и об тумбочку головой. И в кроватку. И сама в кроватку. Тишина.

А мамочка говорит: ну, спросят, мол, чего мой опять в синяках – упал. А зуб чего шатается? – Упал. Денег Марусе платили мало, а вас куда девать? Я на заводе полы мыла, по вечерам подъезды убирала, двор мела. Догадывалась, но особо не лезла. Ты как подрос и на человека стал похож, вроде даже привязался к ней. Ходил клянчил: «Нанка Рука, дай питенье!» Головлевы, когда Игорек помер, куда-то в область потом переехали, а ты остался с нянькой Русей.

«Нанка Рука, нанка Рука! Дай питенье!» «На! – и била меня в лоб так, чтобы я ударился затылком о стену. – На, жри!» – Печенье летело на пол и разбивалось. «Нанка Рука» поднимала его с пылью и длинными седыми волосами и запихивала в мой орущий рот. Это же она меня, сердечная, к Небесному Морячку отвела.

# 6

– Доверили нам… Маленькую… Слабую… а мы… – всхлипывала Вика. Север сидел рядом и растерянно гладил ее по спине.

Они уже обошли и набережную, и задворки. Бегали по улице, звали чертову собаку, но та как в воздухе растворилась. Он подумал бы, что и не было никакой собаки, если б не сжимал в руке поводок.

– Ей же, наверное, страшно. Она там где-то… Одна… Без на-а-ас!

– Вик, – сказал Север, немного стесняясь того, что не испытывает настолько сильных чувств, хотя именно он и принес Каллиопу, это случайное в их жизни создание, в дом. – Да найдется она. Северьян найдет. Через полупуть.

Вика перестала убиваться и посмотрела на него совсем иначе – осознанно и очень серьезно.

– Северьян, точно. Северьян и его умвельт. Повезло нам с ним, правда?

Всё всегда заканчивалось одинаково. Взглядом, полным осуждения. Осуждающим тоном. Судом.

– Нет, не повезло, – ответил Север кротко. – Но он у нас есть.

– Так почему же не повезло-то? Северьян может найти собаку. Северьян зарабатывает деньги. И в постели Северьян очень даже хорош!

Она вскочила на ноги и звучно хлопнула себя ладонью по лбу.

– Слу-ушай… а что, если мы зря его прогоняем? Я тут вдруг поняла. Ведь это не он, а ты – третий лишний!

И Север не выдержал – встал, отвернулся, отшатнулся. Смотреть на жену было невыносимо. Жалел он только об одном – что не может потеряться, как эта несчастная собачонка: однажды вдруг исчезнуть, пока хозяева отвернулись. Или может?..

– Ну и куда ты? – крикнула Вика с нарочитым пренебрежением. Поняла, что перегнула палку, но извинения в их возрасте уже не срабатывали: жестокие, как дети, они умудрялись одновременно быть по-стариковски непререкаемы.

– В «Кудельку».

На смену боли обиды пришло желание доказать: нищеброд и неудачник – это не он. Он – не это. И он может быть успешен, просто пока что ему не везло. Выставка в «Яде». Хоть какие-то деньги. Нужно поговорить с Магой – вчера он пытался обсудить свои условия с Северьяном, но Северьян, прости Господи… Маге не понравилась тематика, так пусть выскажет свои пожелания. Придется поработать под – Север проглотил это слово, и оно оцарапало ему горло – заказ, хотя что Мага вообще понимает? Кто такой этот Мага? Выскочка, самозванец, пустое место. Но придется, придется, иного выбора нет.

Север достал телефон и набрал номер, потому что знал – иначе перегорит и отступит, так бывало всегда.

– Угу, – сонно ответил Мага. Все эти ночные жители бесили Севера одним только фактом своего существования, потому что к их касте принадлежал Северьян.

– Привет, М… Макс.

Зачем назвал по имени? Откуда бы Север вообще его узнал, ведь Мага беседовал по душам не с ним, а со второй душой? Он же не знает, что Север и Северьян – один человек… Ах да, но он и не знает, что их двое… Все эти мысли пронеслись в голове и наградили Севера испариной быстрее, чем его собеседник поправил:

– Мага. Угу.

Да и черт с тобой, только бы не скотчем к батарее.

– Доброе… – замялся Север. – Утро. Извини, я хотел спросить о…

– Нашел кудельку?

И вот опять. Опять все вокруг очертя голову бросаются решать проблему Северьяна, а его, Севера, проблемы ровным счетом никого не волнуют. Ведь что значило дурацкое словечко, к которому прилагалась столь же дурацкая загадка, в сравнении с тем, что его чуть было не бросила Вика?

– Нет, но кое-что выяснил, – ответил он, проклиная собственную податливость. Нужно было в лоб спросить о выставке, а не мусолить неважное. Нужно было, но не получалось. – В общем, там, похоже, замешаны какие-то пропавшие дети, я сам точно не знаю…

– Факинг щит, – сказал Мага и надолго замолчал.

Задрав голову, Север рассматривал черные балки, торчавшие из стены дома в том месте, где когда-то были балконы. Они наискось перечеркивали небо, жаркое, знойное небо – еще один невыносимый день в асфальте и бетоне. Склоненные плечи каменных атлантов поддерживали пустоту.

Первый этаж дома делили между собой Общество сознания Кришны, магазин «Продукты» и турфирма, в которую никто никогда не обращался. Прямо в его торец упиралась невнятная стекляшка с выбитыми окнами и раскрашенными стенами – судя по отметинам на месте вывески, бывшая библиотека. Сейчас даже лесенка была завалена хламом настолько, что подняться по ней не представлялось возможным. На двери висел замок, но бродяги и пьяницы – первооткрыватели других миров – давно проторили себе отдельный вход через дыру в стене. Даже в жару изнутри тянуло холодом и погребной сыростью. Возможно, там еще оставались книги. Север хотел, да все никак не мог собраться и проверить, не лежат ли среди обломков стен и осколков стекла какие-нибудь книги с библиотечными штампами и листками, на которых записывалась дата возвращения, с тяжелыми и волнистыми от влаги страницами. Книги, которые так важно было успеть прочесть в срок. Но только не теперь. Поговаривали, что дни библиотеки сочтены, однако пока что она жалась к внушительному соседу в стремлении стать незаметней и выжить – и собирала полные ненависти взгляды местных жителей, вынужденных проходить мимо уродливой сараюшки, поднимаясь по склону к своим домам на соседней улице.

Сама по себе заброшка не страшна. Это край, чудеса, энергетика…

– Мага? – позвал Север, и тот откликнулся:

– Я здесь, – хотя он было подумал, что связь прервалась. – Слушай, я с детьми как-то не очень… Давай встретимся? Расскажешь, что там и как.

– Ну, можно, – сказал Север. Мага держал паузу – ждал более конкретных предложений. – Я сейчас еду в одну «Кудельку» в Автозаводе. Если хочешь…

– Там и встретимся, – согласился Мага и повесил трубку.

Странное, странное чувство вызывал этот Мага: общаться с ним просто так, удовольствия ради, и уж тем более в друзья набиваться Север не собирался. Было ему тяжело, как если бы после каждого сказанного им слова он вставал бы голым на табуретку. Он ощущал себя по сравнению с Магой нищим, а значит – ниже. У Северьяна таких проблем не возникало – что на уме, то и на языке, и всякий раз, как Север наблюдал за разговором своей второй души с этим золотым мальчиком, внутри скреблось и ворочалось: сиди на его месте я, никакого разговора бы не вышло, сплошное «ме» и «му». Но ведь Мага был уверен: все это время он видит перед собой одного и того же человека. Помня об этом, Север нет-нет да и взвешивал каждое слово, судорожно прикидывая, что сказал бы сейчас Северьян. А Северьян не потел, не бледнел и думать забыл о чинах и рангах. У Севера так никогда не получалось, и это раздражало тоже.

Вот и сейчас – зачем он сказал «Макс»? Будто хотел подлизаться.

Очередной тебе умвельт: пока один набирает мелочь на проезд в маршрутке, второй где-то там продирает светлы очи и тело сановнее на сиденье производства Илона Маска грузит. Одного жена бросает, а второй закрывает дверь спальни за спиной администратора своего же бара – и зайка, и лужайка. Но где, черт побери, эта собака? В какие края уходят пропавшие собаки и дети?

И как ему туда попасть.

* * *

Это край. Вот дома и жмутся к нему, даже если стоят на центральной улице, и за их горбатыми спинами распрямляются плечи новых: моя хата с краю, ничего не знаю, жили-жили, да и померли, а тут уже развязка в пять полос, метро, ТЦ, бутики. Ночью покажется, что в том месте, где притаились заброшки, корявые, как деревья без листьев, – пустота, кусты сирени, а за кустами – ничего, темень, провал во времени, нужный, чтобы шагнуть туда и вышагнуть лет в сорок тому назад, упереться ладонями в еще живую стену, а над головой, из приоткрытой в душное лето форточки – запах вишневого компота… Но они тут: и на Горького, и на Студеной, а больше всего – на Белинского: ни конца, ни края заколоченным окнам и подъездам, замусоренным доверху, и наполовину ушедшим в землю подвалам. Здесь можно ногтями наскрести себе со стен немного времени. Время вопьется под ногти лузгой эмалевой краски, растрясется пылью по карманам – и будто не было. Только падают и падают в тишину хруст стекла под ногами, щелчки неработающего выключателя, собственное дыхание…

Край, с которого не спрыгнуть, пока не найдут в подвале тело замученной и убитой девочки с лисьими глазами, а до нее – мертвую кошку и втоптанные в грязь хризантемы. Станут вспоминать – лет тридцать как всех расселили, а теперь ходит тут столько всяких, что лиц не упомнишь, а чего ходят? По краю ж ходят. Вот и пришли…

Дом купца Степанова, комфорт среднего класса, год – 1917-й. Особняк – балкон на деревянных столбиках-подпорках, каменный фундамент, оконная створка, повисшая на одной петле, будто недовырванный зуб. По театрам хаживали, до цыган езживали, Покровскую с похмелья шагами меривали и довольно – домой, домой, дома и стены помогают, особливо ежели держаться особняком: и вот тащит, тащит по ступеням свою подагру поближе к раскаленному печному боку…

Впрочем, кому-то вполне достаточно яблока на краю стола, а кому-то – сказать: «от кого пришло, к тому и ушло», и уйти, не оглядываясь, чтоб невзначай не зацепило, вдруг порча, тьфу-тьфу-тьфу, свят-свят-свят.

В двух днях пути от края девочка с глазами лисички процитировала современную поэтессу: «Дети уходят из города. В марте. Сотнями. Ни одного сбежавшего не нашли».

Так послушай меня, девочка, послушай: давным-давно город Хамельн епархии Минденер наводнили крысы. Жирные черные твари шныряли по домам и улицам, таскали еду с обеденных столов и кусали спящих в люльках младенцев. Не спасали ни ловушки, ни разбросанная повсюду отрава, даже собаки и кошки в ужасе прятались от захватившей власть крысиной армии.

Испуганный бургомистр назначил над крысами суд и зачитал приговор: той же ночью крысы должны покинуть город под страхом смертной казни. Но крысы не спешили уходить. Наутро горожане узнали, что обнаглевшие грызуны сожрали судейскую мантию и сам документ, написанный на телячьей коже. Крыс становилось все больше, зерна в амбарах – все меньше. Начинался голод.

Тогда бургомистр пообещал награду в несколько сотен гульденов тому, кто избавит славный Хамельн от напасти.

На площадь перед ратушей вышел молодой дьявол в пестрых лохмотьях. Он взял с горожан клятву, что те выплатят нужную сумму, и каждый поклялся самым ценным, что у него есть. Дьявол достал из кармана волшебную флейту и заиграл. Был в этой музыке хруст чесночного сухарика. И шкворчание масла на раскаленной сковороде. Звук, с каким вылетает пробка из бутылки ледяного яблочного сидра. Вечно голодные крысы, приплясывая, потянулись на площадь. Как только они заполонили хамельнские мостовые, дьявол, не переставая играть, повел крысиные полчища к городским воротам, дальше и дальше – вниз по Бунгелозенштрассе к Нойе Марктштрассе, мимо греческого ресторана «Амброзия» и рюмочной «Меренге Мо». И хамельнской энотеки. И бутика H&M. Тату-салона, лаунжа «Классик», пиццерии… В том месте, где воды реки Везер отражают стриженые лужайки и красные черепичные крыши домов, дьявол ступил в лодку и поплыл. Крысы бросились в воду. Они переполнили собою реку Везер так, что та вышла из берегов – и утонули.

– Где мое золото? – спросил дьявол, появившись в ратуше в разгар пиршества, затеянного бургомистром.

– А что, собственно, такого особенного ты сделал? – удивился бургомистр, и горожане поддержали его одобрительными выкриками. – Попиликал на дудке! Разве это работа? Еще бы книгу написал. Вот, держи.

И бургомистр протянул ему несколько медяков.

– По труду и зарплата!

Больше ничего не сказал ему дьявол. Развернулся и вышел. Ни в тот день его больше не видели, ни на следующий, и думать уже забыли о странном шпильмане. Дьявол вернулся на летнее солнцестояние, в день святых Иоанна и Павла лета господнего года 1284-го, чтобы сыграть на флейте снова.

Слаймы и спиннеры, сотни подписчиков на канале, Искорка, Эплджек и Радуга Дэш, настоящие шары LOL, айфон последней модели – можно! Можно! Можно!

И побежали за ним дети, позабыв велосипеды, самокаты и мешки с мусором, которые им поручили выбросить. С влажными монетками на хлеб, зажатыми в ладонях. С детских площадок, из-под присмотра нянек и бабок, от вечно занятых матерей, пьяных отцов и включенных телевизоров бежали они за дьяволом. Мимо кафе-мороженого на улице Бломберг, красного кирпичного здания начальной школы на Папенштрассе и чопорного серого – старшей, на Лангер Валль. Бежали они ровным счетом в сто тридцать человек к реке Везер, и ничто не могло их остановить.

«Сто лет назад пропали наши дети», – такая запись осталась в хронике города Хамельна епархии Минденер.

* * *

– А у меня сегодня собака пропала, – неожиданно для себя признался Север.

– Обидно, – сказал Мага. Он страдал от жары и был немногословней обычного. – Может, еще найдется.

Странная у них была компания – в своих белоснежных брюках и такой же майке загорелый темноволосый Мага напоминал выходца из индейской резервации. Относительно себя Север надежд не питал – он напоминал того, кем был на самом деле: безработного начинающего алкоголика.

– Как ты думаешь, почему детские сады всегда выглядят как колонии для малолетних преступников? – спросил Мага и красноречиво огляделся по сторонам. – Вот что это, например, такое, а?

– Ну, лошадь.

– Это, по-твоему, лошадь?

Он скривился, изображая нарисованную на веранде мультяшную пони – получилось похоже. Север не выдержал и рассмеялся.

На всей территории детского сада не нашлось ни единого тенистого уголка. В поисках прохлады оба зашли под навес веранды и уселись на неудобную деревянную скамью. Мага сделал глоток «Эвиана» и протянул бутылку Северу. Он отказался.

Мага в очередной раз взглянул на часы, затем исподлобья уставился на запертую дверь центра развития творчества «Куделька», который занимал левую пристройку типового здания ДОУ № 539 – в аббревиатуре действительно проскальзывало нечто пенитенциарное, некоторое время Север развлекал себя тем, что придумывал возможные расшифровки.

– Не-а, не все, – сказал он, когда ему наскучило соревноваться в остроумии с самим собой. – У меня был нормальный. На первом этаже жилого дома. Правда, рядом с СИЗО. Очередь там всегда стояла, тетки с пакетами… Вообще, наверное, сейчас я бы тоже решил, что «колония». А в детстве было нормально. Весело даже.

– Помню, люто завидовал детсадовским, – отозвался Мага. – Со мной дедушка с бабушкой сидели.

– Тоже хорошо, – сказал Север, чтобы не молчать. – Они в Нижнем?

– Ба три года назад умерла, рак желудка. А дед живет на даче, он всю эту городскую суету не любит… Родители на выхи приезжают его навестить, а меня… – По лицу Маги пробежала судорога. – Меня он видеть не желает.

– Хм. Поссорились?

– Вроде того. Из-за Константина.

Север не знал, что принято говорить в подобных случаях. Если б причиной была девушка, которая не понравилась родне, он расспросил бы о подробностях, посочувствовал, припомнил похожие ситуации из собственной жизни или жизни своих друзей. Возможно, дал бы совет. А так… Неловкость одна.

– А что отец? – выстрадал он наконец. – Принял?

– Условно, – сказал Мага и посмотрел туда, где за рулем его «Теслы» прохлаждался под кондиционером администратор «Яда».

Внутрь Константин идти отказался. Пробормотал что-то о жаре. Север ему не поверил и переспросил Магу, пока оба стояли перед запертой калиткой. Мага с ухмылкой пояснил, что у Константина, мол, непроработанная детская травма – в детстве воспитательница стукнула его по попе лопаткой за то, что он пытался надуть лягушку. В смысле не обвести вокруг пальца, а засунуть ей в анальное отверстие соломинку и надуть ее, как мыльный пузырь, а потом отпустить и посмотреть, как она, такая толстая, будет прыгать. На вопрос о том, зачем, Константин внятно ответить не смог – смешно же, все так делают. За что и был бит лопаткой…

– Батя намерен меня женить, – договорил Мага. – Иначе никакого наследства.

– Жесть, – на сей раз искренне посочувствовал Север. Тема брака без любви вписывалась в его умвельт чуть более отчетливо, чем проблематика наличия Константина. – А тебе настолько важно наследство?

Мага взглянул на него как на идиота.

– Конечно. – И продолжил так, что лучше б не продолжал: – Есть же девушки, которым тоже нужно прикрытие. Договоримся!

Север понимал, что ничего не понимал. Хуже того – непробиваемая логика Маги заставляла его самого подумывать о нехорошем. Ищи себе подобного – вот что транслировал Мага. Ищи равного, болеющего о том же, ищи того, кто поймет и разделит твою боль. Ищи того, кто прикроет. В этой схеме не было места любви, но всегда ли важна любовь? Да, он любил Вику, однако если бы сейчас ему предложили обменять ее на другую, совсем непохожую, пусть даже непривлекательную внешне, только такую же, как он, с двумя душами…

Согласился бы не раздумывая.

Жил бы с нею, как с сестрой, в ожидании свободы, жил бы в уважении и согласии, жил бы в мечтах о детях, жил, не боясь засыпать.

В спокойствии, в рутине, в равновесии…

– Надутые лягушки не выживают.

– Что говоришь? – вздрогнул Север.

– Говорю – можно вопрос тебе задать? Личный?

Север неопределенно хмыкнул. О личном не хотелось, но это, видимо, был не вопрос-вопрос, а вопрос-утверждение. Магу очевидно распирало от любопытства.

– А ты чего опять бороду сбрил?

Север потер гладкий подбородок:

– Так просто.

– Трудно определиться, правда? – доверительно подмигнул Мага. – Я тебя понимаю. Есть один классный специалист. Подобные проблемы решает парой-тройкой сеансов. Для тебя скидка. Пятьдесят процентов, хочешь?

– Барбер, что ли? – не понял Север, вяло соображая, что такого эдакого и за какую цену можно делать с его лицом три часа кряду.

– Психотерапевт.

Север вскочил на ноги, как подпружиненный, и вылетел с веранды.

– Да подожди ты, не обижайся! Нет так нет, насильно тебя лечить никто не собирается.

Благодетель выискался.

– Но ты не спеши, подумай! Тебе помощь нужна!

Спасибо, добрый самаритянин, а я-то думал – что мне делать со своей жизнью? Лучше б выставку организовал или просто дал денег.

В висках пульсировала обида. Север брел по асфальтированной дорожке, низко опустив голову. Незнакомка с пушистыми, как одуванчик, рыжими волосами почти в него врезалась.

– Простите, – сказала она и отвернулась к запертой двери с жизнерадостной вывеской «Куделька». Погремела ключами, отперла замок, но не вошла. Так и стояла, словно лопатками чуя, как за спиной топчется с жалкой улыбкой Север. А он обреченно рассматривал пожелтевшие мыски своих кроссовок и думал: «Я нашел. Уходи».

Она обернулась.

– Вы к нам?

– Именно, – сказал очень вовремя появившийся Мага и одарил девчонку солнечной улыбкой. Та не прониклась – складка между бровями никуда не делась.

– Тогда проходите.

В раздевалке стояли шкафчики для одежды с наклеенными на створки умильными зверями и пахло омлетом. Север проглотил слюну. Девушка по-хозяйски переобулась в тапочки – все это время Север с Магой делали вид, что увлечены развешанными на стенах поделками – и жестом пригласила их в смежную комнату: здесь оказалось просторней. У Севера, который не бывал в детском саду с тех самых пор, как вышел из соответствующего возраста, заныло под ложечкой.

Половину зала занимали парты, но такие крошечные, что уместиться за ними не представлялось возможным. В оставшейся половине на покрытом ковром полу были набросаны разноцветные мешки, заменявшие кресла. Здесь пахло иначе, по-офисному – растворимым кофе. Чайник и банка стояли тут же, на этажерке. Прежде чем начать разговор, девушка не глядя щелкнула кнопкой. После этого она с хрустом устроилась в одном из мешков и жестом предложила остальным сделать то же самое.

– Настя, – представилась она и протянула руку, которую каждый по очереди пожал.

– Мы, – сказал Север и посмотрел на Магу – тот остался стоять, видимо, из опасения измять брюки. – То есть я.

– Он хочет учиться у вас рукоделию, – договорил Мага. – Вязать, например. Это возможно?

– Да, но у нас… детские занятия.

Она вглядывалась то в одного, то в другого в попытке понять, стеб это или издевательство, но оба хранили серьезность, хотя Северу не терпелось озвучить подлинную цель визита, а Маге – и это ощущалось – взоржать.

– Ну разумеется, – сказал этот потомок Великих прерий, хотя разумелось тут мало, и пнул Севера в мешок. – У него как раз дочь.

– Десять лет, – подтвердил Север, окончательно запутавшись.

– А! – На лице Насти отчетливо проступило облегчение. Она даже перестала посматривать на дверь, будто прикидывая, успеет ли выбежать быстрее, чем эти сумасшедшие придушат ее крученой синтетической нитью средней толщины из тех клубков, которые имелись здесь в изобилии. – Вашу дочку интересует вязание крючком или спицами?

– Есть одно но, – сказал Мага и помрачнел. – Его дочь не сможет приходить сюда сама.

На этот раз пинок получился увесистей.

– Она вообще не ходит, – пробормотал Север, проклиная себя за ложь.

– Мой друг – отец-одиночка, – тут же поддал жару Мага.

Одуванчик Настя уставилась на Севера с сочувствием, которого он не заслуживал.

– Действительно непростая ситуация…

«Твою мать», – подумал Север, кивая головой, как китайский болванчик.

– Обычно мы так не делаем, – сказала она, – с другой стороны, у нас и случаев таких не было… Не буду заранее обещать, но попробую договориться с Аней об индивидуальных занятиях с вашей дочкой.

Ему хотелось, чтобы все это было правдой. Тогда он согласился бы на Аню, и она пришла бы к ним домой, и учила бы его девочку, очень старательную, умную и прилежную девочку, которая отчего-то временно, обязательно временно не может встать на ноги, но врачи говорят – прогноз благоприятный, она у вас еще танцевать будет…

Но никакой девочки не было, и услуги Ани ему не требовались.

– Контакт, – сказал он из-под руки, которой закрывал лицо, чтобы не так стыдно было смотреть на сидевшую напротив девушку. – Ей нельзя контактировать с посторонними: инфекция, иммунитет…

Несчастная воображаемая дочь обрастала диагнозами быстрее, чем обрастает грибами земля после дождя.

– Если вы не против, я возьму несколько уроков и потом научу ее сам. Не хотелось бы вас утруждать, заодно с людьми пообщаюсь, очень редко, знаете ли, удается просто увидеть хороших людей.

К концу своей речи от стыда он начал отчетливо заикаться, но это было воспринято как крайняя степень волнения и, кажется, сделало его убедительней.

– Да, разумеется, у нас очень хорошая группа. Мамы и дети, – уточнила она осторожно. – Вам не будет с ними… тяжело?

– Наоборот. – Север наконец-то совладал с лицом, убрал руку и даже выдавил из себя нечто, похожее на улыбку. – Мне это будет полезно.

Хлопнула дверь. Настя вскинула голову, посмотрела поверх Севера и вдруг ее пальцы легко и складно задвигались – это было так непонятно и красиво, что Север невольно залюбовался.

– А вот, кстати, и Аня.

– Здрасьте, – сказал Мага, а Север ничего не сказал – он временно отсутствовал.

И пока Аня дружелюбно им махала, и кивала жестам Насти, и бросала печальные взгляды преимущественно на Севера, из чего он понял, что его трагичная легенда уже достигла ее ушей или, правильнее сказать, глаз, сам он вдруг отчетливо представил себе ее однокомнатную квартиру где-нибудь в Верхних Печерах. Тесную, старую, с такими же, как здесь, поделками на стенах и запахом корицы, потому что именно так пахло от Ани – корицей, стиральным порошком, домом, если только это не был сумасбродно дорогой нишевый парфюм, призванный вызывать у окружающих тоску по детству. Кольца на пальце нет – живет одна? Почему он вообще об этом думает?.. Платье, наверное, сама связала крючком или спицами, и выглядит оно как все такие платья – будто из маминого журнала по вязанию: уютно и немодно.

Смотрел и хватался за воспоминания, а они расползались как вязанье, когда тянешь за нитку: ему десять. Картинки в журнале, разбитый ртутный термометр, который он неудачно встряхнул и отломил ему носик, колючее шерстяное одеяло – под ним нужно было постоянно лежать безо всяких развлечений – и такое же открытое лицо, умные раскосые глаза, каштановые волосы, забранные в хвост, полноватые руки… Может, педиатр из районной поликлиники?

За окном мгновенно спасмурнело, Север не успел заметить, как испортилась погода, – сразу стало темно и тихо.

– У меня сегодня собака потерялась, – сказал он невпопад, и Аня покачала головой – он никогда еще не видел, чтобы кто-то качал головой настолько красноречиво.

В раздевалке зазвенели детские голоса. Одновременно с этим хлынул дождь.

– Сейчас как раз начнется занятие, – сказала Настя. – Если хотите, можете остаться и посмотреть. Потом чаю попьем с печеньем.

В подтверждение ее слов Аня достала из сумки пакет с румяными кругляшками, наверняка присыпанными корицей.

– Я, наверное, поеду. Много дел, – сказал Мага.

– А я бы остался, – неожиданно для себя согласился Север.

# 7

Впервые Вика оделась кое-как – выбирала из немногого чистого почти не глядя. Кружевная блузка с моцартовским жабо вполне могла принадлежать ей в старших классах и залежаться на антресолях с тех самых времен, хотя таких подробностей Северьян уже не помнил. Джинсы, порванные на коленях, просто валялись на полу, когда она споткнулась о них и долго рассматривала, соображая. Он ждал – она вышла, прямая и строгая, с опухшим от слез лицом. Северьян подумал, что такой ее нельзя было бы отпускать одну в безлюдную темноту Черниговской – готовая жертва. Кто бы мог подумать, что пропажа собаки заставит ее попросить отгул на работе и весь день реветь в подушку: Север как раз попивал чаёк в компании очаровательно тихой воспитательницы детского сада и вел себя при этом невероятно глупо. Северьян искренне недоумевал, к чему тратить время на заведомо тупиковый вариант: ничего необычного в этой «Кудельке» явно не происходило. Пока шесть девочек в течение часа старательно путают нитки, мамки и бабки вполголоса обсуждают последнюю серию какого-нибудь «Верни мне мою любовь». Север, конечно, пристроился неподалеку, но ни одна бабулька в похищениях детей так и не призналась, а если кто-то здесь и напоминал маньяка, так это он сам со своей съемкой из-под полы – и неважно, что целился он не в учениц, а в училку, имя которой вылетело у Северьяна из головы.

Владимир Мяль – вот кто мог что-то знать о похищениях. Впрочем, с тем же успехом он мог оказаться спившимся от горя безумцем, который строчил посты в «Телеграм» в редкие моменты просветления. Следовало отдать должное Северу: оторвавшись от созерцания объекта своего вожделения, он все же написал Мялю сообщение с просьбой о встрече, однако ответа так и не получил и, кажется, благополучно забыл об этом примерно между автобусной остановкой, до которой поперся провожать свою училку, и дверями магазина «Красное&Белое», как всегда случайно вставшими у него на пути.

Когда Северок с бутылкой наперевес потащился в книжный, Северьян глазам своим не поверил. Он-то думал, история с вязанием закончится вместе с прощальным взмахом руки вслед уходящему автобусу, но не тут-то было – Северок, похоже, совсем поплыл, раз всерьез решил этому научиться, а судя по толщине выбранного им пособия, серьезности у него было хоть отбавляй. Прихватив какой-то женский журнальчик для Вики, которая терпеть не могла глянец, но Север об этом почему-то до сих пор не догадывался, он расплатился по традиции кредиткой и отчалил. Процесс выбора крючка и пряжи Северьян пропустил – он как раз пытался разбить себе ладонью лоб и всерьез подумывал о том, чтобы той же ночью сделать это по-настоящему – об столб. Ему – пять минут позора, а Северку потом неделю заботиться только о перевязках. Ума, конечно, не прибавится, но хоть отвлечется.

Когда Север со всеми своими покупками изволил явиться домой, Вика спала, вытянувшись поверх покрывала. Север прокрался в собственную кухню бесшумно, как тать, полил цветы, бутылку распечатал – по-царски, короче, устроился – и в книгу. Зрелище было невыносимое. Что-то он этим крючком ковырял, потом резал ножницами, выпивал, снова нависал над картинками, а когда бутылка наконец опустела, сдался и сгреб все в целлофановый пакет. Пакет он припрятал в кладовке на самой верхней полке – там же, куда ховал пустые бутылки, чтобы потом незаметно выбросить их в уличный контейнер.

Разумеется, как только этот мастер-самоделкин опочил на простынях, Северьян первым делом достал пакет обратно и художественно разложил содержимое на кухонном столе. Бутылка должна была непременно лежать, книга – быть раскрытой на странице «Присоединение нити другого цвета внутри ряда» (бумага была глянцевой и красиво блестела, Северьян хотел капнуть на страницу вина, но передумал). Кое-как намотав нить на крючок, он бросил получившееся сверху и не без удовольствия осмотрел всю композицию. В Северьяне погибал блогер.

Отчаянно мозолила глаза только какая-то дурацкая случайная бумажка, которую он не заметил сразу. Северьян брезгливо взял ее двумя пальцами и не бросил в мусорное ведро только потому, что сверху было написано: «СЕВЕРЬЯН!!!».

Игнорировать этот вопль было невозможно, даже зажав уши.

«СЕВЕРЬЯН!!! – кричала Вика. – Если я усну, разбуди меня! Мы потеряли собаку!!!»

«Вот же горе», – думал он, пока тыкал ее в плечо, а когда зашевелилась, буркнул:

– Собака, – и вышел, предоставляя ей право плакать и натягивать на себя первое, что попадется под руку, даже если эта вещь была впору много лет назад, а сейчас уже не очень.

Пустая бутылка на кухонном столе заставила Вику выругаться, вязание и книга не заинтересовали вовсе. И теперь она шла далеко впереди, будто он тут совсем ни при чем, говорила по телефону, держа его в правой руке, а левой жестикулировала так, словно что-то от себя отбрасывала. Белая свечка, думал он, любуясь ее походкой, – вспоминал, не занималась ли она танцами, откуда этот точеный шаг, и да, вроде было как раз в четырнадцать-пятнадцать, параллельно с музыкальной школой, где Север впервые ее увидел. Фортепиано, танцы, курсы английского – все, что нужно для работы в ночном баре. Профессионально важные качества. Идеально.

Она перебежала через пустую дорогу, даже не обернувшись, и дожидалась его у самой воды.

– Мы стояли здесь.

– Я знаю.

Вика постоянно забывала, что он знает. И о том, что знает Север, забывала тоже. Северьян ее в этом не винил – если постоянно держать в голове подобные вещи, есть риск однажды утром обнаружить себя привязанным к металлической койке под седативными препаратами. По большому счету он вообще ни в чем ее не винил.

Он закрыл глаза и представил себе собачонку, которая из всех ботинок облюбовала именно его, Северьяновы, корябала пол, как сатана, что-то оттуда выскребая, и выла смертным воем. Но раз Вике будет легче от того, что она найдется, то пусть она найдется.

И шагнул в темноту, этот коридор о двух концах, в котором невозможно заблудиться, потому что из него невозможно свернуть – полупуть, клочок изнанки города, выданный неживому авансом: конец ознакомительного фрагмента; умрите, чтобы получить полную версию.

Северьян не понял, вышел ли наружу или застрял. Он действительно застрял – грудь и плечи стиснуло так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, и темень: сколько ни таращь глаза – ничего не увидишь. Запах гнилья, какой шел в их квартире из сливного отверстия раковины, когда спускаешь воду в ванне. Канализация.

Он попытался задрать голову, и это немного ему удалось.

– Вик!

Возможно, она где-то поблизости. Сам он ни за что не найдет сюда дорогу – он не понимал даже, в какой стороне от нее находится. Вдохнул сколько смог, снова позвал ее. Под ногами перекатывалось мягкое. Северьян обреченно подумал, что именно это привело его сюда. Собака.

Он не мог наклониться – слишком тесно. Не мог понять, жива она или уже нет. И, что хуже всего, он на ней стоял. Хоть бы пискнула, шевельнулась, цапнула его за щиколотку, в конце концов…

– Вика!!!

Вряд ли собака успела отбежать далеко. Где-то тут она, на набережной – носилась, задрав хвост, и ухнула в засыпанный прошлогодней листвой люк. О люке, скорее всего, не знали – рядом был открытый вход в заброшенное бомбоубежище, и даже оно никого не волновало, еще чуть дальше – кирпичная коробка непонятного назначения, одни только стены и дыры в полу, а напротив – целый мукомольный завод, еще купеческий и совершенно необитаемый. Кому какое дело до дыры в земле в том месте, где куда ни ткни – дыры…

Он снова поднял голову и прищурился – сверху Вика светила фонариком телефона. Стала понятна глубина – еще примерно два его роста, и диаметр – слишком узко, взрослый человек бы не провалился. Только ребенок или собака.

– Она там? – крикнула Вика. – Я вижу только твой затылок!

Северьяну пришлось вернуться к ней через полупуть. От неожиданности Вика отпрыгнула, но тут же свесилась в люк с вытянутой рукой.

– Ты можешь ее достать? Каля! Каля! Клепка!.. Она живая вообще?

– Вик…

Договаривать не пришлось – она выпрямилась, прочла ответ по его лицу и зажала ладонью рот.

– Я все сделаю, а ты иди домой, ладно? Иди домой.

Ничего не сказала – побрела, опустив голову, мимо ржавого грузовика, присохшего к обочине. Северьян смотрел ей вслед, пока она не перешла дорогу и не скрылась из виду.

Чтобы забрать собаку в полупуть, достаточно было взять ее на руки. Хотя бы пальцем прикоснуться. Для этого нужно было снова оказаться в люке, но не так, как в первый раз, а наоборот. Вниз головой.

«Какая тебе, к черту, разница?» – мысленно спросил Северьян у полупути, закрыл глаза и вытянул руку. «Никакой», – признался полупуть и мстительно ткнул его носом прямо в мокрую собачью шерсть. Кровь прилила к голове, под действием силы тяжести Северьян медленно сползал вниз.

– Спасибо, – пробормотал он обреченно. Вцепился в эту шерсть зубами и выдрал себя и ее из трубы в другую – просторную, бесконечную – тьму.

Вывалился неловко – все так же вниз головой, отплевался, посматривая на лежащий рядом лохматый комок. О том, что случится, если притащить сюда еще живую кошку, он уже знал. Но мертвое… Есми не в счет, ритуал, каким мерзким бы он ни был, избавлял от необходимости выкапывать тела. Северьян никогда еще не уходил в полупуть с трупом – ни на руках, ни в зубах, мать его, мать-мать-мать, даже не верилось, что он действительно это сделал.

Комок шевельнулся. Вскочил на лапы и уставился на него черными блестящими глазами. Комок тявкнул, подпрыгнул и завертелся у ног. Комок требовал ласки и оглашал изнанку города визгливым лаем.

– Да ладно, – прошептал Северьян и рассмеялся.

Изнанка звенела от его смеха, и от собачьего – тоже. И будто бы стало светлее, или просто он привык к темноте, как бывает в комнате без окон, когда попадаешь в нее с ярко освещенной улицы и закрываешь за собой дверь: в густоту чернил плеснули водой, и две разных по плотности жидкости расползаются, постепенно смешиваясь в серую грязь. Этой грязи оказалось достаточно, чтобы Северьян разглядел два стремительно приближавшихся силуэта и инстинктивно прижал слишком звонкую собаку к груди.

Спустя мгновение ее мяли и тискали четыре детских руки.

– Клепка! – приговаривала Оля.

– Ну наконец-то, – не отставал Егор.

Вдруг оба заметили, что к собаке прилагался еще и Северьян, и посмотрели на него снизу вверх счастливыми глазами.

– Спасибо, – сказал мальчишка, забирая у него Каллиопу. Северьян не противился.

Встав на цыпочки, Оля потянулась ладошкой к его лбу – ее рука не была ни горячей, ни холодной. Северьян покорно разрешил себя потрогать и стоял, не шевелясь, пока Оля хмурилась, как заправский доктор, и беззвучно шевелила губами.

– Бедный Северьян, – таков был диагноз. – Тебе нужны Есми, а ты совсем о них не думаешь. Но я знаю, что делать.

Она жестом попросила его наклониться и шепнула на ухо название улицы и номер дома.

– Там всегда помогут. Но ты не нашел кудельку. Нужно искать быстрее, – добавила она печально. Северьян покачал головой, мол, нет, не нашел, а Оля вопросительно посмотрела на Егора: – Давай ему покажем?

Мальчишка пожал плечами:

– Только за руку его возьми, а то потеряется.

Оля вложила свою ладонь в его, и Северьян сжал ее пальцы. Он приготовился к тому, что нужно будет долго куда-то идти, но вместо этого они побежали – просто удивительно, до чего шустрыми оказались эти дети. Егор с Каллиопой летели первыми, Оля тащила за руку Северьяна – он едва за ними поспевал.

– Не оборачивайся! – крикнула девочка.

Мимо тут же промелькнуло нечто, валявшееся на земле. Кучка. Горка. Тело, не тело… Рука. Точнее, ручка с растопыренными пальцами.

– Смотри, но не останавливайся!

Еще одна. И снова. И снова. И снова.

– А!

Северьян вздрогнул от этого внезапного и раскатистого «а», и только после осознал, что издал его сам.

– А! А-а! А-а-а!

Олины пальцы выскользнули из руки, будто бы растворились в ней, как тает в воде сахар.

Он сидел на полу, вокруг – полки, заставленные бутылками, кладовая бара «Яда» за вечно запертой дверью. Он все еще кричал, а кто-то сильный, близкий, родной гладил его по плечам, рукам и голове, и обнимал крепко-крепко – так его никогда еще не обнимали.

* * *

– Видел пропавших детей?

Северьян снова и снова бестолково тряс головой. Вика обхватывала его руками, прижимала к себе, будто прятала от всего – от себя, от него, но только не от увиденного, увиденное навсегда засело в памяти, а он хлебал прямо из горлышка принесенное Магой жидкое пламя с уже неважно каким названием и ничего не мог объяснить.

– Как с Зимушкой, – сказал он, сдержав очередной рвотный позыв. – Живыми.

– Я не понимаю, – простонала Вика. Он сделал знак подождать и сжался в ее руках, восстанавливая дыхание.

– Однажды я попытался спасти кошку. Она умирала. Я не подумал и взял ее в полупуть. Она выглядела как эти дети.

– Как? – Вика встряхнула его и заставила посмотреть ей в глаза. – Как, мой хороший? Что с ней произошло?

«Мой хороший». В другое время эти слова сделали бы его счастливым, но в другое время она бы так не сказала. Другое время расплывалось и подрагивало. Ничто не имело значения.

– С нее сошла кожа.

– И дети…

– Да. Они разбросаны по изнанке. Поэтому их не нашли.

Вика выхватила у него бутылку и с грохотом отставила в сторону. Ее лицо пылало, дыхание пахло алкоголем – похоже, успела набраться еще до его появления.

– Что это значит? – спросила она. – Ты понимаешь, что это значит?

Северьян дернул плечом, на котором лежала ее рука.

– Мы ищем чью-то вторую душу.

– Твою мать. – Вика спрятала лицо в ладонях и повторила тоскливо и глухо: – Твою мать, Северьян! Твою мать!

И подползла теперь уже сама, прижалась, будто внезапно озябла и искала тепла. Он обнял ее одной рукой, а второй дотянулся до почти опустошенной бутылки. Тесная подсобка «Яда» вдруг показалась ему шалашом среди жуткого, темного, полного шорохов и стуков леса. Возможно, это был просто дождь. Дождь над спящим городом, площадями, скверами и парками, дождь над многоэтажками, дождь, под который уютно спится тем, кто спит по ночам, пустые улицы, фонари и вывески, дождь как причина не выходить из комнаты, отложить все дела, валяться под одеялом – вместе…

– Люблю тебя.

– Что? – вскинулась Вика.

– Ничего. – Он погладил ее по спине и уставился в потолок. – Попробуй отдохнуть.

– Расскажи мне про изнанку.

– М-м?

– Про изнанку города. Ты ведь там пропадаешь днями?

– Да.

Повинуясь порыву, Северьян поцеловал ее в висок и сразу пожалел – сейчас отодвинется, сложит руки на груди, сожмется, вся превратится в литой амбарный замок, но вместо этого Вика тихонько всхлипнула и слегка наклонила голову – «еще». Он глупо ткнулся носом ей за ухо и не уходил, пока она сама не повернулась к нему и не нашла губами его губы. Впервые в жизни – сама. Странное чувство – смесь благодарности и вины, будто бы выпросил, заставил, сломал, но он не просил, не заставлял, не настаивал, наоборот – хотел рассказать про изнанку города, сидел и подбирал слова…

– Я слышала, – призналась Вика. – Но все сложно, слишком… больно.

– Изнанка, – сказал Северьян. – Если честно, я и сам не очень много о ней знаю.

Лицо Вики разочарованно вытянулось, и он одарил ее взглядом одновременно виноватым и вызывающим.

– Спящий Север видит во сне меня. Я тоже вижу его, когда меня нет для вас. А город видит во сне изнанку, точно так же, как изнанка видит город. Так понятно?

– Нет, – честно сказала Вика. – Изнанка как вторая душа города?

– Вот, а говоришь, что не понимаешь… Изнанка не живая и не мертвая. Она нечто среднее. Как и я. Полумертвые Есми попадают туда прежде, чем окончательно опочить. Полупуть – маленький кусочек смерти. Изнанка – это про полумеры. Совсем как наши виски…

– Предлагаю как можно скорее разрешить его дилемму.

Северьян не протестовал. Бутылка перешла из рук в руки.

– Оля и Егор сказали, что детей на изнанку приводит человек в странной одежде, – сказал Северьян, как только после очередного глотка к нему вернулся дар речи.

– В странной? – так же сдавленно переспросила Вика.

– Разноцветной, как лоскутное одеяло.

– Это ничего не значит, – по привычке скептически заметила она. Северьян не сдержал смешка. – Что еще?

– Прическа. Волосы забраны в хвост. Это всё. Они не приближались, смотрели издалека.

– Огрызок, как у Маги?

– Нет. Длинные черные волосы.

– Как часто он появляется?

– Неизвестно.

– Есть ли в тех местах, где он оставляет тела, какой-то смысл?

– Неизвестно.

– А зач…

Она осеклась и посмотрела на приоткрытую дверь. Их тесный шалаш затопила музыка – все те же монолитно-бетонные ребята под названием «Барби отправляется в ад», Константин питал к ним необъяснимую страсть. Сам он, слегка нетрезвый, со сложенными на груди руками возвышался в проеме – на баре приходилось выпивать, и не по разу, Вика тоже через это проходила, – и смотрел на них как на непонятную грязь, размазанную по полу идеально убранной подсобки.

– Домой, – скомандовал он, устало потирая переносицу. – Или иди работай, раз ты все равно здесь.

Вика попыталась встать, но описала неловкую дугу и села обратно. Константин сочувственно прищелкнул языком.

– Может, такси?

– Нам недалеко, – сказал Северьян. – Доведу.

Он был отвратительно, беспощадно и абсолютно трезв.

Гроза собиралась и собралась: ливень хлестал мостовую наотмашь, водосточные трубы извергали потоки воды. «Нужно было соглашаться на такси», – запоздало подумал Северьян, безуспешно пытаясь укрыть Вику от дождя – белая свечка молча уткнулась ему в бок, закрыла глаза и, кажется, не смотрела, куда идет. Оба мгновенно промокли и слиплись. Пару раз он сворачивал под низкие арки домов на Рождественской, чтобы перевести дух и вылить воду из кроссовок. Вика покладисто шагала следом – она спала на ходу. Северьян выжимал ей волосы, стараясь не смотреть ниже, на кружева под мокрой блузкой с жабо, и вел ее дальше. Их Черниговская – унылый тупиковый аппендикс, где деревья прорастали сквозь бывшие гостиницы и торговые лавки, – ожидаемо превратилась в венецианский канал. Мельком вспомнив открытый люк, который все еще оставался таковым на невидимой отсюда набережной, Северьян порадовался, что собака не осталась внутри – воды там сейчас должно было быть по самое горлышко, завтра пришлось бы нырять. Вика вполголоса размечталась о горячем чае, и он прибавил ходу. Вдавил три кнопки на допотопном кодовом замке – том самом, с алюминиевой скобой, за которую нужно было потянуть, чтобы разблокировать дверь. «Правильные» кнопки уже не вставали на место, их истертые и загрязненные сильнее прочих цифры тайн категорически не хранили – подъезд облюбовали бродяги и подростки. Был здесь и «свой» бомж, которого жильцы не только терпели, но и подкармливали – спал себе под батареей, время от времени принимал ванны у бабки с первого этажа, но зимой не выдержал, помер. Проходимцев стало больше. Вика не распространялась о подробностях, но с некоторых пор начала таскать в рюкзаке газовый баллончик. Возвращалась она засветло. Баллончик был не лишним.

Новая нежная Вика испарилась, стоило им только оказаться на пороге квартиры. Испарилась окончательно, потому что до этого просто медленно таяла с каждой новой ступенью лестницы, ведущей на второй этаж, хоть и позволяла себя вести. К тому времени, как Северьян отпер дверь и включил в прихожей свет, от нее совсем ничего не осталось.

– Я спать, – отрезала Вика прежняя, Северова жена, слово-то какое – «ж-ж-жена», как крапивой по голой заднице.

И ушла. Северьян слышал, как она бросает на пол тяжелую влажную одежду, а потом ворочается на скрипучей кровати – даже не верится, что совсем недавно целовала его и называла хорошим. Может, она тоже двоедушница?

Северьян сунулся в пустой холодильник, отверг баклажан, лежавший в ящике так долго, что хотелось избавить его от страданий и бросить в помойное ведро, извлек из небытия вялый салатный лист, сжевал его и забился в ванную, чтобы переодеться. Из сухого и чистого оставалась только ряса. Просто так расхаживать в рясе не хотелось. Можно было одолжить что-нибудь из гардероба Севера, но для этого пришлось бы заходить в спальню и тревожить Вику. Да и обмениваться вещами без спросу между ними было не принято.

Одеваясь, Северьян старался не обращать внимания на головокружение. Он надеялся, что адрес, названный Олей, – не кладбище и не морг. Хотя где еще ему могли бы помочь?

* * *

На Бору он не бывал ни разу – не довелось. Никакие дела не связывали его с маленьким городом на другом берегу Волги. И добираться туда нужно было непременно хитро – паромом, канатной дорогой или по мосту, заложив через окрестные деревни огромный крюк. Отправиться на Бор (именно так, потому что «в бору медведи бродят» – об этом знают все без исключения борчане и некоторые нижегородцы тоже) Северьяна могла заставить только очень серьезная нужда. Такая, как сейчас.

Вика запретила трогать ключи от машины, однако о том, чтобы их спрятать, не позаботилась – связка как и прежде висела на крючке в прихожей. Права – ее и Северьяна под одной дерматиновой обложкой – нашлись там же, в верхнем ящике комода. Удовлетворенно присвистнув, Северьян сунул все это в задний карман джинсов, убедился, что ничего не забыл, и бесшумно прикрыл за собой входную дверь.

В машине он некоторое время сидел, уткнувшись в телефон. Навигатор пророчил сорок минут в пути по самому быстрому, то есть единственному маршруту – тому самому, когда сто верст не крюк. Северьян прикинул, что при удачном раскладе вся поездка займет часа три, не больше. Он мог себе их позволить, поэтому завел двигатель и ткнул в кнопку магнитолы. Музыка была какая-то знакомая. Он так часто под нее пил, что пьянел от одного только звука, а вот за рулем не ездил никогда. Похоже, Константин поделился по-дружески. Радио, на взгляд Северьяна, приносило слишком много лишней информации, так что с депрессивным саундтреком пришлось смириться – все лучше, чем сорок минут слушать собственные мысли.

Невидимый город медленно двинулся навстречу, набирая скорость. И пока Северьян искал Бор, Бор тоже искал его. Косолапый и приземистый, водил носом во тьме за мостом, дышал, ворочался, вынюхивал чужого, неведомого – то ли охотника, то ли добычу, и неслышно ворчал в ожидании, пока черный «Паджеро» летел навстречу, раздвигая темноту светом фар. Пробки как обычно, моргающие желтым светофоры, пустые улицы, мертвые дети на изнанке города – здесь, здесь или здесь, может, там, за домом, у подъезда, на пустой остановке, ступенях метро, железнодорожных путях, посреди торгового центра, перед магазином «Бегемотик», на дне бассейна, в спортзале, я не знаю, Боженька, уай ми, Боженька, маленькие люди – не моя епархия, я ведь совсем не умею их любить. Я помню себя, Севера, Вику, когда мы были одинаковыми и глупыми с этими своими учебниками и мыслями, острые обрывы девятиэтажек, полторашка Blazer, музыкальная школа и обычная, со своим зачатком жизни – отомстить обидчику, взять за руку друга, скрыть двойку. Иногда мы мстили друзьям, брали за руку обидчика, отвечали за двойки, но любить других таких же, сегодняшних, новых, – нет, любить не умею, понимать – худо-бедно, для любви нужно большее…

«А ты не люби, – шепнул невидимый Бор. – Любить необязательно. Помоги им, и пусть они, не любимые тобой, дальше живут…»

Вжикнул телефон. Северьян глянул на сообщение, появившееся поверх карты навигатора: «Ну, давай встретимся». Долго же ты, дружище, думал…

Доверять встречу с Владимиром Мялем невнятному Северу не хотелось. Понадеявшись, что Мяль, как и все странноватые люди, не чужд ночного образа жизни, Северьян набрал в ответ: «Завтра в полночь?»

«Телеграм» приумолк. Прежде чем пришло очередное сообщение, Северьян успел отмотать еще несколько десятков километров, и теперь обозначавшая его на карте желтая стрелка проползала мимо озера Юрасовское – до нужной улицы, Луначарского, оставалось всего ничего: «До встречи в Кустах».

За нос, зараза, водит, еще и глумится! Не успел Северьян придумать достаточно хлесткий ответ, вдогонку сообщению прилетела геолокация – поселок Кусты городского округа Шахунья Нижегородской области. Напраслину, получается, возвел на человека. Хорошо еще, что не вслух.

Поблагодарив за гостеприимство, Северьян отложил телефон и посмотрел через лобовое стекло на дом, где помогали таким, как он.

Это была деревянная избенка – почерневшие от времени бревна, резные наличники, косое крыльцо в три ступени. Свет фар бил в темные окна, звук работающего двигателя в тишине спящей улицы просто оглушал. За избой, даже забором не отгороженной, виднелась коробка хрущевской пятиэтажки, прямо напротив белела исполинская колоннада местного дэка. Узкая улочка, изгибаясь между кустов, круто уходила влево и уже там постепенно набухала временем, до наших дней, правда, так и не раздавшись.

Северьян открыл дверь, спрыгнул на гладко укатанную землю и глубоко втянул в себя прохладный воздух – хороший, терпкий близостью реки.

– Привет, – сказал он дому.

Хлебом-солью здесь гостей явно не привечали, и просто так не привечали тоже – даже лампа над крыльцом не горит. Ни цветов не видать, ни клумб, хотя у соседей – Эдем в отдельно взятых автомобильных покрышках. Нет, занавески висят, в крайнем окне на стекло что-то наклеено. Северьян пригляделся – снежинки. Значит, живут. Или, по крайней мере, жили до нового года.

Он еще немного потоптался возле машины, мельком оценил вставленное новое стекло, неотличимое от старого, вздохнул и побрел к дому.

Ничего похожего на кнопку звонка возле двери не было. Северьян подергал ручку – заперто. Стукнул костяшками пальцев раз, другой. Тишина в ответ. Тогда он свернул за угол и, проклиная себя за назойливость, выбрал единственное окно с распахнутой форточкой. Побарабанил пальцами по стеклу, прислушался – кажется, половица скрипнула, кто-то проснулся! Северьян собирался вернуться к двери, которая вот-вот должна была открыться, но что-то неуловимо изменилось вокруг, и он остался стоять, не понимая, отчего, казалось бы, твердая почва под ногами вдруг вздулась волной и закачалась. «Спасибо, Господи, что не за рулем». Северьян схватился за стену, но и это не помогло – стена оттолкнула его руку, а затем нависла, словно собиралась поинтересоваться документами того, кто ее лапал – и упала.

* * *

Он лежал и думал о том, что сошел с ума. Уверенность была твердая. Да, сошел с ума, осознание – уже половина дела. Оставалось придумать, как не выдать свое безумие перед людьми, которые ходят по комнате и шепчутся между собой незнакомыми голосами, и донести его до дома – там, конечно, придется признаться и неизвестно еще, как жить дальше. Сегодня на него бросилась изба, а завтра он сам на кого-нибудь бросится? Впрочем, в таком случае железная воля Северка мгновенно согнет его в бараний рог. Прямо сейчас ни на кого бросаться не хотелось, сумасшествие проявлялось в другом – он не чувствовал ног…

– Сми, – совсем близко произнес один из голосов, высокий и тонкий. – Дник ёл бя ого.

Говорила девушка, но с интонацией настолько задиристой, что Северьян невольно улыбнулся половиной рта. Вторая не слушалась.

– Ет, – весомо отрезал второй – хриплый, стариковский. – Ша! Ам?

Из глубины окружающего мира на него надвинулось белое лицо с окровавленным носом. Бесцветные глаза изучали его, не моргая.

– Мально.

Трескучие звуки их речи постепенно приобретали окраску и форму знакомых слов. Говорили о нем. Он скосил глаза туда, где должен был стоять старик, но тот уже спешил к выходу. Девушка, судя по всему, покинула комнату первой. Дверь за стариком закрылась, и стала видна ее изнанка – фанерная и обшарпанная. За дверью, прицепленный петелькой к крючку, висел вывернутый наизнанку пестрый халат. Овальное зеркало без рамы отражало потолок. Своей изнаночной стороной оно прижимало к стене длинную засушенную розу. Свет слабо пробивался сквозь дверную щель из соседней комнаты, куда ушли загадочные местные обитатели. Но он был здесь не один.

– Меня зовут Паша, – прошелестело сверху. – Я с «фильянчика».

– С «фильянчика», – повторил он, радуясь тому, что чувствительность лица тоже понемногу возвращается. – Ага.

– Ван-Ван сказал, ты меня заберешь.

Над головой невыносимо громко тикали часы. Он вслушивался в их скрипучий ритм – тыц, тыц, тыц, будто в затылок один за другим вгоняют длинные тонкие гвозди, – и не отвечал. Требовалось время, чтобы понять смысл просьбы. Заберешь. Так маленьких детей пугают. Вот придет бабайка…

– На изнанку города, – застенчиво подсказал Паша-фильянчик, и его осенило. Изнанка! С этим словом было связано нечто очень важное, не зря же оно постоянно крутилось в голове. – Ты ведь двоедушник? – уточнил Паша с испугом.

Он кивнул. Часы продолжали его истязать. Что он вообще здесь делает? Комната эта. Фонарь за окном. Клетчатое одеяло… Все незнакомое, не его. Даже мысли – неповоротливые, медленные. Вата вместо мозгов. Соберись. На тебя упал дом. А раньше? А позже?

Двоедушник. Изнанка города. Эти два слова сменяли друг друга, будто стеклышки в калейдоскопе. Они о чем-то ему сообщали. Северок – он помнил это имя, но и оно ему не принадлежало.

– Кто я такой? – спросил он и беспомощно пошарил руками по одеялу. – Как меня зовут?

– Ритуал, – сварливо крикнул из-за двери старик. – Ритуал, идиот!

«Ритуал» было влажным и склеивало пальцы наподобие засохшего яичного желтка. От «ритуала» его затошнило.

Дверь с треском распахнулась. Яркий свет резанул по глазам. Он зажмурился и ничего не увидел, только почувствовал, как пахнут волосы, упавшие ему на лицо – чистые, еще влажные после душа. Яблоком пахло. Когда заговорила, повеяло зубной пастой.

– …Просто сделай это, ладно? – завершила она и исчезла так же внезапно, как появилась. Он все еще ловил ее запах. Вдохнул и задержал дыхание, чтобы не думать ни о чем другом до тех пор, пока все не кончится.

Сделал как просила. Как по писаному – Паша даже не дернулся, не успел понять, что произошло. Хорошо бы и боли почувствовать не успел. А он отвернулся, натянул на плечо одеяло и поступил так, как было ему несвойственно. Никогда раньше он этого не делал. «Северьян!» – радостно вспомнил он и уснул.

# 8

Вчера я думал, что завтра уложу себя в ванну, порежу вены и истеку кровью, но сегодня бой с часами заставил меня открыть глаза, и я понял, что нет ничего, кроме коляски, в которой «нанка Рука» катала меня в четыре года. У нее были больные ноги, а я бегал очень быстро, живой-живой ребенок. Я доставил ей много неприятностей, и она посадила меня в коляску, чтобы не преследовать по всей улице. Наверное, она получила за меня какие-то деньги. Я не знаю, был ли это сон в больничной палате или я на самом деле его видел, когда около ржавого самолета – или танка – она сунула в карман своей куртки смятые бумажки от Небесного Морячка за то, что прикатит меня в коляске и не побежит за мной по улице, а прикатит меня в коляске и вытряхнет из нее – беги, и я побегу.

Затем она пойдет в другую сторону, пока я бегу, – в ту сторону, где самолет и танк, там еще памятник Ленину, асфальтовые дорожки, киоск с мороженым, она будет пить и сидеть на лужайке, пока пешеходы не найдут ее – плохо одетую тетю с пустой коляской. А она будет сидеть на лужайке и говорить: «Это не мой ребенок, у меня нет ребенка». У нее действительно нет его, но коляска – это моя коляска, а внизу, в корзинке, утка с каруселью, ты катаешь, и все крутится, и звенит, и вращается, я не знаю ни одного ребенка, которому бы это не понравилось.

И я бегу, там такой склон, что ты бежишь и твои ноги, кажется, несут тебя сами, а внизу река, и у реки лодка, я не знаю, как это называется, но лодка. Я бежал, вода блеснула и превратилась в черную лодку; я побежал быстрее, солнце вспыхнуло, «нанка Рука» меня отпустила, это такое счастье, небо сине-синее, и я говорю, что все было так: эта лодка, вероятно, затонула, а затем поднялась со дна, потому что на ней было много грязи.

Я люблю лодку, так люблю лодку, ух, как люблю грязную лодку со дна! И бросаюсь к ней изо всех сил, а там такая лесенка, что Морячок уже стоит на фоне неба и мне руку протягивает – здравствуй, мальчик, я Морячок, хочешь, покажу тебе свою лодку?

У Морячка матроска и нет глаза. Он старый. Берет меня и вжух – в лодку. Внутри лодки темно и не очень вкусно пахнет. Очень невкусно пахнет внутри лодки, мне не нравится лодка, а он тащит меня, тащит, я спотыкаюсь, тащит, падаю, тащит, не нравится лодка, моя нога, нога, нога-а-а, мама! Мама! МАМА-А-А-А!..

– Просыпайтесь. Вам пора уходить.

На стенах комнаты вздрагивали тени листьев. Бледный солнечный свет наводил на мысль, что сейчас часов шесть утра, не больше. Северьян давно не ощущал в голове подобной ясности. Он потянулся, сбросил одеяло и сел, поставив босые ступни на холодный пол, – даже такая незначительная мелочь доставляла ему удовольствие. Рядом на табурете дымился в прозрачной чашке чай. Именно чаю ему сейчас и хотелось. Он сделал глоток – м-м, липовый, не горячий и не холодный, именно той температуры, которая подходит, чтобы утолить жажду. Рядом на блюдце лежало сладкое творожное колечко, Вика тоже такие покупала. Северьян не любил сладостей, но сейчас это было то, что надо. В это утро все было именно тем, что надо, к полному его восторгу и удивлению.

Наконец-то он смог рассмотреть свою ночную шептунью – ничего особенного, вчерашняя школьница с босыми пятками. Бледный зеленоглазый цветок в нищей обстановке комнаты. Северок сейчас мастурбировал бы свой фотоаппарат до умопомрачения, но чуждого красоты Северьяна интересовало другое.

– Что у вас тут вообще происходит?

Дева воззрилась на него с непониманием. На пороге появился давешний дед – Ван-Ван, вспомнилось Северьяну. Иван, стало быть, Иванович.

Скупо пожали друг другу руки.

– Вам пора, – скучно повторил Ван-Ван слова своей внучки или кем там она ему приходилась. Но Северьян спешить не собирался.

– Вы – двоедушник, – констатировал он с растущим внутренним отчаянием. Во-первых, он еще не встречал других себе подобных, и солидный возраст этого другого намекал на то, что в ближайшие лет тридцать ничего не закончится. А во-вторых, похититель детей тоже был…

– Бывший, – отрезал Ван-Ван, и Северьяна чуть попустило по обеим статьям. – Я не вижу их больше, просто знаю, что они там.

– По именам выкликаете? – неловко сострил Северьян, но две головы, седая и русая, кивнули одновременно.

– Список у меня, – сказал Ван-Ван и посмотрел на девчонку. – Лена следит. Никого нельзя забыть. Люди они. Хоть и неживые, а люди…

– И много их там осталось?

– Было двести. – Лена наморщила лоб, вспоминая. – Сейчас пятьдесят два. Нет, теперь пятьдесят один.

«Двести», – подумал Северьян. Двести погибших – это тебе не авария на дороге и не суицид. Нечто действительно страшное случилось здесь, на Бору, и секретное, судя по тому, что он об этом ничего не знал.

– Филончик. Филейчик…

– «Фильянчик», – поправил Ван-Ван, и Северьяну показалось, что даже птицы за окном сбавили громкость и облака набежали на солнце, – в комнате стало темнее, по-настоящему сумрачно. Сумрачно и тоскливо.

– Речной трамвай, – шепотом пояснила Лена.

Ван-Ван продолжал говорить, будто ничего не слышал:

– И я там тоже был, и всех их видел. Из Горького возвращались. Холодина, ветер… а я мамке пообещал не опаздывать, запрыгнул на отходящий без билета, стоим как кильки в бочке – вода близко-близко. Как от пола до колена – вот столько оставалось от палубы до воды. Идем в шуге…

– Снежной каше, – снова шепнула Лена, не сводя с деда глаз.

– Берег-то рядом, еще немного – и дома. От холода лица не чуял. «Фильянчик» ползет, кто-то шутит, мол, ай, перевернемся, и вдруг удар. Вода вокруг, чернота, тут уже каждый сам за себя: лезешь наверх, а снизу по тебе карабкаются и топят. Но я молодой был, сильный, греб как черт туда, к воздуху. Вынырнул, вокруг – парни молодые, девчонки, все в мазуте. Кто к берегу, кто за «фильянчик» тонущий цепляется, кричат… Так нас раскидало, что иных спустя год только находили. Я и тогда про мамку думал. Что помру – не думал, а опоздать боялся, слово не сдержать…

Он замолчал, глядя в окно и за него – где-то там, совсем неподалеку, и сейчас бегал паром: не деревянный кораблик со смешным названием, а солидный «Капитан Федосеев» с крытой палубой и парковкой для тех, кто пересекает реку с личным транспортом. Северьян никогда бы не решился загнать машину на корабль, было в этом что-то ненадежное, чуждое, хотя едва ли более чуждое, чем сам человек, отделенный от воды или воздуха самодельной конструкцией из дерева и металла.

– …Несли и несли, – продолжал дед Ван-Ван. – Во-он по той улице.

Северьян оглянулся на окно. Не хотел, а представилось – гроб за гробом, гроб за гробом из-за каждого поворота. Двести трупов извлекли из одного только трюма, по халатности кем-то запертого. При грузоподъемности суденышка в сто семьдесят один человек, если верить старику, перевес получался солидный.

– Им запретили хоронить близких одним днем, – снова шепнула Лена, пока дед Ван-Ван, молча жуя губами, вытирал с глаз набежавшие слезы. – На памятниках выбивали фальшивые даты.

– И теперь они здесь, я понял, – неохотно подал голос Северьян. – И «фильянчик» ваш сохранился?

– Это другое судно. Ржавая баржа, там еще мальчонку изувечили. Туда они и прибились.

– А есть здесь еще двоедушники?

Дед Ван-Ван и Лена бегло переглянулись.

– Да, – неуверенно сказала Лена. – Кто знает, тот приходит. Нечасто, но…

– Кто? Сколько их? – Северьян подался вперед, глаза его загорелись.

– Всего один. Наш, борский. А зачем…

– Мне нужно с ним поговорить, – скороговоркой произнес он. – Есть у меня… Вопрос, который я так и не решил. Возможно…

– Я могу на него ответить? – проскрипел дед Ван-Ван. Северьян мотнул головой.

– Одиночество? Нет. Не думаю.

* * *

Он не признался Вике в том, что Северьян нашел двоедушника. Решил – потом. Казалось, время неизбежно сочится сквозь пальцы, а он сам так никуда и не продвинулся, потому что не знал, к чему, собственно, стремится. Знал только, что нужно собраться и поехать в центр детского творчества, потому что там его ждут, да, впервые за долгое время его ждут. Аня. На остановке она дала понять, что ждет его на занятие. Он уже и думать забыл о легенде, выдуманной для него Магой. Аня ждала именно его, поэтому с утра он натянул чистую футболку, чисто выбрился, глотнул кофе и бросил дежурное «пойду дрейфовать» чуть более небрежно, чем обычно. Вика отсыпалась и ничего не заметила. Северу порой казалось, что она ничего не заметит, даже если он завалит бабу прямо в их супружеской кровати. Но Аня в этой роли не представлялась. Даже когда он дрочил под утренним душем, очнувшись после борского путешествия Северьяна с невнятным желанием той, кого он еще не встретил, невозможно было представить в этой роли Аню. Робко вспомнил имя и тут же изгнал его прочь. Ее полные бедра, вязаное платье, грудь, которая могла бы выкормить ребенка, пряжа между ловких пальцев не имели ничего общего с влажными фантазиями, которым он предавался в душе, нет-нет, с отпечатком ладони на кафеле – нет, с обкусанными губами – нет, нет, нет. «Аня», – подумал он и кончил. Сегодня он поедет к ней – Север знал это столь же точно, как и то, что завтра получит эсэмэску от банка с размером ежемесячного взноса по кредиту.

Ничтожество.

Забежав в «Черниговский», где его уже знали, Север купил бутылку красного полусладкого, потому что все женщины любят полусладкое – так ему казалось, – и поплелся к остановке, чтобы затеряться среди таких же, как он, – невыспавшихся и сонных, облитых с утра одеколонами и духами, за одним только исключением – они ехали на работу, а он просто так. В маршрутке он тайно сфотографировал пастозную толстуху, расплывшуюся на два сиденья, невзирая на возмущения мерзкой старухи, которой на кладбище поставили прогулов двести, не меньше, и мамаши с сопливым годовалым отпрыском. Сам себя одернул. Повис на поручне. Возблагодарил дождь, который снова принялся полоскать город и как пить дать заставит всех этих отвратительных персонажей скакать через лужи гораздо быстрее, чем обычно… Кажется, он превращался в Северьяна.

Глядя на реку, пролетавшую за ограждением моста, Север вдруг подумал про Северьяна и Вику. И тут кольнуло по-настоящему. Пассажиры были неприятны ему не сами по себе, а сквозь призму Северьяна и увеличительное стекло Вики, сон про Северьяна, утреннее безразличие Вики – то, что Северьяша втрескался по самое некуда, было ясно как божий день, и ей это льстило, не могло не льстить. Север люто завидовал обоим.

На остановке он натянул на голову воротник футболки. Пока бежал к зданию детского сада, точно еще закрытого, с клубком пряжи и крючком за плечами, все думал о Вике или Северьяне – он и сам уже перестал разбирать. Кто-то из этих двоих, а скорее всего оба, вызывал желание спасаться бегством. О, если б только он мог избавиться от них разом! Оставить наедине, раствориться, исчезнуть и не знать, что дальше; не видеть, как они смотрят друг на друга этими своими приглушенными взглядами, – но он был между, а потому не мог.

Без него они никогда больше не встретятся.

Без него Северьяна не существует. Смешная ирония.

Вспомнилось, как года три назад вырубился после особо безысходной пьянки, а они сидели в кухне перед маленьким телевизором, придвинув поближе стулья. На сны опьянение, увы, не распространялось, видел яснее ясного – оба, как чужие, с прямыми спинами, вцепились глазами в экран. Шла очередная «Битва экстрасенсов», Вика любила такое всякое – шарлатанов этих, танцоров, штампованных шутников из «Камеди». Перед сменой в баре непременно застывала перед экраном и верила в подлинность происходящего, следила за перипетиями, помнила всех по именам. Севера это бесило, сам он телевизор терпеть не мог, а Северьян плевать хотел, только бы время потратить. Тогда Вике в голову и пришла эта идея с маскарадом. Поначалу она хотела взаправду отправить Северьяна на шоу, мол, он же Есми видит, так почему бы не монетизировать навык, прославившись среди всех бабок страны? Но они так и не придумали, как это сделать технически, – на съемки пришлось бы являться и днем, а у Северьяна с этим сложности. На аферу он согласился, гнилая кровь, даже уговаривать не пришлось – загорелся, тряхнули заначку, купили все необходимое, Викиного знакомого фотографа подключили. Фотографии получились впечатляющие: молодой священник на руинах деревянной церквушки, за натурой ездили черт знает куда, кадило, свечи, взгляд его напрочь потусторонний… Целевой аудиторией особенно не заморачивались. Само собой, подлинно нуждающиеся в помощи хозяева нехороших домов и квартир в соцсетях не сидят и на сайты экзорцистов-шарлатанов не заходят. Первые выезды «отца Северьяна» попали в молоко в тошнотворно-буквальном смысле – разновозрастные дамы источали скорее феромоны, чем страх перед зловредными сущностями, однако Северьян усердно держал лицо и знай себе твердил заученные молитвы, чтобы сидеть потом с совершенно постным лицом со шпажкой шашлыка в одной руке и бокалом вина в другой. Впрочем, от пожрать на халяву никогда не отказывался и сваливал ровно в тот момент, когда гостеприимный хозяин надирался до положения риз, а хозяйка начинала оказывать знаки внимания слишком недвусмысленные, чтобы оставаться с ней наедине даже в соседней с храпящим отцом семейства и спящими детьми комнате.

Средств они вкачали в раскрутку проекта «отец Северьян» немерено. Если бы Вика столь же сильно поверила в Севера как в фотографа, его «Инстаграм» уже начал бы окупаться за счет рекламы. Не сразу, но с анонсами у победителей этой самой «Битвы» (каждая стоила, как его, Севера, сомнительного качества почка) на профиль «отца» подписались двадцать пять тысяч лояльных и не очень. За концепцию огребали знатно – и от верующих, и от скептиков. Со всем этим разбиралась Вика, и иногда – сам Север. Северьян палец о палец не ударил, сволочь. Ему, бездарности, просто-напросто фортануло. В доме действительно оказался Есми.

Как же он тогда засуетился! Выставил жильцов за порог, наскоро сляпав объяснение о том, что ритуал слишком опасен и дух умершего может вселиться в кого-то из живых. Двери запер, окна занавесил и точил лясы с этим самоубийцей почти до утра, невзирая на протесты хозяев. Нет, время от времени он к ним выходил с бисеринками пота на бледном лбу и запахом коньяка с губ, и то, что говорил, остужало их недовольство подобно ковшу ледяной воды, выплеснутому на раскаленные камни – ненадолго и только поддавая жару: постепенно за порогом собралась половина элитного поселка. Вспомнили и художника, что жил в доме лет шестьдесят тому назад, и его несчастную любовь, выбравшую «твердое» – колхозного тракториста. И вскрытые в любовной горячке вены… Тут еще скорбный Северьян в черной рясе, красивый как черт и отчего-то заговоривший давно не принятым местечковым говором, и картины с чердака, и самогон одного из соседей… Целевая аудитория – старушенции да их внучки – вспенилась и закачалась. Пошел Северьяшка от избы к избе, забираясь все дальше и дальше от города, с замогильными историями, даже на расследования приглашали, и тут уже с вынужденным пониманием относились к тому, что батюшка выезжает исключительно ночью – правила игры он усвоил столь же быстро, как схватывал правила своей двоедушной жизни: шепчи непонятное, говори поменьше, попахивай ладаном, выпивай полутайно-полуявно, выгляди странным. Будь собой, одним словом, и получай за это деньги. Не работа – мечта.

Наблюдать за «расследованиями» Северьяна было неинтересно. Все они касались поисков пропавших людей, и если для окружающих результат был подобен чуду, Север скучал от предсказуемости сюжета. Для того чтобы проложить полупуть к потеряшке, если он, конечно, был жив, оказывалось достаточно обычной фотографии. Северьян щурил глаз, бормотал молитву и тут же выдавал на-гора, жив ли, здоров или надежды тщетны. Находил и трупы… Опрашивал Есми. В общем, делал то единственное, что умел.

Север умел другое. Он видел и показывал дно. Вот только смотреть на дно желающих не находилось. И дело было вовсе не в дне как таковом – люди любят рассматривать дно и делают это ежедневно. Так они чувствуют себя в безопасности. Понимают, что под диваном, на котором они сидят, одним мановением пальца переключая градации дна, есть еще несколько донных уровней. Как заставить людей полюбить именно свое дно, Север пока не знал.

Сейчас он ждал, сидя на той же веранде, где недавно сидел с Магой. Сначала появилась Настя. Пока она отпирала дверь, Север достал клубок и крючок – заявись он с инструментом, это выглядело бы невероятно трогательно. Как только Настя вошла, он потащился следом, намеренно посильнее промокая – так, чтобы даже с носа капало.

– Боже, – сказала Настя. – Я принесу вам плед.

Она принесла серый в полосочку икеевский плед, и он принял его с благодарностью. Вид, должно быть, получился еще более жалкий. Настя бесшумно сновала мимо то с чашкой кофе, то с сочувственным взглядом – Север тоже глянул на нее исподлобья, прежде чем вернуться к созерцанию узоров на ковролине, напоминавших длинные запятые. Бесконечные запятые – и ни одной точки.

Наверняка они не ждали, что он придет. Наверняка подумали, что странный посетитель с его не менее странным другом – просто шутники, а может, прстигсподи, однополая пара и прикидывают объем забот в случае усыновления ребенка. Короче, оба врали. Сам бы он именно так и решил.

Аня была ему рада. Это читалось даже в изгибе ее спины, когда она склонялась то к одной, то к другой ученице, чтобы поправить работу. Север вывязывал бесконечную цепочку из столбиков без накида и вид имел страдальческий. Аня поглядывала за делом его рук с лукавым прищуром и изредка одобрительно касалась Северова плеча – таков был ее язык: бесхитростный и совершенно понятный. В нем напрочь отсутствовали ложь, издевка и неприязнь. «Анины руки не умеют причинять боль», – думал он, краем уха отмечая несмолкающие перешептывания родителей у себя за спиной. Никто из них не попытался заговорить с ним и познакомиться – сидит себе мужик, вяжет. Ничего особенного.

Одна из девочек подняла голову от довольно искусного кукольного платьишка, которое возникало из-под ее крючка прямо на глазах, вскинула руку и пошевелила пальцами на манер бегущего человечка. Аня кивнула ей, и та потихоньку выскользнула за дверь. Завороженный этим безмолвным диалогом, Север поймал Анин взгляд – ему вдруг невыносимо захотелось поговорить с ней так, чтобы никто не понял. Сказать важное. То, что непросто выразить словами, но можно показать – только ей показать, если б только он знал хотя бы несколько фраз. Аня продолжала смотреть на него вопросительно, и беспомощные пальцы, которые отказывались ему подчиняться, только и смогли, что изобразить того же человечка, но смертельно раненого.

Аня растерянно приподняла брови, зато Настя, которая наблюдала за происходящим поверх раскрытой книги, прыснула так, что одуванчиковое облако над ее головой едва не разлетелось по комнате.

– Взрослый туалет по лестнице на второй этаж и налево, – нахально объяснила она в голос. Север почувствовал, что заливается краской.

– Спасибо, – пробормотал он и вышел, чтобы не опозориться окончательно.

Дождь взял паузу. Сырая земля влажно потрескивала, пахло озоном, тучи совершали очередную перестановку сил. Север взглянул на часы – до конца занятия оставалось еще немного времени. Достал из кармана «Айкос», раскочегарил его и вышел за калитку. Скоро опять ливанет… Но спешить не хотелось. Он дымил и рассматривал дом напротив – окна, окна, окна. Жизни. Откуда-то тянуло клубничным компотом. Между стеной этого дома и соседнего проглядывала оживленная дорога, но сюда суета не пробивалась. На углу сидела бабка. Фотограф внутри Севера сделал стойку, а ноги уже несли его к тому месту, где был расстелен полиэтиленовый пакет, а на нем… Растения. Комнатные растения в горшках: чахлый спатифиллум, чуть более бодрый фикус Бенджамина Даниэль и плектранус колеусовидный – этому было бы лучше в кашпо. Листья всех троих были пыльными.

– Почем? – взволнованно поинтересовался Север.

– Сынок, цветочки за двести, выбирай.

Такой разросшийся фикус стоил косарь, не меньше. Спатифиллум он отдавал бы за пятьсот. Но такой крупной налички у него отродясь не бывало.

– Держите. – Он протянул бабке две смятых сотки, схватил грустный плектранус и побежал обратно.

Девочки-вязальщицы уже выходили из калитки. Север прибавил ходу. Аню он поймал на крыльце «Кудельки».

– Вот, – сказал он и протянул свою добычу. – Это плектранус. Тебе.

Еще ни один его подарок так не отзывался в одариваемом. Аня прижала ладони к груди, глаза ее широко распахнулись. Она потянулась к горшку с растением как дети тянутся к любимой игрушке, а когда Север передал его, совершенно растерянный – это же не букет роз, даже не вино, которое осталось в «Кудельке», да и вообще не бог весть что, – обняла подарок и улыбнулась так, что Север готов был вернуться к бабке и забрать остальное – неважно по какой цене. Лишь бы порадовать ее снова.

– Подожди, – попросил он. – Стой здесь. Я сейчас, – и рванул за вещами.

Когда он вернулся, она все еще стояла в обнимку с цветком и один за другим поглаживала желтоватые листики, которым явно не хватало воды. Север достал из рюкзака пластиковую бутылку, которую всегда носил с собой – вода там была не самая свежая, но плектранус наверняка его простит, – и вылил все содержимое в задубевшую до трещин землю.

– Вот так. Ну что, пойдем?

Аня усмехнулась, но кивнула. Дальше они шли вместе. Уже на остановке Север раздумывал о том, сядет ли она в маршрутку одна или каким-то загадочным образом пригласит его с собой – все оказалось куда прозаичнее: Аня взяла его за руку. Он мог бы отпустить ее и помахать на прощание, как сделал это в прошлый раз, или пойти с ней – подобная свобода выбора сводила его с ума. Не потому, что он не мог определиться, а потому что в мире, в его привычном мире все оказалось намного проще, чем он думал. Слова – не нужны. Не нужно казаться кем-то, кто не ты, и велеречиво это доказывать. Не делать того, что не ты… Как, оказывается, легко без слов! Не отпуская ее руки, он зашел в маршрутку, расплатился за двоих, дав понять жестом, что сделает это. А потом она села возле окна, он – рядом, и все еще держал ее за руку, время от времени указывая то на реку под мостом, то на новостройки, то на девчушку с бантами, которой и уступил место, но даже разняв руки продолжал оставаться рядом. Как хорошо было бы говорить на ее языке! Касаться плеча, чтобы дать понять – услышь меня. И безмолвно перебивать друг друга, объясняясь наперегонки, но нет – она смотрела в окно, он растекался около.

Север, конечно, ошибся. Аниным домом оказалась вовсе не одна из этих стареньких, но уютных печерских пятиэтажек, за которыми как грибы после дождя вырастают разноцветные башенки новых жилых кварталов, а серый монолитный параллелепипед в Щербинках, крайний из трех себе подобных. Ане это безликое чудовище совершенно не подходило, а впрочем, редкий счастливчик может позволить себе выбирать, где ему жить, вместо того чтобы довольствоваться самим наличием жилья.

Дом стоял прямо за остановкой, о которой Север точно знал, что в начале двухтысячных в ожидании плановой поставки из ближайшего Ольгино здесь собиралась целая толпа наркоманов. Сейчас там толпились обычные дневные обитатели спального района – студенты и пенсионеры. Ровесники Севера в это время работали. Сам он уволился из конторки, предлагавшей своим клиентам организацию праздников, чуть меньше года назад, и собственное тунеядство еще не успело войти в привычку. Север ощущал себя виноватым за то, что не встает в шесть, чтобы успеть позавтракать и побриться, не вколачивается в переполненную маршрутку в любую погоду и не тупит за рабочим компьютером, раскладывая пасьянс, с восьми до пяти, чтобы потом в общем потоке влиться в ту же маршрутку, идущую обратным курсом, с мыслями о выходных, а в более радужной перспективе – об отпуске. Он не платил налоги и не жил спокойно, но совсем по другой причине – безденежья. Когда мама во время редких телефонных разговоров робко заговаривала о трудовой книжке и связанных с нею благах, Север отшучивался тем, что, когда придет его время, пенсию отменят вовсе. Все они будут работать до гроба – просто кто-то упадет лицом в клавиатуру и его вынесут из кабинета ногами вперед в конце рабочего дня, ведь раньше никто ничего не заметит, а кто-то сделает то же самое у себя на кухне или на даче, и если повезет, то рядом окажутся внуки… Да он вообще не-до-жи-вет. Не доживет.

Все, что имело смысл, заключалось в сегодня. А сегодня в рюкзаке за его спиной болталась бутылка вина, рядом шагала тихая Аня, лифт, как и положено, зиял прожженными дырами на месте кнопок, стены подъезда хранили под несколькими слоями краски всю хронологию жизни и менталитета своих обитателей.

Едва оказавшись в прихожей, Север уставился на несколько пар обуви под вешалкой: балетки, кроссовки, туфли-лодочки, замшевые осенние ботинки. Одна! Похоже, Аня действительно жила одна. Она проводила его в ванную – на стеклянной полочке в стакане стояла одинокая зубная щетка. Слабо пахло сыростью. Насухо вытерев руки единственным полотенцем, Север пошел на звук льющейся воды. Мельком отметил плотно притворенную дверь в спальню. Других жилых комнат здесь не было.

В тесной рыже-зеленой кухне весело шумел чайник. Растение стояло в центре стола, будто главный гость. Север сдвинул его и выставил вино. Аня, которая до этого разыскивала что-то в холодильнике, и хорошо бы это была колбаса, обернулась и с улыбкой покачала головой. Пальцы ее коснулись виска и легонько его потерли: голова разболится. Однако штопор у нее нашелся. Пока на столе возникали чайные чашки, бутерброды и даже нарезанная ломтями золотистая шарлотка, которой Север не ел, кажется, с тех пор, как перестал харчеваться у мамы, бутылку он все-таки открыл: пить в одиночку ему было не привыкать, а вот с такого молчаливого позволения – пожалуй.

Аня поднесла к его бокалу свою чашку. Тут же вспомнила о чем-то, вскочила и унеслась в комнату. Север выпил, скоренько плеснул себе до краев, выпил снова и налил как было – управился в аккурат к ее возвращению со стопкой тоненьких потрепанных книг. Вязание для девочек, советские еще… Тут он вспомнил свою легенду, подумал – нет, не затем пригласила, чтобы… Чтобы что, черт тебя дери? Протянул руку, чтобы взять одну из книжонок, и в спешке смахнул бокал со стола.

Сделав пируэт, бокал встретился с кафельной плиткой пола и прекратил существование.

– Явсеуберу, – пробормотал Север. Схватил отколотую ножку, но тут же выпустил и сунул в рот порезанный палец. На полу, рядом с осколками и лужицами вина, осталась алая капля.

Аня сложила брови домиком и покачала головой. Из кухонного шкафчика мгновенно появились пластиковая бутылочка с длинным носиком и бинт. Присев рядом, Аня заставила его показать ранку – просто удивительно, как вся эта кровь могла умещаться в обычных размеров пальце, – и залила ее перекисью водорода. Зашипело, стало щекотно и совсем не больно, но Аня все равно дула, словно Север был совсем маленьким и мог расплакаться от подобного пустяка. А он смотрел сверху вниз на ее волосы, собранные на затылке витой резинкой, и думал, что пора уходить.

– Нет у меня никакой дочери, – сказал он, зная, что она не услышит.

Север с трудом удержался от того, чтобы прикоснуться к этим волосам, стянуть резинку и посмотреть, как удивится Аня. Интересно, что бы она сделала, если б он… Но нет, нет никаких «если». Нас здесь трое, сколько ни пытайся поверить в обратное, и этот третий вовсе не на твоей стороне.

Надежно перевязанный бинтом, его палец напоминал теперь чужеродную деталь, приставленную к кисти забавы ради. Придется как-то объяснять это Вике. Сказать «нет у меня никакой Вики» не получится.

Север неловко встал со стула, приподнявшись на цыпочки, чтоб не наступить на осколки. Промямлил:

– Я, наверное, пойду, – и повторил тот самый жест двумя пальцами, только на этот раз ковылял инвалид.

Аня собрала со стола журналы по вязанию и протянула ему. Он прижал их к груди. Искоса глянул на дверцу холодильника с застывшими винными потеками – ей придется снять многочисленные магнитики, чтобы все это отмыть. В сердце кольнуло. Вот тебе и одна…

Круглолицая девочка с чуть раскосыми глазками походила на маму бесспорно. Фотографии с магнитом и в пластиковой рамке сделали, должно быть, в детском саду: фотошоп, но довольно качественный. Девочка на берегу озера, девочка в пышном платье сидит в карете, девочка смотрит на звезды… А это с отдыха – в розовом купальнике, снизу подпись: «Дельфинарий Коктебель», и рядом – Аня.

Нет у меня никакой дочери, но признаваться в этом бессмысленно, потому что у тебя она есть. А значит, должен быть некий мужчина… Даже если он здесь не живет. Глупо было решить, что ты обходишься небольшой зарплатой с этих вязальных курсов, чтобы платить за жилье и еще что-то себе покупать. Алименты, наверное? Может, он и обои эти выбирал, полочку в ванной вешал. Чужое, все это чужое, как и мы друг другу. Глупо…

– Спасибо тебе – и пока, – попрощался он на пороге.

Во дворе, возле мусорных контейнеров, Север снял бинт – тот соскочил легко, даже не помявшись, так и остался колпачком, – и бросил его в бак. Из пальца все еще сочилась сукровица. Осторожно, чтобы не запачкать, он спрятал журналы в рюкзак и зашагал к остановке.

# 9

Паяц пришел в мой четырнадцатый день рождения, но меня не предупредили, что это надолго. Он был как я, только ходил своими ногами, поэтому я подумал, что он моя мечта и Небесный Морячок не кидал его с корабля, как меня в пять лет, когда я убежал от няньки Руси. Он рылся в помойке, искал себе одежду и нашел халат с дырами и колпак Деда Мороза со звездой, которая должна гореть, но не горит. Бегал и смеялся.

У нас дома тогда была Светик, она спала в своей кроватке в моей комнате, не было другого места. Мне было все равно, Светик почти никогда не плакала, только улыбалась и разговаривала по-своему, мамочка ее очень любила, и я тоже ее полюбил. Мамочка работала по ночам. Я укладывал сестру, сначала качал на руках, нюхал ее вкусный запах, потом перекладывал в кроватку и ложился спать, чтобы посмотреть на Паяца, а он стал мне сниться каждую ночь, я даже не мог проснуться, если Светик заплачет ночью из-за мокрого подгузника, я просто совсем ничего не слышал, когда приходил Паяц. Мне бы не хотелось, чтобы он заходил к нам домой, но он стал приходить через запертую дверь. Я очень его боялся. Сначала он ел то, что мог найти, и уходил делать с людьми странные вещи. А однажды ночью я во сне услышал плач Светика, как будто это Паяц сидел на кухне и его услышал, а я не смог проснуться, и он пришел в мою комнату так, что я увидел себя и Светика, даже ночник наш увидел, который включал, чтобы если она заплачет, то увидела меня и успокоилась.

Паяц подошел к Светику и загородил ее спиной, я не знал, что он делает, а потом он размахнулся и хотел ее ударить, но я очень сильно испугался и заорал, и он не смог к ней прикоснуться. Только поднял с пола ее игрушку и бросил в окно, но игрушка была мягкая, и окно не разбилось. Мне хотелось, чтобы сон поскорее закончился и я обнял Светика и успокоил, но Паяц побежал на кухню и включил газовую горелку, он сунул руку прямо в огонь и завизжал как резаный, но держал руку в огне, хоть и дергался, и даже плакал.

Утром мамочка вернулась и вызвала «Скорую», потому что у меня вся рука была черная, я сказал, что это из-за Паяца, но она не поверила.

* * *

Второй двоедушник. Северьян ни секунды не сомневался в том, что это именно тот, кто ему нужен. Похититель детей. Выходить на контакт решил через Лену. История несчастного Северьяна, страдающего в своей новой ипостаси до мыслей о самоубийстве, казалась довольно весомой причиной для поиска своих. Возможно, потому, что не была стопроцентной ложью.

Встретиться условились в «Яде». О том, что делать дальше, Северьян пока не волновался. Достаточно было одного взгляда на этого парня, чтобы потом найти его в любой точке пространства и времени. Полупуть вездесущ, а зрительная память у Северьяна хорошая.

Натянув футболку и джинсы, Северьян собрался воспользоваться услугами этой самой ведьминой службы доставки, но посмотрел в окно и передумал. Погода страсть как хороша, нужно иногда и ножками топать. Время есть, Вика уже час как на работе, Северок, герой-любовник, дрыхнет сном праведника… Перед тем как выйти из дома, Северьян сунулся в бар – так Вика называла шкафчик над раковиной – и глотнул самого крепкого, что оказалось открытым – рому.

Вечер обещал быть захватывающим.

Насвистывая себе под нос, он вышел из подъезда. Ночной воздух сладко пах вседозволенностью. Едва только Северьян направил стопы к выходу из двора, его окрикнули. От звука этого голоса хорошее настроение как ветром сдуло.

– Ну и как ты меня нашла? – спросил он нарочно быковато. Пусть сразу поймет, что отвлекает от важных дел.

– Вот! Свежая сторис! – Марина ткнула ему в лицо смартфон с картинкой.

Снимок был сделан из окна его квартиры и живописал граффити на соседней стене. Сладкая подпись «Доброе утро, светлые! Хорошего дня!» могла быть сделана только Викой. Придется наложить на нее епитимью – сменить пароль от его «Инстаграма».

– Я знала, где этот арт, – добавила она торжествующе. Детектив малолетний. Северьян закатил глаза.

– Ладно. Чего тебе?

– Вы нас бросили! Просто взяли и исчезли – я уже неделю ночую возле брата и знаю, что он там, но не могу его увидеть, а вы…

– Я, между прочим, маньяка ловлю, – огрызнулся он слишком резко для выбранного тона равнодушного внимания.

– А мы?

– Иди домой, живи как жила.

– Пожалуйста, дайте мне его увидеть!

Он развернулся, чтобы продолжить путь, но Марина выскочила перед ним и замерла дурацкой звездой с раскинутыми в стороны руками.

– Пожалуйста! – повторила она сдавленно, еще чуть-чуть – и заревет.

Нашла чем пугать. Северьян нырнул в полупуть, а вышел уже на трассе М-7, безошибочно узнаваемой даже не по колдобинам и полному отсутствию освещения – такого добра везде навалом, – а по тому самому кресту на обочине.

– Пошли, – дернул он за руку ничего не понимающего Игната. – Как же вы меня достали.

Возле своего дома он довольно грубо подтолкнул парня к сестре и почти бегом припустил к «Яду». Те двое шли позади на почетном отдалении. Выбора у них, в общем-то, не было.

– Очки надень, – бросил он возле двери. Марина с готовностью достала их из сумки и протянула брату. Есми собирается в бар. Абсурд уровня «Северьян Арсеньев». – Сидеть тихо, в разговоры не встревать. У меня встреча с маньяком.

Игнат и Марина молча взялись за руки. Нахохлившийся и злой, Северьян стремительно пронесся через зал грузинского ресторана и нажал кнопку звонка. «Эти двое со мной», – буркнул он в образовавшуюся щель, и все трое оказались на смертельно опасной лестнице. Константин преодолел ее в два прыжка и скрылся, не взяв на себя труд их провожать.

– Ого, – прошептала за его спиной Марина. Он мысленно пожелал ей споткнуться.

Все места в крошечном баре были заняты, но Северьян знал, что Мага всегда оставляет одно – между окном и барной стойкой – для себя. Отличное место с лучшим обзором на случай всего непредвиденного, что могут отчудить посетители подобных заведений.

– Туда, – скомандовал он своим спутникам, а сам протиснулся к Константину, который с горелкой в руках как раз собирался творить очередную коктейльную алхимию. – Вон тем, за моим столиком, – сказал он, – только компот. А ко мне сейчас еще двое придут.

Константин скучающе посмотрел на него поверх очков:

– Вот сам и откроешь.

– Я схожу, – вмешалась Вика и оттеснила коллегу плечом. Следующие ее слова предназначались только Северьяну: – Ты что, опять? Опять надираться, да? Если так, то ничего крепче воды тебе здесь не…

Он не сдержался и прервал тираду, чмокнув Вику в кончик носа. Константин покосился на них и затряс шейкером так, словно в его руках были сейчас их головы.

– У меня здесь встреча, – сказал Северьян. – С Куделькой.

Глаза Вики сделались совершенно стеклянными. Не глядя взяв одну из бутылок, она плеснула содержимое в два стакана и выпила первой. Только после этого ее лицо приобрело прежнее угрюмое выражение.

– Ты с ума сошел? – поинтересовалась она шепотом. – Зачем ты его сюда позвал?

Ответить он не успел – лязгнул звонок. Прежде чем пойти открывать, Вика метнула в него ненавидящий взгляд.

Северьян залпом опустошил свой стакан, потом допил то, что осталось в Викином, и оглянулся. В дверном проеме появилась Лена, следом – невысокий пацанчик в черной толстовке и кепке, на которую вдобавок был натянут капюшон.

Северьян вскинул руку, чтобы им помахать, но его опередили.

– Спаун! – крикнула Марина. – Ничего себе, давай к нам!

Мелкий тип уставился на нее, перевел взгляд на Северьяна, который все еще сидел с нелепо воздетой рукой, – и дал деру.

Северьян сорвался с места почти одновременно. На лестнице он оттолкнул замешкавшуюся Вику, которая только возвращалась, вероятно, заперев дверь. Выходит, беглецу понадобится еще несколько секунд на то, чтобы справиться с замком… Стоило об этом подумать, снизу донесся приглушенный вскрик и грохот – вековые ступеньки все-таки дождались первой крови. Однако замка он не открывал – Северьян с разбегу врезался в дверь плечом, но та не поддалась. В голове пронеслось: «Полупуть». Засранец попытался удрать самым неудачным способом.

«Только бы не люди», – подумал он, зажмуриваясь, а через мгновение в него влетело что-то мягкое, влажное и вонючее. Северьян открыл глаза.

– Чего уставился? – тявкнула привокзальная алкоголичка. Еще и пакетом замахнулась. – Иди давай!

Он стоял на площади перед железнодорожным вокзалом. Запах прогорклого масла намекал на то, что прямо за спиной фритюрятся круглосуточные картошка и наггетсы. Персонаж по кличке Спаун тоже нашелся сразу – прихрамывая, он постепенно скрывался в подземном переходе.

О том, что на вокзалах полупуть ломается, Северьян вроде бы где-то слышал, но недосуг было проверять. Он снова закрыл глаза и в следующую секунду буквально сшиб бедолагу с ног.

Не ломается.

Хотел было сардонически расхохотаться – в пустом переходе это прозвучало бы очень убедительно, – но ханурик сдаваться не собирался. Хоть и лежал лицом вниз, а локтем в челюсть заехал весомо. Северьян крякнул, но хватку не ослабил.

– Полупуть не вариант, – предупредил он на всякий случай. – Я тебя теперь из-под земли достану.

– Дяденька, пустите, – тонко взвыл плененный двоедушник. – Руку больно!

От неожиданности Северьян выпустил добычу и уселся прямо на заплеванную плитку, прислонившись спиной к стене. Спаун стащил с головы кепку, и по плечам рассыпались светлые волосы с выкрашенными в розовый концами.

– Ух ты, – только и сказал Северьян. Девчонка попыталась встать, но шикнула от боли и приземлилась обратно, со слезами потирая лодыжку.

– Я с вашей машиной вообще ни при чем, – пробормотала она и отчаянно шмыгнула носом. – Я Ринку и Габора отговаривала, а если б мы знали, что вы знаменитый экстрасенс, да еще и… двоедушник, – последнее слово прозвучало совсем тихо. – Что бы она вам про меня ни наговорила, все неправда. Только не надо меня скотчем к батарее…

Северьян откинул голову так резко, что крепко приложился затылком к стене, но даже этого не заметил.

– Машина, – повторил он и сам себе не поверил. – Машина!

И, чтобы не начать истерично смеяться, схватил ее за руку и затащил в полупуть.

– Больше никогда так не делайте, – скороговоркой сказала Марина с глазами как чайные блюдца. – Игнат пропал прямо перед вон тем дяденькой, и тот задавал очень много вопросов. Очень, очень много вопросов!

Северьян окинул взглядом зальчик: Лена сидела возле барной стойки, перед ней стояли френч-пресс и чайная чашка. Северьян хлопнул вновь возникшего за столиком Есми по плечу и обернулся к Константину.

– Ловкий малый! – провозгласил он нервно. – Они все тут ужасно ловкие, правда?

Северьян с неудовольствием отметил на столе две пивные кружки. А ведь наказал перед уходом – компот! Марина тем временем тормошила и засыпала вопросами подругу, которая в свою очередь глаз не сводила с Игната.

– Ты, – икнула Спаун и уткнула в него дрожащий палец. – Есми! Черт…

Вместо ответа парень снял очки. Двоедушница бухнулась на подушку вниз лицом, ее плечи вздрагивали не то от смеха, не то от слез.

– Игнат ей нравился, – пояснила Марина для Северьяна.

Теперь ему мучительно захотелось покинуть этот внезапный детский сад или хотя бы пересесть на другую койку.

– И она мне нравилась. Очень, – подал голос Игнат. Спаун резко выпрямилась и уставилась на него.

– Ты серьезно?..

– Так, все разом заткнулись! – не выдержал и психанул Северьян. – У меня к тебе всего один вопрос – и чтобы духу твоего здесь не было. Ни сейчас, ни… – Он посмотрел на Вику, но та протирала бокалы с профессионально непроницаемым лицом. – А впрочем, я попрошу, чтобы тебя не пускали. Итак, знаешь ли ты еще кого-нибудь такого, как мы?

– Как вы? – перебила Марина, которая все еще не понимала. – Так она… Тоже?

Никто не обратил на нее внимания.

– Знаю, – пожала плечами Спаун. – Нас много, разве нет?

Северьян схватился за голову.

– Недалеко от Дзержинска есть что-то вроде школы, там собираются двоедушники. Они приезжают каждое лето.

Только этого не хватало.

– Знаешь, как найти эту школу?

Спаун указала взглядом на Лену:

– Она знает.

– А слово «куделька» о чем-нибудь тебе говорит?

– Н-нет.

Марине не терпелось уйти. Это читалось во всей ее позе и в том, как она хватала за руку брата. После этих слов с нее слетело всякое внимание к вопросам Северьяна – Марину одолевали собственные.

– Тань, ты ведь живешь на Бору?

Спаун неуверенно кивнула.

– А учиться ездишь в Нижний?

– Д-да, но…

– Переезжай ко мне! – Лихорадочный блеск ее глаз отрицал всякую возможность отказа. – Мы сможем видеть Игната вместе. Он ведь по-прежнему тебе нравится?

Вместо ответа Спаун натянула на голову капюшон толстовки. Северьян так быстро смотрел то на нее, то на Игната, что у него закружилась голова. Двоедушница и Есми? Это была самая нелепая идея из всех, что ему встречались, но, пожалуй, не невозможная.

– Пока, – попрощалась Спаун и направилась к выходу. Остальные молча помахали ему руками и поспешили за ней.

– Чокнутые, – с улыбкой пробормотал Северьян им вслед.

Чувствуя себя трухлявым до основания, он с хрустом в коленях отлепился от койки и потащился к бару.

– Школа двоедушников.

Лена посмотрела на него так, словно он только что свалился на этот стул из космоса.

– Школа двоедушников, – повторил Северьян несчастно. – Можно подумать, у нас тут мрут пачками так, что девать некуда. Себе не хватает – они еще и чужих тащат. Город вторых душ, черт бы их.

Лена вздернула бровь.

– А что вам мешает уехать туда, откуда приезжают они?

– Я тут, мать вашу, живу! – рявкнул он и врезал по барной стойке. На долю секунды ему показалось, что стихла даже музыка, но звуки вернулись раньше, чем перестала дребезжать чашка, стоявшая на блюдце рядом с его кулаком.

Лена не дрогнула. Невозмутимо допила свой чай, вытерла губы салфеткой и только тогда удостоила его вниманием.

– Да что вы вообще понимаете? Божена делает максимум из возможного. Вам всем нужна помощь. Да-да, и вам тоже, отец Северьян, иначе вы не притащились бы к нам, полудохлый. Вы бы себя видели… а мы не задавали вопросов. Почему? Да потому, что Божена не велела их задавать. У нас не богадельня. Повадитесь каждую ночь ходить – прогоним!

«Да боже ж мой», – мимикой изобразил Северьян, и она сменила тему.

– Божена приводит к нам девчонок и мальчишек, совсем маленьких – находит их везде, где только может. Для родителей они пионеры. Оздоравливаются душой и телом. На самом деле это территория монастыря. Вот только не надо такого лица… Всего месяц – и они уже не потерянные щенята. Ритуал это ад, правда? Просто рядом с вами не было Божены. Никто не объяснил вам, почему все происходит именно так. Никто не обнимал вас в первый раз, когда вы блевали в кусты, никто не вытирал вам слезы…

– Хватит.

В ней сработало чувство самосохранения. Она заткнулась.

– Звоните своей блаженной Божене и назначайте встречу. Через час. Где угодно. Мне нужно с ней поговорить.

– Она не станет с вами встречаться.

Настала очередь Северьяна корчить удивленную физиономию.

– Боится, – сжалилась и пояснила Лена. – Этот ваш полупуть. Не хочет быть застигнутой в ванной только потому, что у вас осталась еще пара вопросов.

– А вы? Вы с дедом не боитесь принимать в гостях столько страшных незнакомых вторых душ?

– Обычно мы прячем лица, – сказала Лена. Северьяна такой ответственный подход к собственной жизни внезапно порадовал. – И встречаем не в самом доме. Вы застали нас врасплох и заставили поволноваться…

Северьян усмехнулся – разумно, даже возразить нечего.

– Тогда хотя бы по телефону. Постараюсь уложить миллион своих вопросов в один. Звоните. Надо думать, она не спит по ночам?

Спустя пятиминутный сухой разговор с неизвестной Боженой он уже вставлял ключ в замок зажигания «Паджеро», о чем Вика, конечно же, не знала, и выезжал на Черниговскую. Впереди ждало урочище Кусты – последняя возможность узнать хоть что-то о проклятой кудельке.

* * *

Пока добрался, погода испортилась окончательно – лето никак не хотело быть и будто стыдилось самого себя, притворяясь осенью. Северьян предполагал, что найдет в Кустах поселок или деревеньку, но точка, указанная навигатором, маячила в лесу. Какая-никакая ограда, правда, была – внутрь ломиться не стал. Бросил машину возле ворот, натянул капюшон и зашагал по едва заметной в траве асфальтированной дорожке, изредка оглядываясь по сторонам, – редкие деревянные домики, видневшиеся среди деревьев, казались давно и основательно нежилыми. Не сразу, но как только позади осталось зданий пять или шесть, Северьяна осенило, что стоят они строго параллельно. Не дома это были, а корпуса то ли санатория, то ли бывшего пионерского лагеря – теперь уже не хотелось разбираться. Возле кирпичной сараюшки, напоминавшей дореволюционные конюшни или шикарную помещичью кухню (мысль о кухне пришла ему в голову одновременно с тем, как нос уловил тонкий аромат запаренной лапши со вкусом курицы, да, определенно куриной) дорожка вильнула вправо, и Северьян остолбенел от восхищения.

Усадьба. Роскошнейшая. Сам бы жил, без преувеличения. Дорожка упиралась в лестницу с широкими гранитными ступенями. Обгоняя ее, к парадному входу устремлялся каретный проезд. Тускло мерцал кованый фонарь над дверью, еще немного света давало узкое оконце на первом этаже. Остальные были темны.

Стоило приехать сюда просто ради того, чтобы это увидеть. Предчувствуя большее, Северьян вдавил кнопку звонка и в ожидании наблюдал за мельтешением мошкары вокруг желтого фонарного пятна. Дверь приоткрылась.

– Мне бы Мяля, – сказал он в образовавшуюся щель.

– Простите, вы – священник? – ответили оттуда.

Это было внезапно. Северьян на всякий случай глянул вниз – не ошибся ли с одеждой? Или крест по привычке навесил поверх спортивной куртки? Но нет, никаких видимых атрибутов на нем не было.

– Церковью пахнет, – охотно пояснил невидимый собеседник. – И ваше лицо…

Северьян поскреб бороду.

– Вам нужна помощь?

Тот наконец показался – вышел под навес и закурил, глядя на воду, жирными струями льющуюся с козырька. Мужик как мужик – венчик седых волос вокруг проплешины на затылке, печальный нос человека на грани алкоголизма, защитного цвета куртка. Северьян встал рядом. Фляжка в заднем кармане джинсов томила доступностью и стыдом одновременно. На этот раз в ней был абсент.

– Привидение тут, – как-то смущенно признался мужик, будто опасаясь, что Северьян поднимет его на смех. Северьян издал звук, который должен был означать интерес.

– Вы – Мяль? – поинтересовался он на всякий случай.

– Мяль сказал, что приедет сегодня. Странно это, поздно уже… а я тут сторожем. Дом-то освящали. Два раза, сказали, нельзя, но ничего ж не изменилось…

– Нельзя, – авторитетно подтвердил Северьян.

Пока сторож топтался на крыльце, Северьян задал несколько ничего не значивших вопросов об усадьбе и получил такие же общие ответы. Бывший особняк какого-то нижегородского купца, после – стандартная судьба: детский дом, школа саперов и, наконец, туберкулезный санаторий. Зараза, поговаривают, еще не выветрилась – ну прям не палочка Коха, а чистый радий. Может, потому и привидение. Можно ли тут людям – черт его знает. Но для профилактики приходится… Оба тут же приняли в гомеопатической дозе, а то правда – мало ли?

От Северьяна не укрылось ни то, как сторож поглядывал на темные окна усадьбы, ни крепкий дух вчерашнего, помноженного на сегодняшнее, ни вытянутая в один присест сигарета – мужик боялся. Тем более Есми в этом доме действительно был.

– Я поговорю с ним, пойдемте, – вздохнул Северьян и потянул за ручку двери.

– Пого…

– Просто поговорю, – повторил он как само собой разумеющееся. Ему не терпелось увидеть дом.

– Совсем, что ли, не страшно?

Северьян не ответил – он смотрел во все глаза.

Усадьба была дивно красива и столь же дивно сохранна – это стало ясно, как только высокая дубовая дверь отрезала вошедших от дождя. И то верно, дождю сюда нельзя – всюду дерево. Паркет, стены – орех, даже потолок в резьбе. Пряник глазированный, хоть языком лижи. Стук капель по стеклам отсюда, изнутри, казался ласковой колыбельной. Поваляться бы с книжкой и фляжкой, время – за полночь. Была б хотя бы раскладушка…

– Ну и где? – не выдержал и зевнул Северьян.

– Наверху, батюшка, – заранее испуганно сказал сторож. – В голубом зале бузит. Вы поднимайтесь, а я здесь подожду. Навидался… – и обмахнул себя широченным крестом.

Пока впечатывал подошвы кед в мраморные ступени, думал привычное: люди жили, люди умирали. Не то странно, что у них тут призрак, а то, что всего один, да еще такой потешный. Мог бы стать местной достопримечательностью: элементарно приманивается на спиртное. Северьян пощупал внутренний карман – фляжка была на месте.

Что ж темно-то так…

Он не сразу заметил, что к звуку его шагов примешиваются новые: сдавленный кашель, негромкое хихиканье.

– Благословен Бог наш всегда! – затянул Северьян скорее для сторожа, который как пить дать там, внизу, уже открыл кирпичный завод. – Ныне и присно и во веки веков, аминь!

Под высокими сводами зала голосина его звучал мощно – сам бы себя испугался. Судя по грохоту парадной двери, сторож так и сделал.

А из темноты гоготали и харкали громче, уже не таясь. Слова, понял Северьян и прислушался. Точно, слова: дка! дка! дка! – носилось по залу, будто обладатель голоса владел еще и огромным шилом в невидимой заднице.

– Вот тебе и Мяль, повидались, сукин ты сын, – пробормотал Северьян, устраиваясь в углу между стеной и камином.

«Водка!» – отчетливо ухнуло в каминной трубе, и оттуда посыпалась сажа. Северьян покосился на холодный очаг, поерзал и выдал:

– Ну, тогда аперол. Тебе на «л».

– Лимоновка? – удивилась труба.

– Абрикотин. – Северьян решил быть беспощадным.

– Настойка? Наливка? Н-не знаю!

– Засчитано, – сказал он и сунул в камин приоткрытую фляжку. – Абсент. Угощайся.

– Тутовки бы, – затосковал голос, но Северьяну уже наскучило называть на «а». – Так не могу, – признался покойный. – Так все предлагают. Налей!

– А если налью – уйдешь? – спросил он без особой надежды.

– Не-а, – честно ответил Есми. – Я бы и рад, но куда мне? Да и неплохо тут. Вон какой домище. Мы с женой в парке свадьбу играли, у церкви фотографировались. И что-то как-то…

– Приболел?

– Думаешь, бухал по-черному, да? Фиг там. Работал как сволочь. Грузил, таскал, в службе перевозки, в общем. Потом грипп – не грипп, даже внимания не обратили, уже путевки в Сочи куплены, жена на чемоданах, а у меня шкафы-стулья…

– Офигеть, – сказал Северьян. – А лет тебе сколько?

– Тридцать.

Почти ровесники… Вернувшись на первый этаж, Северьян заглянул в подсобку сторожа – там не могло не быть. И точно: целая упаковка пластиковых стаканчиков валялась прямо на вожделенной раскладушке, впрочем, спать уже расхотелось. С тарой наперевес он вернулся в каминный зал. Плеснул на дно из фляжки, аккуратно поставил стаканчик возле очага и отвернулся, чтобы не смущать вниманием своего мертвого визави.

– Понимаешь, какое дело, – заговорил он после того, как из темноты послышалось вкусное «ах-х». – Меня позвали, чтобы я тебя изгнал.

– Так ты скажи, что изгнал, – подобревшим голосом посоветовал очаг. – Только пусть оставляют здесь стопку…

«ВОДКА!» – звучно вознеслось по трубе к небесам.

– А если еще с хлебом ржаным да свеженьким… и паштетом из печени утиной смазать. Или бургер майонезный горяченький с ломтиком сыра чеддер. Так он называется? Чеддер?..

– Ну дела, – восхитился Северьян. – Первый раз вижу мертвеца, который радуется жизни. На самом деле, знаю я одно место. Гораздо лучше этого, поверь. Скажи мне только вот что, любезный. В обмен, так сказать, на услугу.

Камин хранил терпеливое молчание. Северьян потер переносицу. Усталость навалилась стремительно – но не та, от которой можно избавиться, просто ничего не делая. Усталость безысходности, невыносимая тяжесть бытия.

– Ты слышал что-нибудь о кудельке? – спросил он обреченно. Сейчас скажет то же, что и предыдущие – мол, плачет кто-то, где-то и почему-то.

– Куделька? Пестрый черт?

Смысл его слов дошел до Северьяна не сразу, а когда он понял, что вот оно – нечто новое, то вскочил на ноги и отважно сунул голову в камин. Если б мог, он залез бы туда целиком и выволок наглого выпивоху за ногу.

– Почему ты это сказал? – гаркнул он в трубу. Ответом была очередная горстка сажи.

Внизу снова хлопнула дверь.

– Северьян! – крикнули там. – Северьян, это Владимир! Вы здесь?

Судя по звуку шагов, Мяль спешил навстречу. Северьян успел только стряхнуть с волос сажу и обернуться к двери, заложив руки за спину, как он уже появился на пороге и воскликнул: «А я вас знаю!», чем поверг Северьяна в полное недоумение.

Обитатель Кустов со странной фамилией оказался застенчивым с виду парнем в точно такой же, как у самого Северьяна, толстовке с капюшоном и синих джинсах. Только на голову ниже, сутулый и тощий. Протягивая руку для приветствия, Северьян смотрел на него сверху вниз. Он ни на секунду не забывал о том, что Есми, в его присутствии вполне осязаемый, все еще сидит в каминной трубе и что Мяля нужно уводить как можно дальше. Однако о том, что руку лучше было бы сейчас не подавать, он забыл, а о том, что хорошо бы еще и умыться – просто не знал.

Мяль уставился на свою совершенно черную ладонь, перевел взгляд на лицо Северьяна, в темноте должно быть производившее впечатление свершившегося ритуала, далекого от христианского, и деликатно кашлянул.

– Вам бы… – сказал он и протянул чистый носовой платок. Северьян посмотрел на него непонимающе, но послушно высморкался и за неимением лучшего спрятал платок в задний карман. Мяль только рукой махнул и уставился теперь уже на камин. Там все еще стоял пустой пластиковый стаканчик из-под абсента. Вид его отчего-то чрезвычайно развеселил Владимира.

– Неужели приструнили нашего местного пьяницу? – воскликнул он так радостно и громко, что Северьян поморщился – в зале зазвенело эхо. – И правда экстрасенс! Как вам это удается?

– Кровью и по́том, – отрезал он и сделал рукой приглашающий жест. – Нам лучше уйти. Здесь сейчас… небезопасно.

Мяль угрозы не испугался, это было заметно по его довольной птичьей физиономии – тут и стандартная уловка с импотенцией не сработала бы, – но перечить не стал, двинулся к выходу, то и дело оглядываясь на сурового Северьяна. Впрочем, с каждой пройденной ступенью задор его испарялся, и на первом этаже рядом с Северьяном оказался просто усталый человек, который в поздний час приехал в заброшенную усадьбу, чтобы поговорить о пропавших детях.

– Я рад, что вы со мной, – признался Мяль и снова протянул руку, но посмотрел на свою перепачканную сажей ладонь и украдкой вытер ее о штанину. Северьян же наконец поймал свое отражение в одном из витражных оконных стекол – вид у него и правда был устрашающий: смурной, чумазый, всклокоченный – как есть колдун.

– Вы знаете, отец Северьян… – В кромешной тишине усадьбы каждое слово звучало будто бусина, брошенная на паркет: щелк, щелк, щелк. – Я не верю в мистику. Вообще не верю в мистику. Даже этот наш призрак… Я работаю тут волонтером, слежу за парком, – пояснил он взволнованно. Северьян тактично подавил смешок. – Даже этот наш призрак – Михалыч говорил, что он есть, а я не верил. Своими ушами слышал – и все равно не верил. Думал, можно же как-то объяснить… Ну… рационально. Но бывают ситуации… Понимаете, когда только к экстрасенсам и остается. Такие, как с этими пропажами детей. Потому что они необъяснимы.

– Вы меня переоцениваете.

– Нет, после того как вы мне написали, я читал отзывы, общался с людьми… Я даже не поверил, что вы сами меня ищете, а потом понял – это знак! Теперь все наконец-то сдвинется с мертвой точки!

Северьян вспомнил свой «Инстаграм», позерские фотографии и посты, написанные за него Севером и Викой, и ему стало не по себе.

– Вы меня переоцениваете, – повторил он, твердо вознамерившись вернуть парнишку с небес на грешную землю, даже если для этого придется целую чертову ночь освобождать его от иллюзий. – Все не так просто. Я уже пытался найти их – и не смог.

– То есть… – Мяль посмотрел на него, и Северьян заметил, что глаза у него светлые-светлые. И беззащитные, как у человека с плохим зрением, когда он снимает очки. «Чтобы они не разбились, когда ему врежут прямо по лицу», – додумал он обреченно. – Вы хотите сказать, что дети уже не… Не…

Северьян заставил себя разжать крепко стиснутые в кулак пальцы.

– Дети мертвы. Я в этом уверен. Тихо, тихо, тихо, – забормотал он, на всякий случай подхватив покачнувшегося парня под руку. – Давайте-ка вон туда.

В подсобке, где уже похрапывал, забыв всякий страх, пьяный сторож, он приземлил свою ношу на шаткий стул и сунул Владимиру под нос оставшееся на дне фляжки.

– Я хочу найти того, кто их забрал, – заговорил он, пока тот глотал, а потом молча сидел с остановившимся взглядом. – Нет, я должен. Я пообещал это одному очень хорошему человеку. Вы правы, скорее всего, похититель один. Я знаю слово, которое с ним связано. Куделька. Вы что-нибудь слышали о кудельке?

Владимир едва заметно пожал плечами.

– А про пестрого черта?

Теперь он поднял голову – с таким взглядом вскрывают вены или отталкивают табурет. Нужно было срочно дать ему что-то взамен отобранного, что-то, ради чего он снова будет возделывать свои клумбы и верить, что это хорошо и правильно. Северьян судорожно искал этот новый смысл, но не находил. Впервые в жизни он до черной сосущей пустоты внутри жалел о том, что он – не священник.

– Ваше расследование продвинулось намного дальше моего, – скрипучим голосом произнес Владимир. – А говорите, переоцениваю…

И снова уставился в пустоту.

– Моя сестра, – все так же скрежещуще, словно в его горле застряла ржавая шестеренка, заговорил он спустя минутное молчание, – когда не валяется дома пьяная, ходит по улицам с коляской, катает куклу. Она кормит куклу, спит с ней, баюкает ее, поет колыбельные. Нам пришлось уехать из города, но это не помогло. Ею пугают детей.

– Подождите! – в отчаянии выкрикнул Северьян. Покосился на спящего сторожа и сказал уже тише: – Ждите меня здесь, я сейчас вернусь. Только никуда, прошу вас, никуда!

С этими словами он схватил со стола оставленный сторожем стакан, плеснул туда на полпальца недопитой им же водки и вылетел за дверь.

Пришлось проявить чудеса бесшумности. По чистой случайности не угодив ни в одну из ловушек рассохшегося паркета, Северьян прокрался в голубой зал и водрузил стакан аккурат посередине одного из цветочных орнаментов на полу. Спрятался в густой тени уже знакомого угла между стеной и камином и замер в ожидании.

Так вот ты какой, грузчик-трубочист…

Длинная – ничего себе рост был у бедолаги, метра два, не меньше, – тощая тень выползла из смежной комнаты и басовым ключом нависла над стаканом. Северьян подобрался, мысленно прикинул расстояние между собой и чмокающим Есми в шагах и – выстрелил собой в его сторону.

– Есть! – выкрикнул он, прежде чем повалил эту громадину и оба покатились по полу.

Есми слабо верещал, но не сопротивлялся. Северьян, готовый к тому, что придется пару раз врезать ему для разговорчивости, повременил с дракой и просто держал длинного за шиворот, пока тот слабо пытался отползти и, кажется, не понимал, почему ему это не удается.

– Пестрый черт, – прошипел Северьян, стискивая пальцы на ветхой ткани футболки. Ткань трещала. Она явно не предназначалась для того, чтобы войти в вечность. – От кого ты это услышал? Почему так сказал?

– Я его видел, – всхлипнул Есми, и Северьян ослабил хватку. Тот вырвался и на четвереньках торопливо отполз к стене.

– Полупуть не поможет, – тяжело дыша, сказал Северьян, хотя это и так было очевидно. – Куда ты – туда и я. Теперь я тебя знаю.

– Чего ты вообще ко мне привязался? – взныл Есми, поджимая ноги. – Нормально спросить не мог? Обязательно на людей кидаться?

– Извини, – произнес он безо всякого покаяния. – Так кого именно ты видел?

– Не знаю, – начал было Есми, но наткнулся на недобрый Северьянов взгляд и исправился: – Черта этого. Там, в городе. Я работал, разгружали мебель. Спустился покурить, а там напротив – детская площадка. Девочка качалась на качелях, с ней женщина была, но она сидела на лавке под деревьями с другой какой-то, они пили пиво и не смотрели. А я посмотрел. Это вырос как будто из воздуха, девчонку руками обхватил – и все. Никого. Пустые качели качаются. – Он вытер лоб дрожащей рукой. – Потом ее искали, девчонку эту, листовки везде расклеивали. Снежана ее звали. Снежана Мяль.

– Ты кому-нибудь об этом рассказывал?

– Да вот еще, – передернулся Есми. – Все равно никто бы не поверил. Я н-не очень трезвый был. Сам потом подумал – наверное, показалось. Убежала она просто и потерялась. Люди ведь из воздуха не появляются.

Невнятная внутренняя тревога сигнализировала о том, что он упустил нечто важное. Нелогичность какую-то. А с виду все довольно обычно… Северьян снова прокрутил в голове услышанное от Есми: покурить, девочка, качели, тетки с пивом…

– Погоди. – Кончик хвоста нелогичности вильнул и был готов скрыться за углом, но в последний момент Северьян вцепился в него всей пятерней: – А почему ты ночью мебель-то разгружал?

– Я и не говорил, что ночью, – в свою очередь запутался Есми. – Днем дело было, около трех. После обеда, а мы еще не жрамши, вот и курили через каждые десять минут.

– Ладно, – сказал Северьян и устало потер глаза. – Как он выглядел? Этот твой пестрый черт?

– Так и выглядел. Одежда на нем была дурацкая. Клоунская какая-то. Но не красная куртка и желтые штаны, а все вместе одновременно, такими квадратиками, как у…

– Арлекина?

– Да-да, кажется. Я ж поэтому и не сказал… Сам испугался… Только сейчас понял. Они там плачут. Все-все плачут, много их. Куделька, говорят, куделька. А чего за куделька – не знаю. Он, наверное… Имя его. Клоун Куделька. У них же всегда такие… как их там… псевдонимы. И сегодня… – Он говорил все тише и тише, Северьяну пришлось податься вперед, чтобы разобрать последние слова. – Сегодня их стало больше. Кто-то еще умер.

– Спасибо, – пробормотал Северьян и собрался было уходить, но Есми застенчиво его окликнул. – Что?

– Место, где мне будет лучше, чем здесь. Ты сказал, что оно существует.

– А… – Как всякий раз перед ритуалом, он вспомнил о хирургических перчатках, которые собирался, да все время забывал для этого купить. – Хорошо, да. Хорошо.

Когда все было кончено, ему показалось, что усадьба опустела. Он спустился вниз, вытирая пальцы об одежду, и позвал:

– Мяль! – До спящего сторожа ему дела не было. – Мяль! Сегодня их стало больше. Кто-то еще умер.

Владимир сидел там, где он его оставил, не сменив позы. Заслышав голос Северьяна, он безразлично обернулся, но, кажется, ничего перед собой не видел.

– Как ей сказать? – прошелестел он. – Мы даже похоронить ее не можем, нашу Снежку.

– Я… – Северьян натолкнулся на его безжизненность, как на стеклянную стену, и замер в проеме двери. – Я отдам вам ее, обещаю. После того как мы найдем этот дерьма кусок – отдам. Но сейчас вы должны мне помочь. У меня не так много времени. Пропал еще один ребенок, вы слышали?

– Нет.

Взгляд Мяля приобрел осмысленность. Он достал из кармана смартфон и прищурился на экран. Что-то молча там полистал и покачал головой.

– Никакой информации нет. Вы уверены?

– Абсолютно.

Сторож зычно всхрапнул и отвернулся к стене. Оба покосились на него, как заговорщики.

– Владимир, – прошептал Северьян. – У вас есть машина?

– Д-да, но зач…

– Разделимся. Нужно будет заново поговорить со всеми родителями пропавших детей, соседями, друзьями, кто там еще мог что-то видеть… Я понимаю! – вскинул он ладони в ответ на невысказанное возмущение на лице Мяля. – На этот раз мы будем спрашивать о человеке в костюме Арлекина. Не так-то просто не заметить на городской улице Арлекина, правда?

Мяль пристально смотрел прямо на него. На его лице расцветала надежда.

– Вы невероятный, – сказал он и снова, теперь уже уверенно, протянул Северьяну руку.

Мне не нравится думать о том, что все могло быть иначе, если бы я выбрал скончаться от ран, которые получал от Паяца каждое утро, но в шестнадцать лет я очень страдал от боли и она была так интенсивна, что мне понадобился бы целый бассейн для рвоты, которая выходила из меня из-за этого. Мои ноги стали похожи на стволы деревьев с нашего двора, я думал о своих костях всякий раз, когда смотрел в окно. Есть такая процедура, когда сильный мужчина дергает тебя за ногу. Это не шутка. Я имею в виду буквально вытягивать ногу, когда ваши ноги не имеют одинаковой длины. Моя мамочка не могла так делать – ей не хватало сил, и поэтому к нам приходил сосед. Потом я не мог сидеть, принимал свои обезболивающие таблетки и буквально превратился в ребенка, мамочка надела на меня подгузник. Никто, кроме Говарда Лавкрафта, не имеет настолько гротескного воображения, чтобы представить все трудности, с которыми мне пришлось столкнуться.

Светик недавно пошла в детский садик и стала спать лучше, ведь ее режим наконец-то наладился. Еще в понедельник я проснулся с разбитой Паяцем головой, а во вторник ночью он пришел ко мне посмотреть на рану, и тогда я спросил его в своих мыслях, что мне сделать, чтобы он перестал избивать меня. Я мог остановить его от удара, направленного на Светика, но не мог заставить не совать свою руку в огонь или не прыгать с пожарного балкона на третьем этаже, после чего я лежал с переломанными костями и (барабанная дробь, пожалуйста) кровоизлиянием в глазах и выглядел так страшно, что Светику нельзя было на меня смотреть.

Он наклонился и пощекотал в моем носу кончиком своего длинного черного волоса. Я спросил его, что мне сделать, и он сказал – кого-нибудь отжарить.

Мысль о том, что я могу кого-нибудь отжарить, лежа в кровати в своей комнате или сидя в инвалидном кресле, которое катит мамочка, заставила бы меня засмеяться, если бы я не спал так крепко. Паяц стянул с меня одеяло, а потом и шорты, которые были очень большими, чтобы мамочке было легче меня переодевать. Мне стало гадко, но я знал, что он не сможет ко мне прикоснуться, потому что я ему запрещаю, точно так же, как и трогать мою сестренку, и поэтому не очень боялся. Тогда он сказал про месяц, который мне дает, – целый месяц он не будет меня калечить, чтобы я мог выздороветь и кого-нибудь отжарить, а когда я это сделаю, перестанет насовсем или начнет снова, если я так ничего и не сделаю. Сказал: когда твоя веревка заканчивается, хватайся за конец. После этого он оставил меня лежать без штанов. К счастью, я успел проснуться раньше сестренки и надел их до того, как она меня увидела, и побежала целовать, и говорила «Саша, ты мой самый любимый!» Мамочка очень ее любила, и я тоже очень-очень ее любил.

Мамочка была счастлива только со Светиком, потому что Светик умела ходить и бегать, можно было взять ее за руку и поехать куда угодно, и она не ныла и никогда не уставала, всегда была веселая. Мамочка верила, что Светик ее ангел-хранитель, ведь, когда сестренка пошла в садик, мамочка сразу нашла хорошую работу на комбинате, даже какого-то мужика нашла. Правда, он не знал, что у мамочки есть я, но про Светика знал и не испугался. Перед Новым годом он купил три билета в кукольный театр – себе, мамочке и Светику, но я не обиделся. Даже если бы у меня был билет, я все равно не смог бы поехать так далеко на автобусе со своей коляской и в огромной зимней куртке. Зато мне удалось посидеть за компьютером, пока их не было, а когда они вернулись, Светик была очень радостная, хоть и устала. Она рассказала мне про спектакль и какие там были куклы, так что я как будто тоже там побывал и мне тоже очень понравился находчивый Крысолов. Он играл на дудочке и уводил детей от гадких бюргеров, которым нужны были деньги и пиво, а не дети, в прекрасную страну счастья.

# 10

Он никогда не задумывался, что за человек этот Куделька, и вот теперь, с головой накрывшись одеялом, пытался себе его представить. Кое-что объединяло их, как бы ни было от этого мерзко. Нет, не кое-что – вторая душа. Отдельный ночной человек с таким же лицом, но собственными мыслями, который ходит по городу и может натворить любой чертовщины, а разгребать кому? Тебе, конечно, потому что ты есть, у тебя прописка и все документы, целый ворох кредитов, родители, друзья, домашние животные… Ему-то что – он перед законом не существует. Это вон соседке можно наврать про брата-близнеца из Москвы, она доказательств не стребует… Север тоскливо сжался в душном пододеяльном полумраке, как поступал всякий раз, когда думал о факте присутствия в своей жизни Северьяна и возможных последствиях. Пока что ему удавалось водить за нос всех, кроме Вики, которой он сразу рассказал всю правду. Даже Мага почти перестал удивляться постоянным метаморфозам с бородой – уговорить Северьяна сбрить с лица лишнюю растительность было так же невозможно, как заставить Севера отрастить нечто подобное.

Но Северьян не рядился в Арлекина и не похищал детей. Он переодевался в священника и представлял угрозу разве что для винных бутылок. В этом месте бодливое сознание Севера чуть успокоилось, даже дышать стало легче. Северьян под контролем, он не может причинить вреда никому, кроме Есми – зато Куделька может. Вероятно, у него есть девушка и он ни в чем ей не отказывает. Страшная ошибка… Что, если его устраивает все происходящее? Что, если он – мозг, а его вторая душа – только исполнитель? Ведь маленькие дети не гуляют по улицам ночью. Что сложного в том, чтобы не ложиться спать днем, если от этого – ты точно знаешь – зависит жизнь ребенка? Разве только ты сам – больной ублюдок…

Больной. Север откинул одеяло и сел, уставившись в стену. Конечно, просто больной – лежит в палате под препаратами, или в подворотне – под кайфом, или – просыпается, чтобы дотащить себя, полумертвого с похмелья, до ближайшего продуктового, чтобы взять на кассе порционный граненый «мерзавчик»…

Но почему, мать его, Арлекин?..

На кухонном столе ждал список с каракулями Северьяна. Север помнил наказ сегодня же навестить тех, кого получится застать дома, и заведомо оттягивал момент. Но бумажка никуда не испарилась: как было оговорено, восемь фамилий они с Мялем разделили по-братски. Первую половину, поскольку в самом начале значилось имя его сестры, Владимир взял на себя. Вторая легла на плечи Севера – если б только он умел с легкостью второй души делегировать свои полномочия всем и каждому, проблем в его жизни значительно бы поубавилось. Щелкнув кнопкой чайника, Север пробежал взглядом по фамилиям, не прикасаясь к бумаге, и отвернулся. Баринов, Карпенко, Соколов, Юсупова. Адреса Анзурат Юсуповой не было – после пропажи дочери она переехала и предполагалось, что Север должен отыскать ее через соцсети. Задача казалась несложной – как-никак, не Ольга Иванова. Размешав в чашке растворимый кофе, Север принялся за дело с полным ощущением близкого успеха, однако полученный результат превзошел все ожидания.

Ни одной Анзурат Юсуповой в Нижнем Новгороде не оказалось. Нашлась в Таджикистане, но, судя по счастливым фотографиям в обнимку со взрослыми детьми и внуками, никакими крупными переездами жизнь бабушки отмечена не была. Не желая сдаваться, пока не закончится бутерброд, набрал в строке поиска «Анзурат Юсупова пропал ребенок». Девочка потерялась в зоопарке – об этом же было написано на канале Мяля. Север бывал там однажды вместе с Викой – огромная территория, две зоны с вольерами, а дальше – мостик через пруд, за которым начинается Сормовский парк с тропинками, беседкой и озером. Девочку искали в воде. Разумеется, безуспешно… Девочка с фото была похожа на дочку Ани. «Маленькие таджикские девочки все на одно лицо, – подумал Север, – наверное, как и для них – наши». И никаких сведений о матери.

Не судьба, решил Север и потащился в душ, чтобы хоть немного проснуться, прежде чем отправиться колесить по городу.

В ванной он долго смотрел на свое небритое отражение. Рука, потянувшаяся было за станком, опустилась на край раковины. Он заглянул за дверь: чуть влажная ряса и мятый подрясник висели там, где их оставил Северьян, – на крючке среди полотенец. Стоя под струями воды, он подумал о людях, которым придется задавать вопросы о том, чего не хочется вспоминать, но и забыть невозможно тоже. Сам он на их месте, заявись к нему непонятный любопытствующий мужик, проложил бы для него подробный словесный маршрут и лично бы туда проводил. Но если расспрашивать будет не мирянин, а…

В клубах пара он выбрался из ванны, насухо обтерся полотенцем и поспешно, чтобы не передумать, натянул Северьянову одежду. Войти в таком виде в маршрутку представлялось непосильным испытанием. Хорошо бы взять машину, но ездить за рулем Север отчаянно боялся. Оставался вариант с такси. С тяжелым сердцем – брать деньги у жены было неловко и жалко – он на цыпочках прокрался в спальню и запустил руку в деревянную шкатулку, стоявшую на полке над компьютерным столом. Достал две тысячных купюры, бесшумно опустил крышку шкатулки на место и развернулся, чтобы так же бочком испариться.

– Оп-па, – хрипло сказала Вика. Север почувствовал себя брошенным в кипяток. – И куда это ты в таком виде собрался?

– К с-свидетелям, – промямлил он.

– Иеговы?

– Похищений. Деньги – на такси.

– А, – сказала Вика. – Ну ладно. – Она закрыла глаза, но тут же моргнула снова: – Может, Магу с собой возьмешь? Ему интересно, и он обижается, что мы ничего не рассказываем.

Общество Маги накладывало определенный дресс-код, а расставаться со своим инсайтом Северу пока не хотелось.

– Мы с Мялем встречаемся в «Яде» ближе к вечеру. Мага может занять место в первом ряду, – сказал он и вышел, чтобы Вика не придумала еще несколько дел в нагрузку, картохи, что ли, купи, чтобы пустым не кататься.

Возле подъезда он оформил вызов через приложение, успел покурить в ожидании, и тут на улицу со звонким лаем вылетел померанский шпиц Лютик, вслед за которым неизбежно появилась Нонна Карленовна. Север вспомнил трагично погибшую Каллиопу и уставился на собственные ботинки.

– Утро доброе, батенька, – традиционно изрекла соседка и прошла мимо, не останавливаясь. Растерявшийся Север – его действительно приняли за ночную душу! – не сразу сообразил, что сказать в ответ. С губ сорвалось отчего-то «храни вас Господь». Северьян никогда так не говорил. К счастью, она не расслышала.

Наконец, подъехал перекошенный «Логан». Несколько ошарашенный водитель в ответ на приветствие пробормотал что-то невнятное и даже попсовую песенку приглушил. В бытии отца Северьяна определенно имелся профит, и он начинался прямо сейчас.

– Володарского, сорок, – подтвердил Север тоном, которого в себе не подозревал. Хорошо бы сохранить его до вечера.

Нехорошее. Что-то нехорошее, но забытое крутилось в груди и ворочалось. Смутная тревога, как когда просыпаешься утром после стыдного вчерашнего. Несколько мгновений после пробуждения ты чист, а потом вспоминаешь, и лучше бы ты не рождался… Север вспомнил тоже: Арлекин. Неуместная, пугающая театральщина, всплывшая внезапно, совершенно необъяснимая данность – ряженый маньяк, клоун Куделька… Но Арлекин не похищал детей, Север знал это точно. По легенде их околдовал игрой на дудочке Крысолов. Да, Гамельнский крысолов… История из детства, увиденная и прочитанная на стене бабушкиной квартиры в лучах фильмоскопа. Незатейливая магия – свет выключался, простыня становилась экраном, хрустел тугой сверточек пленки, извлеченный из пластиковой коробочки. Север громко читал: «Ди-а-фильм. Га-мельн-ски-й-кры-со-лов». Будет немного страшно, предупреждала бабушка, но Север смело усаживался на стульчике перед экраном. Сказка и правда его пугала – нарисованные люди все как один скалились уродливыми рожами, и только сам Крысолов в пестром костюме выглядел молодым и счастливым. Самым нормальным из всего этого паноптикума. Северу нравилось, что дети за ним побежали. Дети тоже были красивыми, но если бы они остались в том городе, точно превратились бы в таких же жадных уродливых бюргеров и их жен. Молодцы, что убежали.

Север сглотнул сухим горлом.

Что, если родители всех этих пропавших детей ему, Кудельке, не заплатили?

Только за какую услугу?..

Голова шла кругом. Когда подъехали к дому, он сунул таксисту купюру и с трудом дождался, пока тот насобирает сдачу. Дождавшись, забыл про чаевые, выскочил из машины. А дом-то элитный, новостройка, бело-синий куб с хромированными перилами на остекленных балконах. С бешено бьющимся сердцем Север набрал на домофоне номер квартиры. Изнутри не отзывались. Точно, первая половина дня, все нормальные люди на работе. Те, кто может себе позволить жить в таком доме, – точно.

Из-под козырьков подъезда осматривали территорию уличные камеры. Если бы ребенок пропал отсюда, они точно бы это зафиксировали. Но все случилось не здесь. Семилетний первоклассник возвращался из школы. Один. До дома он не дошел.

Север приметил детскую площадку, почти пустую – несколько карапузов копались в песочнице, девочка постарше чертила на асфальте мелом. Поглядывая на них вполглаза, родители в оба глядели в свои телефоны. Впрочем, приближающийся человек в рясе ненадолго приковал к себе их внимание.

Проглотив рвущееся с языка «храни вас Господь», Север чинно произнес «здравствуйте» и похвалил себя за это.

– Бариновы, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринужденно. – Из сорок третьей квартиры. Не подскажете, во сколько их обычно можно застать дома?

– Юля обычно дома весь день, – откликнулась одна из мам, симпатичная рыженькая женщина с открытым веснушчатым лицом. – Она отошла в салон. Подождите ее, наверняка скоро вернется.

Слово «салон» кольнуло неуместностью, но Север себя одернул: люди находят в себе силы жить дальше, так и должно быть, не так ли?

– Можно вас на пару слов? – попросил он и застенчиво улыбнулся. Похоже, именно это и решило вопрос в его пользу: рыженькая спрятала телефон в рюкзак и наклонилась к подруге.

– Присмотришь за мелкой? Я быстро.

Они отошли, сопровождаемые взглядами всех, кто остался на площадке. Север заложил руки за спину. Его спутница бесшумно шагала рядом. Решив не волновать «мелкую», прогуливались туда и обратно вдоль дома.

– Вы… – начал Север, – простите, не знаю вашего имени. Хорошо знаете Юлю Баринову?

– Я – Катя, – с забавной девчачьей интонацией представилась та и протянула ладонь, но потом смешалась, решив, видимо, что это не принято. – Мы когда-то общались, вместе гуляли с колясками. У меня еще старший, он сейчас у бабушки, – пояснила она, хотя Север ни о чем таком не спрашивал. – Осенью пойдет во второй класс. А сейчас, ну, здороваемся. Вы, наверное, знаете…

– Об этом я и хотел с ней поговорить.

– О Мишеньке? – вспыхнула Катя. – Он нашелся?

– Н-нет. Но я пытаюсь его найти, потому что… – Вранье давалось ему с трудом. Помощь болтливого Маги сейчас, пожалуй, не помешала бы. – Для меня это очень личное дело. Думаю, мальчик пропал не просто так. Его похитил тот же человек, что и других детей… в общем… – заметив растущий ужас на лице Кати, Север понял, что сболтнул лишнего.

– Это маньяк? Маньяк, да? В нашем районе?

– Во всем городе, – закончил он, вколачивая последний гвоздь в крышку своего незаметного здесь появления.

Однако Катя понравилась ему не напрасно – паниковать она не стала. Помолчала немного, не сбавляя шаг, остановилась возле клумбы и, с трудом дотянувшись, вытащила из-под корней сирени смятую жестянку из-под пива. Бросила в ее в урну, вернулась к цветам, задумчиво выдернула из рыхлой земли одуванчиковые листья. Север сделал вывод, что за клумбой ухаживает именно Катя, и похвалил работу.

– Она общая, – с улыбкой пояснила та, – кроме нас-то никто… Слушайте. Я не должна этого говорить, но я была уверена, что Мишка сбежал.

Не желая перебивать, Север вопросительно вздернул бровь.

– Юля очень хорошая, но она так от него уставала… Он был гиперактивный мальчишка, ему бы в секции, но пришлось бы далеко ездить… Даже когда рос мой Димка, она завидовала, что я сплю по ночам – Мишка до трех лет несколько раз просыпался и играл до утра. Перепутал день с ночью, это действительно тяжело. У Юли просто сдавали нервы, один раз она оставила его в торговом центре. Не потеряла, а оставила, понимаете? Потом, правда, вернулась, говорит, ничего не помню, очнулась уже дома, а его нет. Она его везде забывала. В игровых комнатах, в парке… – Катя кивком указала за дом. Север понял – в том направлении был парк Кулибина, на редкость оживленное местечко, облюбованное не только мамочками с колясками, но и здешней алкашней. – Один раз они ехали на дачу, Мишка запросился пи́сать, и Витя, Юлин муж, остановил машину на обочине. В лес ушли Мишка с Юлей, а вернулась она одна. Хорошо, что Мишка остался стоять на месте и Витя сразу его нашел!.. И из школы он всегда возвращался один. Здесь недалеко, но надо переходить через дорогу. Там светофор дурацкий, постоянно людей сбивают. Юля об этом знает… Я была уверена, что Мишка все понял, ну, по-своему, конечно, хотя он очень смышленый, и сбежал от нее. Чтобы ей лучше сделать, а не себе. Я не знаю, зачем вам это рассказываю. Мишку надо найти.

– А что же Витя? – спросил Север. – Он видел, что происходит?

– Он много работает, – вздохнула Катя. – Мишку надо найти, – повторила она, и в голосе явно зазвучали слезы. – Ему в школу пора…

К подъезду подкатил и ловко втиснулся на единственное свободное место красный «Лексус»-седан.

– Юля, – сказала Катя. – Юль!

Точеная головка в кудряшках повернулась к ним. Глаза надежно скрывались под зеркальными очками.

– Тут к тебе, про Мишеньку.

Север не ожидал той скорости, с которой Баринова устремилась к подъезду. Он успел подскочить, только когда дверь почти захлопнулась.

– Подож… – начал он. Подведенные черным глаза взглянули на него с неприкрытой ненавистью.

– Дети иногда убегают, – глянцевыми губами произнесла Баринова, и магнитный замок закрылся намертво.

– Я открою! – вскрикнула Катя. – Ключи… – и закопалась в рюкзаке. – Сейчас.

– Не надо. Она не станет со мной говорить.

Он вдруг почувствовал себя безмерно усталым. Зря он не взял с собой хотя бы Северьянову фляжку. Хоть что-нибудь, чтобы снова обрести смысл.

– Катя, – сказал он вымученно. Ей уже не терпелось вернуться на площадку, чтобы убедиться, что с дочерью все нормально, а потом рассказать остальным про маньяка – это было заметно. И пусть, пусть расскажет, так будет лучше. Но главного вопроса он так и не задал: – Вы случайно не видели здесь кого-нибудь в странном костюме? Скажем, клоуна?..

– Нет, – выпалила Катя. Глаза ее распахнулись. – Он что…

– И, может быть, вы в курсе, не задолжали ли Бариновы кому-нибудь денег?

– Я не в курсе, – вздохнула она. – Надеюсь, вы найдете Мишку. Он очень хороший! Сериалы про космос любил и «Гарри Поттера», у него даже на руке браслетик был с именем Гарри. Удачи вам!

Север проводил ее взглядом, но такси вызывать не стал. Вместо этого он вышел на Володарского и побрел вдоль улицы, вглядываясь в вывески магазинчиков на первых этажах, чтобы найти в одном из них силы продолжать свое бессмысленное расследование.

Знакомому красно-белому штендеру обрадовался как родному. Взбежал по лесенке, сжимая в ладони полученные от таксиста на сдачу смятые сотки, не глядя выбрал маленькую плоскую бутылочку – одну из тех, что дарили ему надежду даже в самые безнадежные дни. Девушка-кассир не сводила с него глаз. Задумавшись о причине такого внимания, он вдруг вспомнил, что выглядит как священник. Кажется, Северьян никогда себе такого не позволял… ведь он каждую ночь харчевался в «Яде» – додумал Север и нервно усмехнулся. Пусть думает что хочет, плевать. Он эту кассиршу в первый и последний раз в жизни видит.

Едва выйдя на улицу, Север скрутил бутылке голову и сделал несколько жадных глотков. Горло уже не перехватывало, рот не обжигало – даже не поморщился. «Когда все это закончится, брошу», – пообещал он себе, как делал каждое утро, но к обеду вся его решимость испарялась – выкладывая в «Инстаграм» очередной никому не нужный снимок, он ощущал себя уже поработавшим, а значит, достойным отдыха.

Спиртное облегчения, конечно, не приносило – остаток дня он чувствовал себя будто придавленным к земле чугунной плитой. Постепенно эта тяжесть и постоянная усталость начали казаться чем-то очень обыденным: неизбежное будничное отупение, колесо Дхармы, из которого невозможно выскочить. Север не чувствовал себя отдохнувшим ни утром, ни днем, ни тем более вечером, само слово «отдых» превратилось для него в пустой звук. Он отдавал себе отчет в том, что у него проблемы с алкоголем, но не собирался их решать – просто не представлял зачем.

Вот и сейчас, слегка повеселев, он бодро зашагал в сторону школы, где учился Миша Баринов. Математический лицей для одаренных детей, известный на всю область. Черт бы побрал этих родителей на «Лексусах», которые не могут заплатить няне, чтобы она отводила их сына в школу и забирала обратно, раз уж мамаша-домохозяйка неспособна дважды в день выключить телик, поднять задницу с дивана и потратить пятнадцать минут на прогулку через сквер вместо салона, из которого она выйдет едва ли более юной, чем вошла. Именно этот скверик четко определялся Севером как место пропажи, хотя откуда в точности исчез несчастный мальчишка, доподлинно известно не было, клоун Куделька мог утащить его как со школьного двора, так и с прилегающей улицы, идти по которой напрямик было логичней, чем сворачивать сюда. Однако Север привык доверять себе, а в скверике с залитой солнцем тротуарной плиткой и тенистыми ответвлениями от главной дорожки его охватила паника. Он бросился бы бежать, если б не старуха в белой рубахе с вышитым гладью котом: Север смотрел на нее, а она – на него, ветер доносил запах прогорклых духов и непроветриваемых комнат, Миша потерялся осенью, должно быть, здесь все было завалено листьями.

– Клоун, – сказал Север, хотя сам себя не услышал. Понадеялся, что она, как Аня, может прочесть по губам, а спустя мгновение слово прозвучало возле уха, словно кто-то помогал ему и повторял вслух то, что он только подумал. – Вы видели его?

Старуха качнула головой. Раз, другой. Ветер трепал широкие рукава ее вышитой рубахи. Как же, видела. Вон мое окошко на третьем этаже. Оттуда все видно. Что мне еще делать? Только в окно смотреть. Шел Мишенька домой, никуда сбегать не собирался. За плечами – портфель с тетрадками. В первом классе оценки еще не ставят, но он, умница, уже тогда отличился. Торопился скорей домой, рассказать, как с девочкой подружился, а в буфете вкусную булочку дали. Бежал, не оглядываясь, да если б и оглянулся – от клоуна не убежишь. Ему только дотронуться, чтобы утащить тебя в свое никуда, в смерть утащить что днем, что ночью, хорошо ты себя вел или нет – неважно, он уже знает, кого утаскивать, у него на вас своя планида имеется… Ничего не успел, ничего не понял – нет теперь Мишеньки, другие бегают – и не пропадают, а его – нет.

– Почему? – так же беззвучно спросил Север, и голос за плечом с готовностью выдохнул: «Почему?»

Пожав плечами, старуха отвернулась и продолжила свой путь вокруг сквера. Стук ее палки удалялся, все тише шаркали ноги, а Север стоял и смотрел на то место, где она только что была и где когда-то был мальчик с портфелем, а сейчас не осталось никого. Он обернулся. В центре маленькой площади с гранитного столба уверенно осматривал окрестности бронзовый бюст.

– Хотя бы ты не пропадай, – негромко попросил его Север, прежде чем набрать в приложении следующий адрес и выругаться на тариф, который с учетом небольшого расстояния мог бы быть и пониже.

* * *

– Меня зовут Северьян.

Из квартиры тянуло мясным борщом и стиркой. Женщина, которая открыла ему дверь, маленькая круглая птичка с красными от воды руками, смотрела без любопытства и страха.

– Мне нужно задать несколько вопросов про Киру. С кем я могу?..

– Нам не нужны ритуальные услуги, я уже говорила вашим коллегам.

– Вы всё не так поняли, – заморгал Север. – Я просто ищу пропавших детей.

– Полиция искала, волонтеры искали… – Она взглянула на него внимательней. – Вы когда-нибудь теряли ребенка, отец Северьян?

Первым порывом было солгать, как это сделал бы Мага, и тем самым сразу расположить ее к себе. Но Север не умел громоздить вранье так быстро и складно. Ему требовалось время. В совершенстве он овладел только искусством врать самому себе. «Я работаю», «я не бесполезное чмо», «я не спиваюсь», «совсем скоро моя жизнь волшебным образом изменится» и наконец «я – отец Северьян».

– Нет, но…

– Разумеется, нет, – перебила она. – Иначе не пришли бы. Кирюши нет восемь месяцев. Как вы думаете, осталась ли у нас надежда?

Север знал ответ, но тот не шел с языка.

– У нас нет этой надежды, – покачала головой его собеседница. – И винить, кроме себя, нам некого. Кто вы такой, чтобы сюда приходить? По какому праву вы интересуетесь Кирюшей?

– Я не журналист и не из полиции, – забормотал Север, – но я поклялся, одному очень хорошему человеку перед смертью поклялся, что найду похитителя всех этих малышей. Я не хотел…

– «Всех этих?» О чем вы говорите?

На лестничной клетке воцарилась тишина. Теперь уже женщина выглядела растерянной, а Север почувствовал опору и поспешил ее укрепить:

– Кира была не одна. При похожих обстоятельствах пропали еще восемь детей, последний – только вчера…

– Об этом нигде не сообщали, – сказала она с подозрением.

– Еще не знают.

– Подождите, я только выключу плиту, – буркнула женщина и захлопнула дверь.

Север присел на ступеньку и достал «Айкос». Нажал на кнопку и подождал, пока перестанет моргать сигнал нагрева. Из-за двери доносились голоса. Один уже знакомый, а второй… Север ссутулился и втянул голову в плечи: женщина. Пьяная в хлам. Ревела как бык. Он вспомнил маленькую круглую птичку и сжал кулаки, стиснул зубы от невозможности ее защитить. Через минуту она выкатилась на лестничную клетку с румянцем на лице и слезами в глазах. Север неловко отвел взгляд.

– У нас тут не курят, – сказала она дрожащим голосом.

– А я и не курю, – вздохнул он и встал, пряча «Айкос» за спиной. – Идемте.

Она молча семенила впереди, Север – следом. Так, гуськом, в толпе перешли проспект Гагарина – там, на другой стороне дороги, виднелась одна из парковых арок, за которой замерли пустующие аттракционы и игрушечный кремль, подарок фонда Натальи Водяновой. Кремль пользовался популярностью – даже днем в будни здесь кипела жизнь: лепились куличики, выяснялись отношения в песочнице, чуть поодаль дети постарше оттачивали навыки на скейтодроме. Но Северова провожатая оставила всю эту суету без внимания и свернула вправо, туда, где на небольшом асфальтовом пятачке возле столь же крошечного, но первого в городе зоопарка ютились бэушные импортные карусели, отработавшие свое там, но все еще живые здесь: облезлые лошадки со своим нескончаемым бегом по кругу, пластиковые управляемые лебеди в мелком бассейне, батут в виде дракона, несколько экстремальных «вертушек» с грохочущей музыкой и неспешное колесо обозрения, с которого непонятно что можно было обозревать.

– Оттуда она пропала.

Север задрал голову. Спину щекотнули мурашки. Не знай он всей предыстории, исчезновение человека с такой высоты показалось бы ему невозможным.

– Кирюша любила кататься на колесе. Прошлым летом они ездили в Крым, и она поняла, что это не страшно. Каждые выходные сюда приходили ради этого.

– Она была там одна? – задал он самый дурацкий вопрос – разумеется, нет, но…

– Моя дочь заплатила за четыре круга и ушла. Кирюша была крупной девочкой. Она наврала контролеру, что Кирюше семь. Контролера оштрафовали и уволили.

– Куда ушла? – оторопел Север.

Женщина кивнула на видневшийся невдалеке тент шашлычной.

– Известно куда – выпить.

Север зажмурился и тряхнул головой, но жуткая информация никуда не делась.

– Оставила ребенка, и?..

– Я тогда была у себя в Шахунье. Думала, у детей все нормально. Слава работает, дочь сидит с внучкой. По телефону она ни на что не жаловалась, я знать не знала, что все зашло так далеко… Слава сказал, что находил в квартире спрятанные пустые бутылки, но не придавал значения – ну, вино, что там с него… Сильно пьяной она не была. Ужин готовила, ребенка из садика забирала. Когда Кирюша пропала, он нас бросил… Не выдержал, уехал к своим… Мы думали, Кирюше скучно стало кататься, выбежала, а контролер не уследил – тоже еще ребенок…

– Клоун, – сказал Север, быстро моргая, чтобы прогнать резь в глазах. – Вы не видели здесь какого-нибудь клоуна?

– Вы знаете больше, чем полиция, правда? – Она украдкой смахнула слезы. – Клоунов не видела, разве что праздник какой, но был тут один молодой человек… Мне не нравилось, что он к Кирюше пристает.

Север внутренне принял стойку гончей, напавшей на след:

– Что он делал?

– Да ничего такого. Торговал всякой всячиной вон там, – она кивнула на дорожку, вдоль которой и правда раскинулись прилавки с пластмассовой копеечной мелочевкой, привлекательной до тех пор, пока не возьмешь ее в руки. – Дочь говорила, что я параноик, а он просто детей любит. Имя помнил, окликал постоянно. Спрашивал, как дела. А однажды, когда Кирюша капризничала и не хотела уходить, браслетик ей подарил. Красная ниточка, а на ней бусинки с именем – специально для нее собрал. Он пропал потом. Когда Кирюшу искали, его уже не было…

– Вы говорили об этом полиции или волонтерам?

– Нет. Только сейчас вспомнила, когда вы спросили про клоуна… Хотя он не выглядел как клоун. Странно…

Север с трудом сдержался, чтобы не обнять ее за плечи. Стоял и смотрел, как тихо роняет слезы маленькая женщина-птичка, а потом – как бредет прочь к выходу из парка, но не посмел догонять. Как только она скрылась из виду, он достал из внутреннего кармана свою плоскую бутылочку, приложил горлышко к губам, но в последний момент передумал и с силой швырнул ее в урну. Хватит дурманить мозг, Арсеньев. Он тебе еще понадобится.

Воодушевленный, Север устремился к лоткам с одноразовыми игрушками. Торговки выглядели дружелюбно – он подошел довольно смело, вопреки обыкновению мяться и мямлить.

– Вы же знаете всех, кто здесь торгует? Был один парень…

– Я работаю недавно и ничего не знаю.

Улыбка сползла с его лица. Уже не столь уверенно обратился к следующей, но та скрылась в подсобке быстрее, чем он успел задать вопрос. Север искоса разглядывал товар на последней оставшейся точке. С краю, оттесненный туда жутковатыми масками, фигурками супергероев на батарейках, связками Барби, запечатанных в полиэтилен, и коробками с мыльными пузырями, стоял резиновый кот с огромными глазами. Он выглядел бы симпатягой, если б не дефект – с одной стороны его морда была вдавлена внутрь, отчего приобрела глупый и придурковатый вид. Купить такую игрушку можно было только из жалости. И Север нащупал в кармане оставшиеся купюры.

– Почем тот котик? – неожиданно для себя поинтересовался он у пышной продавщицы.

– Пятьсот, – отрубила та. Хотя бы не убежала! Ждала, должно быть, пока Север убежит первым. Он вздохнул, но лицо сдержал.

– Давайте.

Сделка состоялась. Бракованный уродец по цене, запредельной и для нормального, был торжественно водружен в пакет и обменян на все его сегодняшние поездки на такси. Костеря себя за слабоволие, хотя правильнее было бы назвать это идиотизмом, Север поудобнее перехватил пакет и собрался отправиться восвояси – искать Страну Дураков, только там для него, возможно, нашлось бы место, – как почувствовал на запястье ее неожиданно теплые пальцы, и попридержал коней.

– Батюшка, Саша что-то натворил?

От нее пахло супом. Этот запах с самого утра преследовал его так недвусмысленно, что образ кастрюли с булькающей внутри «трупной вытяжкой, пожалуйста, не заставляй меня этого делать» так и стоял перед внутренним взором. Север плотоядно покосился на тот самый кавказский бар, ради которого мамаша Киры оставила дочь на аттракционе одну, и решил, что нет, воля его крепка, карманы пусты, а на плите еще оставалось немного чечевичной похлебки.

– Саша, – повторил он, усилием воли отвлекаясь от плотских нужд. Прочел в глазах женщины искреннее участие и нарочито рассмеялся. – Конечно, нет, я просто хотел поговорить с ним о пропавшей девочке. Они, кажется… дружили?

– Саша со многими детьми пробовал подружиться. Он был очень одиноким. Но они пугались, и родители запрещали им говорить с Сашей. Сейчас же все пуганые. Стоит молодому парню девочке руку протянуть – всё, считай, педофил.

Север поморщился от беспощадной правоты ее слов.

– Как его найти?

– Да хрен знает. Он не только здесь работал. И на Покровке тоже, и в Сормовском зоопарке. Может, еще где – не знаю. Платил охране, чтобы не гоняли. Торговал-то без разрешения. Но приходил редко. Только зря вы его подозреваете, он безобидный. Может, навязчивый немного, но это тоже от одиночества. Саши в тот день здесь даже и не было… Да, точно, его же не было!

Но если для нее, как и для любого человека, мыслящего в общепринятой системе координат, отсутствие человека на месте преступления доказывало его невиновность, то для Севера – в точности наоборот.

До встречи с Мялем оставалось четыре часа. Предвкушая, какое впечатление произведет его информация, Север напоследок окинул взглядом колесо обозрения – оно неторопливо совершало свой бесконечный круг и, как всякий раз при виде пустых каруселей, словно катающих призраков, вспомнилась бабушка. В парк его водила только она. Шли медленно. Северу было скучно и не терпелось поскорее прийти. Казалось, пока они дойдут до парка, карусели уже закроются. Но они работали. Не все, конечно – только ржавый «Колокольчик» с красными изогнутыми сиденьями, которые плавно трогались с места, как только тетечка нажимала кнопку. Бабушка с этой тетечкой дружила и, кажется, именно по этой причине Север катался бесплатно и дольше положенного – лишь бы не мешал неспешной беседе. Других детей почему-то не было, или Север их не запомнил. Только голубой круглый купол над головой и то, что, если болтать ногами, сиденье раскачается, а потом начинала кружиться голова, и когда карусель останавливалась, весь мир раскачивался тоже. Бабушка и ее подруга смеялись, глядя на Северову пьяную походку и то, как испуганно он тряс головой в ответ на предложение прокатиться еще разочек.

Домой возвращались к обеду. Идти обратно было еще скучнее. Если утром впереди хотя бы ждала карусель, то после – только суп и бесшумная, потому что бабушка ложилась отдыхать, игра с машинками на ковре или паззлы с картинками, выученными наизусть.

Похоже, он понял, что за призраки без криков и смеха поднимались и опускались в кабинках колеса обозрения. То был он сам, каким никогда больше не станет, и другие, живые и мертвые, но изменившиеся навсегда. Оттуда же, из никогда, смотрел вмятой мордочкой и резиновый кот. Еще маленький Север попросил его у еще живой бабушки и нес теперь в пакете домой, чтобы посадить на пустую тумбочку возле кровати.

Но на этот раз дорога к дому была еще длиннее.

* * *

Шестилетний Боремир катался с друзьями на самокате во дворе своего дома. «Унылое местечко», – подумал Север, рассматривая кирпичную стену с натянутой поверху колючей проволокой – это была территория примыкающей к дому службы по исполнению наказаний. Серая трехэтажка – а их здесь было несколько, и они стояли плечом к плечу, такие же скупые и тихие, как государственная контора, – всем своим видом вызывала желание налить и выпить, чтоб хотя бы ненадолго раскрасить реальность пьяной эйфорией. Он вдруг понял, что за весь день так и не поговорил ни с одной из родительниц пропавших детей. И еще – что теперь у него остался всего один вопрос. Даже не про клоуна. Красная ниточка с бусинами имени на запястье. Он мог бы поклясться, что Боремир тоже ее носил.

«Загадай желание и не снимай, иначе не сбудется». В школе у него тоже была такая. Колючая, из шерсти, отмотанной Викой от маминого клубка. Ниточку обязательно должен завязать человек, который хорошо к тебе относится. Снимешь – не сбудется. Он ходил с ней целый год, а потом взял и обрезал. Потому что сбылось. Вика согласилась с ним гулять.

– Помогите!

Север едва успел отскочить, как из подъездного нутра вылетела и вцепилась в его рясу тощая девчонка с сизым от побоев лицом. Следом, заплетаясь в ногах и не миновав дверного косяка, вывалился такой же доходяга мужского пола. Север сходу оценил синие татуировки на голых плечах и попятился. Девица не отставала – прилипла намертво, смрадно дышала из-за спины и прикрывалась им как живым щитом. Север и тех, и других боялся. Он не был достаточно силен, чтобы ввязываться в драку, и не умел говорить на их языке. Он не знал, куда деваться. Тот, хоть с виду и дохляк дохляком, свалил бы его одним ударом, но, кажется, пока не решался нападать на попа. «Так вот ради чего я ее надел», – чувствуя позорную слабость в коленях, подумал Север. Когда он почти уже собрался с духом, чтобы отцепить от себя верещавшую особу и попытаться сбежать, на крыльце соседнего дома появилась женщина в синей форменной жилетке «Почты России». Поднесла было ко рту сигарету, но разглядела всю эту унизительную сцену и с окриками бросилась на помощь.

– Пшел! – покрикивала она, размахивая руками, как крыльями. Щуплый урка, испугавшись внезапной психической атаки, присел и заслонил бритую голову. – Пшел, кому говорю, сейчас полицию вызову!

Пока он, преследуемый по пятам, на полусогнутых ногах отступал к подъезду, запоздало осмелевший Север высвободился-таки из цепких объятий дамы его сердца и со смешанными чувствами наблюдал за тем, как она воет, распахнув щербатый рот, – никакого намека на жалость он не испытывал, скорее, желание пристрелить ее, чтоб не мучилась, а заодно и себя – за отсутствие жалости.

– Людка! – окрикнула ее работница почты, и Север удивился тому, как жалобно, почти умоляюще это прозвучало. – Ты опять, да? Он же убьет тебя, дура!

– Да иди ты, – заплетающимся языком пробормотала мгновенно успокоившаяся Людка и потащилась вверх по переулку в направлении магазина «Магнит».

– Шалава, – беззлобно бросила женщина и со вкусом закурила. Заметив Севера, она прикрыла сигарету рукой, словно от этого та стала незаметней. – Простите, батюшка. Перерыв пять минут.

Север сдержанно кивнул и отвернулся, не желая ее смущать.

– Убьет ведь, – бормотала она скорее сама себе, нежели безмолвному Северу. – Сначала зубы выбил, потом дух вышибет. А что сделать, если она сама его приваживает? На человека не похожа стала. А какая девка была… Умница, с дочкой в одном классе учились. Муж, Пашка, деловой такой мужик, непьющий, деньги зарабатывал. Чего не жилось? Ребеночка родили, Боренька, хороший мальчишечка, всегда сам по себе гулял, пока мамка с подругами пропадала. Не надо было ей туда работать идти – мужики какие-то, пьянки… Пашка-то ее застукал – простите, батюшка, Бога ради простите, как есть, так и говорю. Ушел от нее, квартиру эту оставил, у него, видать, тоже кто-то получше нашелся. Борьку жалко, сил никаких нет, он же к ней тянется, а она под забором валяется. Макароны сам себе варил, представляете? И гордый такой, что умел… и хорошо, что отец его забрал. Не знаю, как там они с судом решили, но там ведь тоже люди – на нее посмотреть да на него. Сразу ясно, с кем ребеночку лучше жить…

– Борька, а полностью – Боремир? – неуверенно предположил Север.

Она закивала, даже не удивившись тому, откуда Северу это известно.

– Сильное имя, красивое. Не пропадет мальчишка, дай Бог только, чтоб не пил!

– Так его отец к себе забрал? Прямо с улицы? Вы уверены?

– Ну а кто же? Самокатик так и остался лежать, торопился, видно, очень. У него и машина, и квартира где-то в заречной части, может, уже и семья другая – разве нормальный отец сына бросит, когда все устроено? Забрал его Пашка, и правильно сделал.

Северу вдруг очень захотелось, чтобы эта история оказалась правдой, и мальчик Боря действительно жил бы сейчас где-то подальше отсюда с папой, и ему купили бы новый самокат, и к школе все, наверное, тоже, и сейчас он гуляет в другом дворе, живой и веселый, и знать не знает никаких Куделек…

– Простите, пожалуйста, вопрос, наверное, странный… Не было ли у Бори на руке красной ниточки с именем? Детский браслетик. Такое сложно запомнить, но…

На долю секунды он перестал дышать. Скрестил пальцы на обеих руках, внутренне сжался, умоляя высшие силы о пощаде. Его собеседница бросила в урну погасшую сигарету и закатила глаза.

– Это когда они на день города в центр поехали, и Людка его в баре оставила. Как раз год назад дело было. Решила с ребенком время провести. Вырядилась как ш..! – выпалила она и осеклась. – Простите, батюшка, но уж что есть, то и говорю. Часа в четыре я вот так же вышла – идет, на ногах уже еле держится. Я ей кричу – Борька где? А она глазами хлопает – какой еще Борька? Сын твой, говорю! Мужу позвонила, он спустился, за шкирку ее и в машину. Нашли просто чудом в этой забегаловке, народу тьма, а Борька спал в уголочке, никто не заметил… Растолкали, глазенками хлопает – все мама да мама… Она его от себя, а он все равно к ней: «Мама, только не бей меня, я устал и уснул. Только не бей меня, мамочка». И штучка эта у него на руке была, яркая такая, с бусинками-буквами: «Боремир». Пока домой ехали, я его спросила, откуда красота такая, мама, что ли, купила? Дядя, говорит, подарил, это на счастье. Какой дядя – кто его знает. Задушила б я эту Людку своими руками, Господи, прости…

Она пошарила рукой в кармане и достала оттуда мягкий пакетик кошачьего корма. Пробормотала:

– Чуть не забыла! – и поспешила обратно к крыльцу, возле которого стоял пустой пластиковый контейнер. Стоило только мясным кусочкам шлепнуться на дно, откуда ни возьмись рядом возникла тощая полосатая кошка. Выгнула спину, потерлась о ногу своей кормилицы и принялась уплетать лакомство.

Север даже не заметил, как остался один. Все его тело стало неподъемно тяжелым – настолько тяжелым, что ему едва ли удалось бы сделать хотя бы шаг. Ноги словно вросли в землю, дыхание вырывалось из груди со страшным гулом, и он эхом отдавался в ушах. Мимо ползла человечья тень. Север со скрипом повернул голову. Сквозь стиснутые зубы вырвались не слова, а рык.

– У-убью-ю!

– Батюшка! – взвизгнула беззубая Людка. – Батюшка!

Он толкнул ее и с наслаждением смотрел, как она, почти невесомая, валится с ног и словно в замедленной съемке проезжается спиной по асфальту. Если пнуть, она не встанет. Надо не дать ей подняться. Пнуть прямо в мягкое, а потом плюнуть в спутанные грязные волосы, вцепиться в них и лбом ее об землю, чтобы… чтобы…

– Беги, – велел он не своим голосом. – Беги, убью же.

Шатаясь, будто пьяный, он привалился спиной к трансформаторной будке и остервенело потер глаза. Все, Арсеньев, хватит. Все. Дыши. Дыши. Ты стал как они. В одну секунду перестал от них отличаться. Как это? Почему это? Вытер руку, которой прикоснулся к шалаве Людке, глянул на ладонь – прежняя. Ты ведь мог ее… Нет, шепнул внутренний голос, не убил бы, хотя кто знает, именно так все и думают – пару раз приложу, что ей станет? Над трупом уже рассказывают. Сглотнул горькую слюну. Картинка лежавшей перед ним женщины не желала стираться из памяти. Ты ее даже не знаешь. Никогда больше не увидишь. Успокойся.

Чуть было не сделал то, чего больше всего боялся в Северьяне. Чуть было собственными руками все не перечеркнул…

Просто усталость. Слишком много для одного дня. Бутылку напрасно выкинул, сейчас бы… Нет. Ни сейчас и никогда больше. Интересно, что там у Мяля.

Стоило только вспомнить о Мяле, заиграла мелодия смартфона. Времени шесть. Час назад он должен был сидеть в «Яде», если б не купил кота и не встретил эту… Кот. Осознав, что пакета в руках нет, Север огляделся и поднял игрушку с травы. Только после этого ответил сиплым «да». Звонил не Владимир. Это был сгорающий от нетерпения Мага.

– За тобой машину, что ли, прислать? – сходу предложил он, каким-то седьмым чувством по голосу уловив неспособность Севера быстро перемещаться в пространстве. – Ну давай, жди. Держись там.

«Неслыханная забота», – усмехнулся он, пряча телефон. И сразу же понял нечто, от чего усталость навалилась с новой силой, – да просто Мяль наверняка уже выложил Маге свою часть истории, и она ничем не лучше. Какое счастье, что на свете есть Маги. Как страшно, что на том же свете есть Людки.

В обнимку с котом он вышел из двора и присел на бордюр. Недавняя вспышка ярости сменилась тупым безразличием: да что там может быть у этого Мяля… Все то же самое – пьяные родители, исчезнувшие дети. Дураку понятно, что объединяет все эти похищения. Маньяк раздавал своим избранникам браслетики с именами, чтобы его вторая душа в любой момент могла разыскать их через полупуть и забрать на изнанку города. Север помнил, как выглядела после этого спасенная Северьяном кошка Зимушка. Такое не забывается…

– Зимушка, – прошептал он. Чувствуя, что сходит с ума, оглянулся на крыльцо почты – полосатая кошка успела опустошить миску и сбежать. Достав из пакета своего уродца, уставился в нарисованные глаза, а видел вышивку на рубахе старухи из скверика. – Зимушка, это ты, что ли, мне помогаешь?

Внутри потеплело. Обруч, сдавивший грудь, немного ослаб, и Север наконец-то сумел вдохнуть. Пусть бред, но с ним легче.

Когда рядом остановилась «Тесла» Маги, самому себе Север казался почти бодрячком.

– Фигово выглядишь, – поприветствовал его Мага. Выходит, напрасно. – В честь чего такой маскарад?

– Он меня, между прочим, от больничной койки спас.

– Тогда сорри. И респект за сообразительность. Твоему дружку вон от одной неадекватной прилетело, сидит там, со льдом обнимается. Но счастлив.

– Мазохист, – бледно улыбнулся Север.

Мага хмыкнул и помолчал, выбираясь с разбитых задворок на чуть более ровную дорогу.

– Где ты ее заряжаешь? – не выдержал Север. – Свою огромную батарейку?

– Да есть у нас в городе станции, ну чего вы все. Одна в Федяково, вторая тут неподалеку, на территории отеля. Круглосуточные – заезжай когда хочешь. Четыре часа и все дела. А что, тоже подумываешь прикупить? – Вопрос показался Северу риторическим, и он не ответил. – Кстати, позади тебя есть полбутылки «Оакхарт», – предложил Мага, когда машина, лестно привлекая внимание соседей, замерла перед светофором. – Глотни, если хочешь.

– Не, – сказал Север, и голос его дрогнул. – Целый день ничего не жрал, сейчас с одного глотка унесет.

– Вот же черт, – искренне огорчился Мага. – У нас в «Яде» из съестного только брускетта. Хотя можно у соседей чего-нибудь заказать. Ну, или в «Мак»…

– А давай в «Мак»! – согласился Север, решив не озвучивать преимущества этого варианта для своего обнищавшего кредитного счета.

Спустя пятнадцать минут он стал счастливым обладателем бумажного пакета с горячим содержимым, жрать которое в салоне Мага строго-настрого запретил. В отместку остаток пути ему пришлось слушать жалобные стоны Северова желудка, впрочем, жестокосердному магистру космического электрокара было на них наплевать.

Зато на улицу запрет не распространялся. Едва выйдя из машины, Север цапнул целую горсть картошки фри и набил рот. Пакет с игрушкой болтался у него на запястье.

– Можно я посмотрю?

Север кивнул, отдал ему кота и снова запустил пятерню в красную картонную коробочку.

– Блин, – сказал Мага. – У меня в детстве точно такой же был, прикинь? Один в один, даже морда кривая. Я его до первого класса с собой таскал. Спал с ним, ел, с горки катался. С него от моей любви вся краска стерлась. Потом уже стыдно стало – в школу с игрушкой, ха! Мать его убрала куда-то, потерялся со временем. А я и не вспомнил.

– Забирай, он твой, – дожевывая, пробубнил Север.

– Серьезно? А не жалко?

– Меня он так не радует. Наоборот – грусть какая-то. Не знаю, зачем вообще купил, только деньги потратил.

– А давай…

Но Север помешал ему достать кошелек. Хлопнул по плечу и зашагал к «Яду».

– Ты за меня в «Маке» заплатил, так что в расчете.

И это действительно было так.

# 11

– Куделька, где твои кудельки? – смеется мамочка. Сегодня она обрезала мне волосы, и я чувствую себя намного лучше, потому что они не попадают мне в глаза, когда я работаю. Мамочка ждет гостей, большой стол в зале уже накрыт белой скатертью с розами, которые я вышил, когда тестировал свою новую вышивальную машинку, и тарелки блестят. Детки сидят на диване перед телевизором, у нас гости, значит, вы можете смотреть его хотя бы целый день! Я так горжусь своими детками и тороплюсь поскорее закончить Китти, чтобы она тоже могла повеселиться с нами. Я уже одел туловце в пушистую шубу и пришил к ней длинный хвост. Голова Китти пока не присоединена, но у нее уже есть мягкие уши и усики, которые высовываются прямо из-под носа и очень подходят для нее. Пока что я сделал совсем немного новых фотографий Китти, но она уже полюбилась моим подписчикам, и они с нетерпением ждут, когда же я закончу работу и покажу свою кошечку целиком, чтобы можно было купить ее и играть. Запах с кухни такой вкусный! Мамочка жарит курицу и грибы, которые собирал наш сосед. Он иногда приносит нам продукты из своего сада, но приходит, когда меня нет дома, я не могу сказать ему спасибо, надеюсь, он не обижается на меня за это.

Мамочкины подруги моют руки и садятся за стол. Я не успел закончить Китти, но это не страшно, завтра будет новый день, и я полон сил, чтобы подумать о новой сакреации, о которой сказал Паяц. Я знакомлю мамочкиных подружек со своими детками и очень радуюсь, что они им нравятся! Это Слоня, это Птича, это Козароза, а Мыш сегодня не играет с нами, он обидел девочек и поэтому наказан. Мыш готовился, хотел спеть песенку. Я действительно хочу простить его, но не могу поступить по-другому, иначе в следующий раз мне придется запереть его одного в темном шкафу.

За мной следит какой-то принц.

Правда в том, что я пытаюсь быть последовательным в своих решениях, и когда Паяц перестал жечь мне руки и бить головой о стену, у меня был месяц на то, чтобы сделать, как он просит, и кого-то отжарить. Это был самый прекрасный месяц, когда я не боялся ложиться спать, а Паяц перестал заходить в нашу со Светиком спальню и наклоняться над ее кроваткой. Еще мы купили книгу, и «Гамельнский крысолов» тоже там был, так что мы с сестренкой могли читать по вечерам, и рассматривать картинки, и весело проводить время. Я знал, все это скоро закончится, и поэтому был очень счастлив каждый день, но однажды, когда до конца моей жизни оставалось две недели, мамочка, довольная, пришла из социального центра и сказала, что они предлагают мне простую работу и дадут денег и что будет здорово, если я соглашусь, пришло время платить за детский сад и за квартиру, и мои обязательные препараты стоят непосильно дорого для нас. Я не очень понимал, какая работа, но на следующее утро за мной приехало социальное такси, оплаченное центром, и меня повезли на ярмарку, и даже по пешеходной улице мы проехали на машине, а не шли пешком. Было очень удобно и приятно, что на этот раз со мной была не мамочка, она осталась со Светиком, а девушка-волонтер из центра, и мы провели весь этот чудесный день вместе. Я должен был просто сидеть за прилавком и продавать товары, сделанные подопечными центра. Покупателей пришло много, особенно к обеду, и я быстро почувствовал себя уставшим, но волонтер заботилась обо мне и все мне приносила, и даже бесплатно покормила меня, когда пришло время, и помогала попасть в туалет, когда это было необходимо. Пришло много людей, целая толпа, и все шумели, я никогда еще не видел столько людей сразу, но все были ужасно милыми, когда выбирали что-то с моего прилавка. Сначала я очень радовался, что у меня покупают, мне нравилось отдавать им вещи и получать деньги, но, когда все закончилось, у меня сильно разболелась голова, и я не хотел сразу садиться в машину, стало бы только хуже. Так что мы еще погуляли по Кремлю, как будто давние знакомые, и, когда она спросила, что у меня с ногами, я ответил, что расскажу, если завтра она приедет ко мне в гости в то же самое время, когда мамочка будет на работе, а Светик – в садике. Она сказала, что ей придется пропустить пары в институте, но это не имеет большого значения, в общем, она подумает.

– Северьян! – провозгласил Мяль, морщась от боли. – Ну наконец-то. Как ваши успехи?

К виску он и правда прижимал пакет со льдом. Север ответил на рукопожатие и сел напротив, успев порадоваться, что Владимир с самого начала усвоил обращение по имени. В противном случае Мага был бы несколько удивлен внезапному воцерковлению маловерного супруга своей сотрудницы.

Для посетителей «Яд» открывался позже. В зале стояла непривычная тишина. Не звучала даже скрипучая музыка, обожаемая Константином, да и самого его не было. Роль бармена взял на себя сам Мага – принес Северу кружку пива. Точно такая же, с осевшей пеной, стояла перед Мялем. После соленой еды пить хотелось зверски, и Север с удовольствием тут же выхлебал половину.

– Подозреваю, что точно так же, как и ваши. Радуюсь тому, что этот день наконец-то закончился.

– Вам еще не передали? – поинтересовался Мяль. Мага помотал головой, мол, нет, информацию должен сообщать тот, кто ее раздобыл. – Один из пропавших – нашелся!

– Ого, – только и сказал Север, стрелка эмоций которого вяло колебалась где-то в районе отметки «ноль». – Значит, он не один из наших.

– К счастью, – согласился Мяль. – Там была ссора с бабушкой, мальчик решил ее наказать и прятался на даче у друга. С клоуном тоже проблемы. Никто его не видел, и…

– А ваша сестра?

Мяль не ответил, уставившись на свои пальцы, которыми он рвал на тонкие полоски ни в чем не повинную салфетку.

– Вы говорили с ней или нет?

– Нет. Я не смог. Она сумасшедшая. Ничего внятного все равно не скажет.

Север сделал еще глоток пива. Мага, который стоял достаточно близко, чтобы слышать разговор, но не маячил перед глазами, сразу принес добавку.

– Кажется, все эти люди не слишком-то заботились о своих детях, верно? – озвучил Север то, что и так висело в воздухе.

– У одной из моих девочек, Лизы, невероятный папа, – задумчиво продолжил Мяль. – Я говорил с ним. Единственный нормальный человек из всех, кто мне сегодня встретился. Его дочь пропала, когда выносила мусор. Вышла из дома, а обратно уже не вернулась.

– А мама?

– Из койки в койку, – сказал он и поморщился. – В процессе развода она обвинила его в домогательствах к Лизе. Понимала, что иначе девочку оставят с отцом. И добилась-таки своего, но Лиза… Ей семь лет, всего семь, и она без конца убегала от матери к нему. А он возвращал, потому что надеялся на справедливость. Подал на аппеляцию и строил дом в Подновье. Думал, когда все доделают, Лизу ему отдадут, и ее уговаривал потерпеть…

– А ведь это мотив, – вмешался Мага и победно оглядел собравшихся. Север чувствовал себя настолько уставшим, что даже на такое простое заключение его уже не хватало. – Это уже не случайный выбор, понимаете? Он как будто наказывает непутевых мамаш. Ну, или наоборот, по своей странной логике, помогает этим детям, забирая их из дома. А значит, он каким-то образом за ними наблюдал… Слушайте. Скорее всего, наш маньяк – сам жертва. Детская травма или вроде того.

Настал черед Севера доказывать, что он на что-то способен.

– Его зовут Саша.

– Опаньки, – сказал Мага, а Владимир просто уставился на него как на волшебника. Только бы не начал затирать про экстрасенсорные способности…

– Одна из свидетельниц его вспомнила, – добавил Север поспешно. – Он недолго работал в парке аттракционов.

– Гениально! Вот вам и способ наблюдения. В будни в парк приходят одни и те же люди.

– Но наши-то жили в разных районах, – неуверенно возразил Владимир, однако Магу было не остановить.

– Значит, он тоже работал в разных районах!

– Это так, – подтвердил Север и потер запястье. – Торговал всякой ерундой типа мыльных пузырей и китайских кукол. Парк «Швейцария», Покровка в день города, вот только с Мишей… Но между школой и его домом был сквер, возможно, там тоже устраивали что-то такое на праздники. Зоопарк в Сормово… Кстати, я так и не нашел мать девочки, которая там потерялась.

– Автозаводский парк, площадь Минина в Новый год, фестиваль воздушных змеев, – продолжил Мяль обреченно. – И наша детская площадка, рядом с домом незадолго до этого стоял Луна-парк…

– У твоих были красные браслетики?

– А? – не понял Мяль. Видимо, до этого не докопался.

– У твоей племянницы на руке был красный браслетик с именем? – безжалостно уточнил Север.

– Да. Ей сестра купила.

– Это его отметка. Он дарил браслетики тем, кто не покупал. Избранным.

– Господи, – простонал несчастный Владимир и уронил голову на руки.

Север оглянулся на Магу. Тот стоял, скрестив руки на груди, и что-то напряженно обдумывал.

– Костюм клоуна, – пробормотал он, – браслетики, детские праздники… Все как-то близко, а в чем связь – никак не уловлю.

– Думаю, костюм – это отсылка к Гамельнскому крысолову.

– Крысолов уводил детей, хм. Возможно, ты прав, но, может, и ошибаешься. При чем тут вообще эта сказка? Логики еще меньше, чем в клоуне.

– Ты ищешь логику в действиях маньяка, – напомнил Север, которого покоробило столь пренебрежительное отношение к гениальной, на его взгляд, догадке о крысолове.

– Маньяки – крайне логичные ребята, – безапелляционно заявил Мага. – Но в одном ты прав – все это совершенно не приближает нас к тому, где его искать.

Север не помнил, чтобы такое говорил, но хоть в чем-то он оказался прав.

– Можно попробовать осмотреть городские парки, – предложил он. – Их не так уж много. У тебя ведь есть люди.

– Да, но не взвод ОМОНа.

– Достаточно для того, чтобы прикрутить скотчем к батарее одну сопливую девчонку, – пробормотал он в сторону. Если Мага и расслышал, то притворился, что нет.

– Итак, – вздохнул Владимир, который до этого предусмотрительно помалкивал. – Все, что мы знаем, – это имя и род занятий. Саша, который торгует игрушками и дарит детям красные браслеты. Негусто.

– Саша, который появился на свет в результате чудесного спасения, – механически вставил Север, – и которого унижала собственная мать. Возможно, он тяжело болен или принимает наркотики.

«И еще он двоедушник», – прозвучало мысленно, но и сказанного было достаточно, чтобы глаза Мяля заблестели знакомым восторгом.

– Отец Северьян, вы невероятный! Никогда не верил в экстрасенсов, но теперь… Вы точно не шарлатан!

Север оцепенел. Его возможностей хватило только на то, чтобы скосить глаза на Магу, – может, пропустил мимо ушей? Но какое там – ушлый мальчишка недослышал только то, что хотел.

– В смысле экстрасенс? Ты? Это он про тебя сказал?

Уши Севера горели так ярко, что должны были освещать ему путь в темноте.

– И чей это ты, интересно, отец?..

– Речь не обо мне, – не выдержал и сдался Север, – а о моем брате. Владимир, вы с ним встречались. Мой брат-близнец.

Пока Мага стоял с отвисшей челюстью и крайне глупым выражением лица, внизу хлопнула дверь. Север узнал Вику по шагам. Это действительно была она – собранная, яркая, готовая к очередной бессонной ночи среди пьяных рож.

– Вик, – сказал Мага, – а ты знала, что у этого есть брат-близнец?

– Конечно, – легко сориентировалась жена, хоть и испепелила Севера взглядом. – Мы иногда живем вместе.

Север нутром почуял, что прямо сейчас задолжал ей поход в кино и дело, если срочно ничего не предпринять, вполне могло закончиться театром, а Север его терпеть не мог.

– Как в дурном сериале, – протянул Мага, складывая руки на груди. – Почему сразу-то не сказали? Я же вот прям подозревал…

– И лишить себя удовольствия наблюдать за тем, как ты бьешься над загадкой его бороды? Ну уж нет! – хмыкнула Вика и забрала со стола пустые кружки.

– Я тоже догадался, – признался Мяль, разглядывая Севера с новым интересом. – Совсем другой человек, только ваш наряд ввел меня в заблуждение… а имя? Вас же не могут звать Северьяном, как и брата?

– Север, – коротко сказал Север.

– Вот странные люди, – пробормотал Мага. Он явно все еще не мог прийти в себя. – Ладно бы Северьян и, хм, Валерьян, раз уж так нравятся похожие имена. Но Северьян и Север?..

– Его родители вообще странные! – крикнула из-за стойки Вика.

– Давайте не будем это обсуждать, – скромно попросил Север.

В баре воцарилась тишина. Каждый глядел в сторону и думал о своем.

– Костя опаздывает, – озабоченно заметила Вика. Мага взглянул на нее с прищуром.

– Когда задерживаешься ты, он никогда об этом не докладывает.

– Да, но Костя никогда не опаздывает.

Стоило ей так сказать, бледный и растрепанный Константин возник на пороге. Север подумал, что впервые видит его без тщательной, волосок к волоску, укладки и не в брюках, а в рваных джинсах. Выглядел он так, словно его побили.

– Простите, – бросил он, задыхаясь, и залпом опустошил бутылку содовой. Вика робко погладила его по затылку.

– Ты чего? Что с тобой?

Тот постоял, опираясь на барную стойку худощавыми руками. Глаза его были закрыты, на лбу блестела испарина.

– Сумасшедший день. Подруга попросила помочь, у нее вчера сын потерялся. Мы весь день на улицах спрашивали людей и подвалы обыскивали…

Север, Владимир и Мага обменялись взглядами.

– Что за подруга?

– Да так. Жена однокурсника. Они написали заявление и обратились к волонтерам, но тут людей много не бывает, и время… Оно уходит.

– Почему ты мне ничего не сказал? – в голосе Маги звенели обида и недоумение. Константин покачал головой.

– Не хотел напрягать.

– Один вопрос, – вмешался Север, которого снова охватило знакомое чувство – только бы нет, пусть он ответит «нет». – Красный браслетик был?

– Он есть в ориентировках. Нитка с именем. А откуда…

Кажется, они с Мялем вскочили на ноги одновременно.

– Адрес, скажи ее адрес, – талдычил Север.

– Надо срочно поговорить, – вторил ему Мяль, параллельно строча что-то в телефоне – видимо, искал ориентировку, чтобы скинуть ее на канал.

– Стоп, – сказала Вика, и все присутствующие уставились на нее. Она смотрела на Севера. – Мне кажется, лучше предоставить это Северьяну. Он как раз освободится… – Тут она взглянула на часы, а затем снова на него, невероятно красноречиво. – В ближайшее время!

Северу стало обидно. Кажется, днем он неплохо справился – навряд ли Северьяну удалось бы узнать больше, даже имей он возможность разгуливать по городу днем. Нет, Север сделал все, что мог, и еще больше. Это была его история и его ответственность. С какой стати Вика отказывает ему в праве закончить им самим же и начатое?

– Да, – сказал Владимир и тоже уставился на Севера почти умоляюще. – Это было бы замечательно.

«Пропадите вы пропадом», – решил он и засобирался домой. Вика, казалось, не заметила того, что с ним натворила, и продолжала шепотом расспрашивать Константина. К ним присоединились Владимир и Мага. До Севера никому не было дела.

Самым величайшим и недостижимым благом казалась ему сейчас возможность не видеть больше человека, который заставляет тебя ощущать собственную вторичность. То, что обычно делают бывшие друзья, когда оказываются соперниками, или супруги, так и не нашедшие общего языка. Просто взять и перестать общаться с тем, кто тебе неприятен, кто подавляет тебя, вытесняет из собственной жизни, а иногда и из постели, вычеркнуть его, вымарать, расфрендить в соцсетях, перестать знать о нем хоть что-либо, ведь это действительно невыносимо – постоянно доказывать, что ты если не лучше, то хотя бы настолько же хорош. У Севера не было даже этого. Он не мог отделаться от Северьяна, как от досадного случайного попутчика, а потому, оказавшись один в пустой и темной квартире, он сделал то единственное, на что был способен – открыл шкафчик, в котором Вика держала запасы спиртного. Принятое днем решение «не быть как они» истаяло вместе с дымком над горлышком «Просекко», сберегаемого на случай праздника – какие у них вообще были праздники? Никаких, равно как и супружеской жизни.

Север налил, подождал, пока осядет пена, добавил еще – до самого края. «Вторая душа», «вторая душа»… Ну конечно! Он, может, и родился для того, чтобы Северьян мог жить дальше! Незаменимый, нужный всем Северьян. Вторая душа – не он, а Север. Север – вот кто здесь вторичен. И когда – если! – Северьян окончательно расквитается со своими мертвецами, уходить придется не ему. Так будет лучше.

От жалости к себе сдавило горло. Север выпил, пузырьки ударили в нос, и он расплакался. Слезы текли по лицу, пока он допивал одну бутылку и доставал вторую, слезы капали в стакан, сладкое во рту смешалось с горьким, за «Просекко» последовал «Куантро», приторная апельсиновая дрянь, затем под руку попался «Бифитер» – Север подозревал, что Вика таскала все это, начатое, но не законченное, с работы. Под настроение. Может, даже оставляла в кассе деньги – она ведь в целом была очень порядочная, эта Вика. Или Мага ей разрешал. Наверняка уже присмотрел ее для этого своего «прикрытия» – отличная же партия! Из тех, что не помешают ей продолжать спать с Северьяном.

Север лег на спину прямо на пол и расхохотался. Он смеялся, пока хватало сил, и задремал под звук собственного смеха.

Смех продолжал звучать до тех пор, пока в долю миллисекунды между сном и явью Север не увидел рядом с собой Вику. Северьян только что вышел, умер, покинул их навсегда, и теперь Вика склонялась над ним, как над усопшим. Север догадывался о том, что она скажет, чуть раньше, чем ее губы произносили слова.

«Я от тебя ухожу. Оставаться с тобой после него – все равно что провести остаток жизни на Горьковском море, воображая Средиземное».

И пока он лежит с этими словами, воткнутыми прямо промеж ребер, Аня берет его за руку.

* * *

– Это она, – сказал Северьян, глядя на него, свернувшегося на полу пьяным калачиком. – Одна и та же девчонка, тупица.

И даже в постель не перетащишь, чертов двоедушник, ну и валяйся тут, нечего было вести себя как придурок.

Он сложил пустые бутылки в пакет и выставил его в прихожую, чтобы не забыть донести до мусорного бака, спрятал джин обратно в шкафчик и пошел искать одежду из гардероба Севера, потому что в его собственной Север сейчас и спал. Впрочем, для того, что ему предстояло сделать, так было лучше.

Пока одевался в чистое и глаженое – в пику Северу были выбраны белые джинсы и белая же футболка с черным крестом на спине, вещи, которые тот берег для редких прогулок с женой, – прилетело сообщение от Вики. Буквы, составляющие слова, буквально вибрировали от раздражения. «Ну, ты где?» Время, время, время. На живых его всегда не хватало. Только на мертвых. Почуяв запах съестного, Северьян повел носом в сторону открытой форточки и жадно втянул теплый домашний запах жареного лука. Супчик, наверное, готовят. Точнее, борщ, что-то еще добавилось свекольное. Кинзы бы еще туда…

– Где ты, там и я, – пропел Северьян, открывая холодильник. – Где я, там и ты…

Выловил из банки самый крупный соленый огурец, хрустнул им, ледяным настолько, что зубы заломило. Запах соседского борщеца ослабил когти, но жертву не выпустил. Хоть в гости напрашивайся. Бежит невозвратное время…

Сосланный в задний карман джинсов телефон беззвучно вопил Викиными звонками. Северьян их уже не замечал. Он стоял перед дверью Аниной квартиры. Было около одиннадцати ночи: достаточно поздно для визита Севера, но в самый раз – для появления Северьяна.

Он нажал на кнопку. Интересно, как она услышит звонок? Никакого звонка, впрочем, не прозвучало. Северьян решил, что кнопка не работает, однако все было исправно. Дверной глазок на мгновение стал темным, а затем раздался щелчок отпираемого замка.

– Можно войти?

Растерянная женщина поплотнее запахнула халат и посторонилась. Северьяну было ведомо все, что чувствовал к ней Север, и теперь он никак не мог отделаться от этих мыслей, которых сам он не разделял.

«У Северка с голодухи крышак рвет», – подумалось ему при виде седины в проборе ее волос. Аня как раз наклонилась, чтобы подать тапочки. Чем еще можно было объяснить то, что при наличии Вики, воспоминание о которой и сейчас отдавалось в животе жаром, Север запал на эту перезрелую воспитательницу? Вздрогнув от одной только мысли о возможной близости, Северьян оттеснил хозяйку квартиры и воцарился в кухне. Во рту не проходил вкус, подобный тому, как если бы он держал за щекой железный рубль. Северьян на всякий случай проверил языком – никакого рубля не было. Видимо, не сегодня-завтра придется навестить Ван-Вана и его страдальцев с «фильянчика»…

Северьян посмотрел на Аню и внятно произнес, тщательно артикулируя каждый звук:

– У тебя есть борщ?

В глазах женщины промелькнул испуг. Через мгновение она уже зачерпывала половником из небольшой кастрюльки. Северьян с удовлетворением убедился, что внутри действительно был борщ. Те три минуты, что тарелка, недосягаемая, как приз за рекорд, который еще только предстоит поставить, вращалась в микроволновке, показались ему вечностью. Северьян гипнотизировал ее и глотал слюну. Тем временем на столе появились банка сметаны и нарезанный ломтями батон. Северьян черпанул огромную ложку – сметана появлялась в его жизни еще реже, чем мясо, – бухнул ее в борщ и немедленно познал райское блаженство.

Аня смотрела на него огромными глазами и почти не моргала. Решила, видимо, что в этот момент в ее жизни решается нечто важное. Вопрос этой самой жизни, например.

Борщ был нежен и сладковат, с тонкой соломкой копченой грудинки в свекольно-капустной гуще. Северьян даже не пытался растянуть удовольствие – глазом не успел моргнуть, как ложка заскребла по дну тарелки. Уловив в его взгляде трагизм, Аня не стала дожидаться просьбы и повторила манипуляции с микроволновкой. Внутри Северьяна, где-то в районе желудка, всколыхнулась собачья преданность кормящей руке. На исходе второй тарелки он подумал о том, что неплохо было бы подготовить Аню, но как и к чему именно – черт его знает. Он достал телефон, снял его с блокировки, смахнул в сторону уведомление о десяти пропущенных звонках от Вики и, все еще смакуя на языке тающий копченый привкус, отыскал на канале Мяля фотографию пропавшей девочки по имени Дилсуз, дочери Анзурат Юсуповой. После этого он снял с дверцы холодильника один из магнитов с нею же и вытянул руки, чтобы Ане было удобней смотреть.

– Это она?

Но Аня не слышала. Пришлось дождаться, пока она поднимет голову и снова посмотрит на его губы. Северьян повторил вопрос. Аня кивнула и забрала магнит. Она так долго пристраивала его обратно на дверцу, что ему пришлось подойти и положить руку на ее плечо. Аня вздрогнула, словно его прикосновение вдруг стало раскаленным, отпрянула и выставила перед собой ладонь. Второй рукой она снова и снова что-то повторяла, но Северьян ее не понимал.

– Напиши, – попросил он чуть мягче. Оглянулся на стол, выхватил взглядом пачку бирюзовых бумажных салфеток и протянул ей одну.

Она кивнула. Накорябала что-то, прикрывая написанное всем телом, а когда отошла, чтобы он смог прочесть, Северьян не сдержал кривой ухмылки.

«Это не ты».

– Нет, ты ошибаешься, это я, – отмахнулся он, не желая вдаваться в объяснения и уж тем более говорить правду – на это попросту не было времени. Он на секунду замер и закрыл глаза. Ошибки быть не могло – Есми. Здесь, в этой квартире, возможно, в соседней комнате. Северьян проморгался и ткнул в ту сторону пальцем. – Можно я посмотрю?

В ее глазах промелькнул испуг, который быстро сменился упрямством. Аня явно не собиралась впускать незнакомца в собственную спальню и загородила дверь, уперев руки в бока, вот только выбора у нее не было.

Северьян приблизился к ней и наклонил голову так, чтобы она отчетливо видела его губы. В том, как она на них смотрела, было что-то неудобное, слишком личное, словно он тащил ее куда-то, а она сопротивлялась, или же оба готовы вот-вот сделать то, о чем впоследствии сильно пожалеют. Северьян мысленно влепил себе пощечину.

– Некогда объяснять, – сказал он резко. – Ей уже не помочь, но другим – можно. Ты же не хочешь, чтобы пострадали другие дети? Не хочешь, чтобы все это повторялось снова и снова?

Она не шевельнулась, но решимости во взгляде поубавилось. Северьян цыкнул, выковыривая из зубов застрявший кусочек капусты, и снова прислушался. Все это время Аня не сводила глаз с его губ. Это начинало напрягать.

– Ладно, – произнес он, уже не заботясь о том, чтобы ей было удобно считывать его слова. – Я туда не пойду, принеси мне то, что плачет в твоей спальне.

Эта просьба, которой он сам до конца не понимал, совершенно его опустошила. Кухню слабо освещал один только светильник в форме перевернутого колокольчика. Свет падал на стол, остальное тонуло в полумраке – детские вязаные поделки на стенах, подушки, для удобства брошенные на стулья, мирно урчащий холодильник, календарь на стене. Северьян устал. Резко и вдруг. Если она откажется, придется действовать самому. Искать то, не знаю что, в чужих шкафах, снова и снова вслушиваясь в звук, который оно издавало – тоскливый, жалобный звук, похожий на плач ребенка, запертого в темной ванной: «и-и-и», и снова – «и-и-и», он, должно быть, свихнулся бы, если б слышал его постоянно.

Аня ушла и вернулась с маленькой, с ладонь величиной куклой. То ли сова, то ли девочка с крыльями вместо рук и клювом вместо носа. Безжизненное фарфоровое личико, такое же тельце с запятой на месте пупка. Аня не выпускала ее из рук, сложенных лодочкой, будто она баюкала младенца. Так и не доверилась – держала чуть поодаль, чтобы можно было рассмотреть, но не коснуться. Северьян и сам не собирался ее трогать.

С минуту он изучал игрушку на Аниных руках, а затем неуверенно, сам того стыдясь, указал пальцем на магнит с фотографией Дилсуз и на куклу. Несколько раз – туда и обратно – до тех пор, пока Аня не закивала и не бросилась к нему, не выдержав тишины, потому что он был первым и единственным, кто действительно понял.

– Ну все, – шептал он и не знал, куда девать руки. Гладил ее по волосам, целовал в затылок, в ту самую седину, которой совсем недавно чурался. – Это она, я знаю, я верю. – Говорил, понимая, что Аня не слышит, а она будто бы слышала – кивала сбивчиво, цеплялась за плечи, дышала горячим и беззвучно плакала. Он никогда такого не видел – чтобы плакали молча. В темноте ее руки казались белее, согнутые над работой плечи – более прямыми, темнота была к ней милосердна, и Северьян, дотянувшись до куклы, со всем доступным ему страхом вдруг понял, что вот она – девочка, бывшая живая девочка. Даже не личико это и совиные крылья, а только тельце. Заключена как джин в лампе, не живая и не мертвая, испуганная. Как же ей повезло, что купил ее не кто-то, а мама, мама – вот что кричала она. Не «Куделька», а «мама», и Северьян, уже проклявший свою суть и предназначение, проклявший себя, и Аню, и Севера, и Вику, и всех, кто заставил его оказаться здесь этой ночью, целовал влажные Анины веки, вытирал слезы с лица, расплетал косы, не смотрел в телефон, шел за нею туда, где ему нельзя было оставаться, но он, разумеется, остался, потому что не умел отказывать, особенно когда это ничего, совершенно ничего ему не стоило.

На крошечный миг между небытием и возвращением обратно ему показалось, что Север с размаху бьет его по лицу. Но этого, конечно же, быть не могло.

* * *

– Где ты был?

И хотя Северьян тишайшим на свете шпионом прокрался в кладовую бара и вышел оттуда, только убедившись, что Мага и Владимир мирно дремлют, а Константин смотрит в другую сторону, Вика с шейкером для смешивания коктейлей наперевес не позволила ему мирно отчалить в страну «а что такого» и «я давно тут был». Сцапав за руку, она втащила его обратно в подсобку и стояла теперь напротив со скрещенными на груди руками, понятия не имея о том, как он любуется ее новым черным глиттером на скулах, тщательно взъерошенными волосами и ключицами в вырезе топа – моя, самая невероятная моя, зачем и почему ты со мной?

– Искал Есми, – привычно соврал Северьян, уже готовый при малейшем одобрении выбраться наружу, однако у Вики явно были другие планы.

– Ха, – сказала она, прижимаясь вплотную. – До четырех утра? А на звонки почему не отвечал?

Она закрыла дверь на защелку. Это было разумно – к концу смены весь персонал выглядел хуже посетителей и шарахался из стороны в сторону, как зомби, не отдавая себе отчета в том, кому и где мешает. Северьян привычно скорчил скорбную физиономию – причин для скорби ему и правда было не занимать.

– Или болтать, или дело делать, – изрек он тоном провидца, однако Провидение в ту ночь не было к нему благосклонно.

– Не ври мне, – опасно предупредила Вика. – Ты был с женщиной.

Это оказался удар ниже пояса. Северьян с трудом устоял на ногах.

– Ну, – замялся он, судорожно измышляя пути к отступлению. – С одной стороны, да, но с другой – я нашел Кудельку!

– Северьян, мать твою перемать, – измученно произнесла Вика, и в ее ладонь ладно улеглась стеклянная бутылка с тоником, небольшая, но стеклянная. – Ты предатель! Ты мне всю жизнь сломал. Иди ты знаешь куда?

Вместо понимания точных координат ему пришлось ловить и бережно ставить на пол все то, что она не глядя хватала со стеллажа и довольно метко отправляла в цель. Несколько минут оба в гробовом молчании посвятили пантомиме под названием «у меня слишком много кредитов, чтобы брать еще один кредит на выпивку, которую я даже не выпью» – до тех пор, пока в запертую дверь не постучали.

– Вика, – раздался голос Константина. – У вас там все нормально?

– Нет! – взвизгнула она и прицелилась.

– О’кей, – вопреки надеждам Северьяна на запасной ключ, согласился Константин мгновением раньше, чем бутылка неопознанного, но, несомненно, дорогого шампанского устремилась в полет.

Северьян не успел. Встречи с металлом стекло не выдержало. Осколки брызнули в стороны, любимую футболку Севера обдало пеной.

– Я ухожу, – тяжело дыша, сказала Вика. Из нее словно выкачали весь воздух, и теперь она ловила его широко раскрытым ртом. – От тебя, от Севера, от вас обоих. Не могу больше. Ни с ним, ни с тобой, ни вообще. Хватит надо мной издеваться.

Северьян утер лицо рукавом той же футболки.

– Ты невнимательно слушала, – заявил он с горящими глазами и схватил ее за руку. – Я нашел Кудельку. Я знаю, кто это, только не понимаю зачем. Пойдем, нам срочно нужна эта последняя жертва!

Выскочив из подсобки в почти опустевший бар – только одна стойкая компания, несколько хорошо одетых мужчин и женщин, продолжала заказывать коктейли, которые Константин эффектно смешивал со скоростью, достойной «Книги рекордов Гиннеса», – Северьян устремился к задремавшему на койке Владимиру и звонко припечатал к столу глянцевый прямоугольник бумаги.

– Ничего не напоминает?

– Да ладно, – прошептала Вика из-за его плеча. Мяль только продирал глаза и таращился на листовку без всякого выражения. – Где ты это взял?

– Офигеть, – бодро прокомментировал подошедший Мага. – Так прям и «Куделька»?

Вика все еще не могла прийти в себя.

– Это же те самые дорогущие куклы, я видела этот профиль в «Инстаграме»… Магазинчик «Куделька», точно. Но откуда?..

– Господи. – Владимир наконец оклемался от сна и заговорил. Его словно придушили. – У моей сестры похожая кукла. Она говорит, что это Снежа. Ну, наша Снежа. Она нашла эту листовку в почтовом ящике и закатила истерику, потому что мы отказывались платить за куклу двадцатку или вроде того… и все. Она окончательно свихнулась с тех пор, как ее получила.

– Рекламу бросили в почтовый ящик Анзурат Юсуповой после того, как пропала Дилсуз. Она купила куклу – вот эту самую сову, видите? – потому что… – Северьян осекся, не желая мистифицировать. Впрочем, безумие и так витало в воздухе в таком количестве, что еще одна его щепотка вряд ли могла что-то изменить. – Потому что решила, что кукла и есть ее дочь. Звони своей однокурснице, пусть связывается с кем-то из этого профиля и назначает встречу, – сказал он Константину.

Мяль устало покачал головой.

– А деньги? У нас нет таких денег.

– Деньги будут, – пообещал Мага. В тот момент Северьян его практически боготворил. – Но, если я правильно понимаю, цель – вовсе не покупка.

– Предлагаю отложить до утра, – резонно заметил Владимир. – Сейчас все это бессмысленно. Никто никому не ответит. Я вызову такси.

Северьян сжал и разжал кулаки. Ему не терпелось начать действовать, однако остальные были далеки от подобного рвения. Даже засидевшиеся посетители рассчитались и покинули бар. Константин приводил в порядок столы перед закрытием, Вика, кажется, ушла не попрощавшись, но никто этого не заметил. Улучив момент после того, как Владимир дождался такси и тоже отправился домой, Северьян положил на барную стойку тысячную купюру, одну из немногих оставшихся. Нового заработка в ближайшее время не предвиделось.

– За разбитую бутылку, – пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Маги. Тот пожал плечами, но не отказался.

– Что у вас происходит? Ну, с Викой. На ней лица не было.

Северьян обернулся уже на пороге.

– Ничего особенного. Обыкновенный развод.

– С тобой или твоим братом?

Северьян шумно выдохнул и взъерошил волосы. Посмотрел себе под ноги, затем в потолок. Правильного ответа не обнаружил. Пришлось импровизировать.

– С нами обоими. Но если ты решишь за ней приударить… – чтобы не расхохотаться при виде глуповатого выражения Магиного лица, ему пришлось договаривать уже на лестнице. – Он будет не против, а вот мне придется тебя убить.

Выйдя из душного помещения на улицу, Северьян ощутил не свежесть, а тошноту. Нужно было срочно найти Есми, но в кармане вжикнул телефон – это было сообщение от Маги: «Возвращайся».

Свинцовый шар в желудке заворочался, подпрыгнул и подкатился к самому горлу. Северьян согнулся в надежде избавиться от него естественным путем, но изнутри не вышло ничего, кроме царапающего кашля. Постоял, отдышался, вытер сухие губы тыльной стороной кисти. Экран телефона снова замерцал: «Ты еще здесь?».

Пришлось возвращаться – через пустой и темный грузинский ресторан к двери в секретный бар, покачивающейся перед глазами, и дальше по ступеням – медленно, шажок за шажком, ощупью вдоль стены. Благословен тот, кто придумал эти кровати…

– Где это ты так набрался? – изумленно вопрошал над головой Мага. – Пять минут назад нормальный был.

– Я… – едва ворочая языком, сказал Северьян, – дай воды.

Пальцы нащупали протянутый стакан. С наслаждением увлажнив рот, Северьян плеснул остатки себе в лицо и только тогда смог открыть глаза.

– Хм, запаха нет. Чем закидываешься?

– Твоими речами, – огрызнулся Северьян. – Прямо в ушные раковины. Убойная штука.

– Юморит, значит, жить будет, – весело сообщил Мага Константину. Он производил впечатление человека, который никогда не чувствует усталости, и это тоже наводило на мысль о вмешательстве некой химии. – Костя написал Римме, это…

– Моя однокурсница, – пояснил еще один железный человек. – Если бы она спала, то ответила бы утром, но сообщение было прочитано. Реклама этого профиля из инсты у нее уже есть. Я записал ей голосовое про других детей, не думаю, что это ее подбодрило, но она сразу же написала в директ и получила ответ.

Северьян содрогнулся. Почему от бессонницы страдает мать, потерявшая ребенка, объяснений не требовало. Но там, на другом конце этого невидимого коридора, мог находиться только еще один такой же неспящий, как и он сам. Вторая душа, он же Куделька, он же Гамельнский крысолов.

– Когда? – спросил он и подался вперед.

– Завтра в одиннадцать в сквере на площади Свободы, это недалеко от ее дома. Я попросил не называть домашний адрес. Я же правильно сделал?

– Д-да, – сказал Северьян, бешено соображая.

– Ты ведь будешь там с нами?

– Нет. Но будет мой брат.

– Северьян! – немедленно взвился Мага и был прав. – Давай ты, может быть, отложишь все свои дела, чтобы…

– Кип калм. У меня другой план, и присутствия Севера вполне достаточно. – Его слова не произвели эффекта. Мага смотрел на него как на предателя. Точно так же, как совсем недавно смотрела Вика. – Пожалуйста, верь в меня, – попросил он, отлично понимая, как беспомощно все это звучит.

– А ты что, бог, чтобы в тебя верить? – Невидимая рука хлестко вытянула Северьяна по щеке. – Мы подставляем девочку, потому что ты считаешь это правильным. Если с ней что-то случится…

– Нет, – отрезал Северьян и вышел.

Никакого плана у него не было.

# 12

Он проснулся, как просыпаются от дурного сна, вот только его дурные сны всегда сбывались.

Викиных вещей в квартире не было, не было и ее самой, он мог бы не проверять, но все равно проверил – кухню, ванную, спальню, снова спальню, ванную и кухню, больше комнат не осталось, ее действительно нет, она ушла не от него, а от Северьяна, впрочем, он тоже не сделал ничего, чтобы ее удержать.

Конец. Пустая комната, серое небо, вчера он забыл полить цветы, и сегодня они страдали.

– Вик, – позвал он. – Вика.

Нет. Она не дождалась его пробуждения, чтобы поговорить, когда в пять утра собирала вещи, не оставила записки, только остывший недопитый кофе на дне своей любимой и забытой чашки. Не дала ему шанса, решила за них обоих. Северьян тоже решил за них обоих, когда пришел к Ане с этим своим вечно снисходительным видом и смотрел на нее как на пустое место, а потом отвел ее в постель – она плакала, но его это не останавливало. Север тоже плакал, но его это не останавливало. Дети плакали, но маньяка это не останавливало. Ежики плакали, кололись и кайфовали. Слезы редко кого спасают, разве что глазное яблоко – от соринок, с бревнами они не справляются.

С похмелья Север носил себя по квартире медленно и чинно, точно хрупкий, невыносимо прозрачный сосуд. Еще вчера он гордился своим решением завязать с выпивкой и думал, что жизнь его изменится, как только он перестанет откупоривать бутылку сразу после условного обеда, установленного на двенадцать, потому что раньше еще не очень, а позже вроде как все равно никаких дел. Но оттуда, куда он кричал, никто не ответил, возможно, там попросту никого не было, или же все работало не так, как он себе представлял, а с точностью до наоборот – действие рождает противодействие, стой на коленях, опусти голову, ниже, ниже, еще ниже, да, в эту самую грязь, не зря же ее здесь разлили, для тебя, дурака, старались. Купился? Ха-ха, да кому ты, на фиг, нужен.

Северьян предал его. Вика предала его. Аня предала его. Север взял телефон с кухонного стола, куда положил его Северьян. Вспомнил об этом, брезгливо вытер аппарат о штаны. Номер, который он искал, не набирался очень давно – в списке вызовов он ушел далеко в историю. Все их общение сводилось к красочным картинкам из сети, присылаемым ею по WhatsApp на праздники, и Северовым сердечкам-смайликам в ответ. Он приложил телефон к уху и внезапно разволновался – вдруг не ответит?

Ответила.

– Дорогой, у тебя что-то случилось?

– Мам…

Голос сорвался. Казалось, слова, которые он собирался произнести, окажутся злым заклинанием, которое превратит уход Вики в окончательную и непоколебимую истину. Разумеется, это были просто слова. Север вытолкнул их из себя, как нечто лишнее.

– Меня Вика бросила.

– Ох, – сказала мама и замолчала. Не то чтобы Север надеялся на слова утешения, но «ох» было даже меньше того, на что он имел право рассчитывать. – Что ты опять натворил?..

Виновен. И снова он, девятилетний, возвращается из школы без сменки, потому что одноклассник Арсений Жуков отобрал мешок и запулил его на дерево, и тот повис там, недосягаемый для ревущего Севы; и снова он бит дворовыми хулиганами за гаражом; и снова не вовремя заболел. Никогда не на его стороне. Никто никогда не был на его стороне. Даже она.

– Ничего.

– Ну, не расстраивайся. Хорошо, что детей не нажили. Половину квартиры хочет? Тогда и машину делите, пусть не надеется, что мы про это забудем…

– Мам, – поморщился Север. – Мы об этом еще не говорили.

– От этих вопросов никуда не денешься, – заявила она. – У тебя с работой-то как?

– Работаю…

– Да знаю я, как ты работаешь. Ни копейки не получаешь. Слушай, – зашла она на новый виток новым умоляющим тоном, – раз уж тебе так нравится фотографировать, можно же делать платные съемки. Свадьбы снимать… я посмотрела, там огромные деньги! А в свободное время, как хобби, занимайся чем хочешь. А ты взвалил на нее все и чему-то удивляешься.

– Я не хочу фотографировать свадьбы, – отрезал Север.

– Милый, все так живут. Я тоже, может быть, не хочу каждое утро вставать в шесть – и на работу, и папа не хочет. Сидели бы себе на пенсии, но тогда – ни новых окон, ни плитки в ванной… Будут деньги – и Вика вернется. Увидит, что у тебя все хорошо с деньгами, и вернется, а нет, так и Бог с ней, найдешь себе другую, чтобы не шлялась по ночам, тоже еще, сокровище.

– У Северьяна все хорошо с деньгами, – невнятно произнес Север. В кухне вдруг стало слишком мало воздуха. Виски сдавило, перед глазами замельтешили разноцветные точки. Он сел, но продолжал проваливаться куда-то вместе со стулом. – Северьян работает. Он этот, знаешь, как его, блогер. Но ничего не помогло. Вика все равно от нас ушла.

– Дорогой, о ком ты говоришь? – Мамин голос пробивался издалека, будто из прошлого, никогдашнего, несуществующего. – Ты меня пугаешь.

– О Северьяне, – повторил он дрожащим голосом. Мало того что за него никто не заступался, так ему еще и не верили! – Северьян выглядит точно так же, как я, но он – дьявол. Он мне всю жизнь сломал.

– Севочка… – растерялась мама. – Тебе нужно уехать, отблядохнуть, побухать немного…

– Что?

– Отдохнуть, – уточнила она. – И переждать. Я переведу тебе деньги, больше, к сожалению, не могу, эти окна что-то нас совсем подкосили. Хотя бы в Москву на выходные выберись. Или в Питер. Никогда ведь не был!

– Спасибо, – сказал Север.

– Давай только не хандри, все решаемо, если руки-ноги на месте.

– Спасибо, – снова сказал Север и положил телефон на край стола. Уведомление о пополнении счета пришло почти сразу. Часть этих денег Север немедленно отправил на баланс кредитной карты, а оставшиеся перевел в уплату задолженности по квартплате. Вика в этом месяце не заплатила, и надежды на нее уже не было.

Расквитавшись с платежами, Север встал, зачем-то включил чайник и телевизор. Стало шумно и не так страшно. Почти весело стало. Чтобы закрепить хрупкое ощущение счастья, он снова сунулся в Викин мини-бар, щедро оставленный ею нетронутым, и извлек оттуда бутылку теплой водки, початую совсем чуть. Сел перед теликом, вытянул ноги, пил и давился, от горечи потели ладони, пил, пил, пил, не отрываясь, захлебывался, глотал и снова пил.

– Зачем ты это сделал?

Пустая бутылка с грохотом полетела на пол. Север вскочил и поддал ее ногой. Та отлетела к стене, но тут же была настигнута вновь.

– Зачем ты это сделал?

Водка подкатывала к горлу, Север был переполнен ею до краев.

– Зачем?

Вымытые и расставленные Викой на просушку стаканы разлетелись, как кегли. Кувыркнулся с подставки, расплескивая кипяток, чайник. Глиняная подставка под ложку в виде рыбы раскололась надвое. Хлебница перевернулась, из нее выпали батон и половина ржаного. Кулак встретился со стеной. Снова, и снова, и снова.

– Заче-е-ем?..

* * *

Северьян знал то, о чем Север думать отказывался. Видел то, чего тот старался не замечать. Он знал и видел Севера.

То, как он ходит, стараясь занимать в пространстве как можно меньше объема, как не смотрит на себя в зеркало, даже бреется почти на ощупь, и как избегает собственных фотоснимков – их просто не было, нигде, ни одного, – потому что… Северьян понимал, вернее, думал, что понимает: Север был не просто недоволен собой. Он себя ненавидел.

Без видимых для Северьяна причин. Ну, подумаешь, мама, озабоченная излишней худобой сына; подумаешь, первая любовь, заявившая, что он «не выглядит как мужчина».

Северьян же рефлексиями брезговал. В отражении он видел не Севера, а себя. Человека, который не боится кому-то не понравиться, потому что он мертв, а мертвым все равно.

Он стоял над лежащим навзничь Севером, смотрел на разбитые в кровь костяшки его пальцев и думал. Ему не нужна была Аня. Он мог бы не делать того, что сделал. Но все уже случилось. Зачем?

– Чтобы доказать тебе, что тебя можно полюбить, – сказал он и переступил через Севера, чтобы взять телефон.

Вспомнив о времени, вышел в прихожую. Ключей от машины не было. Северьян выдернул ящик, где обычно лежала всякая всячина, пошарил рукой среди перчаток, щеток для одежды и отверток, которыми никто никогда не пользовался, но права исчезли тоже. На часах была половина одиннадцатого. Пришлось вызывать такси.

– Дай мне час, – попросил он, натягивая кеды. – Всего час, не больше.

Пока ждал машину, успел почистить зубы, поплескал в лицо ледяной водой, замер над раковиной в предчувствии далекого пока еще рвотного позыва – отпустило. Час – это не так уж много. Можно перетерпеть. А ночью – к Ван-Вану.

Только подари мне этот час, умоляю.

В душном салоне такси – без кондиционера, зато с опущенными стеклами, через которые внутрь густо заливался горячий воздух, – ему стало хуже. Пахло псиной и какой-то неопознанной сыростью. Непривычный к солнечному свету Северьян не знал, куда от него спрятаться. В джинсах было жарко, футболка прилипла к спине. На каждом светофоре содержимое желудка угрожало его покинуть. Северьян замечал встревоженные взгляды, которые смуглый водила бросал на него через салонное зеркало, и вымученно улыбался в ответ, хотя от каждого такого усилия волоски на руках поднимались дыбом.

В конечной точке маршрута он коротко помолился и почти вывалился на газон. Отыскал глазами сквер и памятник, возле которого была назначена встреча женщины по имени Римма с продавцом кукол. Как выглядит Римма, он не знал, поэтому обошел автобусную остановку и побрел дальше, высматривая Магу, Константина или Мяля. Никого из них видно не было. Только когда сквер остался позади, а под ногами вдруг оказались трамвайные рельсы, Северьян почувствовал, как чья-то рука больно схватила его за плечо и втащила с дороги обратно на тротуар. Судя по тому, что проделано это было молча, рука принадлежала Константину. Промчавшегося в том месте, где только что стоял он сам, автомобиля Северьян не увидел – только почувствовал, как спину обдало ветерком.

Он вгляделся в лица невыспавшихся людей, с которыми расстался настолько недавно, что они начали казаться ему роднее семьи, и понял, что рад их видеть. Ощущение было настолько внезапным и сильным, что Северьян с непривычки поспешил от него избавиться.

– Спасибо, что передумал, – сказал Мага и хлопнул его по плечу. И он, и Костя выглядели так, будто не ложились. – Без обид, но твой брат вообще ни о чем.

Его шанс обидеть Северьяна, ткнув в Севера, примерно равнялся шансу самого Северьяна обидеть Магу, ткнув в Севера.

– Мяль застрял в пробке на Борском мосту. Его не будет. Как с Викой?

– Собрала вещи и ушла.

– Я поговорю с ней, если хочешь.

– Не надо, – отмахнулся Северьян. – Она имеет право выбирать, что для нее лучше.

– Угу, – не стал настаивать Мага. Отдал ему четыре пятитысячных купюры и отошел. Константин тронул Северьяна за локоть.

– Римма уже там, иди. Мы подождем у киоска. Ты легко ее узнаешь, она очень красивая.

От любопытства Северьян позабыл про телесные недуги. Критерий Константина звучал крайне субъективно. Было бы забавно не встретиться с Риммой из-за вкусовщины. На всякий случай не приближаясь, он остановился неподалеку от памятника – популярного в городе места встречи – и оглядел прохожих. Может, вон та? Вполне себе ничего девчонка: кеды, короткая стрижка, рюкзак за плечом, в руках – книга. Обложки не разглядеть. Но нет, Римма должна быть постарше. Или вот, губы для поцелуев, Северьяшка, окстись, у нее же ребенок пропал, нет, не она… Или…

– Привет, – сказала Римма, теперь уже точно, и протянула ему руку. – Нам ведь просто нужно будет купить куклу?

– Да, – ответил он, сжимая ее пальцы. – Наверное.

– И тогда вы найдете Женю?

– Наверное.

Она не была похожа ни на одну из тех предыдущих мамаш, с которыми успел прямо или опосредованно пообщаться Север. Равно как и Аня. Домашнюю наседку Аню и эту Римму – каштановые волосы в косе, темные брови, ресницы чернющие, колдовская, осенняя, вроде ничего такого, а хочется смотреть и смотреть, будто в лесную чащу, – невозможно было представить вне любви. Любовь была в них, и ужас, и боль, и остывающее тепло детской ладони в руке. Северьян вздрогнул и отвернулся, посмотрел в сторону, зацепился взглядом за нелепое создание на длинных ногах-ходулях – голубые тени на веках, розовые губы, румянец во всю щеку. Леопардовая мини-юбка. На создание оборачивались с усмешкой, а оно, похоже, спешило к ним. Трещина между ожиданием и реальностью ширилась с каждым его шагом. Северьян вцепился в руку Риммы, чтобы туда не провалиться.

– Здрасьте, ваш заказ, – процедила девица и протянула Римме небольшой подарочный пакет с перевязанными розовой лентой ручками. Та, тоже завороженная внешним видом незнакомки, приняла его молча, но отдавать деньги Северьян не спешил.

– Как вас зовут? – поинтересовался он первым делом. Девица закачалась на каблуках. Ее голые ноги выглядели на них так, словно вот-вот подломятся. Он старался не слишком пялиться на ее грудь, но это было затруднительно.

– Ну, Люс.

– Люс, кхе-кхе. Мне нужно встретиться с человеком, который делает этих кукол. Его зовут Саша, верно? Это очень важно.

– В инсту ему напишите. Я курьер, ничего не знаю.

– А его адрес?

– Не-а, – сказала Люс, перемалывая челюстями огромный ком жевательной резинки. – Мы на улице встречались. А зачем он тебе?

Северьян с тоской посмотрел на пакет с куклой в дрожащих руках Риммы, затем на памятник и кроны деревьев над ним, чуть было не оглянулся на киоск, возле которого должны были стоять Константин и Мага, но ждать помощи было неоткуда, и подсказок тоже. Все происходило не так, как он себе представлял. До чего же пустые у нее глаза… Будто пара жиринок в постном бульоне.

– Не очень удобная обувь для курьера, правда? – кивнул Северьян на туфли, в которых можно было танцевать у шеста, но не развозить заказы, пользуясь, к тому же, общественным транспортом. Люс смотрела на него и жевала, жевала, жевала.

– Ты знаешь этого кукольника?

– Не-а.

– Он опасен, – не выдержал Северьян и пошел ва-банк, совершенно, впрочем, не понимая, правильный ли делает ход. – Судя по всему, у него мозги набекрень.

– Отдайте мне деньги, и я пойду.

Она лопнула губами жвачечный пузырь. От этого звука Северьяна тряхануло еще сильнее.

– Я заплачу тебе больше, если скажешь, кто он такой и как его найти.

– В инсту напишите, – повторила она. Цапнула деньги, развернулась и ходко припустила обратно к остановке. Северьян проследил за ней взглядом. Похоже, вскочила в первую попавшуюся маршрутку. Он снова ничего не узнал. Даже меньше, чем ничего.

– Заберите ее, – всхлипнула Римма. Северьян нутром ощутил опасность чуть раньше, чем Римма начала падать. В руках у нее была маленькая умильная кукла – девочка-кошка с круглым фарфоровым животиком. Римма смотрела на нее с перекошенным от страха лицом и трясла рукой, словно пыталась отбросить, но не могла.

– Пожалуйста, заберите, заберите ее, это не Женя, что они сделали с Женей…

Северьян подхватил на глазах бледнеющую Римму под мышки и посадил на ступеньку памятника, но она не держалась. Кукла выпала из ее руки и откатилась к решетке канализации.

– Мага! – крикнул он. Оба, распугивая голубей, уже неслись через сквер. – Звоните в скорую. Мне…

Едва он успел схватить куклу, вокруг не осталось ни людей, ни машин. Северьяна швырнуло обратно в квартиру, а Север открыл глаза.

* * *

В дверь звонили. Он услышал это несколько раз – поначалу издалека, когда Северьян еще смотрел на упавшую куклу и раздумывал, бросить ли Римму и схватить куклу или немного подождать. Потом снова, ближе – язык прилип к гортани, губы обметало налетом, опьянение не прошло, наоборот, Север проснулся куда более пьяным, чем был до сна, однако это не имело ничего общего ни с расслабленностью, ни с приятной легкостью в голове. Тяжелая, ватная, непроходящая тупость. И если раньше после каждой бутылки он чувствовал себя виноватым, то сейчас – совершенно нет. Ни тела, ни мыслей, ни вины.

Вместе с третьим звонком в голове вспыхнуло: «Вика». «Вика» сцапало его за шиворот и заставило приподняться. «Вика» ужаснуло лужей воды и осколками посуды. И «Вика» же распахнуло форточку в кухне, потому что запахом, который там стоял, можно было свалить с ног взрослую особь слона, не то что Вику. В промокших насквозь носках, с длинным кровоточащим порезом от запястья до локтя Север выскочил в прихожую и не с первого раза отпер пляшущий перед глазами замок. Он распахнул дверь и выдал заранее приготовленное «привет». Язык заплетался, притворяться трезвым не было ни смысла, ни возможности.

Он открыл ее и сразу захлопнул.

Этого не могло быть, он не давал ей адреса. Северьян? Да, Северьян что-то строчил на бумажке, не будучи очарованным возможностью обходиться без слов. Но Северьян не стал бы. Даже со своими переломанными, далекими от реальности представлениями о том, что честно, а что не очень, он вряд ли собирался наносить Северу решающий удар. Кружок по вязанию… Кажется, он заполнял заявление, паспортные данные указывал. У Ани была возможность узнать.

Он не хотел ее видеть. А она не уходила. Вся его злость за уход Вики была готова обрушиться сейчас на эту тихую незнакомую женщину, с готовностью раздвинувшую ноги перед первым, кто об этом попросил. Скрипнув зубами, Север схватил свой рюкзак, достал оттуда пачку журналов, о которых не вспоминал с тех самых пор, как она ему их всучила, снова открыл дверь и, стараясь не смотреть Ане в лицо, бросил журналы куда-то в воздух, где должны были быть ее руки, но их почему-то не было.

Что ты мне доказал, ну, что ты мне доказал? Вика вышла за меня замуж, потому что полюбила меня. Не тебя. Ни до, ни после – не тебя, Северьян. Что бы ты ни делал, как бы ни изощрялся. А теперь ее нет. Ничего нет. Ты доказал, что нормальный человек не может существовать рядом с таким, как я. Прости – рядом с таким, как мы. И знаешь еще что. Знаешь…

Он поднял голову и посмотрел в глазок. Аня как раз закончила подбирать свои бумажки, прижала их к груди и скрылась из виду. Север не удержался и вышел на балкон, чтобы еще раз увидеть ее такой – с опущенной головой и плечами, униженной им, выставленной за порог. А когда смотрел, как она выходит из подъезда, смотрел и понимал – что сделано, то сделано, нужно просто оставить это в покое и не думать об этом, – Аня подняла голову и встретилась с ним взглядом.

Кому и что доказывал сейчас он сам?

Все его цветы погибли. Земля в пластиковых ящиках превратилась в камень. Север взял совок и вогнал его по рукоятку. Выдернул. Воткнул снова, превращая стебельки и листья в жухлое крошево. Тут была эшшольция, тут – портулак, годеция Майден Блаш и тагетес тонколистный. Тут был Север Арсеньев. А теперь – нет.

Он ощущал этот день и все последующие, сколько бы их ни оставалось, как бессмысленное движение из пустоты в пустоту. Там, впереди, не было ничего. Совсем ничего. Север не представлял, чем бы заняться сегодня, чтобы этот день как можно скорее закончился, ведь даже если он решит куда-то пойти, или посмотреть фильм, или почитать книгу, то завтра неизбежно настанет следующий точно такой же день, и снова придется идти, смотреть фильм или читать книгу – бесконечное множество раз до самой смерти.

Или можно зайти на сайт вакансий и выбрать слова, которые будут написаны в твоей трудовой книжке. Что ты хочешь продавать? Смартфоны или туры в тропический рай? Пластиковые окна? Хорошее настроение? Нет, совсем ничего не продавать не получится. Ты хотя бы один день ничего не покупать пробовал? Вот то-то и оно. Продажи, продажи, продажи. А ты возьми и себя продай. Свадьбы он снимать не хочет… Как, и в офис не хочет? Чего же он вообще хочет? Ах, вы-ыставку! Но выставляют только тех, кто действительно хорош. Ты недостаточно хорош. Никому не интересно то, что ты делаешь.

Северьяну постоянно не хватало времени. У Севера его было хоть отбавляй. За единственный выпавший ему час Северьян успел сделать больше, чем Север – за весь предыдущий день. И хотя усилия Северьяна ни к чему не приводили, и Север чувствовал по этому поводу затаенное злорадство неудачника, постоянное мельтешение второй души очень его раздражало. Правда жизни состояла в том, что хотя пока они и были на равных, Северьян продолжал взбивать масло, а Север молча шел ко дну.

Вид спиртного вызывал тошноту. Нужно было немного поесть, чтобы снять нутряную дрожь, но полки холодильника сияли пустотой, а в морозилке одиноко лежал обросший снегом пакет с нарезанной кубиками тыквой. Поесть горячего и увидеть людей. Без надежды на Викино милосердие Север заглянул в деревянную шкатулку – «шуфлядка», так она ее называла, «где деньги?» – «возьми в шуфлядке», – и воспрял духом. Голодная смерть ему пока что не грозила.

Шагая к остановке, чтобы доехать до ближайшего «Мака» на площади Революции, Север бездумно листал «Инстаграм». Без хозяйской руки профиль Северьяна неизбежно загибался. Доступ к нему у Севера имелся. Вика категорически запрещала использовать его для рекламы своих личных аккаунтов, бубнила про отписки и снижение охватов, но сейчас Вики здесь не было, а профиль – вот он, с сотней непрочитанных сообщений в директе. Сообщения он трогать не стал. Выбрал из галереи один из последних сделанных им снимков – с некрасивым парнем в инвалидном кресле и светловолосой фейри в кедах, – что-то цепляло его в этом фото сильнее прочих, как будто оно говорило больше, чем он вкладывал, и даже больше, чем был способен понять. Добавив незатейливую подпись и ссылку на свой профиль, Север отправил снимок в ленту Северьяна и приготовился обогатиться хотя бы сотней новых подписчиков, но ни минуту, ни пять минут спустя ничего не изменилось. «Ладно», – подумал он, уже выходя из маршрутки, и убрал телефон. Все эти любители эзотерики – просто не его целевая аудитория. Есть ли она вообще?

Он взял гамбургер и стакан колы, закинул все это в себя, никого вокруг не замечая, повторил заказ и только тогда услышал голоса и смех вокруг, шелест бумаги, стук подносов – все эти звуки жизни, и они показались ему невыносимо далекими и чужими. Компания студентов, склонившихся над конспектами, скучающая девушка с айфоном, мама и сын лет пяти. Люди с чемоданами, с вокзала и на вокзал, люди из торгового центра, офисные работники, люди, проходящие мимо так, словно его здесь нет, их безразличные взгляды, не целевая аудитория.

Север схватил картонный стакан и с размаху швырнул его себе под ноги. Кубики льда разлетелись в разные стороны, кола вспенилась и зашипела на плитке.

– Я здесь, – сказал он, когда несколько посетителей с недоумением посмотрели на лужу, чтобы сразу вернуться к своим делам.

– Я здесь! – крикнул он и выскочил за дверь.

Я здесь…

* * *

Она пришла и очень удивилась, как у нас хорошо и чисто, красиво дома, я показал ей нашу со Светиком комнату, и мы стали пить чай, который она заварила. Я только говорил, где взять заварку и какие поставить чашки, и у нее был с собой вафельный торт, политый шоколадом, мы отлично проводили время. Она сказала, что я могу не говорить про свои ноги, если для меня это тяжело, но я подумал, что если расскажу ей, то она пожалеет меня, и я смогу ее отжарить. И я рассказал про няньку Русю и как она отдала меня Морячку и сидела на газоне пьяная, а он изнасиловал меня и выбросил, и два дня я умирал, но не умер, и еще я сказал, что говорю об этом только ей, мне не страшно и я знаю, что она никому больше не расскажет. А она так плакала, что я даже испугался, вдруг ей станет плохо или она даже умрет, но она не умерла, только плакала очень сильно, поэтому мне пришлось попытаться обнять ее, но это было очень сложно, и она села ко мне на колени, чтобы мне было удобнее ее обнимать. Я ее поцеловал сначала в щеку, но она не заметила, а когда я залез руками ей под майку, она попробовала вырваться, но я сказал, что у меня, возможно, такого больше никогда не будет и еще что я ее люблю, и предложил пойти в мою комнату. Она продолжала плакать, но согласилась, и у нас все произошло очень быстро, я ничего не умел и сразу кончил.

Я был так счастлив, очень счастлив в тот день! Потом мы лежали на кровати, она меня гладила и жалела, и спрашивала, о чем я мечтаю, а я сказал, что мечтаю спасать детей. Спасать их от таких, как нянька Руся. Я не заметил, как уснул, но Паяц не пришел, хотя я видел, что он тоже очень счастлив и даже танцует. Он сказал, что я все выполнил и он больше не будет меня ранить, и теперь у нас начнется новая чудесная жизнь. Я проснулся один, мамочка привела Светика из детского сада, и мы пошли гулять втроем, и ели мороженое, и немного устали, а вечером Светик приняла ванну и мы вместе читали книжку, но не про Крысолова, а новую.

Это был самый лучший день в моей жизни, а когда я уснул, Паяц зашел в комнату и взял подушку. Он сказал, что в новой чудесной жизни Светик будет нам мешать, и положил подушку ей на лицо. Я кричал, очень кричал внутри себя, но ничего не мог сделать. Паяц держал подушку, и я видел во сне, как моя сестренка умирает, а потом он приподнял ее так, чтобы она сидела, и приложил к лицу моей сестренки что-то маленькое, как будто хотел ее напоить, но воды там не было. Он ее отпустил, и она упала на подушку, я посмотрел на ее лицо, она не дышала и была уже синенькая. Паяц улыбнулся. Он положил рядом со мной предмет, который держал в руках, – это оказалась одна из матрешек Светика – и сказал, что сделал для нее сакреацию, потому что наша мамочка очень нехорошо поступила со мной. Из-за нее Морячок скинул меня с корабля, а теперь после детского садика она приводит Светика в магазин за водкой и по ночам одна на кухне пьет. Он сказал, что Светик теперь всегда останется со мной и она меня слышит, мы будем делать сакреацию для всех бедных детей и найдем им новых родителей, и они будут счастливы всегда. Он говорил: ну что мне сделать, чтобы ты не так сильно грустил по сестренке? Хочешь, я буду Крысоловом в память о ней? Ты ее никогда не забудешь!

Он исчез и вернулся в наряде Крысолова, как из нашей любимой книжки. Если бы я мог закричать, то кричал бы от ужасной боли, но я не мог. Утром я обклеил матрешку рваными газетами, а потом обтянул розовым сестренкиным носком. Из другого носка я сделал длинную мордочку и пришил ее, и мягкий маленький рог, потом нарисовал ей счастливое лицо, Светик любила единорогов, и я решил, что ей это понравится. Она всегда будет со мной.

…Сегодня у Светика день рождения, и мы празднуем, единорог лежит у меня в кармане. Никто не понял, что на самом деле случилось со Светиком, и делали следственный эксперимент, который показал, что из-за своих физических ограничений я не смог бы причинить ей вред в кроватке с высокими бортиками. Я знаю, мамочка все равно думает, что это я сделал, но не говорит, чтобы меня не расстраивать. Я просто раздавлен. Есть гости, вино и все эти маневры. Я так энергичен в своих пожеланиях, как будто Светик сидит напротив.

Сегодня после обеда я увидел Люс. Она сказала, что продала Китти, и отдала мне деньги, но меня ищет какой-то двоедушник, и он выглядит очень серьезно. Я подумал, что это принц, который точно за мной следит, но Люс сказала, что он не похож на принца, а похож на священника. Не знаю, как жить дальше. Я принял свои препараты, как обычно делаю перед сакреацией, и попросил мамочку не заходить ко мне до вечера, чтобы Паяц все решил.

# 13

Тупик, в котором все они оказались, выглядел вполне антропоморфно – как безобразная Люс, разглядывавшая его, словно присохшую к подошве жвачку. Без видимых на то причин Северьян был абсолютно уверен – она ему врала. И в том, что просто курьер, и в том, что не знает Сашу.

В сотый раз изучив куклу и не обнаружив ничего нового, Северьян открыл «Кудельку» в «Инстаграме». Дела были плохи, а потому желания быть рассудительным не осталось. Последним сообщением под фотографией заката, сделанной, похоже, из окна с не слишком чистым стеклом, было: «Совсем скоро здесь появятся новые детки! Ждете?» Он едва удержался, чтобы не швырнуть телефон в стену. Северьян заставил себя сделать вдох и выдох, отмотал ленту вниз, терпеливо рассмотрел фотографии кукол на предмет хотя бы малейших подсказок о том, где они сделаны, однако крупный план деталей не подразумевал. Как тупой, но отважный супергерой, он уже готов был последовать через полупуть за каждой из этих кукол, чтобы отыскать кукольника, но под всеми этими чертовыми зверюшками стояло издевательское «продано». Он проверил их все.

Полупуть не имел смысла.

Оставалось одно – ждать.

Ждать, пока он сделает новую куклу. Пока снова кого-нибудь убьет.

Время от времени вместо фотографий попадалось видео. Ублюдок подробно рассказывал о процессе. Вот он пришивает к туловцу ножки, вот головка – отдельно, а теперь все вместе, смотрите, какая чудесная детка! Она ищет маму или папу. Может быть, вы – ее мама или папа?.. У него был негромкий мелодичный голос. Северьян слушал его снова и снова.

Не вполне понимая, что творит, он набрал большими буквами: «Я СКОРО НАЙДУ ТЕБЯ И УБЬЮ». Отправил сообщение хозяину магазина, экран расплывался перед глазами, руки ходили ходуном, а он все не мог перестать смотреть – и вздрогнул, когда статус сменился на «прочитано».

Давай, тварь.

Покажись.

Говори со мной.

Тварь молчала. Возможно, сидела в своей норе и тряслась от ужаса, обливаясь вонючим по́том. Или визгливо хохотала, крутилась и подпрыгивала в безлюдном переулке, щурилась на луну, почесывала спину под шутовским нарядом и знала, точно знала, кто следующий. Как знала и то, что Северьян в тупике.

Время снова пустилось вскачь. Когда он открыл глаза, ветер трепал ему волосы. Напротив, на деревянном крыльце стояла Лена. Он узнал ее по волосам и запаху даже под жутковатой деревянной маской. Не сводя с него глаз, Лена стукнула ладонью в дверь – старик Ван-Ван вышел на звук под такой же личиной. Они застыли плечом к плечу, не прогоняя, но и не приглашая войти. А Северьян не осмеливался просить.

– Есми больше нет, – тяжело произнес наконец Ван-Ван.

– Ни одного, – подтвердила Лена.

Что-то промелькнуло в воздухе. Северьян успел схватить и прижать к груди охапку тряпья.

– Переоденься, – велел Ван-Ван.

Все еще не понимая, Северьян развернул сверток. В нем оказались старая клетчатая рубаха и мешковатые штаны, должно быть, принадлежавшие деду.

– Переоденься, – повторил старик так, что стало понятно – если не подчиниться, можно получить по спине палкой. – И не смей, слышишь, не смей рядиться в то, что по чину не положено.

Северьян не помнил, как и во что одевался, но понял, что сделал неверный выбор.

– В дом-то можно зайти? – спросил он уязвленно.

Ни старик, ни Лена не ответили – скрылись внутри молча. Даже свет не включили – Северьян далеко не пошел, раздевался прямо возле порога. Дедовы шмотки пришлись ему впору. С рясой, закинутой на плечо, он нащупал ногами ступени и приоткрыл дверь в квартиру.

– Куда они все подевались? – крикнул он в темноту.

Ван-Ван вырос перед ним светлым пятном. Шепнул:

– Ты не ори, Ленка спать легла. Забрал их кто-то. Среди бела дня. Всех разом.

– А мне-то что теперь делать?..

Старик аккуратно снял с его плеча облачение, Северьяну не принадлежавшее, шумно вздохнул – вроде бы и сочувствуя, вот только неясно, ему ли, или тем, другим.

– Ну, что… – сказал он. – Ищи, как раньше искал. Мы тебе теперь не помощники. Только людям не ври. Не от Бога ты.

Северьян покачнулся, навалился на дверной косяк и оказался так близко, что чувствовал луковое дыхание старика.

– А я не знаю, от кого я. Но если Он есть, то у меня к нему всего один вопрос – где справедливость? Я жизнь спас. Человеку жизнь спас, а вместо благодарности виноват оказался. Задолжал, понимаете? Не умру, пока долг не верну. Кому? За что?..

– Ш-ш. – Заскорузлые пальцы погладили его по волосам. – Нет справедливости, сынок. Значит, нужен ты здесь зачем-то. Не все еще сделал, важное за тобой осталось. То, что никому больше не поручить. Вот Он на тебя и… Но ведь по силам? – Северьян стоял с закрытыми глазами. Вдалеке оглушительно тикали часы. – Вижу, что по силам. Так и ступай. Ищи.

По движению воздуха перед лицом Северьян понял, что старик его перекрестил.

«Как раньше» означало вернуться к вранью. Иначе ничего не сработает. Близкий к отчаянью, Северьян вышел из дома и присел на ступень. Достал телефон. Директ трещал от просьб изгнать сущность, снять порчу и венец безбрачия, дать совет, как вернуть загулявшего мужа, исправить нрав супруги, излечиться от рака, какую молитву прочесть, чтобы сын-подросток перестал грубить и снова стал уважительным и послушным сыном, присушить, отсушить, бросить баб и перестать бухать. Люди, люди, люди. Если бы у меня была эта молитва, я распечатал бы ее и повесил на каждом столбе. Если б я мог излечить вас, то пришел бы в каждый дом. Если б я был тем, кто вам нужен, навсегда остался бы рядом, но я ничего не могу и не знаю, я шарлатан, и я умираю.

Разослав несколько сообщений с обещанием скидки за срочность, Северьян через полупуть вернулся в город. Вряд ли из этого что-то выйдет. Из двадцати жалоб на присутствие «сущности» оправданной оказывалась только одна. На часах почти полночь. Но надо искать. Если бы не Куделька, он бы просто лег и закрыл глаза, и сложил руки на груди, чтобы хотя бы в вечность отправиться благопристойно. Если бы не Куделька.

«Ты сдохнешь первым».

Северьян потер глаза, но сообщение не исчезло. Он сдохнет первым, вот, значит, как. Не отвечать. Делать. К черту треп.

«Это я их забрал».

Не отвечать. Люди начали откликаться на предложение о встрече. Кто-то отказывался, кто-то соглашался. Впереди ждало много работы.

«Чтобы они не достались тебе».

Нужно было обойти их всех, проверить каждую квартиру, не задерживаться там, где пусто, без застолий, бесед и пыли в глаза. Просто обойти их всех, и найти.

«И теперь ты сдохнешь».

Найти хотя бы одного Есми за сегодня.

– Да пошел ты, – сказал он телефону и отключился.

Разброс адресов был как всегда огромный. По опыту Северьян знал, что верняк – не в городе, а в тех сообщениях, где кто-то просил за мать или бабушку, живущих в деревне и с соцсетями не в ладу. Но времени на дорогу не было. Оставалось надеяться на чудо – старые дома с историей, самоубийц, алкашей, поножовщину, всю человеческую ненависть, заключенную в четырех стенах.

Чуда не произошло. Первый дом оказался одним из тех, что в силу качества материалов возводятся уже старыми. Лет пять, максимум семь, решил Северьян, ощущая тоску уже от окрестностей. Рядом замусоренный овраг, хлипкий мостик, гаражи. Часть окон выходит на глухую кирпичную стену военной части, тут же, рядом – недобитые деревянные бараки, все еще жилые, хотя для жизни явно не предназначенные, вот бы где пошерудить… Хозяйка встретила его в кружевном пеньюаре. Заметно сошла с лица, увидев перед собой не красавчика-священника в фото, а его, измученного мужика в дедовых обносках. Даже чаю не предложила. Впрочем, попыталась пересказать историю своей жизни, грозившую затянуться до рассвета, но Северьян все понял.

– Здесь ничего нет.

– Но…

– Чистая квартира, – угрюмо произнес он, глядя в пол, и вышел. У него не было времени.

Чистой оказалась и следующая, и еще одна, и еще. Уходя, Северьян тащил за собой ошметки своей репутации. Он не делал того, что от него ожидали, не был ни загадочен, ни мил. Его рвало в хозяйские унитазы. Утром все эти люди, конечно, напишут, какое он чмо, не выбирая выражений, и будут правы. Линчевать – это по их части. Как только ты перестаешь улыбаться и соответствовать, оказывать услуги надлежащего качества, выглядеть красивой картинкой, окружать себя ореолом полюбившегося образа. Да, они будут правы, а он – нет.

Стоя на коленях за дверью очередной пустышки, Северьян закрыл глаза, как ему показалось, в самый последний раз. Все варианты были исчерпаны. И тогда он заполз в полупуть, чтобы спокойно умереть там в одиночестве неподалеку от всех этих украденных детей, для которых ничего не сделал, но вместо обычной изнаночной тишины услышал истошный женский крик.

* * *

Визжала Марина. Коршуном налетев ему на спину, она изо всех сил молотила по ней кулаками, в то время как сам Северьян с удивлением разглядывал свои руки. Они сомкнулись на горле Игната, голова парня болталась из стороны в сторону, в белых глазах читалось смирение. Он не сопротивлялся.

– Тань! – крикнула Марина. – Таня-а!

Нарисовавшись на пороге, юная двоедушница, ранее известная как Спаун, бросилась на помощь подруге. Вдвоем они оттащили Северьяна от жертвы и загородили Игната собой. Две разъяренных девчонки прятали за спинами своего мертвого приятеля. В другое время Северьян похохотал бы от души, но сегодня чувство юмора ему отказало.

– То, что я должен успеть сделать, – сказал он, – важнее него. Отдайте.

Обе в унисон помотали своими глупыми одурманенными головами. Но он не терял надежды пробить брешь в этой и без того утлой преграде, снести которую одним ударом не составило бы ему труда.

– Я могу спасти жизни. Много жизней. Он нужен мне сейчас. То, что у вас здесь происходит, – противоестественно.

– Ты противоестественный, – подала голос Таня. – И я тоже. В нашей жизни вообще нет ничего нормального, ты разве не понял?

– Как? – Его внезапный выкрик заставил их отступить на шаг и прижаться друг к дружке плечами, но не отступить. – Откуда ты берешь Есми? Почему он все еще здесь?

– Я… – растерялась Таня и бросила быстрый взгляд на ноутбук, валявшийся на кровати открытым. – Просто подписалась на рассылки криминальных новостей и мониторю происшествия со смертельным исходом. Нахожу локации по фотографиям, иногда бывают точные указания на место. И иду туда… Время от времени мне везет, если нет – просто гуляю по заброшкам и кладбищам…

Все это выглядело столь же зыбко, как в его собственной схеме с «Инстаграмом», которая до недавнего времени казалась не только надежной и отлаженной, но и денежной.

– Дай мне кого-нибудь взамен, и я уйду.

– Я не могу! – Голос ее дрогнул, в нем послышались слезы. – У меня нет никакого запаса, я все делаю в последний момент…

– Девчонки, не надо. Я знаю, о чем он говорит. Это действительно важно.

Игнат заставил их отойти в сторону. Он вышел на середину комнаты и стоял теперь перед Северьяном, чертов мультяшка, и смотрел прямо на него, не отводил глаз, не опускал головы.

– Ты нашел Кудельку?

– Не совсем. Я знаю, кто это, но не понимаю, где он прячется. Мне нужно время.

В этой дурной драме Северьян вдруг оказался неприятным антагонистом героя, который не вызывал сочувствия зала и даже сам себе не сочувствовал. Он плохо подумал. Не сделал всего, что мог бы. Не выполнил возложенную на него миссию, и из положительного, хоть и второстепенного персонажа превратился в неудачника почище Севера. Но выбора не было, его действительно не было. Единственный Есми, который мог дать ему еще несколько суток на то, чтобы добраться до Кудельки, ерошил сейчас длинную челку и готовился к встрече с вечностью.

– Рина, – говорил он спокойно и собранно, – пообещай, что будешь учиться. Я понимаю, что только заочно, но это нормально, не психуй, держись за свою работу, работай так, чтобы никто не мог к тебе придраться. Пройдет время, и ты пошлешь их на хрен, когда получишь диплом и сможешь претендовать на что-то получше, чем оператор кол-центра. Но пока что, только ради меня, засунь свою гордость себе в задницу. Тань… Прости меня.

– В тандыр преисподней идите, – с сердцем посоветовал Северьян. Показал на прощание вытянутый средний палец, мысленно выстроил перед глазами тесную прихожую, а в носу – непобедимый запах сырости собственной квартирки и шагнул туда с заранее протянутой рукой.

Кукла-кошка легла в ладонь так привычно, словно все это время там и оставалась.

– Женя, – прошептал он имя, услышанное от Риммы. – Малышка, прости меня.

И движением, подобным тому, как сворачивают крышку с винной бутылки, не запечатанной по всем правилам виноделия, открутил кукле голову.

На крошечном горлышке, прямо под швом, обнаружилось что-то вроде пробки, запечатывавшей туловище куклы сверху. Тонкая, надо сказать, работа с учетом того, что и туловище, и пробка были сделаны из фарфора. Северьян поддел ее ногтем – не получилось, кинулся в ванную, обыскал все шкафы и ящики в поисках пинцета, но Вика не оставила о себе ни малейшего, даже такого эфемерного напоминания.

– Прости, – покаянно повторил он и со всей силы швырнул кукольное тельце в ванну.

Открыл глаза, только когда перестали звенеть осколки. Секунда в реальности, вечность – в его голове.

Девочка стояла там. Голенькая, измученная, она тянула к нему руки, и Северьян обнял ее, почувствовал, как детские ноги обхватывают его за пояс. Он сдернул с вешалки единственное полотенце, накинул его на плечи девочки, превратил ее в кокон из ткани, чтобы легче было держать, и прижался щекой к ее затылку.

– Я хочу к маме, – хныкнула она из своего кокона.

– Я ненавижу ритуал, – признался Северьян из своей пустоты. – Я помогу тебе, а ты мне, хорошо?

Она кивнула ему в шею, и Северьян вышел из холодной ванной в теплую кухню. Отыскал взглядом знакомое и привычное – маленький обеденный стол, вазу с камышами, которые когда-то во время прогулки с восторгом сорвала Вика, пачку бумажных салфеток, пустой электрический чайник, календарь – июль, скоро пора будет перевернуть, пробковую доску, на которую Вика прикалывала открытки и записочки о всяком важном, смешной заварочный чайник с носиком в виде кошачьей морды…

Он включил несколько тусклых ламп под кухонными шкафами, как это обычно делала Вика, когда допоздна засиживалась перед телевизором, чтобы яркий свет люстры не резал глаза.

– Там котик, – сказала Женя, указывая на чайник.

– Да! – засуетился Северьян. – Чаю хочешь?

– Завари ча́йку, – улыбнулась девочка. – Чайку. Это птичка.

– Да, я знаю. – Пока закипал чайник, сыпанул заварки – обычный черный, а, нет, с бергамотом, хорошо, пусть будет, плеснул кипятку, выбрал для нее самую красивую чашку из Швеции, Викину, с пучеглазым лосем в окружении сердечек. – С сахаром? Да, конечно.

Поставил перед ней чашку, положил на блюдце имбирный пряник в розовой глазури, один из целого набора, подаренного Вике кем-то из преданных посетителей «Яда» на восьмое марта.

– Вку-усно!

– Еще бы.

И пока Женя хлюпала чаем и хрустела пряником, совершенно, кажется, позабыв, что умерла и сидит на чужой кухне, не понимая, что она – растрепанные волосы-каре, маленькие пальцы, полотенце на плечах – умерла, Северьян согрел руки, чтобы ей не было холодно – он включил воду и держал их под струей до тех пор, пока они не стали теплыми, а потом подошел к ней и положил пальцы ей на глаза, и попросил – «закрой», она еще держала чашку, сказал – «пора спать» и надавил очень быстро, чтобы она ничего не успела понять, уткнулся лицом в пустое полотенце, обнял пустоту, но теперь у пустоты были лицо и имя.

– Я обещаю тебе, что больше никто не умрет, – произнес он и перестал быть.

* * *

Сон и не сон стали одинаковой пыткой. Обычное благо – забыться хотя бы на ночь, перенестись в никуда, скоротать время, ничего о нем не запомнив, – оказалось для Севера недоступным. Он помнил, как спалось ему в детстве, до того как Северьян сначала зачастил в его жизнь, а потом остался. Пустота, никаких сновидений. В долгой дороге, в очереди на коленях у мамы, в собственной постели, тепле и уюте, сладкая утренняя дрема под одеялом, вставай, в школу опоздаешь, нежные последние минуты перед тем, как вернется неизбежная тревога перед новым днем. Ночь не приносила ничего, кроме отдыха. Не заставляла чувствовать себя ничтожеством. Во сне его не бросали близкие люди, ему не изменяла любимая женщина, и он точно знал, что если уснул целым и невредимым, то уж точно не проснется избитым, с ссадинами на теле и гораздо более глубокими – внутри. И люди, которые причиняли ему боль – дразнили, толкали, ставили подножки и двойки в дневник, пинали по школьному двору портфель, отбирали выданные отцом деньги, – каждый вечер оставались там, за запертой дверью дома. Они не осмеливались пойти за ним, и сидеть за его столом, и жрать приготовленный мамой ужин на его кухне. Они терпеливо дожидались нового дня. Ему было где спрятаться. Хотя бы на время. Перевести дух, склеить модель корабля, дочитать главу, выучить параграф, лечь спать, проснуться и продолжить жить ровно с той самой точки, на которой была поставлена пауза. Поставлена им самим. Не Северьяном.

В кухне он обнаружил полотенце, брошенное на спинку стула, тарелку с крошками от печенья, лужицу чая на полу и Викину чашку возле раковины. Форточка была приоткрыта – пахло дождем. Север глянул на мокрый балкон и свои опустевшие клумбы, пощупал чайник – еще теплый, вспомнил Женю и сухие глаза Северьяна, чай, чай, чай, дождь, дождь, дождь. Раньше он любил дождь. В плохую погоду особенно удавались домашние дела, отложенные на потом. Неспешно и тщательно наводя порядок вокруг себя, он наводил его внутри. Дождь был индульгенцией на то, чтобы лишний раз не выходить из дома и не создавать иллюзию напряженной работы.

Он посмотрел в потолок. Люстру после ремонта вешал отец. Доверять это дело Северу Вика побаивалась, у нее вообще был пунктик на том, что все, прибитое руками Севера, рано или поздно обрушится им на головы. Польщенный высочайшим доверием, отец отправился в OBI за самыми надежными анкерными крюками. Серебристые, мощные, они и правда внушали доверие.

«Не упадет, – смеялся отец. – Хоть вешайся».

Север взял бумажную салфетку и тщательно промокнул пол. Убрал тарелку в мойку, отнес полотенце в ванную и повесил его на полотенцесушитель. Вышел в узкий коридорчик, соединяющий прихожую и кухню, вспомнил важное, выдвинул ящик для зонтов и перчаток – черная пластиковая коробочка с отвертками, как самая ненужная в мире вещь, лежала на дне. Север, кажется, впервые с момента покупки извлек ее на свет. Вернувшись в кухню, он поставил под люстру стул, с прищуром осмотрел ее основание, отыскал два крошечных винта и вернулся с подходящей отверткой. Возможно, в том, что он не умел создавать, Вика и не ошибалась, но для того, чтобы ломать, его знаний было вполне достаточно.

Открутив основание люстры, Север опустил его вниз – обнажился опутанный проводами крюк. На то, чтобы разобраться с каждым проводом, ушло бы не меньше половины дня, но на этот раз он твердо решил не сдаваться и орудовал отверткой до тех пор, пока не затекли шея и плечи. Дело шло на удивление споро. Север спустился, чтобы промочить горло чем-нибудь из Викиного бара. Выбрал ликер в пузатой бутылке из темного стекла, ненавязчиво сливочный и не приторный. Прочел на этикетке название – «Слезы писателя», Writer’s Tears. От сочетания света, цвета и смысла стало красиво. Покончив с винтами, Север аккуратно положил снятую люстру на стол, разогнал хлопья пыли и снова уставился на крюк. Скоро, совсем скоро он отдохнет. Осталось немного.

Веревки не было. Север обыскал и шкаф в прихожей, и кладовку, где за неимением лучшего места хранились книги. Сейчас часть из них лежала, упакованная в коробки. «Вика», – понял он. Собрала, но не смогла забрать сразу. Он не стал проверять, какие книги были настолько милы ее сердцу, что удостоились чести быть взятыми в новую жизнь. Заметил только, что в когорте избранных оказался «Собор Парижской богоматери» – найденный ими в заброшке на Ульянова, строгом и красивом доме с треугольной крышей и круглым чердачным окном. В те времена, когда они еще бывали где-то вместе не потому, что супруги иногда должны бывать где-то вместе, а потому, что им этого хотелось. Шли и смотрели по сторонам, сворачивали с выбранного пути, держались за руки, могли позволить себе не спешить по делам, своим собственным у каждого, – всему тому, чем хочется заниматься исключительно в одиночестве, и в этом состоит главный смысл.

Он погладил корешок, уложил книгу так, чтобы она точно не выпала, и вернулся мыслями к тому, зачем вообще полез в кладовку. Веревки не было. Однако ощущение, что в этот день ему удается все, о чем ни подумай, его не покинуло. В голове царила кристальная ясность. Север еще раз заглянул в кухню, чтобы прихватить нож, и вышел за дверь, которую даже не стал запирать.

На улице он мгновенно промок. Дождь оказался теплым и с духотой не справлялся. Север трусцой миновал газон и припустил к сараю с чуть подстершимся граффити на торце. Сбоку от него, на некогда асфальтированной, а теперь заросшей площадке между ржавыми столбами были натянуты веревки для сушки белья. Ими почти никто не пользовался, разве что Нонна Карленовна в солнечную погоду развесит связанные крючком циновки, или зимой, когда из-за снега не видно ни этой площадки, ни даже столбов, кто-нибудь непременно притащит огромный пыльный ковер, чтобы обсыпать его хрустящим снежком, избить мухобойкой и снова заключить в темницу до следующей зимы.

Воровато оглядевшись, Север двумя взмахами ножа срезал почти черную от грязи веревку, на бегу смотал ее через локоть и нырнул обратно в подъезд. Уже дома вытер лицо и волосы, осмотрел трофей – хорошая веревка, тонкая, но прочная. Обрезал лишнюю длину и начал вязать петлю.

Он подумал, что никогда больше не увидит дождя.

Да и солнца не увидит тоже.

Что Северьян не сдержит данное девочке слово, впрочем, он и так бы его не сдержал.

Он не увидит Северьяна.

Его не станет вместе с Севером.

Мысль об этом наполнила его нетерпением.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько уверенно.

Приладив свободный конец веревки к крюку, Север с силой дернул за нее, чтобы проверить прочность узла. Вроде бы еще полагалось мылить, но настолько подробное следование народным инструкциям казалось излишним. Затянется, куда ей деваться.

Петля покачивалась на крюке, будто плыла посреди сумрачной кухни, дождь шелестел по жести карниза. Север схватил телефон и дольше обычного выстраивал кадр. Оттуда, из прямоугольника фотографии, отчетливо тянуло холодом.

Еще сильнее приглушив насыщенность, сделав снимок почти черно-белым, он выложил его в «Инстаграм». Подписал отчего-то всплывшими в памяти словами стихотворения Пушкина из школьной программы: «Давно, усталый раб, замыслил я побег».

Будто в иной реальности, сам себе не веря – ни веревке на шее, ни обсыпанному каплями оконному стеклу, в которое смотрел, ни трели дверного звонка, которой уж точно неоткуда было взяться, – Север сосчитал до трех и оттолкнул стул.

# 14

Тонкая полоска солнечного света на потолке исчезла так, словно невидимую дверь, сквозь щель в которой она сочилась, захлопнула чья-то неумолимая рука. И сразу зашептало, зарядило сперва чуть слышно, потом все громче и громче, и покатилось вниз по водосточным трубам теперь уже свободно, уверенно, зло. Тревожно пахло нашатырным спиртом, кофе и коньяком. Скрипнул и покачнулся матрас. Даже это незначительное движение вызвало в желудке волну тошноты.

– Веревка оборвалась, – совсем рядом произнес голос Вики. – Ты собирался повеситься на гнилой веревке.

Север попытался ответить, но вместо слов вышло невнятное шипение.

– Тебя спас полицейский. Сказал, друг детства. Зашел совершенно случайно, хотел поговорить про изнанку. Услышал грохот, выбил дверь. Она у нас, оказывается, трухлявая.

Он закрыл глаза и крепко зажмурился, но реальность не желала подчиняться его попытке стать невидимкой.

– Как вся наша жизнь, Север, – сказала Вика. – Как вся наша жизнь.

– Ты-то как?.. – прошептал он на выдохе, теряя остатки сил.

Вика встала и прошлась по комнате.

– Надо думать, ты не делами моими интересуешься. Угу. Я увидела твой пост и позвонила, чтобы убедиться, что ты не идиот. Но увы! Трубку взял этот Влад. Так удивился, когда узнал, что жена. Близкие же вы друзья…

– С-с-с, – сказал Север.

– Понимаю. Это не мое дело.

Он собрался и повторил:

– Не уходи.

– Если я останусь… – Она приблизилась, и он наконец-то ее увидел: с размазанной тушью, покрасневшим носом и косынкой, повязанной вокруг головы. – Ты решишь, что добился своего. У меня есть несколько дней. Потом я уезжаю в Питер. Нашла работу – все то же самое, только декорации другие. Не могу здесь больше… Кстати, Мага согласен повесить твои фотографии в «Яде». Крутая, говорит, идея, чего же он раньше молчал?

Север не моргая смотрел в потолок. Он действительно не сделал максимума, чтобы опустить руки. Между делом и вроде как шуткой перемолвился о выставке с Константином, тот, видимо, даже не понял, насколько это было важно. Хотя что, кроме бара, решает там Константин?

– Нужно будет отобрать снимков пятнадцать и отправить их Маге по электронной почте, он закажет печать, – ровным тоном продолжала воскрешать его Вика. – Даже гонорар заплатит. Тебе все это не будет стоить ни копейки.

Если б мог, Север прямо сейчас вскочил бы и закопался в архивы. Но вместо этого он только поднимал и опускал веки. Это напоминало утро после тяжелой попойки, когда запланированные важные дела идут к чертям просто потому, что ты не в состоянии продрать глаза.

– Ты.

– Что – я? – не поняла Вика.

– Ты выбери.

И это было лучшим решением из возможных. Вика беспристрастна. У нее безукоризненный вкус. И она должна была оставить след во всей этой затее с выставкой, пусть даже меньший, чем могла бы, если б он удосужился хотя бы раз ее поснимать.

– Пойду заварю чай, – сказала Вика. – И принесу тебе куриного бульону. Нет, не капустного, ты не ослышался. Даже лисьего яда туда не добавлю, хоть в это и сложно поверить.

– Ча́йку, – просипел Север. Представил толстую чайку, сидящую, свесив лапы, в ярко-розовой чашке в горошек, улыбнулся и заснул.

Я начал делать кукол для Светика, когда понял, что она еще маленькая и ей не хватает друзей, но потом я как обычно работал на ярмарке и увидел Слоню, она плакала, когда ее мама не купила ей игрушку и очень сильно ее трясла. Мама кричала, что у нее нет денег на игрушку, но у нее в руке была банка пива, и я понял: она солгала насчет денег, чтобы ничего не покупать. Слоня была немного младше Светика, я подумал – если бы только они могли играть вместе! Из-за своего кресла я не мог подойти и успокоить ее, поэтому попросил волонтера позвать Слоню к моему прилавку, чтобы я сделал ей маленький подарок, и она улыбнулась. У меня было много красных ниточек с именами, которые очень мне нравились, они приносили счастье, я покупал деревянные бусины с буквами и сам надевал их на нитку, добавлял разноцветные и получался браслетик, я продавал их за сто рублей, но для Слони собрал ее имя «Снежана» бесплатно.

Паяц очень меня похвалил и сказал, что пора заняться сакреацией, если я хочу, чтобы у моей сестренки появилась настоящая подружка, а не глупые куклы, которых я шил, и я придумал сделать ее Слоней, но для этого мне нужно было, конечно же, найти подходящее туловце, а не матрешку, и ручки, и ножки, которые будут у моей детки, чтобы она могла пить чай и сидеть на кукольном стульчике. Ликачка продавала винтажные ручки, ножки и головы в своем «Инстаграме», но ее туловца не подходили для сакреации, потому что не были пустыми внутри, и Ликачка пообещала заказать для меня другие, только подороже. Я потратил часть своего пособия по инвалидности на это, и открыл магазин с куклами в «Инстаграме», как у Ликачки, чтобы получить немного больше денег на сакреацию в следующем месяце. Я также продавал своих кукол на ярмарках, и мне пришлось работать очень много и придумывать кукол, которых можно быстро сшить и которые понравились бы покупателям.

Паяц сказал, он легко найдет Слоню по браслету и сделает сакреацию, но я должен был принять так много своих препаратов, чтобы Паяц забрал ее и никто ничего не заметил! Я не хотел, чтобы он приводил ее ко мне домой, и он обещал не приводить и сделать так, что ее никогда не найдут, и никто меня не заподозрит – я ведь в коляске. А если заподозрит, то его отправят в дурку, и если даже я сам расскажу кому-нибудь о сакреации, то меня тоже отправят в дурку и я там умру.

Но когда Люс сказала, что меня ищет какой-то двоедушник, стало очень страшно и я сразу принял препараты, чтобы посмотреть, что сделает Паяц, а он ничего не сделал, только написал в моем магазине, что все детки проданы, хотя это неправда, и выковырял людям глаза. Он пошел на корабль, с которого меня сбросил Морячок, и нашел там людей. Он и раньше выковыривал людям глаза, но их не было так много.

– Мне кажется, ты не понимаешь.

С этими словами Северьян покосился на лежавшего рядом Севера, но тот, как всегда, не ответил и выглядел довольно жалко с бордовым следом от веревки на шее.

– Потому что если бы понимал, то не полез бы в петлю, а позволил бы мне закончить начатое.

Север упорно продолжал сопеть в подушку и помалкивать.

– Хорошо, – не отступал Северьян. – Тогда представь, что тебе на затылке сделали тонкий надрез. Представил? Теперь представь, что кто-то взялся за края раны и начал стягивать с тебя кожу. Прямо тянуть ее вниз до самых пяток, пока не слезет. Что, думаешь, невозможно? Значит, ты не бывал на изнанке города, потому что именно так они умирают, эти украденные дети. Все происходит довольно быстро, но недостаточно быстро, чтобы ничего не почувствовать. У меня всё. – Похлопав Севера по плечу, Северьян встал и потянулся. На нем по-прежнему были вещи Ван-Вана, но его это не смущало. – Бывай.

Викино присутствие можно было ощутить, даже не видя ее саму, хотя в чем именно оно выражалось, Северьян не понимал. Но та же темная квартирка с отставшими от стен обоями и пятнами плесени на потолке словно оживала и встряхивалась, разминая затекшие перекрытия, как только домой возвращалась Вика. Она включала свет, варила кофе, готовила лобио и поленту, а осенью, когда света начинало не хватать еще отчаянней, расщедривалась на божественный крем-суп из тыквы, в который специально для Севера кроме веточек укропа запускалась пара-тройка жирных королевских креветок. Но то, что их действительно объединяло, так это чечевица, которая чечевится в сотейнике с луком, очищенными помидорами и кинзой и пахнет при этом если не раем, то какими-то очень ближними его предместьями. Итак, Вика двигалась, дышала, пахла, переворачивала календарь, жгла ароматические палочки, от которых даже в мороз хотелось хорошенько проветрить комнату. Маленький домашний джинн в лампе. Наконец-то ты освободилась.

Хлопоча возле плиты, Вика услышала шаги и мельком обернулась.

– Зачем ты встал? Лежи.

Но мгновенно поняла свою ошибку и посмотрела на Северьяна теперь уже пристальней.

– У тебя тут… – Она обхватила себя за шею, а он потрогал свою. – Раньше такого не было.

Северьян криво усмехнулся, но в зеркало смотреть не стал – и так понятно.

– Это потому, что раньше он не пытался меня убить, – сказал он, заглядывая в бар. – Скорей, все было наоборот.

Содержимое шкафчика поредело, зато возле самой стенки нашелся неприметный тетрапак дешевого испанского вина. Северьян обрадовался ему как родному.

– Будешь?

Помешивая что-то в сковородке, Вика глянула через плечо.

– Ага, давай. И компьютер принеси.

Он покладисто притащил из спальни ноутбук и разложил его на столе. Пока вскрывал пакет и разливал даже на вид разбавленное вино, Вика сосредоточенно таращилась в экран, хмурила брови и изредка щелкала мышкой. Северьян ею залюбовался.

– Что у тебя там?

– Фотографии Севера. Нужно выбрать лучшие и отправить Маге.

Северьян подошел к ней и тоже уставился на снимки, которые видел миллион раз и никакого «лучшего» не замечал.

– А вот эта? – Он ткнул в инвалида, уже отвергнутого Викой, потому что в нем действительно что-то цепляло и потому, что он знал, как это важно для Севера.

– Да ну-у… – Помедлив, она вернулась к снимку и все же уложила его в папку избранного. – Такой мерзкий типан. Они, конечно, все мерзкие, но от этого прям мурашки.

– Это хорошо, – сказал Северьян и вернулся к своему бокалу. – Это хорошо. Знаешь, о чем я все время думаю?

Вика не ответила, погруженная в свое занятие с головой.

– Сейчас девять часов вечера, – продолжал он, привычный к монологам настолько, что не соскучился бы и на том свете. – Север спит, потому что он пытался повеситься и наверняка потратил на это много сил, а я здесь, сижу с тобой и попиваю дешевое винишко. Дети пропали среди бела дня. В обычных местах – шли выносить мусор, гуляли, возвращались из школы… Даже колесо обозрения – в этом нет ничего необычного, верно? Ничего, что заставило бы кого-нибудь из взрослых заподозрить странное… а странное есть. Я хочу сказать, что, если бы они сгинули из собственных кроватей, это вызвало бы куда больше вопросов к родителям, учитывая их любовь к тому, чтобы прибухнуть… – Задумчиво глядя в потолок, он отпил вина и постучал в крышку ноутбука.

– Я слушаю, – отозвалась Вика.

– Однако он или, точнее, они, выбрали другой путь. Не подставлять этих алкоголиков, а представить всё как некий… Случай. Дети пропадают. Никто не увязывает их исчезновения между собой… Статистика. Такое количество предполагаемых убийств детей своими матерями привлекло бы больше внимания? Ви-ик?

– Угу, – подтвердила Вика. – Наверняка.

– Хорошо, допустим, он решил их не топить. Вместо этого он – или она, Саша, это ведь может быть девушка?..

– Не, – сказала Вика, щелкая мышкой. – Камон, девушка на такое не способна.

– О'кей. Вместо этого он чем-то гасит себя, чтобы его вторая душа появлялась днем. Это адово. Это… опасно.

– Что, если он гасит себя чем-то постоянно, потому что, скажем, сильно болен?

– Вариант, – согласился Северьян, и они уставились друг на друга поверх ноутбука. – Это очень сильные препараты, скорее всего, их продают только по рецепту.

– Все это ни на шаг не приближает нас к тому, где его искать, – хмуро сказала она и снова уткнулась в экран. Северьян помалкивал. Содержимое сковороды явно подгорало.

– Отправила!

Вслед за этим восклицанием погас свет.

– О-о-о, – сказал Северьян. – Ох-хо-хоу!

– Прекрати, пожалуйста.

Из-за грозы в доме казалось темнее, чем должно было быть в этот час. Вика сняла с горелки сковороду, вывалила приготовленное в салатник и выключила газ.

– Рагу. Будешь?

– Больше все равно ничего нет, – полуутвердительно-полувопросительно ответил он.

– Я не успела сходить в магазин. Сходи сам, если хочешь.

– Вот еще.

Рагу оказалось вполне неплохим. Кажется, она добавила туда карри.

– Ба, – сказал он и возвел взгляд к потолку. – Неужели несчастный синенький?

– Дождался своего часа, – улыбнулась Вика.

– Коварная женщина, я как будто собственного ребенка съел!

Еще одна причина семейных шуток ушла в прошлое. Впрочем, это был всего лишь залежавшийся баклажан.

– Слушай, – произнесла она тихо – гораздо тише, чем стучала его вилка, – и так серьезно, что он даже отложил чревоугодие, хоть это и стоило невероятного труда. – Почему он это сделал? Из-за меня, да?

– М-м, – сказал Северьян и помедлил с ответом. Он как раз прислушивался к себе: казалось, рагу мистическим образом бесследно растворяется где-то между ртом и желудком, потому что в желудке его точно не было. – Нет, – опомнился он, когда пауза начала затягиваться. – Нет, конечно. Из-за меня. Что поделать, если у человечка в голове протечка?

– Я подала заявление на развод.

Северьян поддел вилкой остывший кусочек баклажана и быстро отправил его в рот.

– Думаю, будет честно, если машина останется у меня. Он все равно не сможет платить по кредиту.

– А вот за машину я бы поборолся, – шутливо сказал Северьян.

– Тебя нет. И твоего мнения никто не спрашивает.

Его улыбка померкла, так и не разгоревшись.

– Вот, значит, как. Ну ладно.

Она не могла не понять, что его обидела, но исправить ничего не попыталась. Казалось, Вика уже не здесь, а там, в Питере, живет своей новой прекрасной жизнью, общается с новыми прекрасными людьми, а эти оставшиеся до отъезда два дня, два дня вынужденного пребывания с Севером и Северьяном для нее – ужас и пытка, воздаяние за грядущее счастье, только поэтому она еще здесь. Да, только поэтому.

– Ты куда-то уходишь? – поинтересовалась она, хотя он по-прежнему сидел напротив и ничем не выказывал намерения свалить, как бы ей того ни хотелось.

– Нет.

– Пойду почитаю. – Разделявший их стол напоминал теперь бескрайнюю выжженную пустошь, и даже если б Северьян протянул руку, то не смог бы коснуться Вики, снова и снова хватал бы воздух перед ее лицом.

– Так ведь темно…

– А я в телефоне.

Густую от грозы тишину вспорола веселенькая мелодия Викиного рингтона. Северьян краем глаза заметил, что звонил кто-то из «Яда».

– Да, – сказала Вика. – Привет. Не приду. Хочу отдохнуть. Угу, здесь. – Она прикрыла динамик ладонью и посмотрела на Северьяна: – У Владимира есть какая-то информация для тебя. Сходишь?

– У меня есть небольшая идея, – заявил он и вышел раньше, чем она успела повторить абоненту его вердикт.

Пока бежал к «Яду», успел вымокнуть до нитки, но даже это не привело его в чувство – идея стучала в висках до тех самых пор, пока он не осознал себя стоящим перед дверью секретного паба, а чей-то голос с грузинским акцентом развесело прокричал ему: «Они сегодня закрыты!» как раз перед тем, как Константин отпер засов.

Внутри кипела работа. Сноровистые люди с электроинструментом монтировали вдоль стен дополнительное освещение. Северьян догадался: здесь вовсю шли приготовления к выставке. Он, разумеется, знал, что рано или поздно она случится, но не подозревал всей серьезности затеи.

– Это просто бомба, – сходу заявил лучезарный Мага, протягивая руку в знак приветствия. – Твой брат гениален, его фотографии добавят нам аутентичности, это точно. Мы решили позиционировать это именно как выставку и открываться раньше, чтобы захватить как можно больше людей.

Он, видимо, считал, что известие должно Северьяна порадовать, однако этого не произошло. Любой, даже самый незначительный успех Севера вставал ему поперек горла. Особенно когда этот успех пихали ему в лицо с ожиданием ответного счастья. Не дождутся. Северьян от души пожелал затее провалиться.

– Зашибись, – сухо сказал он и устроился на своем дежурном месте, где, кажется, даже панцирная сетка кровати успела принять форму его зада.

Мяль, хоть и выглядел неважнецки, привстал для приветствия. Северьян был рад его видеть.

– Я был у Риммы, – заговорил Владимир, пока он наливал и пил то, что преподнес ему Константин. – У нее порок сердца, но, слава Богу, все обошлось… Сейчас она дома. Я спросил про браслет. Понимаешь, Римма не одна из… То есть она просто любила Женьку, ничего такого, за что ее можно было бы наказать, поэтому я решил осторожно… Она сказала, что была, была у Женьки такая вещь.

Позабыв про коктейль, Северьян подался вперед и почти перестал дышать, даже о выставке Севера уже не думал, и это только доказывало ничтожность повода для переживаний.

– Красная нитка с именем, – удрученно продолжал Мяль. – Только не ее, а подружки из садика. Они обменялись. Женьке достался браслет, а взамен она подарила что-то… Из головы вылетело. Какую-то игрушку безобидную… Она не должна была исчезнуть. Это ошибка.

– Похоже, не первая, клянусь своей треуголкой, что дочка Ани тоже получила этот браслет окольным путем, – механически заметил Северьян и тут же за это поплатился – Владимир выдернул его из размышлений, грубо схватив за плечи.

– Мне кажется, – запинался он, – мне кажется, ей это надо. Познакомиться с кем-то, пережившим то же самое. Вы можете это устроить?

– Ну… – сказал Северьян, который терпеть не мог ничего устраивать.

– Пожалуйста. Она совсем одна там, Толик, муж, в командировке, это страшно, ты бы видел ее глаза, когда мы прощались… Ей нужно поговорить с кем-то, кто ее поймет, потому что пережил то же самое. И это Аня. Наша потерянная Анзурат, верно? Возможно, она согласится на встречу, хотя бы раз, потому что иначе Римма, я боюсь, что она…

– Есть у меня одна идея, – сказал он и вспомнил, что говорил нечто подобное совсем недавно. – Да, наверное. Аня не говорит, она глухонемая, но попробовать можно. Это все? – Лихорадочная активность рабочих и вовлеченность в нее Маги угнетали, Северьяну не терпелось покинуть внезапно ставший неуютным бар, полный чужих людей, среди которых больше не было Вики.

– Кажется, да.

– Скинь мне, как ее найти. Я попробую договориться.

Он взял со стола салфетку. Пользуясь безнаказанностью, зашел за барную стойку и нашел там шариковую ручку. Записал фамилию и адрес Риммы, сжалился и добавил пару слов о том, что она тоже потеряла дочь и хотела бы встретиться – видеться с Аней сам он, конечно, не собирался. Ну, не захочет она заводить такое знакомство, и черт с ней. Он бы на ее месте точно не стал бы ни с кем обсуждать свое горе. Странная блажь. В зале как раз начали сверлить стены. Тоже, что ли, повеситься?..

Он ошибся, думал Северьян, ныряя в полупуть. И ошибся, судя по всему, дважды. Довольно безалаберный тип. Или ему не так уж важна чистота исполнения?

Тогда что для него важно?

Пока что не слишком оформленная, так никем и не выслушанная идея сверлила мозг.

Стоя перед дверью Аниной квартиры, он несколько минут совершал и не мог совершить мучительный выбор между тем, сунуть ли бумажку под обивку, как это делают особо наглые распространители рекламных листовок, или просто бросить ее в почтовый ящик. И пока колебался, Аня открыла дверь.

Мгновенно оценив преимущество почты, Северьян заложил крутой вираж, чтобы этим воспользоваться, но был пойман за руку и буквально втянут внутрь.

Разумеется, чуда не произошло, и она не начала костерить его на чем свет стоит, хотя он был бы этому рад. Она смотрела. Он перенес этот безмолвный укор стоически. Только положил на полку под вешалкой свое послание на салфетке, двигаясь медленно, словно перед готовым броситься диким зверем. Маленьким таким зверьком. Разъяренным тушканчиком.

Аня нападения не боялась – отважно схватила салфетку, пробежала глазами написанное. Ждала, наверное, другого. Разочаровал.

Она ничего не объясняла и совершенно с ним не церемонилась – все так же за руку привела на кухню, заставила сесть, а сама ушла в соседнюю комнату. Кажется, переодевалась. Одиннадцать ночи, куда можно было собираться в такое время? Или наоборот – остаться дома, но…

Изрядно озадаченный этим вопросом, Северьян почти решился на то, чтобы сбежать, пока не вышло чего похуже, и уже почти прокрался к двери, как вдруг увидел ту самую куклу, грустную девочку-сову с клювом вместо носа. Она отражалась в зеркале прихожей. Северьян обернулся. Девочка-сова сидела на круглом деревянном столике рядом с вазой, из которой уныло свешивался искусственный цветок неопределяемого вида.

Едва он положил ее на ладонь, из комнаты, переодетая, к счастью, в футболку и джинсы, а не во что-то более откровенное, появилась Аня. При виде своей дочери в чужих руках она пришла в безмолвный ужас.

– Спокойно, – попросил Северьян. – Я знаю, что это она. Это действительно она. Я очень хочу ей помочь.

Аня отчаянно замотала головой, выхватила у него куклу и исчезла с ней в спальне. Кажется, она по-настоящему разозлилась, потому что в следующую минуту, прежде чем выйти самой, довольно грубо вытолкнула его за дверь.

– Куда мы идем? – поинтересовался Северьян сам у себя. Она на него не смотрела. Ни в лифте, где он увлеченно рассуждал о ночной жизни города, ни в такси, уже ожидавшем возле подъезда – какое удобство, когда можно заказать машину через приложение и не называть адреса. Однако даже так он сумел ее достать: едва видавший виды «Логан» выехал на проспект Гагарина, Аня достала из кармана его салфетку и ткнула в нее пальцем.

– Необязательно делать это прямо сейчас, – членораздельно произнес Северьян в надежде, что темнота не украдет из его фразы пару важных смыслов, скажем, первый слог или последнее слово. – Она, наверное, уже спит.

Аня горько усмехнулась. На этот раз жесты были предельно лаконичны. Северьяну не составило труда ее понять.

«Мы больше не можем спать».

Римма жила в одном из тех деревянных домов в историческом центре города, проходя мимо которых невозможно заподозрить их в обитаемости. Рядом обязательно возвышается стеклянная громадина бизнес-центра, узкая улочка забита припаркованными возле обочины машинами его сотрудников. Прямо напротив зияет дырой в стене точно такой же бедолага, приговоренный к сносу десятым возгоранием по вине чиновников, которые не прочь освободить кусок дорогостоящей земли под застройку. А этот ничего, держится, хоть и накренился во все стороны сразу, и рухнул бы именно так, если б не трухлявые деревья, вросшие в стены и только потому еще не срубленные.

Аню увиденное не ужаснуло. Они немного поплутали, разыскивая подъезд – вход с улицы оказался закрыт и принадлежал, если верить вывеске, службе, занимавшейся ремонтом сотовых телефонов. Северьян поизучал окна – ни в одном из них не было света, но Аню внутрь будто силком тянуло, Северьян едва за ней поспевал. Входную дверь охранял кодовый замок, однако нужные цифры вычислялись так же элементарно, как в его собственном доме. Северьян шагнул в темноту первым. Наступил на кота, громко выругался, кот шустро выскочил на улицу через пропиленное в двери отверстие. «Хорошая примета», – подумал несуеверный Северьян. В это время Аня уже звонила в дверь квартиры под номером «4», а когда никто не отозвался, дернула за ручку – дверь оказалась незаперта.

«Плохая примета», – решил Северьян и попытался оттащить Аню, чтобы войти прежде нее, не позволить ей увидеть то, на что лучше бы не смотреть. Она попыталась вырваться из его рук. Тишина, в которой происходила их короткая борьба, давила на уши. Северьян все понял раньше: услышал то, что было ей недоступно, – скрип половиц, всхлипы и плач безутешного, но живого человека. Услышал и отпустил ее туда, где ему самому нечего было делать, потому что никакие его слова не помогут лучше ее молчания. Ее, такой же безутешной, но живой.

Выйдя на улицу, он обнаружил, что дождь прекратился. В окошке на первом этаже затеплился свет. Сейчас там, должно быть, разливался по чашкам чай или что покрепче. Северьян огляделся в поисках котяры, но тот не спешил возвращаться – и правильно делал.

Северьян спрятал руки в карманы мешковатых дедовых штанов и побрел по улице, насвистывая себе под нос. Он думал о том разговоре, совсем коротком телефонном разговоре с незнакомым человеком, совершенно случайно ему подвернувшимся. Школа двоедушников – до чего нелепая, но правильная идея. Он мог бы спросить тогда у Божены, говорит ли ей о чем-нибудь слово «куделька», но не стал. Этот человек ни в каких школах двоедушников не учился и академий не заканчивал. Он был самоучкой, точно таким же, как сам Северьян. Тихий, никем не замеченный, совершенно непримечательный. Вовсе не об этом несчастном хотел поговорить Северьян с единственным человеком, который знал о двоедушниках больше него.

«Как вы думаете, – спросил он, – существует ли способ оживить Есми?»

«Нет, – уверенно и на удивление любезно ответила Божена. – Но можно отыскать их на изнанке города и привести обратно. Они вернутся живыми. Понадобится жертва. Тот, кто добровольно согласится ради них умереть. Я сказала “умереть”? Простите. Исчезнуть. Не существовать больше ни здесь, ни там, ни первой душой, ни второй, ни даже камнем на дороге. Стать пищей для моста, по которому они выйдут с изнанки прямо к памятнику на площади Горького. Вот единственное, что я знаю».

Мамочка! Мамочка! Мамочка…

# 15

К двенадцати часам, как и завещала Вика, Север был готов и по собственному представлению почти наряден. Почти чистые джинсы почти не пузырились на коленях, почти ни разу не надетая футболка почти не висела на плечах парусом в безветренную погоду. Добравшись до почти чистых кроссовок, он наклонился, чтобы завязать шнурки, и тут его эмпирическая система приближений столкнулась с фактической – приближенные к самому носу, кроссовки выглядели ужасно.

– Плохо, да? – растерянно спросил он Вику. Она тоже не надела ничего особенного, но рядом с ней – и зеркало это подтверждало – он выглядел тем самым чуваком в стоптанных ботинках, который догоняет вас на вокзале именно в тот момент, когда вы опаздываете на свой «Сапсан», и просит подкинуть мелочи на билет до Сыктывкара.

Равнодушно обозрев его с головы до ног, Вика отвела взгляд.

– Как обычно. Сойдет.

Они вышли из дому чужими людьми. Ими же шли к «Яду», даже не взявшись за руки. Север многократно рисовал в голове день своей первой выставки и эту дорогу тоже. Все выглядело не так. Ни его смокинга, ни ее вечернего платья, ни машины у подъезда, ни шампанского, открытого на заднем сиденье. Они просто шли – все та же Черниговская, плавно переходящая в Рождественскую, все то же пасмурное – спасибо, что без дождя, – небо, что вообще не так с этим летом? И Север отчаянно пытался уместить в себя мысль о том, что у него не будет возможности прожить этот момент дважды. Но все вокруг казалось слишком плоским и не желало приобретать объем – здесь же, в здании на Рождественской, уже был запущен процесс по их бракоразводному делу, в грузинском ресторане пышно гуляли свадьбу, и даже очередь к неприметной двери в секретный бар, вопреки ожиданиям Севера, вовсе не выстроилась – пробившись сквозь толпу гостей, он и Вика подошли к ней одни.

Константин отпирал так долго, словно именно сегодня его внезапно скрутила подагра. Вдоль лестницы, ведущей на второй этаж, свисали воздушные шары. Шары! Как на какой-нибудь пошлой деревенской свадьбе. Мрачнея на ходу, Север поднялся в бар… и не узнал его.

Свет. Здесь раньше не было такого света. Стены переливались, словно волшебная шкатулка. Казалось теснее, но уютней. Возможно, потому что мебель сдвинули к центру, чтобы освободить проход, и теперь можно было путешествовать вдоль периметра в этой вечной, независимой от времени суток и погоды за окном темноте… Все окружающее перестало существовать. Север смотрел на свои увеличенные снимки и не узнавал их. Переходил от одного к другому и будто выглядывал в несуществующие окна, квадратные порталы, ведущие на улицы города, в жизнь, которой не принято замечать, но отсюда, изнутри, она казалась совсем иной, и все эти люди – пьяные подростки на лестнице, девочка, глядящая из окна, оклеенного бумажными снежинками, попрошайка на складном табурете посреди лужи, огибаемой праздной толпой, – были безопасны. Были красивы. Даже парень в кресле-коляске…

За спиной хлопнула пробка шампанского. Север обернулся, чтобы взять бокал.

– А люди? – спросил он Магу, который таки вырядился в белоснежный смокинг, впрочем, наверняка не единственный в его гардеробе. – Кто-нибудь еще придет?

– Чуть позже, – успокоил его этот невероятный человек, и сомневаться в его словах точно не приходилось. – Мы только запустили рекламу, пригласили несколько важных гостей… Тебе тоже не помешает с ними познакомиться. Возможно, вы сработаетесь. Уверен, что так.

В надежде скрыть слезы счастья Север опять отвернулся и в который раз уставился на снимок инвалида. Вика отлично поработала, не зря он доверился ее вкусу. Выбрала лучшее. А ты, парень, кем бы ты ни был, спасиб…

Он присмотрелся.

Присмотрелся еще раз.

Подошел ближе, так близко, что почти уткнулся в изображение носом.

– Вы это видите?

За спиной раздавались звон бокалов и взрывы смеха. Вика с Константином что-то смешивали в шейкере за барной стойкой. Мага валялся на одной из коек и сосредоточенно смотрел в телефон.

Север отступил на пару шагов, чтобы квадратики пикселей наверняка сложились в четкую картинку. И они сложились, но легче не стало.

– Маг, – позвал он. – Мага!

Никто не обращал на него внимания. Они продолжали пить и веселиться. Люди, которые должны были разделить его праздник, прекрасно обходились без него. Север спрятал лицо в ладонях, посмотрел в темноту, глубоко вдохнул и выдохнул – и убрал руки.

Ничего не изменилось.

Парень на фотографии по-прежнему держал в руках чертов пакет с туловцами.

Туловцами от кукол.

Сердце грозило вот-вот проломить грудную клетку. И если минутой раньше Северу больше всего на свете хотелось, чтобы кто-то обратил на него внимание, то теперь он как можно более незаметно прокрался к выходу и выскользнул на лестницу. Он должен был выяснить это сам. «Яд» и арку, под которой был сделан снимок, разделяла всего пара домов. Оставалось только расспросить эту девушку. Заткнуть за пояс и Северьяна, который уперся в тупик, но продолжал идти, словно персонаж не слишком проработанной компьютерной игры. И всех их, веселых и пьяных, но абсолютно равнодушных – и даже расходы Маги на организацию уже не шли в расчет, поскольку Север неплохо знал Магу, и тот не стал бы браться за заведомо убыточное предприятие. В накладе он не останется. Никто из них. Северьян видел это фото раньше. Вика видела тоже. Мага видел его уже увеличенным и с хорошим светом, вот только ни один из них не заметил того, что разглядел Север. И только он напал на след.

Если на снимке действительно оказался Саша, если Север случайно поймал его в объектив своего айфона давным-давно, совершенно случайно скрываясь здесь от дождя, в истории с похищениями можно было поставить точку. Он даже видел ее – жирной, черной, жидкой, капнувшей с подошвы его занесенного ботинка. Даже если у него не будет адреса, Северьян отыщет своего Кудельку по фотографии, как делал тысячу раз до, неважно, человек это или место – секретное оружие по имени Северьян, недостаточно умное, чтобы действовать самостоятельно, достаточно надежное, чтобы не оставлять шансов.

С этими мыслями Север свернул под нужную арку, одну из десятка себе подобных на Рождественской, однако он провел здесь достаточно времени, чтобы обрасти личными историями, связанными с каждой, и вот теперь выбрал ту, где когда-то закончил свой выпускной вечер лицом на асфальте, когда Вика еще не могла проводить его до кровати, потому что отец, нынешний свекр, забрал ее раньше и увез домой на своей дорогой по тем временам машине. Тогда все были уверены, что они уж точно не пара – она-то вон какая, а он, ну что такое он? – и даже собственные родители без экивоков заявляли о классовом неравенстве, а Север отмалчивался в ответ. Домолчался… Пришел домой на рассвете – до отвращения трезвый Северьян бродил тогда по набережной, диковато шарахаясь от загулявших выпускников, – домой не к себе, а к бабушке, которая жила рядом и не причитала над ним, как над усопшим, даже когда он пролежал без движения весь следующий день; именно тогда он решил, что заберет себе Вику, что бы они ни думали. И забрал. Впервые в жизни сделал все как надо. Сегодня был второй такой день.

Он помнил, откуда выходила девчонка с пакетом. Вариантов в этом тупиковом дворике было немного – всего-то одна та самая дверь, попасть за которую ему всегда было любопытно, и вот наконец представился повод. Внутреннее устройство бывших купеческих складов, а теперь – офисных комнатушек, единственным преимуществом которых было то, что они находились на оживленной Рождественской, интриговало Севера с детства. Тогда эта улица, никому из местных особо не интересная, являла собой дворы-помойки, нынешних баров не существовало и не планировалось, приезжали сюда не погулять, а по ведомственным делам, и время от времени, но не слишком часто, чтобы люди на остановках успели как следует промерзнуть, вымокнуть или поджариться, по пустующим ныне рельсам тащился перекошенный трамвай.

Десятилетний Север, гуляя по Рождественской под неусыпным надзором бабушки, отважно взбирался на сугроб, в лучшие времена выраставший до самой крыши краснокирпичного склада, и зорко всматривался в непрозрачные от грязи стекла в попытке разглядеть за ними позабытый каким-нибудь ротозеем-купцом сундук.

Войдя внутрь, он оказался в длинном прохладном коридоре – толстые стены стерегли вековую сырость даже в июле, резко пахло погребом, Север мгновенно представил распыленные в воздухе наночастицы плесени и закашлялся. Работающим здесь людям можно было только посочувствовать.

Ничего хоть сколько-нибудь купеческого внутри, разумеется, не осталось – сгинуло под флизелиновыми обоями и подвесными потолками с черными дырами в местах перегоревших ламп. Разочарованно вздохнув, Север двинулся вдоль одинаковых дверей – некоторые из них были обозначены табличками с названиями организаций, остальные, очевидно, скрывали пустующие помещения. Миновав склад интернет-магазина звукозаписывающей техники, шоурум женской одежды и центр ксерокопирования и печати – оставалось только догадываться, за счет чего они выживали в эпоху домашних принтеров и камер мобильных телефонов с разрешением 12 мегапикселей, – он зацепился взглядом за «Семена, корма для домашних животных». Домашних животных у него больше не было, но опустевшие клумбы требовали новой жизни. Он вспомнил свои первые опыты цветоводства. И то ощущение чистого, ни от кого не зависящего счастья, и внутренней тишины, и времени, которое не казалось потраченным зря.

Он поперебирал разноцветные пакетики, предназначенные в основном для высадки в открытый грунт, остановился на нескольких самых неприхотливых по обещаниям производителя цветущих растениях и направился к кассе, все еще сомневаясь в правильности выбора.

– Извините, это однолетнее или много?..

А впрочем, к черту, всего-то навсего сто рублей, ну что ты как дед.

– Не знаю! – охотно откликнулась юная продавщица, нисколько не стесняясь своей некомпетентности. – Там на обороте должно быть написано.

– Это для мамы, – мгновенно «переобулся» Север. – На дачу. Попросила купить семян, а я ничего в них не понимаю.

Потому что девушка, увлеченная чем-то в телефоне настолько, что даже вопрос Севера не заставил ее прерваться, оказалась той самой, которую он искал. Светловолосая хозяйка разгромленного замка. Глядя на нее, Север будто перенесся во времени на столетия назад. Ни капельки EarPods в ее ушах, ни даже футболка с надписью: «Давай выпьем» не могли вернуть его обратно.

– Вы… – сказал он, и она наконец-то посмотрела на него без особого, впрочем, интереса. – Постоянно здесь работаете?

– Только по выходным.

И в этом ему повезло, невероятно повезло!

– На самом деле я фотограф. Вас надо снимать.

– Уже снимают, – улыбнулась она. – В свободное от учебы и работы время я модель. Можем договориться. Пять тысяч в час – студийная и восемь – уличная. Если понадобится больше двух часов, я сделаю скидку.

Денег на такую съемку даже со скидкой у Севера не было и не предвиделось.

– Спасибо, но дело не только в этом… – сказал он, расплачиваясь за товар. – Я – фотограф-документалист. Моя выставка на днях открывается неподалеку отсюда…

– В «Футуро-галлери»? – поинтересовалась она, чем задела его окончательно и бесповоротно, потому что выставка в «Футуро» светила ему разве что в блаженном сне.

– Увы, нет. В секретном баре. Он называется «Яд Ракедров». Это…

– Я помню. Бывала там с друзьями. Отличный бар! Не знала, что они устраивают выставки.

– Моя – первая, – не без гордости признался Север и зачем-то приврал вдогонку: – Я получил на нее грант.

Аванс от Маги так до сих пор и не пришел, но он в него верил. Все остальное казалось исключительно вопросом формулировок.

– Выставка? – заинтересовалась она. – А что вы снимаете?

– Людей. Прохожих, нуждающихся, бездомных… Вы попали в кадр совершенно случайно, но именно это фото оказалось лучшим. Так все говорят. Теперь мне нужно получить ваше письменное согласие на то, чтобы использовать этот снимок для публичной демонстрации. Вы же?..

С легким румянцем на щеках она извлекла из-под стола лист бумаги и написала на нем несколько строк. Судя по расписке, ее звали Анжелика. Все это время Север не выпускал из рук телефон. Он уже отыскал нужный кадр, чтобы сделать еще один шаг, недоступный Северьяну:

– А он?..

– Ой, – сказала Анжелика. – Саша. Это Саша, он делает кукол. Я тоже раньше этим увлекалась, а теперь продаю в «Инстаграме» всякое винтажное – ручки, ножки, головы… Саша заказывает торсы. Он написал мне с вопросом, могу ли я найти полые торсы небольшого размера, и я сказала, что закажу их на заводе фарфора через знакомую, получится гораздо дешевле. Он прислал эскиз, и мы сделали пробную партию, получилось неплохо. Там даже пробочка есть наверху, как у бутылки, может, он что-то в них наливает – не знаю. Ничего особенного, но платит он вовремя и с ним приятно работать.

– «Куделька» – это же его магазин? – не удержался Север и чуть было не попал впросак: если бы она поинтересовалась, откуда ему это известно, врать пришлось бы куда более складно, чем он умел. Но она не спросила. Кивнула:

– Да. По детскому прозвищу. Красивая работа, правда?

– Очень. У вас есть его адрес?

– Где-то был. – Она все еще сомневалась. – Однажды он заболел и пришлось доставлять заказ курьером.

Север рассматривал фотоснимок. Вспоминал его копию там, в зале, подсвеченную мерцающей лампой – как бы ему хотелось, чтобы она тоже это увидела!

– Если это возможно, запишите для меня адрес, – попросил он смущенно. – Это не займет много времени, но я не могу не побороться за свой лучший снимок. Дело еще в том, что я постоянно думаю… Нечасто встретишь людей с настолько яркой внешностью, правда? Меня не отпускает. Я думаю о том, что он за человек. Моих догадок хватило бы на то, чтобы написать книгу.

Анжелика пожала плечами.

– Обычный. Одинокий… Очень.

– Одинокий? – встрепенулся Север. – Ну вот, а я было подумал, что вы… Целую историю сочинил.

– Что? Нет, о боже, нет! – рассмеялась она и нахмурила лобик, вспоминая. – У него есть девушка по имени Люс. Но она не очень хороша для него. В смысле… Ужасна. Она нимфоманка. Не думаю, что он у нее единственный.

– А родители? – допытывался Север. Прекрасную Люс он уже имел несчастье лицезреть глазами Северьяна и с характеристикой, данной ей Анжеликой, был совершенно согласен. – Братья? Сестры?

– Кажется, он живет с мамой. Но я не уверена. Просто он упоминал только маму, и то всего один раз. Мне показалось, они не слишком близки.

– Ладно, – сказал он, складывая бумажку с адресом Саши вчетверо и пряча ее в карман. – Все мои теории повержены. Главное, чтобы он дал разрешение. Как думаете, подпишет?

– Почему бы и нет? – риторически ответила Анжелика и снова уткнулась в телефон.

* * *

В маршрутке он наконец-то решился просмотреть пять сообщений от Маги в мессенджере. Еще два пришло от Константина, который вообще никогда ему не писал, и ноль – от Вики. Так и не придумав достойного ответа ни на «Где ты?», ни на «Какого хрена?», ни даже на «Ладно, тебе пиццу оставить?», Север просто выключил телефон.

И снова все выглядело не так, как представлялось: страшный маньяк и похититель детей, за которым так супергеройски гонялся Северьян, скромно обитал в Первом микрорайоне тех самых Верхних Печер, где Север так легко вообразил сперва Аню. Остановка «Поликлиника № 7», спальный район без надежды на пробуждение. «Магнит» и «Перекресток» равнодушно глядели друг на друга с противоположных краев оврага поверх лежащих на его дне скелетированных останков не то маленькой школы, не то большого морга. Бесконечно длинные дома, изломанные под тупым углом, были совершенно неотличимыми друг от друга.

Всего лишь несколько крошечных окон из сотен себе подобных. Окна убийцы. Север передернул плечами. Будничность происходящего перестала казаться безмятежной. Он нашел нужный дом, но совершенно не представлял, что делать дальше.

Чтобы попасть в подъезд, пришлось дождаться, пока кто-нибудь из него выйдет. Это оказался парень с самокатом. Светлые волосы до плеч делали его похожим на принца. Север придержал дверь и не удержался от любопытства – интересно было взглянуть, как этот «принц» с развевающимися волосами поедет на самокате. Взрослый парень на маленьком самокате. Север мысленно дофантазировал ему плащ и меч за спиной – получилось смешно.

В подъезде он вызвал лифт и вошел в кабинку, обшитую пластиком «под дерево». Совсем недавно кто-то хорошенько поработал здесь тряпкой и ацетоном – запах еще не выветрился, и стены, хоть и выглядели потертыми, не вопили на все голоса. Ревнитель порядка отчего-то пожалел только нарисованного черным маркером кота, вернее, кошачью морду, выглядывавшую из-за деревца. «Котик не любит глупых людей», – прочел Север и солидарно усмехнулся. Он уже не удивлялся ненавязчивому присмотру. Было бы грустно, если б Зимушка его бросила.

Дверь Сашиной квартиры отличалась от своих собратьев по лестничной клетке старостью. Соседи уже отгородились от мира внушительными сейфовыми створками, а она по-прежнему щеголяла клепаным дерматином. Север потоптался на коврике с надписью: WELCOME! – велкам так велкам – и нажал на кнопку звонка.

Изнутри не доносилось не звука. Он позвонил снова. Прийти и не застать хозяев? Подобная неудача – не то, на что он сегодня рассчитывал.

– А Сашеньки нет дома.

Север вздрогнул и обернулся. От неожиданности его бросило в жар. Из-за двери соседней квартиры выглядывала аккуратная старушка в цветастой шали.

– Простите, – сказал Север, – а вы не знаете, когда он будет?

– Да кто ж его знает. Такое горе… Он в деревню уехал, к подруге. Ничего не сказал. Почернел весь.

– Горе? – насторожился он. – Вы извините, я из социальной службы. Н-новенький… Еще ничего не знаю, вот, пришел знакомиться.

– Валька померла, – поделилась старушка, и в ее выцветших голубых глазах вспыхнуло предвкушение интересной беседы. Дверь открылась почти нараспашку. – Мамка его. Вчера похоронили.

– Ужасно, мои соболезнования, – пробормотал Север, не слишком сведущий в том, что принято говорить в подобных случаях. – А что с ней?

Она неожиданно ловко похлопала себя по шее двумя пальцами.

– От этого дела, от водки. А он убивается, любил ее очень… Хороший парень, только немощный. Валька как выпьет, так и гоняет его. У нас стены тонкие, все слышно. Ты, говорит, убийца, я тебя ненавижу. Кого он убил-то, калека? Горячка у нее началась, с тех пор как дочка во сне задохнулась, так простить его не может. А наутро опять крик: «Дура я, не думаю, что говорю». За порядком совсем не следила, на помойке и то чище, тараканы от них к нам полезли. Так мальчишку жалко, он на улицу лишний раз выйти не может… Вчера ключи отдал, говорит – баб Люб, мне одному никак не справиться, может, поубираете немного? Денег предлагал. Я дочери сказала, она согласилась, вдвоем как-нибудь управимся…

– Я помогу, – сказал Север быстрее, чем успел подумать. – Не зря же пришел. У меня разряд по уборке. Жена постоянно работает, так что помыть, там, попылесосить – не проблема.

– А дети есть? – живо поинтересовалась она, и Север понял, что легкой эта задача не будет.

– Нет. Хотим сначала на ноги встать, денег заработать…

– Ипотека? – проявила внезапное сочувствие баба Люба. Север вспомнил о своем кредите и сдержанно, как подобает мужчине, кивнул.

– Ох ты ж Господи… Пойду схожу за ключами.

Когда они наконец отперли дверь, Север успел трижды пожалеть о своем решении еще до того, как включил свет. Достаточно было запаха: он вырвался наружу через единственный доступный выход – дверь – и почти повалил его с ног. Поборов рвотные спазмы и разлепив слезящиеся глаза, Север обнаружил, что соседки рядом нет. Ей-Богу, он и сам на ее месте поступил бы так же.

Тараканы не давали себе труда сбежать – они гроздьями висели под потолком, выше газовой трубы, лениво и неохотно шевелясь. На этой же трубе стоял собранный башенкой детский конструктор.

С трудом заставив себя оторвать от него взгляд, Север протаранил гору пустых бутылок, упаковок из-под фастфуда и рваного тряпья, подобранного, очевидно, на свалке, и двинулся в сторону дальней комнаты, потому что проникнуть в первую не позволял все тот же хлам. «Парень в кресле-каталке, – думал он. – Как? Как он должен был выходить наружу?..»

Однако Люс, отвратительная, дешевая Люс, еще и, по убеждению Анжелики, нимфоманка, не бросила его здесь. В деревню увезла, надо же… Впрочем, для Северьяна это все равно не преграда. Побродил бы он здесь…

В спальню, которая, очевидно, принадлежала Саше, хлам не пробился. И хотя обстановка комнаты выглядела бедно, если не сказать нищенски, дышалось здесь немного легче и тараканы обитали более пугливые – прыснули из-под ног. Выключенный ноутбук на столе, иконки, пришпиленные к обоям булавками, никаких кукол – забрал с собой? Туловца… Север увидел их почти сразу, они лежали в пластиковом контейнере рядом с компьютером. Там же – еще один, побольше, с обрезками меха, катушками ниток и подушечкой для иголок в виде огромного алого томата.

Север открыл форточку и обстоятельно подышал. Оставаться здесь больше не имело смысла.

– Ой, Валька, – причитала за спиной вернувшаяся баба Люба. – Ну, Валька…

– А Саша, – подал голос Север все еще не в силах отвернуться от окна. – Я не успел прочесть в бумагах. Что случилось с его ногами?

– Так с корабля его сбросили, – отозвалась баба Люба. – Господи, это ж Татьяна из сто сороковой выкинула, а она сюда притащила, что ли?.. Нянька у него была пропойца, продала его извращенцу, они тогда еще на Бору жили. Тот мальчонку попользовал и выбросил, а высота была как третий этаж. Ох…

Только сейчас он обернулся – пожилая женщина держалась за сердце.

– Пойду. Невозможно тут.

– Да, сами мы не справимся. Надо вызывать специальные службы.

Его собственную специальную службу звали Северьян.

* * *

– Где ты был?

И хотя в вопросе не прозвучало ни обиды, ни злости, что само по себе было ново, он все равно воткнулся в Севера не смертельным, но болючим дротиком. Все, чего он сейчас хотел, – это вода. Тонны, килотонны горячей воды, льющейся прямо ему на голову.

– Запах какой-то странный, – сказала Вика. – Ты мусор давно выносил?

Вместо ответа он заглянул в кладовку, выволок оттуда коробку с ее книгами и поставил ее возле двери, словно коробка собралась уходить, но как бы сомневалась, не следует ли сперва попрощаться с хозяевами.

– Вынес.

И прошел мимо Вики и ее удивленного лица прямиком в ванную. Сбросил с себя одежду – после ольфакторного удара захламленной квартиры никакого запаха не ощущалось, но он, видимо, был, что вполне объясняло и косые взгляды попутчиков в маршрутке, и кислое выражение лица женщины, сидевшей рядом и переносившей эту пытку стоически. Сунул футболку и джинсы в барабан стиральной машины и наконец-то отдался во власть чистоты. После такой основательной головомойки неплохо было бы поесть горячего, но надежда на ужин была еще более призрачна, чем то, что Вика исчезнет раньше его возвращения.

И все же она ушла. Ушла и книги с собой прихватила – теперь у нее не было абсолютно никакого повода для встречи. У Севера его не было тоже.

– Да и насрать, – сказал он громко, но недостаточно весело. Повторил, поддав радости: – Насрать! – получилось намного лучше. Кажется, даже лампочка ярче засветилась. Как бы вскоре вообще не погасла.

Прихватив для укрепления духа банку теплого джина с тоником, Север поплотнее обернул вокруг бедер полотенце – а впрочем, зачем ему теперь полотенце? Долой полотенце! – и сел за ноутбук.

Ребенка сбросили с корабля город Бор.

«Не читай», – шепнул внутренний голос, но «Гугл» уже выдал список ссылок по запросу. За давностью лет информации сохранилось не так много. Сегодня такая история вызвала бы куда больший ажиотаж.

Запах помойки, казалось, не собирался его покидать. Не понимая, как такое возможно, Север обнюхал руки, ничего особенного не учуял и выбрал самый первый сайт.

Все имена изменены по этическим соображениям… Мать – официально безработная, отец – цыган, погиб. За мальчиком присматривала соседка, выпивала… Пришла с ребенком в городской сквер неподалеку от набережной, чтобы «показать кораблик». Судно было выведено из эксплуатации в 1995-м. Бесхозное. На берегу. Там ребенок попал в руки… 1955 года рождения. После этого был сброшен с большой высоты и вывезен на лодке на остров Подновский с целью скрыть следы преступления. Найден спустя два дня поисковых работ. Няня, в тот же день обнаруженная в сквере пьяной, утверждала, что пришла без ребенка, однако внимание прохожих привлекла пустая коляска. Позже женщина призналась, что малыш убежал, и она его потеряла. На предварительном следствии обвиняемый… дал показания, что заплатил так называемой няне за то, что она разрешит ему «немного поиграть с мальчиком, потому что своих детей у него нет». Против няни было заведено уголовное дело.

Не дожила до суда.

Сердечный приступ.

Аккуратно опустив крышку ноутбука, Север лег в постель, натянул на себя одеяло и свернулся под ним в клубок.

– Он уверен, что спасает их, понимаешь?

Его знобило, запах нехорошей квартиры, в которой жил повзрослевший мальчик Саша, сластил на языке и свербел в носу.

– Он делает из них кукол, потому что так с ними ничего не может случиться. Он думает, что теперь они в безопасности. И у него есть на это причины, правда?..

Нужно было встать и проветрить комнату, но Север боялся. Так, словно Саша прямо сейчас прятался у него под кроватью, и именно он принес сюда всю эту вонь, и вот-вот выберется наружу с картонным ведерком из-под попкорна на голове и в свисающих с плеч лохмотьях Татьяны из сто сороковой.

– Мы никогда никому не докажем его причастность, – шептал он. – Безобидный инвалид-колясочник, который почти не выходит из дома. Он не мог их похитить. Физически не мог. Нас отправят в сумасшедший дом, если мы расскажем о чем-то подобном.

Вонь усиливалась. Север закрыл глаза.

– И ты не сможешь причинить ему вред. Открой окно, говнюк. Просто открой окно.

* * *

– Ох уж мне этот ваш эзопов язык, – возмутился Северьян и попытался приподнять ржавый шпингалет. – Почему бы не сказать просто: «Сделай так, чтобы он сдох?»

Справившись с замком, он свесился наружу через подоконник и вкусно вдохнул влажный ночной воздух. Что-то цвело и – гад дэмн! – как пахло! Жасмин? Северьян пристально осмотрел клумбу, ничего похожего не нашел и вернулся в квартирный смрад. Север спал, свернувшись на кровати в позе эмбриона. Укатали сивку крутые горки.

– Ты просто умница, – сказал ему Северьян. – Отличная работа. Серьезно, высший класс. Спасибо тебе. Впервые в жизни не знаю, что делать дальше, но зато – я знаю, что делать прямо сейчас. Не благодари. Говнюк.

В кухне он вытащил из шкафчика под мойкой забитый под завязку мусорный пакет – из глаз хлынули слезы, но Северьян подавил неуместный приступ сентиментальности, – дотащил его до прихожей и обулся в видавшие виды и особенно любимые Севером белые «конверсы». Кряхтя и отфыркиваясь, дотащил свою подтухшую ношу до контейнера, перевалил ее через бортик и резко почувствовал, что устал. А уставать было некогда.

– Слушай иногда жену, – с душой пожелал он. – Жену иногда слушай, блин!

Возмущенный, сделал шаг в полупуть.

Ноги по щиколотку погрузились в болотную тину.

# 16

Твою мать. Вот же твою мать! Он не без причин ожидал, что окажется в доме, а теперь выдергивал ноги из вонючей жижи, ощупью искал в темноте палку, чтобы на нее опереться, и матерился.

Не видно еще ни черта. Но определенно, мать ее, природа. Северьян смахнул присосавшегося к шее комара, пнул крапиву, о которую обжег ладони, пока выбирался из топи. Когда с местью наконец было покончено, он задумался о том, как так вышло, что он настолько фатально ошибся с маршрутом: никакого Саши здесь не было и быть не могло. Или…

Северьян закрыл глаза и прислушался. Неразличимое в темноте инвалидное кресло издавало достаточно звуков, чтобы понять – скорость оно набрало приличную. Северьян отшвырнул палку и устремился в погоню.

Под ногами была протоптанная тропа. Кресло грохотало впереди. Нагнать его ничего не стоило. Как бы ни старался Куделька, против Северьяна у него не было шансов. Вот только Саша бежал не от него. Не мог, не успел бы заметить. Он спасался от другого – Северьян даже оглянулся, но позади никого не оказалось.

– Стой! – крикнул он. – Сто-ой!

Зря. Напугал только. Кресло вильнуло в сторону, хрустнули ветки. Северьян услышал крик, а потом все смолкло.

Можно было бы посветить себе фонариком, но телефон остался дома, рядом с подушкой спящего Севера. Сделав несколько неуверенных шагов в ту сторону, откуда раздавался звук, Северьян споткнулся обо что-то крупное, чего здесь быть не должно, взвыл, попытался ухватиться за воздух, но воздух его не поддержал, и он кубарем скатился в яму.

Словцо, слетевшее с его губ, было чем-то новым. Кажется, он только что его придумал. Задрав голову, Северьян попытался понять, что за предательский предмет отправил его в нокаут. На фоне ночного неба ему показалось, что штуковина лежит на боку. Это было чертово инвалидное кресло.

– Саша! – рявкнул он, бестолково оглядываясь. – Саша! Вы здесь?

Неподалеку заливался соловей. Радовался жизни, наивный.

– Да, – отозвались шепотом.

Северьян проделал оставшийся путь на четвереньках, шаря перед собой руками до тех пор, пока не наткнулся на лежавшего. Тот не делал ни малейшей попытки подняться. Над его затылком выпирала из земли вросшая в нее покрышка. Посреди бурьяна светлели скомканные салфетки и длинная лента туалетной бумаги.

– Блеск, – буркнул Северьян. – Ты как? Я постараюсь тебя вытащить.

– Не надо, – попросил он тихо. – Если хочешь помочь – лучше убей.

– Не могу, – честно признался Северьян. – Даже если захочу, ничего не получится.

– Ты – тот самый двоедушник, да?

Он лежал на дне этой ямы, посреди валежника, будто в колыбели, и смотрел в небо. Почти черные глаза его казались двумя круглыми дырками, какие получаются на лицах Есми после ритуала.

– Да. Меня зовут Северьян.

– Северьян, ты куришь?

– Нет. Это гадость.

– Жаль, – сказал Саша. – А я не сплю. Не хочу, чтобы Паяц приходил. Не хочу, чтобы он снова делал детям сакреацию. Но он будет.

– Так вот как вы это называете. – Северьян сменил позу и сел рядом, вытянув затекшие ноги. – Тебя, наверное, твоя подруга ищет.

– Я сказал ей, что хочу побыть в одиночестве. Я хотел попасть к реке, ты закричал, и я испугался. Ты можешь проводить меня к реке?

– Я не знаю, где река…

– Я покажу.

Открой окно. Будь милосердным. Не бросать же его здесь. Если смотреть правде в глаза, он сделал правильный выбор. Убитый горем после смерти матери, молодой человек трагически покончил с собой, бросившись в реку вместе с креслом-каталкой. Что-то даже провокационное в этом есть, хм? Достаточную ли помощь он получал от социальных служб? В каких условиях жила семья? Разумеется, ни пандусов, ни грузового лифта. Куча мусора до потолка. Если раньше он хотя бы изредка имел возможность бывать на улице, то теперь предпочел реку. Самоубийцы не наследуют Царствие Небесное. А вот изнанку города – вполне.

Северьян попытался приподнять Сашу, держа его под мышки, однако получилось плохо. Саша был не тяжелым, но самые серьезные усилия, которые доводилось производить в своей жизни Северьяну, касались того, чтобы поднести ко рту стакан.

– Фигня, – выдохнул он, потирая поясницу. – Тащить тебя я не смогу. У тебя сесть-то получится?

– Возьми меня за руки, – попросил Саша. – Я постараюсь.

Северьян едва не взвыл от боли, когда тот вцепился в его запястья. Пальцы у него были длинные и тонкие, но хватка оказалась что надо. «Отменные гематомы достанутся наутро Северу», – подумал он и поймал себя на том, что не испытывает привычной радости. Возможно, оттого что Вика ушла и любоваться плодами его ночных изысканий стало некому. Или же он действительно не желал Северу боли. Эта мысль напугала его, как любое пропущенное изменение. Ты спишь, а тебе отрезали руку. Ты спишь, а соседка снизу уже забыла выключить газ. Ты спишь, а у тебя сын родился, только ты никогда его не увидишь, потому что она еще и покурить надумала. «Я скоро умру», – догадался Северьян и мгновенно успокоился – все сразу встало на свои места. Да, я нашел Кудельку и сейчас тяну его из земли, как дед – репку, а значит, скоро умру.

– Проще простого! – заключил Северьян, когда Саша принял вертикальное положение.

– Больно, – пожаловался тот, так и норовя снова завалиться на бок. – Спину больно. Посмотри, что там.

Его рук он так и не отпустил, зато сложился пополам, чтобы Северьяну удобнее было смотреть. Он ничего не увидел, спина и спина, затем перевел взгляд на то место, где она только что была…

– Спина и спина. Все в порядке. Ты просто неудобно лежал, наверное.

Из земли, хорошо заметный в примятой траве, торчал десятисантиметровый штырь арматуры.

– У меня часто что-то болит, – сказал Саша. – Но такого еще было.

– Ты только не спи, ладно? – Увиденное словно придало ему сил. Северьян присел перед Сашей на корточки, подставляя спину, закинул его руки себе на плечи и даже сумел привстать. – Я дотащу тебя до склона, – рассуждал он скорее с самим собой. – Там невысоко, я в первый раз запросто выбрался. Немного полежишь, отдохнешь, а я поднимусь и помогу тебе сверху. Готов?

– Спина, – повторил Саша. Держался он молодцом – Северьян на его месте орал бы от боли.

– Потерпи. Я сейчас.

Цепляясь за траву, он вскарабкался наверх. Поставил на колеса Сашино кресло – просто удивительно, что он вообще сюда доехал при полном отсутствии дороги, – снова лег и уперся рукой в землю. Глаза немного привыкли к темноте – Сашу он видел отчетливо.

– Руку давай!

Плохая была идея. Это не Северьян его вытащит, а Саша потянет Северьяна обратно, и все придется начинать заново. В голове мелькнула мысль, что он мог бы забрать Сашу в полупуть, как поступал с детьми этот его спятивший Паяц, – секундное дело, он все равно уже не жилец. У него в спине дыра глубиной десять сантиметров. Он собирается прыгнуть в реку.

– Я должен был умереть, – сказал Саша. – Там, на острове. В пять лет. Всем стало бы лучше.

– Заткнись. – Злой как черт, Северьян спустился обратно и снова закинул его руки себе на шею. Предупредил: – Если задушишь – убью! – и полез наверх.

Нужно было отдать должное «конверсам» – они не скользили и отлично сцеплялись с поверхностью склона.

– Что изменилось? – спросил он, чтобы не молчать.

– А?

Твою мать! Каждое слово и так давалось с трудом. Еще фраза, и у него лопнули бы глаза.

– Сакреация. Почему передумал?

– Мама, – сказал Саша и надолго замолчал. Северьян было подумал, что он умер, но руки, обхватывающие плечи, оставались горячими, и дыхание на шее не прерывалось. – Мама, – повторил он. – Я люблю ее… Все равно.

– Все равно?

– Да.

– Она умерла.

– Я знаю. – Он и сам был близок к смерти.

– Но я не хотел бы остаться без нее. Каждый из этих дней…

– Ты там плачешь, что ли? – почувствовав сырость, возмутился Северьян.

– Я не плачу. Из моей спины что-то течет.

– Ничего не течет из твоей спины, уймись. Какой была твоя мама?

– Моей.

– Понимаю, – выдавил Северьян. – А глумиться-то зачем?

– Чего?

– Листовки родителям. Это что вообще было?

– Это Паяц. Он придумал. Чтобы проверить, кто их узнает и купит.

– Я б на их месте давно нашел тебя, разрубил на куски, сварил бы себе суп и сожрал его под рюмку водки, – сказал Северьян и подавился словами.

Наверху ему показалось, что пальцы на руках остались без ногтей, а легкие – без кислорода. Сгрузив Сашу в кресло-каталку, Северьян опустился на колени, чтобы отдышаться.

– Может, ну ее, эту реку?..

Он вытер пот и обернулся: Саша смотрел на него, склонив кудрявую голову к плечу.

– Джеронимо![7]

– Да ладно. – Северьян взялся саднящими ладонями за ручки кресла. – Ты смотрел, что ли?

– У меня было много времени. Я написал дневник. Он у Люс. Забери его.

– Заберу.

– У меня дисграфия.

– Все равно заберу.

– Мне нехорошо. Нужно идти скорее.

Они приближались к реке. Северьян уже слышал ее, чувствовал запах воды. За пролеском началась песчаная коса, и колеса инвалидного кресла мгновенно увязли.

– Причал, – сказал Саша и указал рукой в темноту. – Там есть причал, он идет по наклонной в воде. Я проверял – там глубоко. Доставь меня туда.

– Не доедем. – Северьян попытался продвинуться вперед еще хотя бы на сантиметр, но ничего не получилось. – Мне придется оставить тебя здесь. Перенести кресло, а потом тебя.

– Если бы я знал, что ты такой, то давно бы нашел тебя сам.

– Какой такой?

– Надежный.

– Только не спи, – предупредил Северьян, сгружая его на песок. – Если уснешь, я – надежный покойник.

Саша терял сознание. Стоило только отойти, и вместо этого доброго и обреченного парня здесь будет скакать его альтер-эго в шутовском наряде, и еще неизвестно, кто посмеется последним.

– Не спи! – крикнул Северьян и попытался влепить ему пощечину, но рука натолкнулась на невидимую стену имени Северовой непорочности. Саша посмотрел на него соловым взглядом будущего мертвеца. – Как их звали? Ну? Называй имена.

– Снежана…

– Громче!

– Снежана – Слоня.

Он схватил кресло и потащил его к дамбе. Чертово кресло. К чертовой дамбе.

– Лиза – Птича, Кира – Козароза, Боря – Мыш…

– Не слышу!

– Женя – Китти… Дилсуз…

Дамба действительно шла под уклон. Тормоз. Здесь должен быть тормоз. Да, вот так. Подожди немного.

– Дилсуз – Сплюшка! Миша, мистер Зай… Детки мои… Маленькие…

Обратно он вернулся в два прыжка.

– Мамочка.

Прежде, чем поднять Сашу на плечи, Северьян хорошенько его встряхнул.

– Ты идешь к ней! – заорал он. – Прямо сейчас идешь к ней!

– Иду, – согласился Саша. – На, возьми. – В ладони Северьяна оказалось что-то, напоминавшее скомканный носок. Он бегло взглянул на него и спрятал в задний карман джинсов.

Они оба шли к ней, скрытой под черной водой, и чертов Паяц бесновался на изнанке города, но не мог им помешать – ни Северьяну, когда он сажал Сашу в кресло и отпускал тормоза, ни Саше, когда он шел в разгон по причалу в трясущемся кресле, но потерял сознание чуть раньше, чем рухнул в воду. Оставшийся на берегу Северьян успел заметить, как в брызгах воды мечется на краю дощатого настила тщедушная фигурка в клоунском наряде, но вода уже заполняла Сашины легкие подобно тому, как петля совсем недавно пережимала его собственное горло, и ничего нельзя было изменить, да, ничего нельзя было изменить.

* * *

К дому девушки по имени Люс он вышел через полупуть. К счастью, она не бродила по лесу и не лежала, распростершись на кровати в одном исподнем. Северьян застал ее в сенях, где была обустроена летняя кухня. Изба-пятистенок – он частенько в таких бывал. Внутри обязательно отыщется русская печь, а потолок настолько низок, что хочется пригнуть голову, чтобы не впилиться макушкой в люстру или потолочную балку.

Входная дверь была открыта настежь, от улицы сени отделяла только москитная сетка – судя по всему, недобрых гостей здесь не боялись.

Люс сидела за покрытым клеенкой столом, повернувшись к входу спиной. Не желая ее пугать, Северьян дважды постучал в дверной косяк.

– Дядь Толь, я же сказала, что нам ничего не надо.

Он кашлянул. Заподозрив неладное, Люс наконец обернулась и вскочила с места.

Без своей шутовской раскраски она выглядела гораздо младше. Совсем девчонка с круглым лицом и полными губами. Встретил бы на улице – не узнал.

– Это ты, – сказала она и отчего-то попятилась. В том, что в его руке нет топора, Северьян был уверен.

– Я.

– А где Саша?

И снова он услышал ходики, такие же громкие, как в доме Ван-Вана. Секунда за секундой, удар за ударом – прямо в темя.

– Он умер.

Она не моргая смотрела ниже его лица – то ли на плечо, то ли за спину.

– Кровь. Кровь! Убийца! – взвизгнула она по-бабьи пронзительно. – Где он? Помогите! Убийца!

На то, чтобы скрутить ее и зажать ладонью рот, понадобилось не больше пяти оглушительных тиков секундной стрелки.

– Молчи, – приговаривал Северьян, затаскивая Люс в соседнюю комнату, подальше от распахнутой двери. – Молчи, я никого не убива…

Он был вынужден прервать свою речь, потому что маленькая засранка исхитрилась вцепиться зубами в его руку. От неожиданности и боли Северьян оттолкнул ее и затряс прокушенной ладонью. Он ждал продолжения атаки, но его не последовало: Люс сидела возле серванта, о который ударилась так, что посуда внутри зазвенела, терла бок и негромко скулила.

– Прости, – сказал Северьян, вытирая окровавленные пальцы об испорченную рубаху. – Я не хотел. Прости меня.

Она не отвечала. Смотрела на него из-под упавших на лицо волос, шмыгала носом и, кажется, не представляла опасности.

– Дай мне объяснить, ладно? Саша покончил с собой. Я пытался ему помочь, но это было невозможно. Он очень переживал из-за смерти мамы… Он тосковал по ней. А потом – депрессия, мысли о смерти…

– Старая сучка, – отчетливо произнесла Люс. – Так ей и надо. Она ему всю жизнь сломала.

– Да. Но он любил ее такой. Она его мама, понимаешь?

– Настоящее дерьмо, – сказала Люс.

Северьян чувствовал, что попусту тратит время. Говорить с ней было не менее бессмысленно, чем пытаться утолить жажду морской водой, воображая горный родник.

– Саша завещал мне тут кое-что. – Он почесал в затылке и бегло осмотрел углы. – Так, ерунда. Вещица на память. Я поищу?

– Не трогай! – рявкнула Люс и схватила потертую спортивную сумку, разом сузив территорию поиска до всего ничего. – Чё тебе еще надо?

– Мелочь, говорю же. Его записи. Блокнот, может быть. Органайзер.

Дернув молнию, Люс пошарила в сумке, не выпуская ее из рук, выхватила оттуда тонкую ученическую тетрадку в зеленой обложке и швырнула ее Северьяну. Он поймал тетрадь в полете и прижал к груди.

– Всё?

– Куклы, – сказал он. – Они здесь, я чувствую. Я все равно их заберу, ты от меня не отвяжешься. Лучше отдай.

– Сука.

Три произведения сакреации, отмеченные в магазине как проданные, действительно оказались здесь, в его вещах. При виде них у Северьяна вспотели ладони.

– Не бросай, – предупредил он самым страшным из своих голосов. Судя по выражению ее лица, все получилось. – Положи на пол. Больше мне от тебя ничего не надо.

Целых три. Гораздо больше, чем он рассчитывал. Птица, коза и малыш с мышиными ушами. Лиза, Кира и Боря. Дети, которых не купили родители. Не узнали, не поняли ничего, выкинули бумажку с рекламой из почтового ящика – да и кому вообще в голову придет покупать куклу за двадцать тысяч? Северьян взял кукол в руки так бережно, словно они могли это почувствовать.

– Скажи, где он, – подала голос Люс.

– Горит в аду, – не соврал Северьян и нырнул на изнанку города, чтобы выйти из полупути уже далеко от этого дома.

Он чертовски спешил, чтобы успеть до рассвета. Нужно было найти остальных.

* * *

Снежана Мяль была первой. «Слоня» – вспомнил Северьян, даже во рту стало горько. Психи чокнутые, пусть вас рыбы пожрут. Вместо носа к фарфоровому личику был приделан меховой хобот. Сестра Владимира, имени которой Северьян так и не узнал, катала эту странную куклу в коляске по улицам города. Переодевала ее, укладывала спать, пела ей колыбельные, потому что видела в ней свою дочь, но в целом мире не было ни одного человека, который поверил бы ей. Кроме, разумеется, Северьяна.

Он остановился перед спящей женщиной, стараясь не слишком глубоко дышать – запах в комнате стоял такой, словно она ходила под себя. Сестра Владимира лежала на полу, на непокрытом матрасе, укутанная в тряпье, поверх которого виднелись только сбитые в плотный колтун волосы. Выпущенная из слабых пальцев Слоня откатилась чуть в сторону – с этим своим выпуклым животиком она должна была быть не слишком усидчивой. Северьян наклонился и взял ее в охапку. Места на руках почти не осталось. Хоть и маленькие, эти куклы ухитрялись быть неудобными. Именно так он и подумал – неудобными, и сразу же вспомнил, что речь не об игрушках, и еще о том, что неудобность этих детей превратила их в кукол. Мнимая неудобность. Самим фактом своего существования они мешали взрослым при жизни, а теперь не умещаются в руках.

Будто в отместку за эти мысли Слоня выпала из-под его локтя, брякнулась на пол и покатилась. Северьян поймал беглянку на полпути к двери.

– Положу в пакет! – пригрозил он, уже покидая комнату.

Заметил только, что сестра Владимира открыла глаза.

Мистера Зая купили в подарок маленькой девочке. Мишу Баринова, который учился в школе для одаренных детей, подарили совсем еще крошке. Северьян бесшумно обошел освещенную ночником детскую – зефирно-розовую, будто башенка заколдованного замка, любимую спальню любимой дочки, кровать с балдахином, принцессы и пони, запах свежих обоев. Где же ты, мистер Зай? Лошадка-качалка, букет одуванчиков в чашке, звук телевизора из-за стены, женский смех. Найдись, пожалуйста, мне нельзя задерживаться здесь надолго, слишком больно внутри, сам не знаю отчего, просто больно – и все. Ты прячешься? Хочешь остаться? Но это не твоя семья, Мишка. Тебя ждут одноклассники и друзья. Ты не мистер Зай, пожалуйста, дай мне тебя забрать.

«Мамочка, я тебя люблю!» – отозвался мистер Зай. Девочка в кровати под балдахином заворочалась, но не проснулась, игрушка выскользнула из-под одеяла и осталась лежать, прижатая к стене подушкой. «Я возьму тебя, ладно? Только не буди ее. Ш-ш-ш. Прежде чем мы отправимся в путешествие, нужно найти еще одну куклу».

– Мой зайка! – услышал он, перед тем как закрыть глаза.

Аня, пожалуйста, спи.

Она не спала. Конечно, она же перестала спать. Сидела на той же самой кровати, держала на коленях Сплюшку, рядом лежал телефон, Северьян слышал звуки детской песенки про дружбу, вот только Аня их не слышала. За ее дочь Северьян поручиться не мог.

«Иди к черту», – изобразила Аня. Северьян помотал головой. Он стоял перед ней с руками, полными игрушек, и мучительно раздумывал о том, как попросить пакет.

Она подняла ладони, собираясь с мыслями. Северьян не сводил с нее глаз.

«Ты самый ненадежный человек из всех, кого я знаю. Ты очень сильно меня обидел, а теперь являешься ко мне из воздуха, проходишь сквозь запертую дверь и стоишь тут как ни в чем не бывало с этими куклами, но я по-прежнему не хочу тебя видеть, потому что мне очень больно, и я не понимаю, чем обидела тебя настолько, что ты выставил меня за порог и заставил подбирать с пола журналы, которые я принесла для твоей дочери».

– О’кей, – сказал Северьян, указав взглядом на свою ношу. – Просто дай мне что-нибудь для этого.

Ее пальцы снова зажили своей жизнью. Он, конечно, не понимал и половины, но догадывался об остальном.

«У тебя нет никакой дочери?»

– Нет.

«Ты наврал мне?»

Северьян пожал плечами, что можно было трактовать как «лично я тебе ни слова не сказал» и «самые значительные климатические процессы за последние несколько миллионов лет – это смена гляциальных и интергляциальных эпох текущего ледникового периода».

С ледниковым периодом не получилось, он понял это сразу.

Аня спрыгнула с кровати и ушла на кухню. Куклу, к величайшей досаде Северьяна, она забрала с собой. Вернулась не с пакетом, а с корзинкой для пикника – достаточно вместительной, чтобы уложить туда всех. Дно корзинки она застелила разноцветной тканью и одну за другой ловко устроила там кукол. Когда дело было завершено, Северьян указал на единственную оставшуюся – девочку-сову.

Как и прежде, Аня замотала головой и прижала Сплюшку к себе. Он слишком устал, чтобы спорить. Залитая кровью футболка присохла к спине и попахивала. Перспектива грядущей смерти привлекала его гораздо сильнее, чем выяснение отношений. И от вожделенного покоя Северьяна отделяла всего лишь эта кукла. Эта и еще одна, последняя, о которой он пока что старался не думать.

– Я верну ее тебе, – сказал он. – Верну живой. Или нет. Как хочешь.

Аня смотрела недоверчиво. Будто опасаясь, что неправильно его поняла, притащила с кухни магнитик с фотографией дочери, показала на него пальцем, уточняя – ее? Ты вернешь мне ее живой?

– Да, – подтвердил он, чувствуя, что сходит с ума от всех этих людей и от себя самого, и что единственное, чего он сейчас хочет, так это выпить, помыться и умереть. И пока Аня, беззвучно и оттого еще более страшно рыдая, кутала свою куклу в крошечную шаль, сделанную из носового платка, и поудобней укладывала ее в корзину, его не покидало ощущение безумия – своего собственного, их всех, этого мира, и то, что он собирался сделать, казалось безумным тоже. Разве стоит одна-единственная жизнь всех этих жизней? Разве получится отделаться настолько дешево? Какой-то он с корзиной детей в руках. И целые они, возвращающиеся домой.

Он очнулся, когда Аня подтолкнула его в спину. Вид крови ее не пугал.

«Приведи ее ко мне», – попросила она.

– Приведу, – сказал Северьян и шагнул в полупуть, чтобы отыскать последнюю куклу, семилетнюю Алену Горюнову, о судьбе которой он ничего не знал.

* * *

Принц сидел за столом под светом настольной лампы и точил нож. В комнате было душно и накурено, длинные волосы принца намокли от пота и облепили его голую спину. Застывший без движения Северьян осторожно повернул голову влево: над узкой кроватью, прикрепленный канцелярскими кнопками, висел лист бумаги с распечатанной на принтере фотографией. Снимали на камеру мобильного телефона. Не так искусно, как это делал Север, далеко не так. И с большего расстояния, но лица того, кто был изображен на снимке, не удавалось разглядеть вовсе не из-за плохого разрешения: его истыкали острым предметом. Не нужно было быть экспертом-криминалистом, чтобы догадаться, каким именно.

– Тварь! – выкрикнул принц и развернулся с занесенной для броска рукой, но увидел Северьяна, а Северьян увидел нож, и ему вовсе не хотелось рассматривать его поближе.

– А ты еще кто такой? – без тени удивления поинтересовался принц, и Северьян вдруг понял, что он абсолютно пьян. – Доставка пиццы? А впрочем, ладно. Пиво будешь?

– Тащи, – согласился он, чувствуя себя инфернальной Красной Шапочкой с окровавленной спиной и корзинкой в руках.

Принц действительно встал и, покачиваясь, направился к двери. Нож так и остался при нем. Сам Северьян в подобных обстоятельствах вряд ли поступил бы иначе.

В одиночестве он получил отличную возможность получше разглядеть фотографию, буквально носом в нее уткнуться – выбрав такой ракурс, фотограф рисковал быть замеченным, хотя, похоже, он и не прятался, стоял прямо на тротуаре и смотрел, как некий человек садится в такси. «Если бы некий», – усмехнулся Северьян и подошел к столу, на котором лежал точильный камень. Лицо на фото, конечно, изрядно пострадало, но сложно было не узнать двор, в котором недавно побывал Север, и кресло, которое вместе с пассажиром недавно рухнуло в реку с причала.

Северьян подмигнул одинокой куколке-овечке, грустившей на подушке, – ну и кто он тебе, этот красавчик? Брат? Что надо у тебя брат, да ты и сама, наверное, знаешь. Хорошо, что не успел жизнь себе искалечить. Нормально все у вас будет. Осталось уговорить его отдать тебя мне.

– Сестра твоя? – спросил он вернувшегося с двумя влажными бутылками принца.

Тот сел, умело вскрыл обе рукояткой ножа и наконец выпустил оружие из рук, хоть и держал неподалеку.

– Спятил, что ли? Это просто кукла.

Северьян с наслаждением промочил горло. Именно этого ему не хватало.

– Отдай ее мне.

Принц посмотрел на него так, словно они встретились посреди восточного рынка, где торг заведомо уместен и даже необходим.

– Не отдам, – решил он после недолгих раздумий. – Она двадцать косых стоит. А у тебя кровь на спине.

– Порезался, когда брился, – отмахнулся Северьян и почесал бороду. – Денег у меня, как ты понимаешь, нет. Но зато я могу пообещать, что, если ты ее отдашь, она… Хм. Изменится.

– Что значит «изменится»? – заинтересовался принц.

– Станет такой, как была до встречи с вон той твоей мишенью…

– Ты точно псих, – сказал он без прежней иронии. – И идеи твои – безумные.

– А ты опоздал, – отрезал Северьян. – Он умер.

– Ч-черт…

Склонив голову над ножом, принц закрыл глаза. С ресниц закапали слезы. Он оплакивал свою неудавшуюся месть, несбывшуюся мечту, ненависть, которая теперь не найдет выхода и сожрет его изнутри, и, может быть, что-то еще, о чем Северьян не имел представления.

– Я могу попытаться вернуть ее, – напомнил он тихо. – Я пока что не знаю, как это будет, но… Вот, взгляни.

Он приоткрыл корзину, чтобы принц мог рассмотреть остальных. Тот бросил на них быстрый взгляд и отвернулся, как если бы увиденное причинило ему боль.

– Эта тварь, – проговорил он, – эта тварь бросила в почтовый ящик листовку. Лучший подарок вашему ребенку. Ребенку, которого он украл и убил. И засунул в эту долбаную овцу! Звучит как бред… Мать уже в больничке, лечит голову. Может, и я того? Сижу тут и болтаю с парнем, который прошел сквозь запертую дверь… Как? Как можно живого ребенка – в куклу? Это что, колдовство?

Допивая пиво в ожидании конца этой тирады, Северьян вдруг вспомнил о мальчике Егоре, застрявшем в девочке Оле.

– Она внутри была пустая, – пробормотал он. – Я испугался и в ней спрятался…

Все эти «туловца», сделанные на заказ, маленькая пробка в горлышке…

– Что? – встрепенулся принц. – О чем ты говоришь?

– Да так. Я заберу твою сестренку, ладно?

– Хорошо, – сказал он и отвернулся. Северьян поскорее убрал игрушку в корзину, пока принц не увидел ее и не передумал. – Я его целый год искал.

При упоминании года личный комплекс Северьяна, касающийся собственной медлительности, выбросил белый флаг. Похоже, все-таки придется выслушать эту историю.

– Я следил за его инстой. Он любил выкладывать тупой вид из своего тупого окна. Вот вам тупой снег. Вот тупое солнце. Тупой дождь, вы же так этого ждали, мои дорогие и тупые подписчики!

– У него было не слишком-то много вариантов, – встрял Северьян, имея в виду Сашину травму.

– Срать я хотел на его варианты. Я нашел этот двор. И примерную точку, с которой он снимал. А когда я пришел к нему, чтобы по кусочкам срезать его мясо с костей, – угадай, что?

– Его не оказалось дома. – Северьян не боялся ошибиться, потому что начиная с этого момента события были ему известны. Количество мысленных зарубок на память пополнилось еще одной: когда-то именно так, по снимку в сторис, его самого отыскала Марина. Прямо к порогу явилась – вот она я, не говори, что не рад. Никаких больше сторис. Никогда. А впрочем, там, где он рассчитывал вот-вот оказаться, временные картинки из «Инстаграма» навряд ли были в ходу…

– Как он умер? – жадно поинтересовался принц. – Он успел что-нибудь почувствовать?

Северьян вспомнил десятисантиметровый кусок арматуры.

– О да, – сказал он. – Определенно. На мне его кровь.

– Так это ты его?..

– Нет. Просто оказался рядом.

Полоска неба в щели между шторами светлела на глазах. Глядя на нее, Северьян понимал, что пора уходить. Что он и так потратил больше времени, чем у него было, и что у него осталась одна последняя просьба к тем, кто остается здесь, – доверить такое можно было только Маге.

– Бывай, – сказал он принцу и взялся за ручку своей корзины, но тот судорожно вцепился ему в запястье, точь-в-точь как Саша.

– Ты ведь священник?

Ну вот, опять. Никак ему от этого не отделаться. Жаль, не догадался купить какой-нибудь убойный парфюм, чтобы перебить запах, его собственный запах – ладана и тлеющих свечных фитильков. Запах неживого.

– Скажи, как мне жить дальше? – приняв его молчание за согласие, спросил принц. – Что мне делать? Я ведь все из-за него бросил – учебу, фехтование, плавание… я с девушкой расстался. Я к убийству готовился! А теперь, получается… Все? Все это потеряло смысл?

– Никуда твой смысл не делся, лежит там же, где ты его оставил, – шутливо сказал Северьян, хотя мыслями был уже не здесь. – Живи, братан, тебе еще сестру поднимать. Кстати, какой у тебя адрес?

– Московское шоссе, 227. А…

Он деликатно вышел из комнаты и притворил за собой дверь. Побоялся, что, если исчезнет у него на глазах, парень-таки отправится по следам своей матери «голову лечить». У Северьяна же были большие планы на остаток этой ночи. Что должен сделать человек в последние часы своей жизни, когда город только еще просыпается, но светофоры еще моргают желтым, а воздух настолько ароматен и чист, что кажется, будто ты и не в городе вовсе? Человек просто обязан плотно позавтракать, решил Северьян и вышел из полупути на площади Горького – серо-голубой, дымчатой, слегка розоватой.

Оставил корзинку на одном из круглых уличных зонтиков под навесом, сунул в окошко круглосуточного «Макдоналдса» тысячную купюру и получил горячий на ощупь бумажный пакет – лучшего запаха, чем этот, он в своей жизни не знал. Жевал и смотрел на сквер в центре площади, на памятник, скрытый за деревьями. Мост с изнанки. Мост с изнанки выведет детей прямо сюда. Если все получится. Если только получится. Он сделает все, что от него зависит, там, а Маге придется постараться здесь. На Севера надежды мало. Вспомнил про фотографию Саши, устыдился. Если бы не Север…

Спустя минуту Северьян уже смотрел на него, спящего в одиночестве, с солнечным лучом на груди.

– Завтра ночью, – сказал он, – как только проснешься, рви к памятнику на Горького. Попроси Магу тебе помочь. И Влада тоже – он видел изнанку, она его не шокирует. К тому же он единственный из нас, кто ходит в форме. Если к вам присоединится Мяль, будет хорошо – пусть заберет Снежану. Он знает адрес отца Лизы Лемешевой, нужно будет отвезти ее туда. Брат Алены Горюновой живет на Московском шоссе, я только что от него, запомни. Адреса Миши Баринова и Киры Карпенко у тебя есть. Дилсуз… Ну, ты понял, отвезешь ее к Ане. Понадобятся машины, возможно, микроавтобус. Влад должен найти отца того мальчишки, у которого дома совсем беда, как его, Боремира. А Женя… Она не вернется, ничего не говорите Римме. Заранее купите воды и… Черт, не представляю, как чувствует себя человек, воскресший из мертвых. Не представляю… – Северьян потер глаза. – Галеты какие-нибудь. Сухое печенье. И что-нибудь сладкое, но не шоколад. Ладно, – остановил он сам себя. – На месте разберетесь. Прощай.

– Прощай, – ответил Север, прежде чем ответить на звонок.

* * *

– Чувак, ты звезда! – орал в трубку Мага. – У нас солд аут! Ты случайно сфоткал того типана, который хайпанул на своей смерти. Вот это я понимаю фарт!

– А как они узнали? – вяло поинтересовался Север, который пока что не понимал, на каком он свете, – его реальность и реальность Северьяна слиплись окончательно, Северу попеременно становилось то смешно, то страшно.

– Пришлось постараться! – гордо заявил Мага, и, следовало признать, у него был для этого повод. – Однако имей в виду, интерес к таким новостям протухает за неделю. Твой снимок мечтают купить ребята из очень серьезного журнала. Имя на их полосе – отличная строчка в портфолио, так что смотри не продешеви!

– Вот кстати насчет портфолио… – Север наконец-то продрал глаза и смотрел теперь на корзинку для пикника, стоявшую на подоконнике. – Мне понадобится твоя помощь. У тебя микроавтобуса не найдется?..

# 17

– Говори шепотом. – Для убедительности Оля приложила к губам почти прозрачный палец. Егор сделал то же самое. После этого оба посмотрели на крутившуюся под ногами собаку и повторили уже ей: – Ш-ш-ш!

– А что такое? – послушно сбавив тон, спросил Северьян.

– Он тоже здесь.

– Кто – он?..

Изнанка не отличалась от себя обычной – все та же серость вокруг, не видно ни зги, будто в густом и плотном тумане, который хочется разогнать ладонью. Звуки здесь разносились легко и охотно, так что Северьян представлял себе изнанку огромной пустой комнатой. Он был уверен, что, если идти, идти и идти вперед, рано или поздно упрешься в стену.

– Клоун, – одними губами произнес Егор. Оля закрыла лицо и поглядывала на него сквозь пальцы.

– А, – сказал Северьян. – Да, это возможно.

На изнанке корзина вдруг стала невероятно тяжелой. Можно подумать, лежавшие в ней куклы обрели свой изначальный вес – он почти уронил ее себе под ноги. Что-то еще оставалось. Что-то оттягивало карман. Запустив туда руку, Северьян достал полученный от Саши носок. Расправив его, он едва удержался, чтобы не зашвырнуть подарок куда подальше.

Это была еще одна кукла. Непохожая на остальных – примитивная, как поделка душевнобольного, и засаленная от прикосновений. Действительно, носок… в дрянной игрушке с трудом угадывался единорог. Северьян потянул за торчавшую нитку – шов разошелся, под тканью обнаружился расписной бок обыкновенной матрешки. Северьян поостерегся вскрывать ее немедленно. У него осталось еще одно дело.

– Давайте найдем их.

Оля и Егор смотрели на него непонимающе.

– Тела, – пояснил он. – Все их тела.

В их взглядах медленно нарастал ужас. Северьян едва не застонал от отчаяния.

– Одежда! Орава голых детей в центре города – это уже слишком, нет?

Они наконец-то уяснили и бросились в разные стороны. Оля притащила розовый зимний комбинезон, рваные колготки и водолазку, Егор – школьную форму, состоявшую из брюк, жилетки и рубашки, Оля – серое платье, Егор – майку и шорты…

– А вы?

– Я? – очнулся Северьян.

– Идите, – сердито буркнула девчонка и махнула рукой в туман. – Туда.

Нет, он не мог. Даже понимая, что, когда все они вернутся в город, на изнанке не останется ни следа их тел, он не мог заставить себя их раздевать. Но все равно пошел. Мысль о том, что Паяц где-то здесь, его не покидала, но страха не было, как не было и желания его отыскать. Северьян просто шел в пустоте, пока не наткнулся на нее, уже почерневшую, брошенную здесь, так никем и не найденную.

«Завари ча́йку».

Он повернул к себе ее маленькую голову, сухо сглотнул при виде розовых резинок в волосах и закрыл ей глаза. «Твое платье с пони останется с тобой. Ты не вернешься, потому что я принес тебя в жертву самому себе. Тогда мне казалось, что у меня не было выбора. Так ли это на самом деле? Я не знаю. Но я оставил в живых того парня, Игната, потому что за него было кому заступиться. А тебя я забрал. Хотя уже знал про мост и знал, что рано или поздно это сделаю. Ты не защищалась. У тебя не было шансов. Только поэтому я здесь».

– Что я могу для тебя сделать?

Она не отвечала.

– Что я могу для тебя сделать? – повторил Северьян.

Ответ он знал. Осталось придумать место. Такое, где ее найдут уже утром, но безлюдное сейчас. Думай, думай, думай. Он поднял ее на руки – совсем невесомую, ничем, кроме резинок этих и платья, не напоминавшую ребенка, и вынес на свет, свет фонарей по обе стороны от Чкаловской лестницы. Внизу чернела река, над головой в лучах прожекторов купался кремль цвета вялой морковки. Подниматься туда Северьян не стал. Уложил ее здесь, на высоком бетонном парапете, на ветру. На самом теплом ветру, под самыми огромными звездами.

«…Не выучила всего один билет, и он мне… – донес ветер. – Может, спустимся?»

Северьян мгновенно ушел в полупуть. Достаточно быстро, чтобы его не заметили, но слишком медленно, чтобы не услышать крик.

– Куда ты пропал? – отчитала его Оля.

– За смертью посылать, – не по возрасту мудро подтвердил Егор.

Собранные вещи лежали на земле аккуратными кучками.

Северьян придвинул к себе корзину и снял с нее крышку. Оля схватила сову и прижала ее к груди.

– Бейте их, – сказал Северьян. – Берите и бросайте. Бейте их вдребезги.

– Но они ведь такие милые! – возразила Оля. Голос ее дрожал.

– Они – могилы. Вот, смотри.

Взяв матрешку, – Северьян не знал, кто это, должно быть, опытный образец сакреации Паяца, – он разломил ее пополам. И изнанка наполнилась плачем.

Оля и Егор кинулись к орущей девочке одновременно.

– Он придет! Не кричи, а то он найдет нас! – увещевали они, но ничего не помогало. Северьяна пробил пот.

– Быстрее!

Уже не разбирая, кто есть кто, они стали швырять кукол об землю. К счастью, прочностью фарфоровые туловца не отличались. Голосов становилось все больше. Теперь они вопили неслаженным хором. Северьяна этот звук сводил с ума. Будто сквозь тонкую занавеску, он следил за тем, как Оля помогает им одеться, не разбираясь в фасонах и размерах.

– Мост, – попросил он, когда сил почти не осталось. – Где этот чертов мост?

Егор едва заметно тронул его за руку.

– Да вот же он!

Странно, что Северьян не заметил. В этом месте туман выглядел не таким густым, как на всей изнанке. Здесь в него словно вставили круглую мутную линзу, по другую сторону которой виднелся памятник, искривленные фонари по обе стороны от него и даже воздух – не изнаночный, а городской – пробрался со стороны живых на сторону мертвых. Северьян набрал его в легкие сколько смог.

– Уходите, – сказал он и добавил в ответ на нерешительный взгляд Оли: – Да, и ты. Ты тоже! – прикрикнул он на Егора, совершенно уверенный в том, что так можно, ему сейчас можно все. – Проваливайте. Я остаюсь.

– Отец Северьян! – позвала его Оля, вытянув этим обращением вдоль позвоночника, будто хлыстом. – Но она… Посмотрите!

Девочка из матрешки так и стояла без одежды. Ей ничего не досталось. Стащив с рубашку, запачканную Сашиной кровью, Северьян рывком натянул ее на девочку.

Оля, будто вор, сунула под мышку присмиревшую Клепку.

– Уходите, – повторил он.

Успел подумать о том, что хотел бы остаться еще ненадолго. Немного пожить, если б только была такая возможность.

– Я хочу исчезнуть, – сказал Северьян, убеждая самого себя. – Да. Очень хочу исчез…

* * *

– Только сейчас понял, – задумчиво потер подбородок Мага, когда Север выскочил из такси и бегом припустил к ним. – Я же тебя ночью ни разу еще не видел. Только брата твоего дерзкого. Мы еще кого-то ждем?

Север жестом попросил дать ему время отдышаться. Обменялся рукопожатиями с Мялем и Владом – те тоже ничего не понимали и до этого ждали в черном микроавтобусе «Мерседес» с тонированными стеклами. За рулем скучал Константин. Едва заметив его, Север отвел глаза. Вряд ли Римма захочет увидеться с Аней снова.

– На Минина жуткий кипеж, говорят, труп нашли. Без кожи, – как назло, вспомнил Влад. – Так чего мы ждем?

Но пока Север подбирал подходящее объяснение, Влад, сонно разглядывавший памятник, выронил сигарету. Цвет его лица сравнялся с цветом асфальта у них под ногами.

– Это же… – прохрипел он, – та самая…

Север обернулся последним. Остальные уже всматривались в туманное облако, которое было бы едва различимо в темноте, если б не детский плач.

– Что за хрень? – прошептал Мага.

– Изнанка, – договорил Влад. С ним явно творилось неладное: шея и лицо блестели от испарины, и ее становилось все больше, крупные капли пота срывались с кончика носа прямо на форменную рубаху. С того самого дня, когда он пытался повеситься в лагере, изнанка преследовала его в кошмарах. Север никогда об этом не забывал.

– Не смотри, – сказал он. – Иди в машину. Не смотри туда.

Но Влад смотрел, не отрываясь, а потом пошел навстречу. Словно что-то тянуло его внутрь, в смерть, в детский страх.

– Дядя Влад! Дядя Влад!

Секунду спустя на его плечах уже висели Оля – та девочка, из которой Северьян изгонял дух погибшего друга, – и тот самый друг, Егор. Вокруг с лаем носилась дурная собака. Что бы ни притягивало Влада к мосту, сейчас оно отступило.

– Снежа! – заорал Мяль. – Снежа!

Константин вынес из машины упаковку пластиковых бутылок с водой. Север видел, как он растерянно осматривает непонятно откуда взявшихся и странно одетых детей. Маленькой Жени среди них не было.

Самому ему как никогда не хватало Вики.

– В машину, в машину! – покрикивал Мага, которому тоже некого было обнимать. – По домам! Господи, Север, может, объяснишь, что все это значит?

Их было семеро. Север пересчитал по головам. Но когда Северьян был на изнанке города, он видел восьмерых.

– Да поехали уже, – нервничал Мага. На его лице явственно виднелась печать страдания из-за приближающейся мигрени. Север тоже плохо переносил детский плач, но сейчас он почти его не слышал.

– Постой, – сказал он. – Подожди.

И снова посмотрел на мост.

Она все еще оставалась там – замурзанная девочка из матрешки в рубашке, которую отдал Северьяну дед, бежала, отчаянно перебирая ногами, но долговязый силуэт за ее спиной становился все отчетливей. Он приближался гораздо быстрее. Теперь уже Север различал его наряд, сшитый из разноцветных ромбов.

– Нет. Нет.

Влад садился в микроавтобус последним. Слова Севера услышал только он.

– Я разберусь, – негромко, но твердо пообещал он и побежал.

Он бежал навстречу тому, чего боялся больше всего на свете. Север не видел его лица, но отчего-то знал, что Влад счастлив.

Он был счастлив, когда шагнул в туман, и когда подхватил девочку под мышки. Когда выкинул ее на площадь – Север тут же оказался рядом, подставил руки, поймал, но словно окаменел, – Паяц еще бежал, когда моста не стало. Не стало и Влада. За спиной плакали дети.

* * *

Крошечный зал «Яда» гудел как маленький разъяренный улей. Север сидел за дверью кладовой бара, вслушивался в этот невероятный звук и подливал себе виски. Это было место Вики. Он не имел права здесь находиться. И все же он был здесь, и все эти люди пришли, чтобы посмотреть на его работу, пришли к нему в гости, а она – нет.

– Прячешься?

Север подвинулся, освобождая Маге место на полу рядом с собой.

– Мне предложили работу, – сказал он. – В Москве. Буду снимать бэкстейдж на телешоу. Не так уж плохо, правда?

– Вполне, – как-то неубедительно согласился Мага и потянулся к бутылке. – А сам-то ты чего хочешь?

И этот простой вопрос, который еще не звучал в его жизни, будто скальпель, вскрыл внутри Севера многолетний нарыв – вместе с гноем спадал жар, уходила боль, возвращалась способность мыслить.

– Хочу рассказывать о людях, которым нужна помощь других людей.

– Ты социальщик, да, – сказал Мага как само собой разумеющееся, в то время как Север только открыл эту дверь. – Держись этого. Никакие бэкстейджи тебе не помешают. И не переживай, сделаем тебе еще одну выставку. В «Музее Москвы» и в «Эрарте». Я постараюсь.

– «Эрарта» же в Питере?

– Да.

Он подумал о Вике. Еще подумал о том, как окажется в Питере, где никогда еще не бывал, и не просто так, а с собственной выставкой, и туда будут приходить люди. Возможно, она тоже придет туда и подумает: «Я знаю этого человека, я скучаю по этому человеку, что, если он теперь обычный, такой, как все?»

Вика еще не знает о том, что он обычный, такой, как все.

Нужно было срочно ей сказать: Вика, Северьяна больше нет, давай начнем все заново.

Дурацкая фраза. Уж лучше до скончания жизни снимать бэкстейдж.

– Я, собственно, чего пришел… – напомнил о себе Мага. – Во-первых, сказать, что ты молодец.

Северу казалось, что он продолжает смотреть в стакан вполне дружелюбно, но, видимо, на его лице отразилось иное.

– А во-вторых, – заторопился Мага, – она просила передать, что хочет с тобой поговорить.

– Она, – тупо повторил Север.

– Вика. Она позвонила мне и попросила передать, что хочет поговорить с тобой перед отъездом. Поезд через два часа. Мы все тут ужрались в хлам, поэтому я вызвал тебе такси.

«Точно колдун», – подумал Север. Маг и волшебник. Парень, который решает твои проблемы и ничего не просит взамен.

– Давай уже. – Мага хлопнул его по плечу. – С меня годовой абонемент на весь бар, если вернешь ее за стойку.

– По рукам, – неожиданно для себя развеселился Север.

Открывшаяся дверь чуть не стукнула его по лицу. На самом Константине лица не было.

– Слушай. – Он возвышался в проеме, будто тот был амбразурой окна, в которое Север собирался прыгнуть. – Там ребята из полиции. Ищут твоего брата. Северьян Арсеньев – это же он?

– В смысле? – Север все еще улыбался.

– Ты только не волнуйся, я знаю этого следака, он у нас тут, можно сказать, постоянный клиент. Мы с Магой поможем. Не знаю чем, но…

– В смысле?

– У них есть запись с камеры видеонаблюдения, на которой Северьян оставляет у Чкаловской лестницы труп ребенка.

В комнате закончился воздух. Север пытался вдохнуть, но ничего не получалось.

– Это был твой брат, правда? – допытывался Константин, но Север почти его не слышал. – Он сказал: «Северьян Арсеньев». Твой брат-близнец. Не ты.

– Нет у меня никакого брата.

Он вышел. Снаружи на него со всех сторон набросились собственные снимки. Бездомные, увечные, нищие, пьяные, в красивом свете, под хорошую музыку и звон бокалов, вы этого не заслужили, а я всегда хотел как лучше, за дверью ждет такси, которое должно отвезти меня к Вике, но Вика сядет в поезд, спустя два часа она сядет в поезд… Север нечаянно толкнул кого-то, извинился и пошел дальше. Вика сядет в поезд, я сяду в тюрьму, это я принес мертвого ребенка на Чкаловскую лестницу, чертову лестницу с камерами видеонаблюдения, ее так быстро нашли, она почти не страдала, ветер дул так сильно, звезды светили так ярко, нет у меня никакого брата, Вика, нет никакого брата.

Северьян Арсеньев – это я.

Сноски

1

Кукольная фабрика Иоганна Кестнера, прекратила существование в 1938-м году. – Примеч. автора.

2

Треба – богослужебный обряд, который совершается по просьбе верующих. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

3

Епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения православного священника и епископа – длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь.

4

«Мумий Тролль» – «Лунные девицы».

5

Особый молебен, во время которого священник, имеющий на это благословение архиерея и духовную силу, читает заклинательные молитвы на изгнание из человека падших духов.

6

Нем. Umwelt – окружающий мир. Понятие, введенное Якобом Икскюлем. Особый образ восприятия и действия, определяемый тем миром, который строит себе всякий биологический вид и отдельная особь в нем. – Примеч. автора.

7

Клич «Джеронимо!» использует Одиннадцатый Доктор, герой британского фантастического сериала «Доктор Кто».

Content

Рута Шейл
Город вторых душ

# 1

# 2

# 3

# 4

# 5

# 6

# 7

# 8

# 9

# 10

# 11

# 12

# 13

# 14

# 15

# 16

# 17

Сноски