Пядар О’Лери

Шенна

Издательство «Додо Пресс» благодарит международную сеть ирландских пабов Harat’s (www.harats.com) за финансовую поддержку уникальной работы по переводу этой книги с ирландского на русский язык.

Buíochas ar leith dos na daoine seo a chabhraigh linn go fonnmhar.

Сердечное спасибо всем, кто откликнулся и помог нам в работе над подготовкой перевода и справочных материалов издания: Seosaimhín Ní Bheaglaoich, Alan Titley, Ульяне Почеп, Татьяне Михайловой, Дмитрию Старкову, Александру Шимчуку.

© Юрий Андрейчук, перевод с ирландского, 2020

© Алексей Клепиков, иллюстрации, 2020

© «Додо Пресс», издание, 2020

«Шенна» отца Пядара О’Лери и пять причин прочитать эту книгу

Предисловие переводчика

1. «Шенна» – первая в истории литературы книга на современном ирландском языке.

Перед вами – исторически первое литературное произведение на ирландском языке. В самом конце XIX века ее автор – деятель ирландского возрождения, писатель, переводчик и священник отец Пядар О’Лери – решал чрезвычайно сложную задачу. Через сто с лишним лет после установления англичанами карательных законов, упадка поэтических школ, бегства и гибели образованной части населения, после Великого голода в середине XIX века и планомерного вытеснения колонизаторами ирландского языка из всех сфер общественной жизни ирландской литературы практически не осталось. Сам язык окончательно разделился на три диалекта. Гэльское возрождение требовало новых писателей и новой литературы, но у ирландского языка не осталось ничего, кроме его носителей – простых ирландцев, деревенских жителей, для которых основной формой текста был сказ, история. Не только писателям, но и новым книгам только предстояло появиться буквально из ничего. При этом необходимо было решить, на каком языке писать новые книги: возрождать ли «старый» литературный ирландский язык прошлых столетий или писать литературу с нуля. Писать на повседневном языке, которым говорят обычные люди вокруг, как правило, не читавшие книг, и тем самым создать для них возможность эти книги читать, а затем и писать самим – и одновременно дать представление англоговорящим жителям больших городов, чем живут те, кто говорит по-ирландски.

Отец Пядар О’Лери выбрал второй путь и написал роман-сказку, которую сейчас в Ирландии знают все и которая до сих пор вызывает много споров. И понятие «роман», и понятие «сказка» применимы к истории Шенны довольно условно, потому что эта литературная работа обладает чертами христианской притчи, комедии нравов, сказа, исторической фантастики и даже детектива. Все это вместе дало жизнь полуфантастическому и в то же время абсолютно бытовому стилю Пядара О’Лери. Стилю, за который и взрослые, и дети любят эту книгу. Стилю, который во многом стал основой и для книг ирландского модернизма, и так или иначе для современной литературы на ирландском языке. Здесь существуют и проникают друг в друга полускрытый фантастический мир и повседневная реальность обычных ирландцев.

2. «Шенна» – волшебная сказка на фоне самого обычного мира.

Повествование разворачивается сразу на двух планах. В современной автору Ирландии конца XIX века маленькие, но вместе с тем не по годам взрослые девочки собираются каждый вечер, чтобы послушать сказку про сапожника Шенну, который, поклявшись всем наивысшим, заключил сделку с Черным Человеком, воплощением дьявола. Эта часть книги – сквозная пьеса с репликами персонажей, за которыми фоном угадывается жизнь бедной ирландской деревни.

В сказке сапожник по имени Шенна роздал ради Спасителя свои последние деньги беднякам и получил за это в награду три желания от Господа Бога, которые бездумно спустил на ветер. После, услышав, как сапожник ропщет на судьбу, Черный Человек предложил ему деньги, а вдобавок к ним – неистощимый кошель золота, которого хватит, чтобы тринадцать лет покупать кожу и шить башмаки, при условии, что незадачливый, вспыльчивый, но трудолюбивый сапожник неминуемо отправится в ад, как только время договора истечет. Перед нами проходят тринадцать лет Шенны, который, зная свою судьбу, к тому же не имеет права, согласно дополнительному условию, ни рассказать никому о сделке, ни объяснить, откуда у него деньги.

При этом и Шенна, и все герои сказки живут на том же самом ирландском Юге, что и девочки-рассказчицы, на границе Корка и Керри, но это очень странный и непривычный ирландский Юг. Жители поселка в основном занимаются ремеслом и торговлей и часто устраивают ярмарки, Ирландией правит король, соблюдающий при дворе древние ирландские обычаи, англичан никто не видел, и их вообще не упоминают. Быть может, в этой Ирландии король испанский все-таки помог ирландцам отстоять свою независимость? Или английской колонизации не было никогда? Кто знает. По сути, перед нами также и первое в Ирландии произведение в жанре исторической фантастики или альтернативной истории.

Сам автор говорил, что, возможно, это Древняя Ирландия. Но для Древней Ирландии на родине Шенны слишком много привычных реалий XIX века, в которые к тому же, по рассказам жителей, проникают настоящие или выдуманные элементы призрачного мира сидов – волшебного народа холмов. Верить или не верить рассказам жителей из мира Шенны, решите только вы сами, читая эту книгу. Тем более что рассказывают тут все и всем.

3. «Шенна» – комедия манер, полная рассказов, слухов и сплетен, где все рассказывают всем.

Полноправным персонажем «Шенны» станут для вас сельские слухи, сплетни и россказни. Жители сказочной деревни никак не могут решить, откуда у Шенны деньги, почему он стал таким странным, ну и, наконец, отчего он не женится, когда у богатого и трудолюбивого жениха для этого есть множество возможностей. Поэтому они строят самые разные предположения. Пядар О’Лери, будучи наблюдательным священником, знал свой народ очень хорошо. На кончике языка ирландца может уместиться едва ли не весь мир, особенно если мир этот ловко приукрашен фантазиями. И эта книга поможет вам гораздо лучше узнать ирландцев.

Повествование тут часто превращается в комедию манер и положений, где практически все основано на слухах. Слухи эти нарастают и приводят к удивительным последствиям. Даже само развитие событий в сказке, кажется, движимо слухами – если не предопределяется ими. Во всяком случае, слухи появляются быстрее событий, даже если те произошли на самом деле. На этом фоне особым персонажем видится священник этой сказочной деревни, который, с одной стороны, разоблачает суеверия и слухи, а с другой – сам точно так же вовлечен в события, строит догадки и допущения. Тем временем, несмотря на все слухи и сплетни, договор Шенны с Черным Человеком в этой сказке абсолютно реален, но о нем никто не узнает, – как реален и сам Черный Человек, которого никто, кроме главного героя, увидеть не может.

4. «Шенна» – серьезная христианская притча о воздаянии за добро и зло и о природе человека.

Заключив сделку и поклявшись всем наивысшим соблюдать без осечки ее условия, сапожник Шенна и Черный Человек понимают эти условия по-разному. Если сделку нарушит Шенна, то ему предстоит отправиться в ад немедленно, но он не знает об этом. Если сделку нарушит Черный Человек, сапожник будет свободен и спасется, но Черный Человек думает, что сделку ему не нарушить ни при каких обстоятельствах, поэтому он может осечься и отступить от условий только по неведению. Тринадцать лет, вплоть до самой развязки Шенна живет в ожидании конца и пытается найти утешение в работе, он мудреет с годами, но не видит для себя выхода. Цель Черного Человека – искусить Шенну дьявольскими деньгами, погубить его душу и «отменить пользу» тех последних шиллингов, что бедный сапожник некогда отдал нищим ради Спасителя. У Шенны цели нет, как на самом деле в эти тринадцать лет нет и полноценной жизни, но постепенно целью становится сама честная жизнь. Возможно, он сумеет парадоксальным способом распорядиться сатанинскими деньгами во вред дьяволу? Чем можно – и даже необходимо – пожертвовать ради Спасителя? Возможно ли совершить грех ради спасения? Все эти вопросы, безусловно, волновали и священника О’Лери, и писателя О’Лери. И он, как мог, попытался дать на них ответы, в том числе в диалогах Шенны и Черного Человека. Сильная черта «Шенны» – в том, что среди героев, включая и Шенну, и его односельчан, нет положительных и отрицательных персонажей: высокомерный пристав Кормак способен на великодушный поступок, взбалмошная Сайв любит своего отца. Все они живые люди. Но вот многочастный вопрос: обязательно ли в человеке добро победит зло? может ли человек по-настоящему измениться? в какой мере способен человек придерживаться этих изменений, не дави на него неминуемый и неумолимый рок – впрямую определенное окончание жизни?

Ответы на все эти вопросы каждый персонаж дает сам. На мой взгляд, именно поэтому сказка завершается именно так, как ее задумал автор. И над этим у читателя тоже будет время и повод подумать.

5. «Шенна» – сама Ирландия, ее пословицы, ее люди, ее долины и холмы, ее язык. И первый шаг на пути к ирландскому модернизму.

Работая над книгой, Пядар О’Лери преследовал и вполне практические цели. Он наверняка хотел, чтобы по его сказке представляли Ирландию и учили ее язык. Поэтому любому, кто увлечен сказками, историей и отчасти географией Зеленого острова «Шенна» придется по душе. Здесь много описаний природы ирландского Юга с упоминанием настоящих, а иногда вымышленных земель, озер и холмов. Много замечательных, с детства известных ирландцу пословиц и чисто ирландских звукоподражаний и повторов, иногда утомительных не менее, чем внутренние монологи героя на распутье, но явно перекликающихся с ирландской поэтической традицией. Есть здесь и стихи, пусть их и немного, но поэзии в мире ирландской сказки оказывается не чужд даже Черный Человек. И все это – настоящее ирландское слово. Тот самый «стиль отца Пядара», стиль Шенны. Не только главная рассказчица – девочка Пегь, но и практически все герои, не важно, живут ли они в настоящей деревне вместе с девочками или в сказочном поселке параллельной Ирландии вместе с Шенной, рассказывают всевозможные случаи из жизни – грустные, страшные или смешные, связанные с сюжетом или отклоняющиеся от него. У каждого рассказчика свое лицо и свой темперамент. Порой, несмотря на сквозную историю Шенны и Черного Человека, роман может восприниматься едва ли не как неупорядоченный сборник интересных коротких рассказов, самопроизвольно возникающих то тут, то там не без воли автора, но скорее по воле героев. Поэтому отдельные главы и иногда даже части глав «Шенны» можно рассматривать как отдельные законченные сюжеты. Из-за этого книгу бывает трудно воспринимать, как целое. Эти неожиданные схлопывания повествования и вложенные сюжеты вместе со взаимопроникновением настоящего и сказочного миров стали приемами многих ирландских писателей, а роман «Шенна» можно считать предтечей ирландского модернизма.

Эта книга сопровождает каждого, чей мир связан с ирландским языком, с самого детства. Она и есть живой мир ирландского слова.

Знаменитый ирландский писатель и критик Алан Титли, когда ему было семь, Черного Человека боялся так крепко, что матери будущего мэтра ирландской литературы пришлось идти в школу и выяснять, зачем учитель рассказывает такие ужасы детям. «Шенну» читал и ценил писатель-рыбак Томас О’Крихинь и островитяне Большого Бласкета, эта книга оказалась одной из первых повлиявших на политика-революционера и поэта Патрика Пирса и многих, многих других. Как сказал тот же Алан Титли, «что бы ни говорили о “Шенне”, он был солнцем или облаком над всей ирландской литературой в первом поколении ее Возрождения и все время после. Если бы в “Шенне” больше не было ничего, к одному лишь голосу [этого романа] все равно стоило бы прислушаться».

Время прошло, Ирландия изменилась, но интерес к «Шенне» остается и у взрослых, и у детей. До сих пор сокращенных изданий для детей и школьников у этой книги едва ли не больше, чем полных и комментированных. До сих пор не утихают споры о том, роман ли «Шенна», и настоящая ли это литература, или же, по выражению писателя Бриана О’Нуалана (вероятно, больше известного русскоязычному читателю как Флэнн О’Брайен), «литература из школьной программы – сомнительная похвала, которую трудно оспорить». Но эти споры и вопросы означают, что мир «Шенны» жив, а непривычный «реально-сказочный» стиль отца Пядара до сих пор не оставляет читателя равнодушным. Не станем же более откладывать это удивительное путешествие во времени и в ирландском слове.

Юрий Андрейчук

Глава первая

У очага ПЕГЬ, НОРА, ГОБНАТЬ, малютка ШИЛА и КАТЬ НИ БУАХАЛЛА.

НОРА: Пегь, расскажи нам сказку!

ПЕГЬ: Интересное дело! Сама и рассказывай сказку.

ГОБНАТЬ: У нее ничего не выйдет, Пегь. Нам больше нравятся твои сказки.

ШИЛА: Расскажи, Пегь! Мы будем очень тихо сидеть.

ПЕГЬ: Ну конечно! Уж ты порядком тихо посидела вчера вечером, как я рассказывала вам про собаку о восьми ногах[1].

ШИЛА: А это все потому, что Кать Ни Буахалла меня шпыняла не переставая.

КАТЬ: Врешь ты бессовестно! Ничегошеньки я тебя не шпыняла, малявка!

ГОБНАТЬ: Не связывайся с ней, Кать, никто ее не шпынял, вечно она притворяется.

ШИЛА: Шпыняли, еще как! А если бы нет, я б и не вопила!

НОРА: Дай слово Пегь, что сейчас ты вопить не будешь, Шила, и она расскажет нам сказку.

ШИЛА: Я не буду вопить, Пегь, что бы со мной ни стряслось.

ПЕГЬ: Ну, раз так, садись сюда, со мною рядышком, чтобы никто не мог тебя тронуть без моего ведома.

КАТЬ: Попомните мое слово, теперь ей будет мешать кошка. Вот малявка нахальная! А ведь была б замечательная сказка, кабы не ты со своими воплями!

ГОБНАТЬ: Послушай, Кать, сейчас она из-за тебя разревется и мы останемся без сказки. Если Пегь прогневать, она вовсе не расскажет сегодня сказок. Ну всё, Пегь, все утихли и ждут от тебя сказки.

ПЕГЬ: Давным-давно жил-был человек, и имя ему было Шенна. Был он сапожником, обитал в уютном милом домике у подножия холма, с подветренной стороны. Стоял в том домике плетеный стул, который Шенна смастерил себе сам, и сиживал Шенна на нем обычно по вечерам, когда дневная работа заканчивалась, и, едва только садился отдохнуть, становилось ему хорошо.

Еще у него был мешок с мукой, что висел рядом с очагом. Время от времени Шенна запускал туда руку, доставал полную горсть муки и принимался ее жевать – в тишине и спокойствии. А снаружи прямо у дверей росла яблоня. И всякий раз, когда Шенне хотелось пить – оттого, что жевал муку, – он попросту протягивал к дереву руку, срывал себе яблочко и ел его.

ШИЛА: Божечки, Пегь! До чего же здорово!

ПЕГЬ: А что именно здорово: стул, мука или яблоко?

ШИЛА: Яблоко, само собой!

КАТЬ: А по мне, так лучше мука. Яблоком голода не утолишь.

ГОБНАТЬ: А я бы выбрала стул. И посадила туда Пегь рассказывать сказки.

ПЕГЬ: Какая же ты на лесть гораздая, Гобнать!

ГОБНАТЬ: А ты на сказки еще больше гораздая, Пегь. Ну так как же там вышло с Шенной?

ПЕГЬ: И вот однажды, когда Шенна починял башмаки, он заметил, что не осталось в доме больше ни кожи, ни дратвы, ни воска. Последняя заплатка поставлена, последний стежок сделан, и теперь необходимо раздобыть все, что нужно для работы, иначе башмаки дальше шить не из чего.

На другой день встал он с утра пораньше и вышел из дома за покупками, а в кармане у него лежало три шиллинга. Но не успел Шенна пройти даже мили, как повстречался ему на дороге бедняк, просивший подаяния.

– Подай мне милостыню ради Спасителя, ради душ усопших и ради твоего собственного здравия, – сказал бедный человек.

Протянул ему сапожник шиллинг, и вот осталось у него всего два шиллинга. Шенна сказал себе, что ему и двух шиллингов хватит. Но не прошел и двух миль, как встретилась ему бедная женщина, и была она босая.

– Помоги мне, чем можешь, ради Спасителя, ради душ усопших и ради твоего собственного здравия.

Проняла Шенну жалость. Отдал он нищенке шиллинг, и та ушла.

Совсем скоро встретился Шенне мальчик, он дрожал и плакал от холода и голода.

– Ради Спасителя, – сказало дитя, – дай мне что-нибудь поесть.

Неподалеку был постоялый двор. Шенна зашел туда и купил буханку хлеба, а затем протянул ее мальчику.

Едва только взял хлеб мальчик, облик его переменился. Дитя стало куда выше ростом, и в глазах его засиял чудный свет – такой, что Шенна застыл в изумлении и не смог проронить ни слова.

ШИЛА: Боже правый, Пегь, должно быть, бедный Шенна упал без чувств!

ПЕГЬ: Нет, не упал он без чувств. Но все равно держался из последних сил.

Как только к Шенне вернулся дар речи, он сказал:

– Что же ты за человек?

И получил такой ответ:

– О Шенна! Господь Бог благодарит тебя. Сам же я – ангел. Я третий ангел из тех, кому ты нынче подал милостыню, и теперь есть у тебя три желания. Но хочу дать тебе один совет: не забывай о милосердии.

– И ты говоришь, что желания мои исполнятся?

– Именно так и говорю, – ответил ангел.

– Хорошо же, – сказал Шенна. – Есть у меня дома маленький удобный стульчик, и каждый мерзавец, что заходит ко мне, на него садится. Так вот, чтоб следующий, кто туда сядет, – кроме меня, конечно, – чтоб там и застрял!

– Осторожно, осторожно, Шенна! – молвил ангел. – Вот одно прекрасное желание уже потрачено без толку. У тебя осталось еще два, но не забывай о милосердии.

– Да, – сказал Шенна. – А еще есть у меня дома мешочек муки, и всякий мерзавец, что только ни зайдет, сует туда руку. Так вот, чтоб следующий, кто запустит руку в этот мешок, – кроме меня, конечно, – очень бы мне хотелось, чтоб там бы и застрял!

– Ох, Шенна, Шенна, ни капельки здравого смысла в тебе! – сказал ангел. – Теперь у тебя осталось всего одно желание. Проси милосердия Божьего душе своей.

– Ой, твоя правда, – отозвался Шенна, – чуть не позабыл. Еще маленькая славная яблонька растет прямо у дома, и каждый мерзавец, что проходит мимо, обязательно протянет руку да сорвет себе яблоко. Так вот, чтобы следующий, – кроме меня, конечно, – кто потянется к этой яблоне, там бы и застрял! Ох, люди, – проговорил он, надрываясь со смеху, – то-то я над ними буду потешаться!

Вдоволь нахохотавшись, Шенна поднял взгляд и понял, что ангел исчез. А сам он остался размышлять наедине с собой еще какое-то время. В конце концов и сказал сам себе:

– Ты погляди, ведь нету в Ирландии дурака глупей меня! Ну застряли бы у меня трое: один на стуле, другой в мешке и еще один в дереве, – что мне с этого пользы, коли сам я вдали от дома, без еды, без питья и без денег?..

Только он это произнес, как сразу же заметил впереди высокого и тощего черного человека – тот уставился на Шенну, а из глаз его темное пламя сыпало жгучими искрами. Было у него два рога, словно у козлища, и длинная жесткая иссиня-серая борода. Хвост был, как у лисы, и копыта навроде бычьих. Раззявил он рот и вытаращил оба глаза на Шенну – а тот лишился дара речи.

Чуть погодя Черный Человек заговорил.

– Шенна, – сказал он, – тебе вовсе незачем меня бояться. Я тебе вреда не причиню. И хотел бы принести тебе кое-какую пользу, если только ты примешь мое предложение. Слышал я тут недавно, ты говорил, что остался без еды, без питья и денег. Я дам тебе вдосталь денег при одном маленьком условии.

– Ох, чтоб тебя! – сказал Шенна, как только к нему вернулся дар речи. – А не мог бы ты сказать все то же самое, не таращась так, чтоб человек каменел от твоего взгляда, кто бы ты ни был?

– Тебе и незачем знать, кто я, но я дам тебе столько денег, что ты сможешь купить кожи, сколько хватит на тринадцать лет работы. И вот при каком условии: после этого в назначенный час пойдешь ты со мной.

– А если поладим, куда мы с тобою тогда пойдем?

– Что бы тебе не спросить об этом, когда кожа закончится и мы с тобой отправимся в путь?

– Да ты не промах. Будь по-твоему. Давай-ка взглянем на деньги.

– Это ты не промах. – Черный Человек опустил руку в карман и вытащил оттуда большой кошель, а из кошеля высыпал прямо себе на ладонь горку тяжелых золотых монет. – Гляди! – сказал он, вытянул руку и сунул кучу блестящих звонких кружочков прямо под нос Шенне. – Но погоди же, – сказал Черный Человек, вдруг отодвигая руку обратно, – сделка еще не заключена.

– Да будет сделка! – сказал Шенна.

– Без осечки? – спросил Черный Человек.

– Без осечки, – сказал Шенна.

– Как есть клянешься, всем наивысшим?

– Как есть, всем наивысшим, – ответил Шенна.

Глава вторая

НОРА: Ну вот… Пегь. Вот и мы… опять. Я запыхалась… бегом бежала. Боялась, что сказка без меня начнется и я что-нибудь пропущу.

ПЕГЬ: Вот тебе честное слово, мы бы тебя дождались, деточка. Да и Гобнать пришла совсем недавно.

ГОБНАТЬ: Потому что нам надо было сбивать молоко и мне пришлось идти с маслом в Короткий Овраг, а когда я возвращалась ближним путем, меня застала темень и, ей-ей, натерпелась я страху. Вспоминала про Шенну, и про золото, и про Черного Человека, и про искры, что сыпались у него из глаз, покуда бежала, чтоб не опоздать. И тут подняла голову, глядь – передо мной самый настоящий межевой камень! Посмотрела я на него да сразу увидала – клянусь святым писанием! – что у него рога!

НОРА: Боже, Гобнать, закрой рот и не морочь нам голову своими межевыми камнями и рогами! Рога у камня! Поди ж ты!

ГОБНАТЬ: Может, если б ты сама там оказалась, не была б такая языкастая!

ШИЛА: Глядите-ка! И кто это у нас тут мешает сказку сказывать? Может, Кать Ни Буахалла скажет, что это я?

КАТЬ: Не скажу такого, Шила. Веди себя сегодня хорошо, ты мне такой очень нравишься. Уж так я тебя люблю! Всем сердцем люблю!

ШИЛА: Ну да, конечно. Вот погоди, пока разозлишься – тогда, верно, не будешь говорить «уж так я тебя люблю»!

НОРА: Ладно, ладно, довольно же, девочки. Ради такого дела я сама стану промеж вами межевым камнем. Отложи этот чулок, Пегь, да расскажи нам лучше сказку. Получил ли Шенна кошель? Много ведь кому кошель обещали, да никто ничего и не получил.

ПЕГЬ: Едва только Шенна вымолвил «как есть, всем наивысшим», Черный Человек изменился в лице. Он оскалил зубы верхние да нижние, они так и заскрежетали друг о друга. Изо рта у него вырвался рык, и Шенна не разобрал, хохочет он или стонет. Но когда сапожник глянул Черному Человеку прямо в зрачки, накрыло Шенну тем же ужасом, что и вначале, и осознал он, что знакомец его и не думал смеяться. Ни разу прежде не встречалось ему ни глаз гаже этих, ни взгляда зловредней, чем этот взгляд, ни лба жестче и непреклонней того, что выпирал над теми глазами. Ничего не сказал Шенна и всеми силами старался не подать виду, что заметил этот рык.

В ту же минуту Черный Человек вновь высыпал золото себе на ладонь и пересчитал его.

– Вот, – сказал он. – Вот тебе, Шенна, сто фунтов за первый шиллинг, что ты сегодня потерял. Теперь тебе отплачено?

– Это солидное возмещение, – ответил Шенна, – справедливо будет заметить, что мне отплачено.

– «Справедливо» или «несправедливо», – сказал Черный Человек, – отплачено тебе? – И рык его стал чаще и резче.

– О, отплачено, отплачено, – заторопился Шенна. – Благодарю тебя.

– Ну, то-то же, – ответил тот. – А вот тебе и еще сто – за второй шиллинг, что ты сегодня отдал.

– Тот шиллинг, какой я отдал женщине, что была босая.

– Шиллинг, что ты отдал той самой благородной женщине.

– Если она и вправду была благородной, как же случилось, что стала она босой? И что заставило ее взять у меня шиллинг, если после того у меня остался всего один?

– «Если она была благородной»! Много ты понимаешь! Это та самая благородная женщина, что меня разорила!

Едва только Черный Человек произнес эти слова, как руки и ноги у него задрожали, рычание стихло. Запрокинув голову, вперился он в небо, и на лице его проявились печать смерти и черты покойника. Увидав, как он переменился обликом, Шенна поразился до глубины души.

– Должно быть, не первый раз с тобой такое случается, – заметил он невзначай, – и происходит такое с тобой небось, когда ты о ней слышишь.

Черный Человек подскочил и топнул копытом так, что под ногами Шенны задрожала земля.

– Чтоб тебе подавиться! – рявкнул он. – Закрой рот или тебе не поздоровится!

– Прошу прощения, твоя милость, – сказал Шенна смиренно. – Я-то подумал, что ты, верно, немного выпил, раз предложил мне сто фунтов в обмен на один шиллинг.

– Да я бы предложил и еще семьсот сверх того, – пробормотал Черный Человек, – кабы вышло у меня пересилить ту пользу, какую принес этот самый шиллинг. Но раз ты отдал его ради Спасителя, такую пользу никогда уже не выйдет отменить.

– Ну и, – сказал Шенна, – какая же нужда в том, чтоб отменять пользу? Не лучше ли просто оставить пользу от того шиллинга как она есть?

– Много ты лишнего говоришь, слишком много. Я же велел тебе закрыть рот. Вот! Вот тебе весь кошель! – сказал Черный Человек.

– Может статься, твоя милость, что этого и не хватит до конца срока. Тринадцать лет – это очень много дней. Очень много башмаков придется изготовить за это время, да и много на что может сгодиться шиллинг.

– Что за вопрос, – сказал Черный Человек и ухмыльнулся. – Тащи из этого кошеля, как за всю Ирландию[2], сколько тебе заблагорассудится. Он останется таким же тугим в последний день, каков нынче. А после тебе уж до него никакого дела не будет.

Шенна обрадовался. «Тринадцать лет, – подумал он. – И в моих силах тащить столько, сколько душе угодно. Он связал меня словом клятвы, а я бы дал любое слово и поклялся как есть, всем наивысшим, кошелечек, лишь бы звенела в тебе эта веселая музыка!»

– Будь здоров, – сказал он Черному Человеку.

Шенна развернулся на каблуках, чтобы пойти домой, но стоило ему развернуться, как Черный Человек двинулся следом. Шенна прибавил шагу. Прибавил шагу и Черный Человек.

«И что мне делать-то теперь, – подумал Шенна. – Его же увидят соседи!»

– Что за вопрос, – сказал Черный Человек. – Никто меня не увидит, кроме тебя. А вот мне непременно нужно проводить тебя домой, чтобы разузнать дорогу на будущее да самому взглянуть на этот самый стул, на мешок да на яблоки.

– Да чтоб им пусто было, и этому стулу, и мешку, и яблоне! Я ведь из-за них сегодня упустил три прекрасных желания, – пожаловался Шенна.

– И это еще не худшее во всей повести, – заметил Черный Человек. – А вот как зайдет к тебе сосед да как сядет на стул, так придется тебе дать ему кров без всякой ренты, потому что ты даже не сможешь вытащить его, когда он застрянет.

– Вот чудеса! Да что же мне делать, если еще до моего прихода там, дома, у меня застряли трое! – воскликнул Шенна. – Наверняка, твоя милость, ты б мог их освободить. Пойдем со мною. Тысячу раз тебе добро пожаловать!

– Терпение, терпение, Шенна! – ответил Черный Человек. – Покамест там никто еще не застрял. Совсем недавно ты был груб и негостеприимен, а теперь говоришь мне «тысячу раз добро пожаловать». Ай, Шенна! Ты ведь приглашаешь меня ради собственной выгоды!

– Такие уж дела, твоя милость… – сказал Шенна и смерил его взглядом от рогов до копыт.

– О, понимаю. Тебе не по нраву ни фасон моих башмаков, ни украшение на моей голове. Не беспокойся, когда ты к ним привыкнешь, не найдешь в них никакого изъяна.

– Оно конечно, твоя милость, – заверил Шенна, – и поверь мне, я вовсе не о них думал. Но вот если тебя увидят соседи, они так перепугаются, что не случилось бы какой беды.

– Опять ты за свое! Не велел ли я тебе не бояться, что меня увидит хоть кто-то, кроме тебя?

– Ну, хорошо, – сказал Шенна, – тогда идем.

ШИЛА: Ох, батюшки, Пегь. Сдается, увидь я его, на том бы самом месте и отдала Богу душу.

КАТЬ: Да что толку такое говорить-то? Разве не сказал он, что никто не сумеет его увидеть, кроме самого Шенны?

ШИЛА: Ах, Кать, милушка, а почем тебе знать, что он сказал правду? Я бы ни слову такого разбойника не поверила.

КАТЬ: Разве он не отдал Шенне деньги, чин чином?

ГОБНАТЬ: А почем тебе знать, что это были деньги? Я вот слыхала, как кто-то рассказывал, будто старый Михал Ремань зашел в таверну на Мельничной улице и задолжал там хозяйке два шиллинга и два тестона[3] и будто она взяла его шляпу в залог этих денег. А Михал вышел во двор, подобрал там четыре или пять кусочков шиферу, сотворил с ними какую-то чертовщину, а после отдал их хозяйке, и когда та на них посмотрела, так подумала, что это настоящие честные деньги, да шляпу-то ему и вернула. Поговаривали, будто Михал обучился у лорда Рыцаря[4] масонству и может обратить тебя в козла, но если в то время, покуда ты козел, ветер переменится, обратно он тебя расколдовать уж больше не сможет.

ШЕМАС О БУАХАЛЛА: Бог помощь всем вам!

ПЕГЬ: Помогай тебе Бог и дева Мария, Шемас. Ты небось за сестрой своей пожаловал, верно?

ШЕМАС: Ей велено сейчас же идти домой. Приехала Нель.

КАТЬ: Чтоб тебя, Шемас! Когда это еще она приехала?

ШЕМАС: Да вот только что.

КАТЬ: Пошли Бог доброй ночи тебе, Пегь, и всем вам.

ПЕГЬ: Счастливо тебе добраться, Кать.

КАТЬ: Уж ты сегодня больше не рассказывай, ладно, Пегь?

ПЕГЬ: Хорошо, Кать, не буду.

Глава третья

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Кать!

КАТЬ: Долгих тебе лет, Пегь! Уж наверно я сегодня первая.

ПЕГЬ: Так и есть. Ты сегодня первей их всех, кроме разве малютки Шилы.

КАТЬ: Да как же мне быть первее Шилы, коли она и так все время с тобой.

ШИЛА: Она теперь все время раньше всех – с тех пор, как у ее сестры родился сынок.

ПЕГЬ: Помолчи, негодница. Как там Нель, Кать?

КАТЬ: У нее все очень хорошо. И с ребенком все тоже хорошо. И вот уж тебе честное слово, Пегь, это самый милый, славный, красивенький ребеночек из всех, кого ты только видела своими глазами. А я его мать.

ПЕГЬ: Ты?! Я-то думала, Нель его мать.

КАТЬ: Ой, что за вздор я несу! Ну конечно, она его мать. Но я его крестила.

ПЕГЬ: Ой-ой, Кать, милушка, какая же нужда так поступать, если он не при смерти? Разве там не было священника?

КАТЬ: Ах, Боже сохрани! Да что же я такое говорю-то! Конечно, это священник его крестил, ничего особенного. Зато я стояла рядом на крещении. Я сама и Шемас. И с чего это тебе взбрело в голову, что он при смерти, Пегь? Нету на нем никаких примет смерти, Господь его благослови! Так что не бойся.

ПЕГЬ: Так ты сперва сказала, что ты его мать, а следом – что ты его крестила, а ведь катехизис говорит, что никто, кроме священника, не может его крестить, если только он не при смерти, а священника рядом нет.

ШИЛА: Думаю, с Кать сейчас такое творится, что ее левая рука не знает, чем займется правая.

КАТЬ: Скажу тебе, Шила, ты права. У меня и вправду одна рука не знает, чем займется другая, да я и сама не знаю, чем они занимаются. Если б ты только его увидела, Шила, ты бы в нем души не чаяла! А уж как я его люблю – вот, кажется, так бы его и съела!

ГОБНАТЬ: Ох, Кать, что ж это ты такое говоришь-то? Не хотела бы я, чтобы ты во мне так души не чаяла, раз такое можешь со мной сотворить!

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Гобнать! Не видала, Нора не подошла?

ГОБНАТЬ: Да вот же она, как раз заходит в дверь. Она уж меня просила, чтоб я ее дождалась, да только я боялась упустить даже самую малость из сказки про Шенну.

НОРА (входит): Теперь видишь, Гобнать, стоило тебе меня подождать.

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Нора! Не бойся, ты ненамного от нее отстала. Ну, девочки, подвигайтесь ближе к огню, а то вечер зябковат. Вот так! Теперь-то, думаю, нам будет уютно.

ГОБНАТЬ: Гляди, как славно Шила примостилась возле Кать и не боится, что ее будут шпынять!

ШИЛА: Послушай, Кать, как его зовут?

КАТЬ: Эманн.

ШИЛА: И отец его Эманн, стало быть, малыш-то у нас – Эманн-младший. Эманн О Флинн-младший. Замечательное имя, Кать, поздравляю!

НОРА: И Шенну я тоже поздравляю, Пегь. Ведь он получил кошель и может им пользоваться сколько душе угодно. Но как же он расстался с тем бродягой? А может, он с ним вовсе и не расстался?

ШИЛА: Боюсь я, не по-хорошему он с ним расстался.

ПЕГЬ: Не расстался он с ним, покуда оба не дошли до дома Шенны. А едва они двинулись к деревне, Шенна снова заметил того же ребенка – с буханкой хлеба под мышкой. И выглядел тот так же, как в первый раз, когда сапожник его встретил. Посмотрел на Шенну с благодарностью, а потом пропал из виду.

Вскоре после увидал Шенна босоногую женщину – та глянула на него признательно и разжала правый кулак так, чтобы заметил он шиллинг посередке ладони, а после исчезла из виду, в точности так же, как и дитя.

Еще чуть погодя приметил Шенна, что идет перед ним по дороге бедняк, которому он отдал первый шиллинг. Бедняка Шенна видел со спины, но все равно распознал его. «Интересно, – подумал он, – сохранил ли он свой шиллинг, как женщина сберегла свой, а малыш – буханку?»

И стоило Шенне об этом подумать, как нищий повернулся к ним лицом. На глазах у него показались две большие слезы. Он протянул руки и раскрыл ладони, чтобы Шенна посмотрел, – и обе они были пусты. Едва это увидав, Шенна украдкой взглянул на Черного Человека, но, как ни глядел, не заметил у того никакого интереса. Тот и виду не подал, что заметил нищего. Когда Шенна обернулся, бедняк исчез.

Они направились дальше, и ни один не проронил ни слова. Наконец подошли к дому. Повстречался им сосед и поздоровался с Шенной:

– Бог и Мария тебе в помощь, Шенна, – сказал он. – Рано же ты сегодня возвращаешься домой из города, да к тому же в одиночестве!

– Да у меня и дел-то никаких не было, – ответил сапожник и снова покосился на Черного Человека. Тот не выказал никакого интереса к разговору, и тогда Шенна понял, что сосед его не заметил.

Они вошли в дом. Стул по-прежнему был там же, возле очага, и ничуть не сдвинулся с того места, где Шенна оставил его поутру. И мешок висел все там же, где Шенна видел его утром, когда зачерпнул оттуда последнюю горсть муки. Черный Человек взглянул и на стул, и на мешок, а после посмотрел на Шенну.

– Передвинь его, – сказал он.

Шенна подошел и положил руку на спинку стула.

– О! – воскликнул сапожник. – Он застрял!

Взялся Шенна за стул двумя руками, но его не удалось подвинуть ни туда, ни сюда.

– Ух ты, – удивился он. – Засел крепко, все равно что ручка на киянке!

– Подвинь мешок, – сказал Черный Человек.

Шенна подошел и ухватился рукой за мешок. Тот будто вмерз в стену – прочно, словно камень в глыбу льда. Шенна замер и опустил голову.

– Ну вот, – сказал он. – Вот я и влип так, как никогда раньше. Никто в мире и на целом свете не подскажет теперь, что же мне делать. Ни пять райских небес, ни девять чудес не подскажут, что делать! Как бы я ни старался, кто-нибудь все-таки зайдет и сядет сюда, как бы ни силился я его удержать! А тогда уж вся родная округа на меня ополчится. Забьют меня собственной плитой от очага без всякой пощады и жалости! А может, твоя милость, как раз ты в силах снять с них это проклятие?

– «Может, как раз я в силах снять с них это проклятие», – едко заметил Черный Человек. – После того, как кое-кто сам его наложил и проклял тех людей от всего сердца. «То-то я над ними стану потешаться!» Ну и где теперь твоя потеха?

– Потеха вышла ужасная, признаю. Но пусть и так, негоже тебе тыкать мне этим в лицо. Верно, сам ты никогда не совершал промашек. А кто же та женщина, что тебя разорила?

– Постой! Постой, Шенна! Эту промашку мы оставим в покое. Я сниму с них проклятие при условии, что ты вовек не проговоришься ни живому, ни мертвому о сделке, что заключена между мною и тобой.

– Будет тебе такое условие, с удовольствием, – согласился Шенна. – Не изволь сомневаться, у меня нет ни малейшего желания говорить об этом с кем-либо. Я-то как раз боялся, что ты сам всем разболтаешь, но если желаешь, чтоб мы оба хранили сделку в тайне, то я всем доволен.

Черный Человек подошел, склонился над стулом и большим пальцем правой руки очертил вокруг него на земле круг, и Шенна заметил, что от того места, где касался палец земляного пола, поднялся дым, будто очажный, а палец оставил на земле след, словно от раскаленной железной иглы.

Затем Шенна обернулся посмотреть на яблоню и оцепенел от страха, потому как показалось ему, будто высоко на дереве застрял мальчишка. Шенна вышел, Черный Человек – следом. На дереве Шенна никого не увидел, но заметил птицу, сидевшую на самой верхней ветке. Птица била крыльями, силясь оторваться от дерева, но не могла. Оба приблизились к дереву. Шенна взглянул на Черного Человека, а тот смотрел на птицу.

– Она застряла на дереве, твоя милость.

Черный Человек не ответил. Он подошел к дереву, наклонился и приложил большой палец правой руки к его корням. Шенна увидал, как от земли в том месте, где ее касался палец, поднялись клубы дыма. От пальца на траве под деревом остался рыжий след, словно там провели раскаленной железной иглой. Сделав свое дело, Черный Человек выпрямился. Шенна пригляделся к верхушке дерева. Птицы не было. Шенна подивился, что не заметил, как она улетала. Не слышал он и шороха крыльев, но птицы не было.

Вернулись они в дом. Черный человек подошел к мешку и провел кругом него по стене. От стены поднялся тот же дым, а от пальца остался такой же след.

Пока Черный Человек нагибался, Шенна со всем вниманием присмотрелся к его хвосту, раз выдалась такая возможность. На самом кончике хвоста увидал он большой длинный кривой коготь, а на нем – ядовитый шип, который рыскал туда-сюда, словно кончик хвоста у кота, когда тот поджидает мышь.

«Клянусь чем хочешь, дорогой ты мой, – подумал Шенна, – если у тебя где зачешется, в когтях недостатка не будет».

Не успел Шенна так подумать, Черный Человек выпрямился и вперил в него взгляд.

– Берегись того когтя, – сказал он. – Бойся, чтоб не почесал тебя так, что заболеешь. А теперь ступай да передвинь стул!

Шенна двинулся к стулу, изрядно дрожа. Осторожно коснулся рукой стула – и, едва коснулся, тот подался так же легко, как и прежде. Тронул Шенна мешок – и, едва тронул, тот свободно закачался туда-сюда на стене. Шенна взглянул на Черного Человека.

– О, твоя милость! Как же я тебе благодарен! О! О! О! Да вознаградят тебя щедро Господь Бог и его Пресвятая Матерь!

Ой, родные вы мои душеньки! Не успели эти слова сорваться с губ Шенны, Черный Человек переменился. Воздел обе руки ввысь, до самых рогов. Полыхнуло из глаз его синее пламя. Заплясали копыта. Вздыбился хвост, распрямился на нем кривой коготь, и издал Черный Человек рев, будто взбешенный лев. Начался этот рев с рыка, и рос, и набирал силу, пока не дрогнул пол, пока не дрогнул дом, пока не дрогнула гора вокруг него. Как увидал Шенна такую перемену, как услышал рев да как растет он и крепнет, и становится громче, – дом вокруг него закружился, глаза заволокло пеленой, и повалился Шенна ничком, как колода, на пол без чувств, без сознания.

ШИЛА: Ой, Пегь! Я его вижу! Ой! Ой! Ой!

ПЕГЬ: Тише, тише, Шила, моя хорошая. Что ты там видишь?

ШИЛА: Ой! Рогатый! Рогатый! Ой! Что мне делать! Что делать! Ой!

КАТЬ: Да ее же соседи услышат. Тише, Шила, тише, милушка моя!

ГОБНАТЬ: А вон мать ваша по полю идет, Пегь.

ПЕГЬ: Иди ко мне, Шила. Ко мне на ручки.

ШИЛА: Ой! Ой! Что мне делать! Что делать! Ой!

МАЙРЕ (мать Пегь и Шилы): Что это у вас тут творится? С чего ты плачешь, Шила, ягненочек мой?

ШИЛА: Ой, не знаю, мамочка. Я и вправду перепугалась и подумала, что вижу Рогатого.

МАЙРЕ: Рогатого! Ох, это кто ж такой?

ШИЛА: Ну, то есть Хвостатого, я хотела сказать.

МАЙРЕ: Хвостатого!

ШИЛА: Человек с хвостом, а на нем коготь!

МАЙРЕ: Вот уж, ей-ей, Пегь, как тебе только не стыдно! Ты ведь всех ребят в округе разбаловала своими россказнями. Ума не приложу, откуда ты набрала всей этой чепухи себе в голову и как ты все это в ней удерживаешь, а ведь тебе тринадцать лет в следующем мае! Что у вас там сейчас за сказка, Шила?

ШИЛА: «Шенна», мамочка. Только я так думаю, что он уже умер.

МАЙРЕ: Ручаюсь, что не умер, и не умрет, а коли умрет, так уж не знаю когда.

ШИЛА: Да ведь он так перепугался! Будь я на его месте, я уж давно была б мертва, как король Арт[5].

МАЙРЕ: Я-то думала, вас тут пятеро или шестеро. Где же все остальные?

ПЕГЬ: Наверное, от тебя убежали, матушка.

МАЙРЕ: Ну и напрасно. Вставай-ка, Пегь, козочка моя, и принеси нам что-нибудь поесть. Вот уж и правда чудо, как это вы сумели так перепугать малышку. Гляди, как дышит. А я-то думала, она уже заснула.

ШИЛА: Ай! Да нет же, мамочка. Мне нисколечко не хочется спать. Это все и булавки не стоит. И никто меня не пугал. Это я сама себя напугала. Если б я о нем не думала так много, он бы мне и не привиделся. А теперь я его больше и вспоминать не хочу, бродягу. Только вот мне ни в жизнь не додуматься, Пегь, отчего же он заревел таким страшным ревом?

ПЕГЬ: Еда готова, матушка. Шила, иди ко мне и дай маме поесть. Вот так!

Глава четвертая

ГОБНАТЬ: Охти, Шила, а где же Пегь?

ШИЛА: Отправилась в дом Лиама О Буахалла. А Кать уже и жизнь не мила без того, чтоб пойти туда повидать Эманна-младшего. Мы уже слышать не можем про этого Эманна-младшего! Случись тебе с ней говорить, она б и двух слов связать не смогла без «Эманн то» да «Эманн сё». И сообщила бы тебе, что он ее отличает от всех прочих, а ему всего-то неделя. Прошлым вечером, до того, как ты пришла, Кать сказала Пегь, что она ему как мать, потом – что она сама его крестила, и наконец сказала, что боится, как бы его не съесть!

ГОБНАТЬ: Батюшки, Шила! Я и сама прекрасно помню эти слова. Я как раз вошла в дверь, когда это услыхала, и всей душой удивилась, в ком это она уж так души не чает. Как думаешь, а Пегь далеко?

ШИЛА: Уже недалеко, порядком времени утекло, как они ушли. Пегь велела мне следить за очагом, чтобы он хорошо горел, пока вы с Норой Белой не явитесь. И еще велела сказать вам, что она не станет мешкать и постарается задерживаться как можно меньше.

ГОБНАТЬ: Ага, а вот и Нора. А я раньше тебя, Нора!

НОРА: Да ну, мне и дела нет, Гобнать, раз сказка еще не началась. Ой, а где Пегь?

ГОБНАТЬ: Боюсь я, не выйдет у нас сегодня никакой сказки. Придется мне самой вам сказку рассказывать.

НОРА: Не твое это ремесло. Шила, а где Пегь?

ПЕГЬ: Вот она, Нора, вот она, деточка.

(Входят Пегь и Кать.)

НОРА (Гобнати): Ну вот. Сиди уж, рассказчица. Как там маленький Эманн, Кать?

ГОБНАТЬ: Да она его за это время, должно быть, уже съела.

КАТЬ: Охо-хо, от этой-то вряд ли кто увернется, такая у нас на язык скорая!

ГОБНАТЬ: И правда, Кать. Совсем не думаю, что говорю-то. Само собой, немудрено, что ты в нем души не чаешь – ты ж ему родная мать.

(Все прыскают со смеху.)

КАТЬ: Ради душ усопших, Пегь, расскажи нам сказку дальше, может, это их уймет.

ГОБНАТЬ: Расскажи, Пегь, – и пусть мне отрежут ухо, если хоть кто-то из нас издаст хоть писк или визг.

ПЕГЬ: А где Шила? Я-то думала, она уже здесь.

КАТЬ: А вот она, за моей спиной. Головою под шаль спряталась, как маленький цыпленок под курицу.

ПЕГЬ: Эй, Шила, малютка, что с тобой такое?

ШИЛА: Ой, совсем-совсем ничего, Пегь, только мне очень-преочень надо спрятать голову получше, а то страшно, что Рогатый еще раз заревет или что я его увижу.

ПЕГЬ: Не бойся.

Как только Шенна пришел в себя, он осмотрелся вокруг и понял, что рогач исчез.

ШИЛА: Чтоб он ушел да больше не возвращался, прохвост!

ПЕГЬ: Думаю, Шенна больше всего хотел сказать себе ровно то же, когда очнулся и обнаружил, что остался один. Он весь покрылся холодным смертным потом, а в глазах его застыл ужас, но что бы там ни хотел сказать, Шенна первым делом сунул руку в карман, проверить, на месте ли кошель, – и тот, честное слово, был там. Он был там же, в том самом кармане, куда Шенна его положил, такой дивно тугой и замечательно тяжелый. Шенна сунул руку в другой карман и нашел там двести фунтов, что были ему дадены в обмен на те два шиллинга.

«А ведь дай я ему разойтись тогда, – заметил Шенна про себя, – было бы у меня три сотни; впрочем, никакой нет разницы – сказал же он, что кошель останется таким же тугим, сколько из него ни возьми».

Шенна снова убрал деньги в карман, а кошель осторожно и бережно пристроил во внутренний кармашек жилета. Затем сапожник встал, отряхнулся, и, уверяю вас, все воспоминания об ужасе, им пережитом, скоро его покинули.

– Ну вот, – сказал Шенна. – Теперь нужно купить лошадь, чтобы не маяться, шагая пешком на мессу каждое воскресенье и по праздникам. И нужно купить корову, чтобы не зависеть от мелких яблочек, если захочется утолить жажду. И, ясное дело, нужно жениться, потому что как же я сумею сам доить корову. Но чем бы ни занялся я, прежде всего должен без промедления поесть. Такого голода не знавал я уже год!

Шенна посмотрел на мешок муки и на стул, и, честное слово, когда прошел мимо, пронял его вроде как страх. Он внимательно оглядел землю вокруг стула и ясно увидел след от большого пальца. Ему почудилось, будто от следа того все еще пахнет паленым. Шенна опасливо потрогал стул, и, едва только тронул, тот легко поддался. Это добавило Шенне храбрости, и он сел на стул. Немного покачался туда и сюда, и стул прекрасно качался вместе с ним. Разум Шенны успокоился. Сапожник сунул руку в мешок и принялся жевать горсточку муки, как обычно. Как только ему захотелось пить, Шенна вышел из дома, сорвал несколько яблок и съел их.

Рано утром назавтра он отправился на ярмарку, чтобы купить себе коня и молочную корову.

Совсем скоро ему повстречались соседи.

– Эй, Шенна, – сказал один, – а что это у тебя стряслось вчера вечером? Мы уж все так и подумали, будто в твой дом ударила молния и ты дотла сгорел живьем. В жизни не слыхал я подобного грома.

– Неправда твоя, – возразил другой. – И не гром это вовсе был, а рев, навроде бычьего.

– Рот закрой, – сказал третий. – Где найдешь такого быка, чтобы смог так реветь?!

– Я вот, – заявил четвертый, – как раз сидел на вершине Вьюнковой скалы, и открывался мне оттуда вид на дом. Как заслышал я весь этот шум, так посмотрел туда и увидел вроде как орла и стаю воронов, черных, как смоль, что поднимались высоко в небо. Очень удивился, что они сумели наделать столько шуму.

Так шли они, толковали, препирались да перебивали друг друга, а Шенна не сказал ни слова. Они всё спорили друг с другом, а ему не хотелось им мешать. Шенна вообще боялся говорить, чтоб не проскользнуло ненароком случайное слово и не открыло всем, что́ у него на уме. Ко всему прочему, была у него и причина основательно призадуматься – она его и занимала. Шенна размышлял о лошади и о корове, а вдобавок о том, что сказали бы соседи, увидавши, как он едет верхом. Они бы спросили, откуда он взял деньги, а как ему тогда отпираться?

Едва они достигли зеленого ярмарочного поля и Шенна увидел коней, каких предлагали на ярмарке, у него ум зашел за разум, и он сам не знал, что же делать. Были там кони большие и маленькие, кони старые и кони молодые, кони черные, кони белые, гладкие кони с лоснящейся шкурой – и страшные согбенные квелые клячи. Среди них он начисто позабыл, зачем пришел, и все не мог решить, какая лошадь ему больше по нраву.

Наконец он заприметил прекрасного вороного коня, статного, словно вылепленного из глины, на спине которого восседал легкий, ловкий всадник. Шенна подошел поближе и окликнул наездника, но прежде чем тот изловчился обратить на сапожника внимание, мимо проехали трое других всадников, и все разом понеслись по полю во весь опор. Меж ними и внешним полем была двойная ограда, и все четверо легко и привольно пролетели над ней, не сбавляя прыти, так, что ни задние, ни передние ноги коней ограды и не задели. После они ринулись вперед, и ни у одного наездника не было и дюйма форы перед другими. Так скакали они – стройные бока и грудь каждого коня почти касались зеленой травы на поле, шеи коней вытянуты вперед, головы всадников пригнуты – и неслись они стремительно, словно волшебный ветер сидов[6].

Не было на ярмарке ни юнца, ни старца, кто не застыл бы столбом, в изумлении глядя на них, – кроме, пожалуй, наперсточника. Когда лошади приблизились ко второму барьеру, всяк заметил, как вороной конь на один удар копыта вырвался вперед. Проходя преграду, вороной и тот конь, что был к нему ближе всех, пролетели над ней, словно вороны, даже не задев ее. Два других коснулись ее копытами. Земля полетела из-под копыт передней лошади, и она вместе с наездником свалилась по ту сторону заборчика.

– Ой! Он убился! – закричали все вокруг. Едва раздался этот крик, как всадник снова уже оказался в седле, но конь захромал, и им пришлось вернуться.

Трое неслись вперед, и вся ярмарка следила за ними. Люди так притихли, что Шенна ясно слышал подобные музыке четкие тяжкие удары лошадиных копыт, выбивавших дробь на ярмарочном поле, точно танцор, что пляшет на доске.

В эту минуту Шенна заметил, что вороной конь уже порядком впереди и приближается к поставленной на поле перекладине с какой-то красной тряпицей наверху. Вот он перемахнул через перекладину. Вот перемахнул за ним второй конь. Вот за ними и третий. Так скакали они по левую руку от Шенны на северо-восток – вороной конь впереди, отдаляясь от прочих. Последний конь наддал прыти и стал настигать второго. Второй ускорил бег, и вместе они приближались теперь к вороному. А потом Шенне и всей ярмарке явилось невиданное зрелище: черный конь вытянулся вперед, всадник слегка тронул поводья – лошадь ринулась, словно гончий пес, и можно было подумать, что ноги ее вовсе не касаются земли, а сама она просто летит над полем, словно ястреб. В эту минуту над всем полем, где бежали лошади, поднялся дикий крик и понесся к северо-востоку, туда, где шло это состязание. Вся ярмарка разразилась воплями. Шенне пришлось заткнуть уши пальцами, не то у него раскололась бы голова. Всяк бежал и всяк кричал, и Шенна тоже бежал и вопил вместе с ними, сам не зная, чего ради.

Как только прекратился бег и улегся крик, Шенна заметил прямо перед собой шестерых или семерых благородных господ с мясистыми лицами и большими животами, каждый одет в господское платье, и все они говорили друг с другом, указывая на вороного коня.

– За много ли продашь его? – спросил один у всадника.

– За тысячу фунтов, – отвечал тот.

Услыхав такие слова, Шенна молча развернулся и подумал: «Не выйдет у меня из этого никакого дела. Не потяну я столько».

И на́ тебе – за спиной у него наперсточник.

– Не потянешь, ага? – сказал наперсточник. – Да уж точно, бить тебя колотить! Тщедушный башмачник, мелкий мешочник с рыжими линялыми заплатками, толстыми тупыми шилами и в вонючих башмачках, стоило тебе вставать да тащиться сюда покупать лошадь, а у самого ни гроша в кармане!

Как только Шенна уяснил, что́ ему сказано, двинулся он к обидчику. Рука его скользнула в карман. Честное слово, он был пуст! Шенна обыскал другой карман. Пуст точно так же! Сунул руку за пазуху в поисках кошеля, но того и след простыл. Шенна внимательно поглядел на того наперсточника. Тот вовсю занимался своими делами, не обращая на Шенну никакого внимания, будто никогда его и не видывал.

– Да, – сказал себе Шенна. – Вот и конец параду. А все же стало сподручнее, когда сняли проклятие и с мешка, и со стула, и с дерева. Вряд ли их можно будет наложить снова. Что бы там на белом свете ни случилось, мне теперь ничего не остается, как пойти посмотреть, удастся ли купить еще кусок кожи да заняться тем ремеслом, какое хорошо знаю. Пускай башмаки иногда и воняют, те, кто их носит, не видит в них никаких изъянов. Плохо, когда человек недоволен тем, что у него есть, сколь бы малым ни было оно. Вот найдись у меня сейчас те мои три шиллинга, уж они бы помогли мне в моем деле не хуже всех этих сотен. Ну да ладно. Что уж теперь рассказывать. Попробую, пожалуй, сходить к Диармаду Седому, уж верно, он одолжит мне по дружбе немного кожи, – так, чтоб хватило на пару башмаков. Он мне уже столько одалживал, а расплачивался я точно и честно».

Поразмыслив обо всем этом, он направился прямо к двери дома Диармада. Сам Диармад стоял у косяка.

– Эге, Шенна, ты ли это? – спросил Диармад.

– Я, – сказал Шенна. – А что, на работу по-прежнему силы хватает?

– Здоровья у нас, слава Богу, в достатке! А с тобой-то что в последнее время случилось? Ты теперь у всех на устах, и нет ни единого рассказа, ни единой вести о тебе, что походили бы друг на друга. Один говорит, что ты видел призрака, второй говорит, что тебя придавило собственным домом, еще кто-то – будто тебя убило молнией, а кое-кто другой – будто ты нашел ничейные деньги. И так далее, и у каждого на твой счет свои соображения. Что ты натворил? Может, с тобой что-то случилось? С чего вся эта суматоха?

– Ума не приложу, Диармад, одно только ясно: никакими ничейными деньгами я не обзавелся. Уж, верно, если бы обзавелся, не пришел бы просить у тебя немного кожи взаймы, как ты мне уже давал когда-то.

– Да что там, я дам тебе еще, с радостью. Много ли тебе нужно?

– Будь у меня столько, чтоб хватило на башмаки двоим, то уже, значит, пришел я сюда не зря. Ну а как эти продам и будут у меня деньги, расплачусь с тобой и возьму еще.

– Можешь взять не откладывая. Возьми сразу на фунт.

Глава пятая

ГОБНАТЬ: Глядите, чтоб эти деньги не превратились в кусочки шифера, точно как деньги Михала Реманя!

ПЕГЬ: Ты ведь не это говорила, Гобнать, а что Михал Ремань сам превратил кусочки шифера в деньги.

ГОБНАТЬ: Ну конечно, так он и сделал, но потом деньги снова превратились в кусочки шифера.

НОРА: Да вы только послушайте! Нешто наши уши не помнят, как ты сама нам говорила, что он отдал деньги женщине, а та, когда на них посмотрела, то подумала, что это и есть честные, законные деньги, и как раз потому вернула Михалу его шляпу.

ГОБНАТЬ: Ну конечно, так она и подумала. Всё так. И вернула. Только потом деньги снова превратились в кусочки шифера.

НОРА: Да как же они сами могут превратиться в кусочки шифера, если Михал их не расколдует?

КАТЬ: А откуда ты знаешь, что не расколдовал?

НОРА: Она сказала, что он пошел домой, как только получил шляпу.

ГОБНАТЬ: Ну да, а потом снова вернулся на Мельничную улицу. Неделю спустя. Он – и Яичный Тайг с ним, и зашли они в тот же дом, и Михал отозвал женщину в сторонку. «Я тебе должен два фунта и два тестона, – говорит он. – Вот тебе». – «Никаких двух фунтов и двух тестонов ты мне не должен», – отвечает та. «Должен, честно, – говорит, – вот, держи». – «Да говорю тебе, не должен, – хозяйка ему. – Ты разве не помнишь, – говорит, – что я взяла в залог твою шляпу, а потом ты где-то раздобыл деньги и мне их отдал?» – «А что ты с ними сделала?» – спрашивает Михал. «Да ничего я с ними не делала, – отвечает она. – Вон они у меня до сих пор в ящике лежат». – «Позволь, я на них взгляну», – просит Михал. «Да вон там они: шиллинг, два реала[7] и два тестона. Пойдем со мной, – говорит, – сам на них еще раз посмотришь». Пошли они к ящику, открыла она его, и едва только заглянула внутрь, увидала кусочки шифера. Развернулась она к Михалу, да посмотрела на него, как на бешеную собаку. «Вот», – говорит Михал и протягивает ей деньги. «Оставь! – говорит она. – Да уходи из моего дома! В тебя вселился сын погибели. И в тебя тоже, Тайг! Убирайтесь прочь!» И вот вам честное слово, оба ушли в большой спешке.

ШИЛА: А не знаешь, что она сделала с теми пятью кусочками?

ГОБНАТЬ: Не знаю, Шила. Но, по-моему, очутились они за дверью так же скоро, как и Михал с Тайгом.

ШИЛА: Я бы со страху к ним и не притронулась.

КАТЬ: А я слышала, будто он превратил Яичного Тайга в козла.

ГОБНАТЬ: Такого Михал не делал, зато заставил метлу поколотить Тайга. Наложил на метлу заклятие, та и выставила Тайга из дому.

НОРА: Это как же, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Вот как-то сидели они все – полно всяких, целое сборище – на западной стороне деревни, в доме у Яичного Тайга. Играли в карты, и пошла меж ними какая-то размолвка. Вот Михал и сказал Тайгу: «Если не закроешь свой рот, – говорит, – превращу тебя в козла». – «А вот и не сможешь», – отвечает Тайг. «А вот и смогу», – говорит Михал. «Уж постарайся, да гляди, пополам не сломайся», – Тайг ему. «Ах вот, значит, как?» – спрашивает Михал. «Да уж так, – отвечает Тайг, – вот посмотрим сейчас, что тебе по силам». Вынул Михал из кармана черную книжечку, а кромки у листов-то в ней красные, и принялся ее читать. Какое-то время спустя перестал и смотрит на Тайга. «Одно только опасно во всем этом деле, Тайг, – говорит он. – Если, покуда ты будешь козлом, ветер переменится, расколдовать тебя обратно я уже не смогу». – «Ах ты, вор из-под черной виселицы! Да что же ты мне этого раньше не сказал?» – «Вот я тебе сейчас и говорю, а ты можешь только велеть мне вовремя остановиться». – «Так остановись тогда! – вопит Тайг. – Я, конечно, ни в жизнь не поверю, что тебе под силу такое сделать, но ты уж шути свои шутки над кем-нибудь еще». – «А спорим, – сказал Михал, – что твоя метла прогонит тебя прочь за дверь, если я ей прикажу?» Глянул Тайг на метлу. Та стояла у двери. Отличная, новая, тяжелая была метла. Вся компания засмеялась при этих словах. «Да и сам ты меня не выставишь, – говорит Тайг, – и трудно поверить, что заставишь метлу сделать такое, чего сам не сумеешь». – «Сам я тебя не выставлю, – соглашается Михал. – А будь у тебя хорошая палка, не найдется здесь и четверых, чтобы тебя выгнать (Тайг славился своею силой с тех пор, как побил семерых, что шли за ним с Мельничной улицы, желая убить); но побьюсь с тобой сейчас же об заклад, что эта вот метла выгонит тебя вон». Тайг взял свою палку, а Михал заговорил с метлой. Встал Тайг на середине дома. А метла поднялась и нацелилась хватить его промеж глаз. Хороша была палка, да и руки крепкие. И правда – Тайг защищал, как мог, и голову, и лицо, только била метла его по ногам, била по голеням, била по коленям и била по ляжкам, и по ребрам, и по спине так, что скоро он уж и не знал, куда ему деваться. И вот уж завопил Тайг, чтоб ему скорей отворили дверь, и, правду вам сказать, долгим показалось ему время, пока он наконец не оказался на улице.

ШИЛА: Видно, ручка у этой метлы оказалась для него слишком крепкой.

КАТЬ: Вот ведь странное дело! Пожалуй, разгляди Тайг того, чья рука держала метлу, тот бы так легко не отделался. И потом, ну посмотри, Гобнать. Как же деньги Шенны могут превратиться в кусочки шифера, если их не из кусочков шифера сделали?

ГОБНАТЬ: А откуда ты знаешь, Кать, из чего их сделал Рогатый? Уж конечно, всему свету известно, что получил он их нечестно и незаконно.

ПЕГЬ: Как бы ни получил он деньги, ни в какие кусочки шифера они не превратились. А если и превратились, то в кармане у Шенны не остались. Карманы его были пусты, когда он брал кожу у Диармада Седого. Взял он кожу, и воск, и дратву, отправился домой, и – ей-ей – гордиться ему было нечем.

Когда Шенна пришел домой, усталый, измученный, с тяжестью на сердце, и увидел стул, и мешок муки, и яблоню, и вспомнил те три прекрасные желания, что сам загубил, объяли его горечь и разочарование, и разум его так растревожился, что не мог уже сапожник отведать ни горсточки муки, ни яблочка. Бросился на стул, поскольку устал, и вскоре забылся сном.

Бедняга провел всю ночь не вставая. Когда он открыл глаза, день едва занялся. Утренний холод пробрал его почти до костей. Шенна вспомнил про кошель, про Черного Человека и про все приключения минувшего дня. Привел себя в порядок – и вдруг почувствовал тяжесть в кармане жилета. Шенна сунул руку внутрь… А там, представьте, самый что ни есть кошель!

– Ох! Видывал ли христианин когда-нибудь подобное дело? – вымолвил Шенна и вынул кошель. Сунул руку в карман штанов… А в нем двести фунтов, целые и невредимые! – Да, – сказал Шенна, – в жизни еще не видывал столько чудес, сколько вчера со мною случилось. Не мог ведь кошель появиться у меня без моего ведома. Искал же я! Да никогда прежде еще я так не искал! Вот разве что углы карманов собственными пальцами не продрал насквозь! Искал ли я? Да я сам обшарил все карманы как следует. Пустые? Были пустые – как, впрочем, и всегда. Не могли же они быть еще пустее? А раз так, то где же были деньги, пока я их искал? Куда они делись? И где оставались все время, пока их не было? И кто вернул их? И в чем же смысл всего этого дела? Вот он, вопрос. Вот она, загвоздка. Что мне пользы от тугого тяжелого кошеля в кармане, да еще двух сотен фунтов деньгами, если иду я на ярмарку и всякий никчемный прощелыга-наперсточник срамит меня перед соседями, обзывает «тщедушным башмачником», бранит за «рыжие заплатки», «толстые шила» и «вонючие башмачки», да еще объявляет на всю ярмарку, что у меня в кармане ни гроша? Хоть всякий и живет с договоров, таких детских сделок обычно не заключают. А если ради такой сделки на меня наложили клятву «как есть, всем наивысшим», это совсем не здорово. «Он останется таким же тугим в последний день, каков нынче». Вот, ей-ей, не диво, если так и окажется.

Так Шенна продолжал разговаривать сам с собой еще очень долго. Наконец вскочил на ноги.

– Пойду сейчас же, немедля, – сказал он, – расплачусь с Диармадом и возьму у него еще кожи.

Прямо так он и пошел – и не останавливался, покуда не достиг дома Диармада.

Диармад стоял, подпираючи дверной косяк, в точности как и вчера. Именно так он и проводил обычно бо́льшую часть времени – стоя в дверях, подпирая плечами косяк да поглядывая то и дело на дорогу то туда, то сюда, то в одну сторону, то в другую.

– Эгей, Шенна, – воскликнул Диармад. – Что с тобой случилось?

– В самом деле, ничего не случилось, – ответил Шенна. – Я просто пришел к тебе с деньгами. Вот они, возьми.

И протянул ему фунт.

– Быстро же ты обернулся, – удивился Диармад и озорно посмотрел на Шенну так, будто сомневался, что тот заработал деньги своим ремеслом.

Шенна понял его взгляд и ответил:

– Эти деньги обещали мне еще до ярмарки, а получил их я только сегодня.

– Вот как, – сказал Диармад. – А к чему было так торопиться? Разве это дело не подождало бы неделю или две? Ты так измотан, будто три ночи не ложился в постель. А ходил ты куда-нибудь вчера вечером?

– Куда-нибудь вчера вечером? Куда бы это мне ходить вчера вечером? Конечно, не ходил. Просто воротился домой с ярмарки, сел себе на стул да заснул. И ни словом не совру, так и оставался там до сегодняшнего утра.

– Надо же, какие дела забавные! Послушай, а ведь когда ты уходил отсюда вчера вечером, совсем было не похоже, что ты выпил. Да и вечер был еще ранний. Где же ты останавливался?

– Ох, за-ради Господа Бога и благословения всех усопших душ, Диармад, оставь ты меня в покое! Нигде я не останавливался, а пошел прямиком домой. Не игры и не выпивка меня утомили, точно тебе говорю.

Шенна протянул Диармаду фунт и отправился домой, нигде более не задерживаясь, из страха, как бы ему не задали новых вопросов. Он было подумал взять кожи еще на три-четыре фунта, но испугался, что Диармад спросит, кто ссудил ему денег. По дороге домой разум и рассудок его спутались и он размышлял снова и снова, опять и опять, что же случилось с деньгами в день ярмарки.

– Да размышляй я над этим хоть год напролет, – сказал себе Шенна, – все равно не понять мне, что все это значит.

И по пути он беспрестанно ощупывал левой рукой жилет, где во внутреннем кармане лежал кошель, а правую руку по локоть засовывал в карман штанов, перебирая пальцами золотые монеты.

ШИЛА: А что ему пользы перебирать монеты, Пегь?

ПЕГЬ: Об этом я ни сном ни духом, Шила. Но в любом случае именно так он и делал, и притом не переставая, покуда не пришел домой.

Расположение духа у него сделалось бодрее, а муки и яблок ему хотелось больше, чем накануне. И Шенна их съел предостаточно. Так он ел и размышлял еще долго. Наконец перестал и хлопнул ладонью по колену.

– Клянусь Святым Писанием, – сказал Шенна. – Если бы Диармад увидел, как я купил того вороного коня, кто знает, когда бы закончились расспросы. Мне бы от него было не отвязаться. Уж слишком он настырный. Стоит только придумать тебе объяснение, и вроде решил, что ты уж от Диармада избавился, глядь – а он опять на тебя наседает, да еще крепче. Может, в конце концов, оно и к лучшему, что не купил я ни коня, ни коровы. Мне же все равно, раз у меня теперь есть деньги. Лошадь бы эта меня угробила, и тогда мне бы и тринадцати лет не перепало. А что до коровы, так теперь нет мне нужды искать жену, чтобы корову доила. Пожалуй, все, как вышло, оно и к лучшему. Что человеку не по нутру хлеще смерти, может обернуться его главной удачей, как говорится! Сошью-ка я эти башмаки, а потом пойду к Диармаду и возьму кожи на два фунта, а после на четыре, и так дальше. Ха-ха! Диармад, да-да-да! Дело покатится своим чередом, а ты об этом и знать не будешь. Ну не болван ли я, что сразу про это не подумал? Конечно, нет для меня ничего хуже молвы о том, каким путем я раздобыл деньги. Скажут еще, что я их у кого-нибудь украл. А вот когда они станут появляться постепенно, всяк решит – и в этом не будет ничего удивительного – что я их заработал своим ремеслом.

Скумекав это, он зачерпнул еще немного муки и съел, затем наметил еще одно яблочко и сжевал его. А после придвинул к себе кожу, и дратву, и воск, и тонкие шилья, и толстые шилья, и колодки и принялся за работу. А за работой была у него привычка бормотать и напевать, и вот какую песенку пел он чаще прочих:

Ох, беды и муки тебе,

Ведьма ворсистая!

Ненависть ты на меня навлекла

От женщин Ирландии.

Оба уха твои велики,

Как лопата совковая,

Слишком хлебало твое здорово́ —

Ну и рот у тебя.

Если б дали угодья мне

За тобою в приданое

От Руахтаха до Большой реки

И до Малы на севере,

Всех коров, что только ни есть

На лугах у Кледаха[8],

Я все равно бы не стал

Жизнь с тобою делить!

Глава шестая

ГОБНАТЬ: Забавная песенка. Только интересно, почему он назвал ее «ворсистой ведьмой». Верно, у нее была жидкая борода, как у Барсучьей ведьмы.

КАТЬ: А кто сказал, что у Барсучьей ведьмы борода?

ГОБНАТЬ: Ой, ну конечно, Кать, она у нее есть. Я была с ней рядом и хорошенько рассмотрела ведьмину щеку. На ней полно длинных жидких волосков, и все они седые, будто свиные ворсинки. Как она увидела, что я их заметила, – захохотала и потерлась ими о мой лоб, так что я не сдержалась и завопила от щекотки.

КАТЬ: Жалко, что она не сунула тебе их прямо в глаз. Может, это бы тебя отучило так невежливо разглядывать людей.

ГОБНАТЬ: Да вот ей же ей, поверь мне, Кать, точно в глаз она мне их и сунула! От этого-то я и вскрикнула, а вовсе не от щекотки. Один волосок оказался здоровенный и длинный, как тонкая игла. Угодил мне в самый глаз, и, честное слово, я об этом еще долго забыть не могла. Не знаю, однако, отучит ли это меня от невежливости.

КАТЬ: Да ладно тебе, Гобнать, я ведь просто пошутила. Нету в тебе никакой невежливости и никогда не было. Зато у тебя есть то, чего у меня точно нет: терпение. Уж наверное, кабы я там была, не удержалась бы, чтоб не взглянуть на эти ворсинки. Но знаешь, Пегь, чего я никак не пойму? Что за обида была у того наперсточника на Шенну, что он стал его поносить посреди ярмарки без всякой причины.

ПЕГЬ: Как раз это Шенну и изводило. Он не мог понять, зачем так себя вести. После того Шенна часто ходил на ту же ярмарку продавать башмаки и много времени провел, наблюдая за наперсточниками и надеясь, что хорошенько рассмотрит того, кто говорил с ним в тот день, но не нашел его. Скорее всего, если б нашел, такие скверные речи обидчику даром не прошли бы.

КАТЬ: Очень жаль, что в первый раз это сошло ему с рук.

ПЕГЬ: Слишком неожиданно все это случилось для Шенны. У него не было времени даже подумать, как правильно поступить, в особенности – после, когда он взглянул на наперсточника, а тот уже вовсю занялся своими делами, без всякого интереса к Шенне. В самом деле, вскоре Шенна даже засомневался, что это вообще тот самый человек, который с ним говорил.

КАТЬ: Честное слово, можешь мне поверить, я сама так и думала, что, верно, это был не он.

ПЕГЬ: Ну, хорошенькое ли дело тогда для Шенны бить человека без всякой причины?

КАТЬ: Вот как есть твоя правда.

ПЕГЬ: Долго потом Шенна искал того человека и как раз постановил, что ежели его увидит, то сперва заведет разговор, а уж после, когда признает по речи, тот ли это самый наперсточник, что говорил ему такие слова, он это или не он, вот тогда и определится, бить его или не бить.

НОРА: Ну конечно, Пегь, неправильно было б Шенне его бить, хоть он это сказал, хоть кто другой.

ПЕГЬ: Так и есть, Нора, я и не говорю, что это правильно; я только говорю, что он решил так поступить, не важно, правильно это или нет. Но все равно, Шенне не удалось даже приметить его – ни в родном поселке, ни в окру́ге. Наперсточника и след простыл, и в конце концов Шенна выбросил этот случай из головы.

Закончивши две пары башмаков, хоть Шенна еще и не истратил кожу на первые два фунта, он пошел и взял кожи еще на два фунта, а потом и на четыре. А после взял двоих сапожников на дневную плату, а через какое-то время – еще двоих. Совсем скоро имя Шенны прославилось в родных местах качеством и дешевизной его башмаков, и к нему одному нанимались лучшие умельцы, потому что как раз он лучше всех кормил их и платил им. Именно к нему приходили самые богатые и благородные, чтобы купить башмаки, поскольку его башмаки были из наилучшего материала и ладнее прочих сработаны. Захаживали к нему бедняки, кому недоставало денег на обувку, потому что он давал им щедрые рассрочки надолго. А когда подступало время расплаты и они не платили, Шенна не был с ними жесток. Башмачники, кому не хватало денег на покупку кожи, тоже частенько заглядывали к нему и просили дать им немного взаймы, чтобы работать и зарабатывать, вместо того чтобы праздно сидеть без дела. Никто не опасался, что Шенна кому-нибудь откажет, и многие бедные сапожники, отягощенные большими семьями, остались бы без еды для ребят и без свиньи у дверей[9], если б не Шенна.

Когда Шенна шел на воскресную мессу, или на ярмарку, или на торг продавать башмаки, или в свободный день свой, многие являлись перед ним на дороге и, отведя его в сторону, говорили: «Прости, Шенна… Нашел бы я для тебя те два фунта, да мне не удалось продать свинью». Или: «Понятное дело, Шенна, совестно мне приходить к тебе с разговором, когда я из твоих денег и полпенни еще не собрал, но только сына моего свалил недуг, и тот пролежал целый день да еще двадцать, прежде чем миновала угроза, а мне на это время пришлось нанимать двух сиделок, чтоб за ним смотрели».

И так каждый жаловался ему о своем, но не бывало у Шенны для них другого ответа, кроме как «пустяки», или «такое дело булавки не стоит», или «отдашь в свое время». И, вот как есть, в свое-то время они и отдавали.

Только одному человеку Шенна отказал. Вольно ж ему в таком виде являться: в костюме из дорогой материи, плотный, крепкий, в добром здравии, отменно откормленный, руки гладкие, белые, гибкие, без единого следа работы и ремесла. И вот как он заговорил.

– Ясное дело, Шенна, – сказал он, – неловко мне и унизительно из-за того, что приходится являться сюда и просить денег у такого, как ты. Однако сто фунтов станут мне сейчас большим подспорьем, и из того, что я слышал, тебе не составит большого труда мне их дать. Ведь не каждый день такой человек, как я, будет приходить к тебе с просьбой.

– Очень жаль, но у меня для тебя нет сейчас подходящих ста фунтов.

Благородный человек замер и взглянул на Шенну. Конечно же, он никак не ожидал такого ответа. Смотрел на Шенну, будто на какую-нибудь диковинную зверушку. Шенна пристально глядел ему прямо в глаза. Люди говорили, что взгляд у Шенны становился довольно диким, стоило кому-нибудь его разозлить. И мало кому удавалось не съежиться. Благородный человек съежился. Упер взгляд в землю, а затем перевел его на дверь, и вскоре снова посмотрел на Шенну, и тогда Шенна усмехнулся.

– Ну, – сказал благородный человек, – пожалуй, и пятидесяти фунтов хватит.

– Очень жаль, – сказал Шенна, – что у меня нет для тебя подходящих пятидесяти фунтов.

Это сбило с благородного человека всю спесь.

– Дай мне десять фунтов, – сказал он.

– Не получишь, – ответил Шенна.

– Да не откажешь же ты мне в одном-единственном фунте, – сказал тот.

– И этого тебе не получить, – сказал Шенна.

– Послушай, Шенна, – сказал благородный человек. – Всякий знает, что я еды не ел и питья не пил со вчерашнего утра. Большое благодеяние сотворишь, коли дашь мне что-нибудь поесть.

Тогда глаза Шенны полыхнули тем самым взглядом, и он, вытянув руку, указал пальцем на дверь.

– Ступай своей дорогой, – сказал он, – праздный проходимец!

И тот чуть было не вылетел за дверь.

ШИЛА: Но послушай, Пегь, отчего же, интересно знать, у Шенны появился такой дурной взгляд? Уж конечно, так было не всегда.

ПЕГЬ: Вот как раз это и удивляло всех соседей.

Они почувствовали, что Шенна очень сильно изменился и разумом, и характером. Редко когда разговаривал он, только если с ним заговаривали, а не улыбался больше совсем. Он то и дело шумно вздыхал, и люди уже не помнили, когда последний раз слышали, чтобы он пел «Ведьму ворсистую». За работою в кругу мужчин от него ничего не было слышно с утра до вечера, кроме глубокого тяжкого дыхания, мерного стука молоточка да скрипа продеваемой вощеной нити. Сапожники, глядя на то, как упорно он работает, думали, что его обуяла жадность к деньгам. Но потом они стали удивляться, отчего же он так легко расстается с деньгами и ссужает людям, у которых никогда не будет возможности расплатиться, и дает им деньги без залога, без расписки. Если он не говорил, то и они не разговаривали; так ничего и не было слышно, кроме тяжкого дыхания, стука молоточков да скрипа продеваемой вощеной нити. Посмотришь на них – так можно подумать, что они работают на спор. Люди, проходя мимо этого дома, останавливались и прислушивались к звукам из мастерской. А потом, когда снова отправлялись по своим делам, говорили друг другу: «Ничего удивительного, что у Шенны водятся деньги! Никогда еще не видели мастеров, которые так усердно работают. И кормит он их хорошо, и хорошо им платит, но, хоть и так, трудиться он их заставляет, как мало кто».

Ни у работников, ни у соседей никак не выходило увязать концы с концами в этой неразберихе и решить, отчего же Шенна так тяжко трудится, чтобы заработать деньги, а после так легко с ними расстается.

Вот так и продолжалось три года. А потом – неважно, откуда взялись эти слухи, – пошли по округе вести, что Шенна собрался жениться. Стало известно, что и сватовство прошло, и день назначен. Бродяги и нищие со всей округи готовились к свадьбе. Одно лишь в этой суете было совсем странно: никак не могли люди сойтись на том, кто же невеста. Городские решили, что это дочь Диармада Седого. Диармад и сам слышал такие разговоры до того часто, что постепенно поверил каждому слову и, будьте уверены, в душе очень этому радовался. Он знал, что Шенна богат и не считает денег, а потому, конечно, думал, что ему не придется заботиться о приданом. Только одно его беспокоило: если верить людям, день свадьбы уже был назначен. До дня этого оставалась всего неделя, а Шенна так ни разу и не зашел с ним поговорить.

Наверняка, рассудил Диармад про себя, он бы и пришел, если б не разговор о приданом для Сайв. Ну хорошо. Женщина она видная, привлекательная. Тихая, рассудительная, – если, конечно, ее не злить. «Женщина лучше приданого». Сколько же мудрости было у того, кто первым это сказал. Пословицу и весь белый свет не переспорит.

Прошло еще два дня, а от Шенны все не было ни слуху ни духу. Очень удивлялся Диармад. А Сайв удивлялась в два раза больше.

– Поди, – сказала она отцу, – и поговори с этим человеком. Если он такой непонятливый, чтоб самому явиться и поговорить с тобой или со мной.

Диармад отправился в путь. Приблизившись к дому Шенны, он услышал, что работа кипит там такая, будто всему миру не хватает башмаков и никто не может их пошить, кроме Шенны и его артели.

Диармад зашел к ним.

– Бог в помощь всем вам, – сказал он.

– И тебе помогай Бог и Дева Мария, – ответил Шенна.

– Вот уж правда, Диармад, – заметил один сапожник, – ты как раз вовремя. У меня уже глаза заболели неделю всматриваться в эту тропинку и то и дело думать, что вот-вот тебя увижу.

– Забавные дела, – сказал Диармад, – а у меня не только глаза болят, но и плечи, оттого что я стою в дверях да подпираю косяк, и все гляжу, чтоб и ворона по улице не пролетела без моего ведома, а насчет каждого, кто попадается мне на глаза, я уверен, что это Шенна, покуда он не подойдет поближе.

– Это я-то? – отозвался Шенна.

– Ты самый, без сомнения, – ответил Диармад. – Разве не целых три прихода уже судачат о том, что вы с моей дочерью Сайв женитесь в следующий вторник? А не кажется ли тебе, что нам было бы правильно перемолвиться словечком, прежде чем этот вторник настанет?

– Ошибаешься, Диармад, – сказал один сапожник. – Не на твоей Сайв он собирается жениться, а на Майре Махонькой, дочери Шона Левши с Запада, и по такому поводу Шон отправился в Корк, чтоб закупить провизии и выпивки на свадьбу. И, сдается мне, все его родичи приглашены на вторник.

– Ошибаешься, Микиль, – сказал другой. – Не на Майре Махонькой собрался он жениться, а на Деве с Крепкого Холма из этих мест. Там уже и портные, и швеи три дня за работой, а как я шел нынче утром, то видел, что нищие уже собрались на свадьбу.

– Да видывал ли кто подобных вам? – сказал четвертый. – Вот был ли ты на воскресной мессе, Микиль? А кабы да, трудно было б тебе не услышать того, что у всех на устах, а именно: Шенна женится в следующий вторник на Норе с Плотинки, и именно туда идут все нищие, а не на Крепкий Холм. Спорим, Шенна сам скажет, что я прав?

Шенна глядел то на одного, то на другого. Недобрым был его взгляд, и дурные мысли читались в его глазах. Он был разгневан, но давил в себе злобу.

– Ступай домой, Диармад, – сказал он, – и будь разумен. Жениться нет у меня никакого желания, и не думаю, что будет покамест.

Опустил голову и принялся за работу. Больше никто не сказал ни слова. Диармад выскользнул наружу, собою весьма недовольный.

Он явился домой.

– Ну! – сказала Сайв.

– Вот тебе и «ну»! – ответил Диармад.

– Какие новости? – спросила Сайв.

– Странные, – промолвил Диармад. – Вся округа еще семь лет напролет будет потешаться над нами обоими – над тобой и надо мною.

– Это как же так, а? – удивилась Сайв.

– А так, что мы заслужили, – ответил Диармад, и больше ей не удалось вытрясти из него ни слова.

Глава седьмая

Когда мужчины вернулись по домам, всякий в свое жилье, вот вам честное слово, в любом доме нашлось, что рассказать. Соседи заходили посудачить, каждый сапожник делился своими наблюдениями насчет прихода Диармада и того, что отвечал ему Шенна. Каждый сосед возвращался домой и приносил собственный пересказ этой новости. Подобного веселья не бывало в здешних местах ни до, ни после того. К тому времени настало воскресенье, и не было ни старого, ни малого во всех трех приходах, кто не знал бы про этот случай во всех подробностях – и еще втрое больше сверх того. То и дело видели, как собирались люди у дорог втроем, вчетвером и вдесятером, рассказывали эту байку и с ног валились от потехи и веселья. Прав был Диармад. Вся округа насмехалась над ними обоими.

Майре Махонькая, Нора с Плотинки и Дева с Крепкого Холма были очень благодарны и премного довольны в глубине души, что так легко отделались. Да они и не отделались бы, не обернись приход Диармада такой несуразицей, при том что сам он слыл весьма сообразительным.

Когда люди вдоволь насмеялись и над Диармадом, и над Сайв, случилось еще кое-что достойное пересудов. Все мужчины слышали, как Шенна сказал, что жениться нет у него никакого желания, да и не будет покамест. В этой части рассказа никто не заменил ни слова. Слышала это Майре Махонькая. Слышала Нора с Плотинки. Слышала и Дева с Крепкого Холма. Всякий это слышал, и не было среди них никого, кто слышал бы, да не запомнил как следует. Вот он, вопрос. Вот она, загвоздка. Отчего же Шенна сказал, что жениться нет у него никакого желания, да и не будет покамест? Не встречалось ни бригады работников в поле, ни вереницы путников на дороге, ни стайки желающих посудачить у соседей, ни компании, собравшейся выпить, где первым же делом не поднимался вопрос:

– Эй, а слыхал ты, что учинил Диармад Седой? Вот тебе, как Бог свят, честью клянусь: встал да отправился пешком прямо к дому Шенны, и захотел не мытьем, так катаньем, всеми правдами и неправдами увести Шенну с собой, и женить его, прямо с места не сходя, на своей Сайв, хоть вопреки его воле, пусть Сайв эта у него уже в задних зубах навязла! Видывал ли кто подобное!

И вскоре кто-нибудь спрашивал:

– А что же сказал Шенна?

И получал такой ответ:

– А Шенна сказал ему идти домой да быть разумнее, потому как жениться лично у него нету никакого желания, да и не будет покамест.

И тогда поднимался другой вопрос:

– Отчего бы Шенне говорить такое, если сам-то он словно невеста, у какой сватов гуще, чем гальки?

Когда Шенна произнес такие слова, он выдал из того, что было у него на уме, гораздо больше, чем желал бы выдать. Но был он в гневе, да и Диармад повел дело уж так оплошно, что Шенна не смог сдержаться. Когда все расходились по домам на ночь, а Шенна оставался в одиночестве и сидел на своем плетеном стуле, в голове у него носились такие мысли:

«На языке у трех приходов! Не я же подсунул трем приходам на язык все это. Старый пень! Уж теперь-то он будет на языке у трех приходов – и сам он, и Сайв. Жалко вот, если станут полоскать имя Майре Махонькой. Да где же мне сыскать от этого лекарство? К слову, интересно, отчего ее прозвали “Майре Махонькая”, если ростом она как и любая из тех, какие ходят в церковь? И неудивительно, что так. Сам Шон Левша – человек статный и хорошо сложен. О нем говорят, будто он самый сильный в роду, а все Мак Карти мужики сильные. Красивая она девушка! Ее бы смело можно было назвать тихой и рассудительной. Тремя годами раньше ее имя можно было бы упоминать рядом с моим без всякого страха.

Странно я поступлю, если женюсь, а мне всего десять лет осталось. Быстро же они пролетели, эти три года. Скоро не замедлят вслед за ними и следующие три. Вот тогда и половина срока минет. “Что бы тебе не спросить об этом, – сказал он, – когда мы с тобой отправимся в путь?” А что пользы мне спрашивать об этом тогда? Он заставил меня поклясться “как есть, всем наивысшим”. Похоже, теперь уж нет выхода. Странно все складывается. Я работаю и денег у меня густо, как гальки на берегу. А что мне с того? Многим беднякам оказал я помощь. Велика их благодарность – на словах. Не знаю, есть ли хоть что-нибудь у них в сердце. Не знаю, стало ли им хоть на чуточку лучше от того, что я им дал. Есть среди них и такие, про кого я думаю, что для них же всего лучше, кабы в жизни своей не видали они и полпенни из тех денег. Есть и такие, кто, когда время придет, а я уйду, горевать обо мне слишком долго не станут. Им ясно – по их собственному разумению, – что они никогда и ни за что не должны платить. Вот она, их благодарность.

Кто бы на ней ни женился, у него будет хорошая жена. Часто слышал я, что жена лучше приданого. Так вон же они – и жена, и приданое… Только странно я поступлю, если женюсь, а мне всего десять лет осталось. То-то приятный ее ждет поворот – и детей ее, если они у нее будут. Бить-колотить эти деньги, и этот кошель, и эту сделку! Жил же я, не смущая ума, покуда не встретились они мне на пути».

Так Шенна промаялся почти до утра. Вышел из дому на излете ночи и отправился в холмы. Какое-то время просидел он на вершине большой скалы, а имя ей было Скала игроков. Чуть только день забрезжил и солнце взошло, оглядел Шенна прекрасный вид, что открывался с вершины скалы, и рассеялся туман у него на сердце, и великий покой охватил его разум.

ГОБНАТЬ: Вот уж правда, Пегь! Я б ему сама сказала то, что сказала Кать Музыка своему мужу, когда вынула ему мышь из кувшина с молоком.

ПЕГЬ: И что же она ему сказала, Гобнать?

ГОБНАТЬ: У них как раз была дома артель работников. Сели они за еду, напротив них стол от картошки ломится, а перед каждым кувшин жирного молока. Взял хозяин свой кувшин и с первого же глотка, что отпил из него, обнаружил там мышь. Окликнул он Кать и показал ей мышь. Только это ее ничуть не смутило. Взяла она кувшин в левую руку. Направилась к двери. Сунула правую руку в кувшин. Вынула оттуда мышь да вышвырнула ее за дверь, а после поставила тот же кувшин с тем же молоком перед мужем. Как увидел он, что жена его сделала, встал из-за стола в большом гневе и вышел вон. А когда он уходил, Кать сказала: «Вот, ей-ей, трудно человеку угодить: и с мышью молоко не годится, и без мыши не нравится».

КАТЬ: Ну и молодчина ж ты, Кать Музыка! Такую врасплох не застанешь. А что же сказал ее муж, Гобнать?

ГОБНАТЬ: А что может сказать человек? Вот и с Шенной то же самое. Не водилось у него денег – он был недоволен, а получил кошель и ему разрешили брать оттуда, он опять недоволен. Ему так же трудно угодить, как мужу Кать Музыки.

КАТЬ: Гляди-ка, Гобнать, похоже, ты не поняла как следует, что тут к чему. Решивши взять кошель, Шенна не дал себе времени обдумать условия, а после, когда ударили по рукам и он связал себя клятвой «всем наивысшим», у него уже хватало времени поразмыслить. Время неслось во всю прыть, а у него так и не было никакого ответа на вопрос: «Куда же мы тогда пойдем?» Как же хитро́ сказал ему Черный Человек: «Что бы тебе не спросить об этом, когда мы с тобой отправимся в путь?» Хорошо ли Шенна понял все это позднее, когда сказал себе: «Что мне пользы задавать этот вопрос, коли уже идем мы?» Он не понял этого вовремя.

ГОБНАТЬ: Да вот тебе честное слово, Кать, боюсь, он слишком хорошо все понял с самого начала, только так разволновался из-за этого кошеля, что ему стало без разницы. И, сдается мне, Черный Человек знал, что Шенна все понял, когда сказал ему: «Да ты не промах». По-моему, эти двое поняли друг друга очень даже хорошо.

КАТЬ: Задним-то умом всяк крепок, Гобнать. Пословицу весь белый свет не переспорит.

НОРА: Что бы он ни понимал, решивши взять кошель, думаю, Шенна уяснил гораздо лучше, когда вся округа женила его без его ведома на четырех женщинах, а Шенна-то знал, что ему осталось всего десять лет до того, как свершится сделка, какую заключил он с Черным Человеком. Если б он только мог предвидеть наперед, когда ангел его предупреждал! Будь я на его месте, я бы загадала такие три желания: сколько угодно денег в этом мире, долгую и счастливую жизнь и вечную жизнь после нее. И тогда он мог бы жениться на Майре Махонькой, на Деве с Крепкого Холма или даже на Сайв, если бы захотел, и ничуть бы не зависел от Черного Человека и от козней его.

ШИЛА: А почем тебе знать, Нора, что он не выбрал бы Нору с Плотинки?

НОРА: Мне кажется, Деву с Крепкого Холма на самом деле звали «Шила», и вот она-то ему больше всех и нравилась.

ПЕГЬ: Кто бы ни нравился ему больше всех, Нора, думается мне, у него было достаточно искушений, и потому он не раз пожалел, что не поступил так, как поступила бы ты.

НОРА: Он делал все так глупо, так чудно́ и неправильно. Трудно было бы придумать три желания бесполезнее тех, какие он попросил. Никак не возьму в толк, что на него нашло. У него было на выбор три желания по собственному разумению, он мог выбрать безо всяких условий, без принуждения, и стоило же ему непременно растоптать их, а затем принять кошель на самых тяжких условиях, какие только налагали на человека. Немудрено, что у него сна по ночам не стало, а в глазах тот дурной взгляд появился.

ШИЛА: Так у него поэтому появился этот дурной взгляд! Я бы не удивилась, если бы Шенна даже утопился[10], раз ему выпал такой тяжкий жребий.

ПЕГЬ: Не скажу, что Шенна не мог бы вытворить чего-то подобного, да только не доставил бы он Черному Человеку такого удовольствия. Шенна частенько говаривал себе: «Эти тринадцать лет – мои, его мне благодарить не за что, и я проживу их до самого дна».

НОРА: Жалко, что он не остался таким, каким был вначале, со своим мешком муки, яблонькой и плетеным стулом.

ГОБНАТЬ: Ну конечно, если б Шенна таким и остался, Нора, в его сторону не взглянула бы ни одна благородная женщина.

НОРА: Да ну, может, оно бы и к лучшему. Полно таких, в ком не вижу я никакого «благородства». Сплошная заносчивость, гордыня да презрение к людям.

ГОБНАТЬ: Ой, Нора. А я знаю, из-за чего такое иногда случается. Когда видят маленьких девочек, которые вовсе не из благородных, а красивее их самих, они завидуют. Боюсь, будь я благородной, я бы тебе завидовала.

НОРА: Ух ты, а почему же, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Спроси у Шилы почему.

ШИЛА: Пусть она не спрашивает у Шилы почему. Пусть Гобнать лучше сама расскажет, раз это ей задали такой вопрос.

ПЕГЬ: С Гобнатью весело бывает пошутить, Нора, но порой она права.

КАТЬ: А я уверена, что для благородной девушки неправильно быть завистливой и презрительной, даже если по воле Божией ангельской красотой наделили скромную бедную девчушку.

ШИЛА: А вот интересно, Пегь, те, кто в этой жизни безобразные, будут красивыми в раю?

ПЕГЬ: Шила, милушка, никто не будет безобразен в Царстве Божием, но каждый станет еще лучше и краше, чем самые красивые из тех, кого глаза людские видели в этом мире.

ШИЛА: Тогда им не нужно будет ни завидовать, ни гордиться?

ПЕГЬ: Там не будет ни зависти, ни гордыни, Шила, ничего отвратительного.

ШИЛА: Вот жаль же тогда, что Шенна не принял совета ангела, вместо того чтобы вспоминать про свой мешок, и плетеный стул, и про яблоню, и про тех «мерзавцев», что над ним подшучивают.

ПЕГЬ: Сама видишь, не принял. Быть может, представься ему вторая попытка, он бы своего не упустил. Но та не представилась. Шенна заключил сделку. Поклялся «всем наивысшим» и теперь должен был держать слово и не преступить клятвы. Он прекрасно знал, что, как только настанет последний день из тринадцати лет, явится его взыскатель и от него никуда уже не спрячешься.

Посидевши порядком на Скале игроков и поглядев с нее на прекрасные виды окрест, Шенна продолжил размышлять:

«Эк его обеспокоило мое дело! Услышал, как я говорил, что остался “без еды, без питья, без денег”. Много кто без еды, без питья, без денег, не я один, и как легко он их оставил. “Сделка еще не заключена”, – сказал он. “Да будет сделка”, – сказал я. Но этого ему не хватило. Необходимо было затянуть узел потуже. “Как есть, всем наивысшим”, – сказал он. “Как есть, всем наивысшим”, – сказал я. Так и сказал, безо всяких сомнений. И теперь мне не отвертеться. Но я бы вовек не сказал такого, если б не то, чем он меня завлек. Никогда не видал я своими глазами цвета ярче той кучи золота, какую он мне показал. И мной овладела проклятая страсть. Он дал мне сто фунтов за один-единственный шиллинг. “Дал бы я, – сказал он, – и семьсот, лишь бы отменить ту пользу, что он принес”. И заметил, что пользу эту нельзя отменить, потому как я отдал его ради Спасителя. Отменить пользу! Какая в том была нужда? Если ему не удалось отменить пользу от того единственного шиллинга, не правильно ли выйдет, что я стану творить добро, которого он не сможет отменить? Кошель у меня имеется; вот будет потеха использовать его же деньги, чтоб досаждать ему и его злить! Клянусь, так и сделаю. Он дал бы мне семьсот фунтов, чтоб отменить благо одного-единственного шиллинга. У меня десять лет. Множество шиллингов, и пенсов, и фунтов смогу отдать я ради Спасителя, покуда истекут эти десять лет. Тяжеленькая же ему предстоит работа – попытаться отменить все это благо! Да! По крайней мере, здесь я его одолел. Я еще заставлю твой кошель звенеть музыкой, пусть и не так, как думал вначале. Бесчестный пакостник!»

Когда Шенна закончил размышлять, ему стало лучше и разум его пришел в успокоение. Он встал и еще раз взглянул на прекрасный вид, что открывался вокруг.

– Что бы ни случилось во всей земле Ирландской, десять лет у меня есть, – сказал он и отправился домой.

Глава восьмая

Подходя к дому, Шенна услышал, что внутри беседуют до того оживленно и громко, будто случилось что-то важное. Вошел Шенна в дом, и работники сразу же умолкли. Спросил Шенна, не случилось ли чего. Все очень удивились, что он это спросил, потому как не в обычае у него было выказывать интерес к их разговорам.

– Да, – сказал один. – У семьи Микиля сегодня с утра большое беспокойство.

Шенна огляделся кругом.

– А где Микиль? – спросил он.

– Остался дома, – осторожно ответил тот, кто заговорил первым. – Пристав явится сегодня к ним, чтобы забрать арендную плату, а мне сдается, что у них в доме не осталось ни полпенни.

Шенна ничего не сказал на это, а развернулся да вышел вон.

Мать Микиля была вдова. Шенна направился прямо к ее дому. Он успел раньше пристава, но едва-едва. Вдова тепло с ним поздоровалась.

– Что нужно приставу? – спросил Шенна.

– Ренту ему нужно, – ответила вдова.

– И много ли?

– Двадцать фунтов.

– Вот, – сказал он. – Микилю причитается фунт в неделю. Вот тебе двадцать фунтов из его жалованья до срока.

– Чего же ради ты отдаешь мне столько денег раньше срока?

– Ради Спасителя, – сказал Шенна.

– Да вознаградит тебя Спаситель! – воскликнула вдова.

Но Шенна ушел прежде, чем она успела сказать что-то еще.

И вот явился пристав. Шляпа на нем белая. Щеки у него. Рожа красная. Нос мясистый. Шея раскормленная. Куртка на нем серая, тонкая, овечьей шерсти. Брюхо толстое. Икры дряблые. В руке крепкая тяжелая терновая палка, и сам он сопит и отдувается.

– Плата или кров, хозяйка! – сказал он.

ГОБНАТЬ: Ой, честное слово, Пегь, никогда не видала никого, кто был бы так похож на Шона с Ярмарки!

ПЕГЬ: А Шон с Ярмарки разве не пристав, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Господи, ну конечно.

ПЕГЬ: Ну что ж тогда?

– Плата или кров, хозяйка! – сказал он точно так же, как мог бы Шон с Ярмарки.

Вдова позвала сына:

– Вот, Микиль, пересчитай и отдай этому честному человеку.

У Микиля так глаза и вытаращились, потому что не видел он, как Шенна передал деньги его матери. Выпучил глаза и пристав, поскольку никак не ожидал, что в доме найдется хоть одна серебряная монетка в полпенни. Он забрал плату и пошел своей дорогой, злясь и маясь, потому как в то самое утро это место уже было им обещано кому-то другому за хорошую взятку.

– Вот, – сказал Шенна, вернувшись домой. – Если ему пришлось порядком потрудиться, чтоб отменить пользу от моего шиллинга, пусть теперь будет еще больше работы – отменить пользу от двадцати фунтов. Пусть это будет дело между Черным Человеком и вдовою.

Шенна вернулся домой и принялся за дело. Вскоре Микиль вошел следом за ним и тоже склонился над работой. Весь остаток дня никто ни с кем не разговаривал и ничего в мастерской не было слышно, кроме тихого посвиста мастеров, глубокого тяжелого дыхания Шенны, стука молоточков да скрипа продеваемой вощеной нити.

Когда Микиль вернулся домой в этот вечер, мать рассказала ему, что говорил Шенна, отдавая ей деньги, и как он сказал, что дает их ради Спасителя. Оба они очень удивились, поскольку до этого никогда не думали, что в Шенне есть хоть сколько-нибудь набожности.

Микиль отправился поболтать с соседями и рассказал все это другим ребятам. Вскоре весть разошлась широко по всей округе. Услышал ее Диармад Седой. Услышал пристав. Услышала Сайв.

– Отец, – сказала Сайв. – Слышал ты, что вытворил недавно Шенна?

– Не слышал и слышать не хочу.

– Вот поди ж ты, отец, мы-то все думали, что он умный-разумный.

– И что же он такого вытворил? – спросил Диармад.

– Глупость дремучую вытворил, а такое у него и раньше всегда выходило, – сказала Сайв.

– И что же за такую глупость дремучую он сделал?

– А то, – сказала она, – что пошел и отдал сто фунтов денег этому хилому, бледному созданию – матери хромого Микиля.

– Да ну, Сайв, не верь этому.

– Ой, ну конечно, отец, тут ни слова лжи. Сам пристав мне это рассказывал. Уж не знаю, где Шенна взял все эти деньги. И потом, что пользы в таких его деньгах, если он думает эдак ими сорить? Хорошо ты сделал, что сорвал сватовство в тот раз. Не пришлось мне впасть в искушение и пожалеть, что за дурака вышла.

– Ох, да что ты, Сайв, – сказал Диармад. – Не я же его сорвал.

– Господи ты боже мой, папаша, да кто ж его сорвал, как не ты? Уж не собираешься ли ты сказать, что это Шенна его сорвал?

– Сказать по правде, телушечка моя, похоже, что никто его не срывал. Нечего там было срывать, – ответил Диармад.

– Нечего там было срывать! – воскликнула Сайв. – Не было ничего и ничего не будет! Вот, значит, какой ты милый! Нечего там было срывать! Хорошенькие речи я от тебя слышу! Все твои соседи устроили жизнь своих детей, а ты что сделал? Нечего там было срывать! Не было ничего и не будет!

И она ударилась в слезы.

Диармад встал, пошел к двери, подпер плечами косяк и принялся смотреть на дорогу, то туда, то сюда.

КАТЬ: Будь я на месте Диармада, я бы ей сказала: «Склонность твоя к слезам да не прервется»[11].

ПЕГЬ: Ну, не знаю, Кать. Верно, будь ты на месте Диармада, не смогла бы придумать ничего лучше того, что сказал он сам. Пожалуй, ему куда лучше было знать, что делать.

КАТЬ: Нахалка! Терпеть ее не могу.

ГОБНАТЬ: А Майре Махонькая слыхала об этом, Пегь?

ПЕГЬ: В следующее воскресенье она говорила с матерью Микиля и получила отчет обо всем, в точности как оно происходило. Девушка очень обрадовалась, когда услышала, что Шенна отдал деньги ради Спасителя.

– И еще, – сказала Майре, – я надеюсь, что Микиль отработает эти деньги так же честно, как если бы сам получил их до срока.

– Думается мне, – сказала вдова, – весь этот случай – чудо. Когда вчера вечером он платил работникам, то протянул Микилю фунт, как обычно. «Ой, – сказал Микиль, – ты со мной уже расплатился». – «Прими это от меня», – сказал Шенна, и Микилю пришлось.

– Вот как! – сказала Майре Махонькая. – А говорили, что у Шенны нет веры. Теперь пусть примут это в доказательство!

– Веры? – спросила вдова. – Я никогда ничего подобного не видывала. Проживи я хоть тысячу лет, не выбросить мне из головы тот взгляд, которым он посмотрел на меня, когда протягивал деньги. «Ради Спасителя», – сказал он, и, когда я на него взглянула, глаза его смотрели как бы сквозь меня, и охватил меня вроде как трепет, да такой, что я тебе и передать не в силах.

– Послушай, что ты дуришь, – сказала Майре. – С чего это вдруг трепет?

– Ох, оставь, Майре. Тут такое дело, что если б я взглянула ему в глаза второй раз, то свалилась бы с ног долой, – ответила вдова.

– Шивон… – начала было Майре.

– Давай, Майре, – подбодрила вдова.

– Есть у меня один секрет, – промолвила Майре, и голос и руки ее задрожали.

– Не робей, Майре, – сказала Шивон. – Уж я сохраню твой секрет, как если б от этого зависело спасение моей души.

– Я хорошо знаю, что сохранишь, Шивон, но жду я от тебя большего, нежели просто сберечь секрет.

Она осеклась. Шивон помалкивала.

– Было в моей жизни такое время, Шивон, – сказала она, – когда я думала, что вовсе не выйду замуж.

– Не так уж много времени прошло в твоей жизни, – заметила Шивон.

– Пускай и немного, а последнее время в ней полно горя.

– Не вижу я тебе особой причины горевать.

– Сердце мое иссохло от скорби.

А затем она шепотом заговорила с Шивон, и они еще долгое время шушукались. Когда же нашептались они, Майре пошла домой, а Шивон отправилась спать. Но будьте уверены, ни одна в ту ночь не сомкнула глаз.

Как же Шивон устала, поднявшись наутро. Хотела было надеть шапку на голову, а сунула в карман. Пожелала надеть башмак на ногу – в очаг положила, будто кусок торфа. Собралась преклонить колени в молитве – не смогла сказать верно ни единого слова, кроме: «Да укрепит меня Господь на правое дело! Да наставят меня Бог и его Пресвятая Мать на правое дело!» Когда Микиль попросил поесть, еда еще не была готова, а когда еду поставили перед ним, та оказалась сварена лишь наполовину. Он не подал виду и съел все, как обычно. «Что-то происходит с моей матерью, – сказал он себе. – Никак не пойму, что на нее нашло? Неужто этот пристав собирается явиться снова?»

– Матушка, – произнес он. – Что-то тебя печалит. Не может быть, чтоб этот пристав потребовал в тот день еще что-то.

– Ах! Да нет, Микиль, ни полпенни больше. А со мною ничего, только вот я всю ночь не спала.

– Лучше тебе, матушка, – сказал Микиль, – сейчас пойти да поспать немного.

– Плохое это дело – спать посреди дня, – отвечала она. – Лучше перетерпеть уж как получится и спокойно спать ночью.

Микиль отправился к дому Шенны и приналег там на работу. Не успел сделать и двух стежков, как вошла его мать. Микиль поднял голову и посмотрел на нее. Шенна поднял голову и посмотрел на нее.

– Шенна, – начала она. – Будь добр, позволь сказать тебе пару слов наедине.

– Микиль, – сказал Шенна, – если тебе не трудно, выйди на минутку.

Микиль вышел и прислонился спиной к забору. «Никак в толк не возьму, – сказал он про себя, – что с ней стряслось и что у нее за важное дело такое».

Рядом рос куст дрока. Микиль приметил на нем малютку пчелу, угодившую в сеть паука. Паук выскочил из укрытия и попытался схватить узницу. При виде его силы у пчелы удвоились, разорвала она паутину и улетела.

ШИЛА: Ой, правда, Пегь. Я же видала паука за этим делом. Только в сеть попалась не пчела, а муха. Паук схватил ее за спинку, и, честное слово, худо ей пришлось. Не смогла ни ноги освободить, ни отбиться. А тот все держал ее, пока она совсем не затихла. А потом – если б ты видела, как он завернул ее в паутину да потащил с собой!

ГОБНАТЬ: Должно быть, он из нее бекон сделал.

ШИЛА: Так или иначе, он ее унес.

ПЕГЬ: А вот паук Микиля не смог унести пчелу, потому что та от него улетела, и когда Микиль решил, что минутка уже прошла, то вернулся в дом.

Входя в дверь, он услышал, как Шенна говорит такие слова:

– Уж лучше ей умереть самой лютой смертью из всех, что могут настичь живое существо, и умирать так семь раз подряд, чем выйти за меня замуж.

Микиль развернулся и убрался прочь, прежде чем услышал хоть что-то еще. Но все-таки не успел он вновь оказаться у куста дрока, как его охватил гнев. «Хорошенькое же дело, – сказал себе Микиль. – Что за противное занятие нашла себе мать – являться сюда сватать Сайв, дочь Диармада Седого! Ну, погоди, приду я вечером домой!»

Тут Микиль увидел, что к нему приближается мать с лицом бледным, как смерть. Он подскочил к ней.

– Ой, матушка, – сказал он. – Что с тобой?

– Тише, тише, сынок, – прошептала она. – Со мной ничего. Ступай в дом и возвращайся к своим делам. Сейчас явятся остальные работники.

Микиль вошел в дом. Дверь стояла нараспашку, а внутри ни души. Место Шенны пустовало. Микиль сел и придвинул к себе работу. Сапожники стали приходить один за другим, работа закипела как обычно. В тот день Шенна не вернулся.

ШИЛА: Слушай, Пегь, уж конечно, Шивон приходила не Сайв сватать.

ПЕГЬ: А кого же еще, Шила, милая?

ШИЛА: Майре Махонькую, это я ручаюсь. И думаю, что, будь у Микиля хоть немного разума, он бы это понял, а вот гляди ж ты!

ГОБНАТЬ: Откуда тебе знать, Шила, что она сватала именно Майре Махонькую, и с чего ты взяла, что она вообще кого-нибудь сватала?

ШИЛА: Ой, да ясное дело, в этом я нимало не сомневаюсь. О чем они с Майре Махонькой шептались вечером? Из-за чего ночью обе не спали? Что за секрет такой поведала ей Майре Махонькая? Уж я-то хорошо знаю, что они там затеяли, честное слово.

ПЕГЬ: Сдается мне, Шила, ты недалека от истины, – и гораздо смышленее Микиля.

Глава девятая

Шенна в этот день домой не вернулся, не вернулся и ночью. Микиль остался стеречь дом. Очень он удивился, когда узнал, что Шенна так и не возвратился. Микиль коротал ночь на плетеном стуле. Время от времени ему чудилось, что Шенна входит в дверь. Трижды он вскакивал и подходил к ней. Каждый раз, как ему казалось, он слышал человечьи шаги, и готов был поклясться Святым Писанием, что это Шенна. В последний раз ему померещилось, будто он видит, как Шенна приближается к дверям, и Микиль уже открыл было рот, чтоб с ним заговорить, но когда присмотрелся внимательней, там никого не было. Больше к дверям он не совался. Остался на стуле рядом с очагом. То и дело подбрасывал в очаг куски торфа. Так и провел там все время. Микиль думал, что ночь не может быть такой долгой. Его одолевали одиночество, страшный озноб и жуть, но они не помешали ему то и дело проваливаться в сон. Один раз он заснул крепче обычного и увидел, что дом полон маленьких черных человечков, все они столпились вокруг него и старались напасть, а какой-то одинокий господин защищал его от них. Наконец один черный человечек проскочил тому заступнику за спину, бросился на Микиля и оскалил зубы.

Микиль очнулся от сна. Каждая капля его пота была размером с черничину, а руки и ноги дрожали.

– Пресвятая Дева Мария, – вымолвил он. – Что же мне делать? И что сталось с этой ночью, чего она такая длинная? И что стряслось с Шенной? Что его держит? Если ему захотелось посвататься к Сайв, неужто день для этого недостаточно долог, чтобы проводить за таким занятием еще и ночь? Темный он человек. Трудно под него подстроиться. Говорил, будто ей лучше умереть, чем выйти за него замуж, а теперь сам что есть сил старается на ней жениться. Никак в толк не возьму, почему ж ей лучше умереть, чем выйти за него замуж. По-моему, это ему лучше умереть, чем Сайв за него замуж выйдет. Я бы на ней не женился за все деньги Шенны, самой Сайв и ее отца вместе взятые, еще чего!

В эту минуту Микиль заметил свет, похожий на зарю. Это очень его воодушевило, но немного погодя он понял, что всего лишь взошла луна. Когда он увидел в окне лунное сияние и его отблеск на стене, там, где висел мешок, а рассвета по-прежнему не было, все стало для него иссиня-черным, и Микиль совсем приуныл. Не будь паренек так напуган, может, он бы даже заплакал. Когда луч света упал прямо на мешок, тот сделался похож на человеческую голову. Микиль подумал, что подобной головы не встречал никогда. Разве что в сказках про фениев[12], где старая ведьма опиралась на два своих самых длинных коренных зуба, как на костыли. Микиль посмотрел на мешок еще немного, и глаза задвигались, и рот открылся, будто голова хотела что-то сказать. Микиль разумел, что это просто мешок, но все это время кровь стыла в жилах, волосы стояли дыбом, пробирала Микиля ледяная дрожь. Пришлось зажмуриться, чтобы не смотреть в эти подвижные зрачки. Вскоре, однако же, страх и ужас заставили Микиля открыть глаза. Наконец луну затянуло облаком, и мешок снова стал самим собой. Большое облегчение. Микиль возблагодарил Господа пылко, уж будьте уверены. А потом, должно быть сразу же, провалился в глубокий сон, потому что следом увидел уж солнце, что вместо луны озаряло теперь мешок. Вокруг него вовсю кипела работа, слышалось сопение мастеров, мерный стук молоточков да скрип продеваемой вощеной нити. Он посмотрел на место Шенны. Там Шенна и был, и работал столь усердно и старательно, будто останется без еды, покуда башмак этот не найдет покупателя.

Микиль встал и глянул на свое место.

– Микиль, – сказал Шенна. – Ступай домой, поешь чего-нибудь да поспи еще немного. За эту ночь ты заслужил дневную плату. На работу до завтрашнего утра тебе являться не нужно.

Говоря это, он посмотрел на Микиля, и как бы ни были глаза у парня затуманены сном, он перехватил взгляд Шенны. Выглядел Шенна на десять лет старше, чем вчера, накануне. Микиль отправился домой, но взгляд Шенны не шел из ума.

– С ним творится что-то ужасное, – сам себе сказал Микиль. – Непременно нужно выложить все матери да посоветоваться с нею, как поступить.

Микиль пришел домой, но мать словно в воду канула. В доме не было ни единой крещеной души. Парень обыскал весь дом, звал ее. Но все без толку.

– Ой-ой-ой! Ну и ну! – сказал он себе. – Видали вы такое? Все верно и крепко, как наконечник на палке хромого. Она ушла в дом Диармада Седого завершить сватовство! А мне что делать? За что хвататься? Я бы и за все золото мира не пожелал Шенне жениться на этой каре Господней. Охохонюшки! Что же я теперь делать-то буду! Уж я думал, у моей матери разум имеется, да видно, ни крупицы не осталось, коли она сладила такое сватовство. И делать-то мне теперь больше нечего, кроме одного: пойти сей же час да сорвать эту женитьбу, пока еще не слишком поздно. Наглая спесивая гордячка! Тьфу! Стоит ли удивляться, что вид у него такой измученный да потрепанный! Уж не знаю, чем они его там держат. И правда, разве не может так быть, что он связал себя каким-то обещанием, а они теперь будут пытаться тянуть из него деньги? Мы все насмехались над Диармадом в тот день, когда он пришел. А он, должно быть, знал, что творится. «И дух, и пука[13], всяк свое дело знает». И гляди-ка, не сказал ведь Шенна: «Не стану на ней жениться», а только: «Жениться у меня никакого желания». Может статься, разорвать это сватовство у меня и не выйдет так гладко, как я думал… Но гляди ж ты! Пока я тут прикидываю да размышляю, мать моя, пожалуй, уже и сватовство улаживает. Да не воздастся ей за хлопоты! Ишь, какая добрая соседка!

Микиль еще не закончил рассуждать, а уже очутился в поле, довольно далеко от дома, и несся он сломя голову к дому Диармада Седого – быстрее всех в земле Ирландской, уж как позволяла ему хромая нога. Совсем скоро он уже стоял, отдуваясь, перед домом Диармада.

Самого Диармада в дверях еще не было. День только начался. Микиль встал прямо напротив двери.

– Матушка! – завопил он во всю глотку, насколько хватало голоса.

Сайв высунула голову из дверей, дожевывая кусок хлеба.

– Матушка! – снова заорал Микиль. – Выходи и пойдем домой сейчас же! У тебя еще есть чем заняться, вместо того чтобы скакать тут перед ними по грязи собачкой! Желают свататься – пускай сами и сватаются или оставят все как есть!

Сайв проглотила кусок, что был у нее во рту.

– Эй, колченогий, бить тебя колотить, – сказала она. – Что с тобой такое?

– Колченогий, ага? – сказал Микиль. – Да со мной уже сверх всякой меры разного сталось. Мало тебе, что и твое имя, и имя отца твоего у всякого на языке, так вы еще и мою мать не могли не втянуть в ваши дела. Только я уж хорошенько позабочусь, чтобы все, что вам самим не удалось, у вас и с ее помощью не сладилось. Мать! Мать, говорю!

– Ступай-ка ты домой, куча не пойми чего, и не оглушай нас своими воплями. А коли принял капельку, так пойди проспись, оно и пройдет, – отвечала Сайв.

– А тебе говорю, не сойду с места, покуда она сюда не явится! – заявил Микиль. – И еще скажу, уж ты мне поверь, что незачем тебе тряпки на себе рвать оттого, что Шенна на тебе не женится. Он бы на тебе не женился, даже если б в Ирландии и вовсе никого не осталось, кроме тебя, рухлядь ты бесстыжая! Мать! Эй, мать, говорю! Выходи без промедления сюда, не то я сам войду и тебя на руках вынесу!

– Слушай-ка, ты, оборванец, коряга хромая! Если ты сей же час не уйдешь с этого места и не уберешься с глаз моих долой, да пошустрее, я тебе оставлю отметину, какая будет с тобою столько же, сколько и хромая нога! – пообещала Сайв. Только она уже не говорила, а вопила и скакала, и волосы плясали у нее вокруг головы.

Она ушла в дом. Микиль подумал, что сейчас к нему выйдет мать. Вместо этого вернулась Сайв, и в руках у нее была лохань. И маханула она все, что было в лоханке, прямо ему в лицо. По счастью, Микиль успел отскочить в сторону. Вода из лохани расплескалась по дороге, и от нее пошел пар.

– Злодейка! – закричал Микиль. – Ты что же, меня правда убить решила?

– Пусть мне ухо отрежут, – крикнула Сайв. – Но если ты все уяснил как следует, то больше не придешь сюда искать свою мать, шушера!

Тут вышел Диармад в пестрой кепке. Взял Микиля за плечо.

– Микиль, – сказал он. – Ты что-то ошибся. Нет здесь твоей матери и не было уж не знаю сколько.

– Это ты мне верно говоришь? – спросил Микиль.

– Говорю как есть, не сомневайся, – заверил Диармад. – А она точно не дома?

– Да не было ее дома, когда я оттуда уходил.

– А вчера вечером она дома была? – спросил Диармад.

– Твоя правда, – сказал Микиль. – Может, и была. Я как раз ее дома оставил.

Микиль был хорошо знаком с Диармадом и с его бесконечными вопросами, но так легко не отвертелся.

– Постой, Микиль, – сказал Диармад. – Только не притворяйся дураком. Это ведь не так. С чего ты вбил себе в голову, что она здесь сватает Сайв за Шенну?

Так они шли не спеша и отдалялись от дома. Микиль повернул к себе, Сайв честила его в спину, а Диармад все ожидал ответа.

– Ну да, конечно, – сказал Микиль. – Из-за одного чудно́го дела. Привиделся мне вчера странный сон. Почудилось мне, будто я в доме Шенны один, сижу на плетеном стуле, а напротив меня мешок висит у каминной полки. И тут мешок принял форму женской головы. Заговорила со мной голова, и я узнал голос Сайв. «Твоя мать, – говорит голова, – из сил выбивается, чтоб устроить свадьбу между мной и Шенной, только лучше Шенне умереть самой лютой смертью из всех, что могут настичь живое существо, чем на мне жениться». Тут я проснулся и сел. Позвал мать. И никакого ответа. Сразу подумал, что она здесь, ну и пошел за нею.

Диармад посмотрел ему прямо в глаза. Микиль не моргнул. А Диармад, даже если бы ему отдали за это всю Ирландию, все равно не смог бы угадать, говорит Микиль правду или лжет. Задумался надолго. И наконец сказал:

– Боюсь, Микиль, что этот сон свой ты видел с открытыми глазами.

– Ну да, конечно, – согласился Микиль. – В том-то все и дело. Я и сейчас не могу понять и вряд ли вообще когда-нибудь пойму, спал я или бодрствовал, когда звал свою мать.

– Я бы тебе вот что посоветовал, – сказал Диармад. – Каких бы снов ты ни видел, больше сюда не возвращайся. Ступай-ка лучше домой, и дай тебе Бог ума побольше! Ты очень здорово отделался.

Они расстались.

– Ну вот, – сказал себе Микиль. – Я чуть было не натворил бед. А все-таки интересно, где же моя мать провела ночь.

Когда Микиль пришел домой, мать оказалась прямо перед ним. И лицо ее, и глаза распухли от рыданий.

– Матушка, – сказал Микиль. – Нешто где поминки были?

– Что это тебя домой принесло? – спросила та.

– А что? – ответил Микиль. – Я остался стеречь дом Шенны прошлой ночью, потому как сам он провел ночь где-то не дома, а сегодня утром велел идти домой и поспать еще немного и сказал, что я заработал дневную плату за эту ночь.

– Ох ты, – сказала мать. – А где же ты шатался весь день с утра?

– День был славный, – ответил Микиль. – И не устал я, и спать не хотелось. А вот то, что я проголодался, так это точно.

Дала она ему кое-какой еды, но и такая пошла ему очень впрок. Микиль смолотил целую большую миску без промедления, а когда все доел, завел беседу.

– Матушка, – начал он.

– Говори, Микиль.

– Ты мне так и не рассказала, где были поминки.

– Что задержало Шенну так, что он провел прошлую ночь не дома?

– Его не только прошлой ночью дома не было, он со вчерашнего утра куда-то делся. Когда ты ушла вчера утром, после того как поговорила с ним, – ты тогда чуть в обморок не упала, – я пошел в дом, а Шенны там не оказалось. За весь день он тоже не пришел, а потом, когда мужики собрались по домам, я остался стеречь место. Каждую минуту думал, что он вот-вот войдет в дверь. Потом в какое-то мгновение ночью меня сморило, а когда я открыл глаза, вокруг меня уже все работали, и Шенна тоже. Но послушай, матушка, над ним висит какое-то необычайное горе.

– С чего бы, что за горе может над ним висеть? Разве не ему денег хватит на всю жизнь? Разве не ему все благодарны?

– Да вот знаю я кое-кого, кто ему вовсе не так уж благодарен, – сказал Микиль.

– Это кто же? – спросила мать.

– Да вот есть. Сайв Диармадова.

– Да ну, и какая тому причина?

– А вот есть, – сказал Микиль. – Веская причина. Потому что он на ней не женится.

– Ах язви ее, этакий мерин![14] Кто ж на ней женится!

Микиль так и повалился, и чуть со смеху не лопнул.

– Мерин! Мерин! Мерин! – кричал он. – Ох, какая жалость, что я этого слова с утра не вспомнил!

– А что у тебя там за дело было с утра? – спросила мать.

– С утра на другой день, я имею в виду. Послали меня принести немного кожи, а она обозвала меня колченогим.

– Это она тебя обозвала колченогим? Кабы я услыхала, я б ей сказала, кто у нее там колченогие, и еще кое-что ей сказала бы, о чем тебе сейчас не скажу, это бы с нее сбило спесь, точно тебе говорю.

– Послушай, матушка, раз уж такое у тебя к ней уважение, что ж ты вчера утром приходила в дом Шенны и пыталась устроить сватовство между Шенной и вот этой вот?

– Сватовство между вот этой вот и Шенной! Да что ты, я бы скорей самолично утопилась, чем занялась подобным.

– А если так, что же ты сказала Деве с Крепкого Холма в тот день, когда она здесь была, что Шенна не женится ни на одной женщине в Ирландии, кроме Сайв?

– Дева с Холма? Ой, да она такая дуреха, надо же мне было как-то пришпилить ей язык, чтобы она не разнесла по всей округе, что Шенна женится на ней, а вся округа бы над ней насмехалась.

– Да уж, верно, – согласился Микиль. – Тогда не стоило тебе скрывать от меня, что ты готовила сватовство вчера утром.

– А почем тебе знать, что я готовила?

– Потому как говорил он громко, и я сам слышал такие слова: «Лучше ей умереть, чем я на ней женюсь».

– Послушай, Микиль, – сказала мать. – А вот если б за тобой был выбор в этом деле, ты бы сам кого для него выбрал?

– Майре Махонькую, конечно.

Мать пристально посмотрела на него.

– А что за причина, – спросила она, – выбирать тебе для него Майре Махонькую вперед прочих женщин, которых весь народ за него сватает?

– Прежде всего прочего, матушка, не много у меня уважения к тому, что говорит весь народ. Народу-то все равно, что́ чаще от этих речей бывает – вред или польза, лишь бы поговорить. Это весь народ сватает его за Сайв Диармадову. А Шенне-то уж лучше бы взять да утопиться. Деву с Крепкого Холма ты бы ему не выбрала. Про Нору с Плотинки я ничего не говорю, ни хорошего, ни плохого, ни всякого другого; говорю только, что дурак этот весь народ, а по мне лучше дураком прослыть, чем дурацкие советы принимать.

– Но гляди-ка, – сказала мать Микиля, – весь народ сватает его за Майре Махонькую, а ты в этом ничего дурного не видишь.

– Вот уж правда, хорошенькое состязание: Майре Махонькая – и все эти прочие! Ну где же найдешь подобную Майре Махонькой? В семи приходах такой нет. Славная женщина, красивая, благородная. Женщина рассудительная. Понимающая. И до чего хорошо воспитана, такой и бедные, и богатые благодарны. К тому же набожная, достойная подражания. А для церкви, куда она ходит мессу слушать, просто находка. И злые, и добрые к ней относятся с почтением. Начни, к примеру, две женщины собачиться, так, завидев ее, непременно прервутся, пока она мимо них не пройдет, будто это священник.

– А вот сомнительно мне, – сказала мать, – что если бы Сайв бранилась у дороги, она перестала б, увидевши, что Майре идет.

– Да вот тебе мое слово, матушка, что я собственными глазами видел: так и было. И я ничему сильнее не удивлялся. Шел я себе прямо к дому Бурков с сообщением, а когда приблизился к дому Диармада, расслышал, как Сайв ругается и честит какого-то соседа во весь голос «свиньей» и «собакой». И, представь себе, в эту минуту из-за угла как раз и появилась Майре Махонькая. Чуть только Сайв ее увидела, сразу вся ругань прекратилась. Повесила она голову и пошла так в дом, очень медленно.

– Вот разве не удивительно, – сказала мать, – что ты сам не взялся давным-давно просватать ее за Шенну?

– Ну так в том-то все и дело, – ответил Микиль. – Я-то думал, что ты сама давно этим занялась и найдешь к нему куда более ловкий подход, чем я.

– Боюсь я, – сказала мать, – что насчет этого ты ошибаешься. Если б только можно было сладить такое сватовство, думаю, никто бы с этим не справился лучше тебя, чтоб оно удалось, в особенности если тебе так неймется.

– Ясное дело, матушка, – ответил Микиль. – Что ни говори, а в этом ты права. Больше всего на свете я хотел бы, чтобы сладилось такое сватовство. Никогда еще не было пары, которая подходила бы друг другу лучше этой. Трудно было бы превзойти добродетели Майре, а уж он ей во всем под стать. Хотел бы я устроить эту свадьбу, только не знаю, как к этому подвести.

– А как же к этому подвести, как не сходить на запад, к дому самого Шона Левши, не отозвать его в сторонку да не открыть ему, что у тебя на уме. А уж потом, коли ему понравятся твои речи, он сам изложит своей дочери все как есть. И если ей по душе будет выбор, значит, и впрямь полдела сделано.

– Видит Бог, – сказал Микиль, – ты права. Пойду-ка я прямо сейчас.

И он отправился в путь.

«Пусть у тебя выйдет лучше, чем вышло у меня», – сказала вдова про себя.

Глава десятая

Следующим утром Шенна и его работники трудились изо всех сил. Сопение мастеров, мерный стук молоточков да скрип продеваемой вощеной нити не затихали вовсе, будто не осталось во всей Ирландии ни одного сухого места, где можно было бы сшить хоть один башмак или сапог.

– Кто это там поднимается? – сказал один мастер.

Все повернули головы, кроме Микиля.

– Шон Левша, конечно, – сказал кто-то.

Шенна вскочил и выбежал за дверь навстречу Шону Левше.

Оба долго бродили по полю туда и сюда и беседовали друг с другом, но отошли далеко, никто из работников не смог уловить ни слова из их разговора. Наконец они расстались. Шон Левша отправился на запад, к себе домой. А Шенна не стал возвращаться к делам, а пошел по дороге к поселку.

Микиль подскочил, отшвырнул ботинок, что был у него в руках, и рысью побежал домой.

– Матушка! – закричал он, едва оказавшись за дверью. – Тут такое дело. Сватовство-то сладилось!

– Думай, что говоришь, – сказала та.

– Ну конечно, а то как же! – ответил Микиль. – Сам Шон Левша был у нас недавно, и они вместе с Шенной провели в поле целый час, а потом Шон Левша ушел к себе домой, а Шенна подался на восток, к дому священника.

– А о чем же они говорили в поле? – спросила мать.

– Не знаю, – сказал Микиль. – Слишком далеко они от меня были.

Прав был Микиль: Шенна пошел к дому священника. Но, конечно, не затем, чтобы сладить сватовство.

– Благослови тебя Бог, Шенна, – молвил священник. – Те ботинки, что ты мне прислал, оказались очень удобными.

– Благослови тебя Бог, и Дева Мария, и святой Патрик, отче! Я рад, что тебе понравились башмаки. Но я пришел к тебе поговорить, потому что попал в беду.

– Разумеется, Шенна, мне очень жаль это слышать – и не мне одному. Нет в нашей округе человека ни низкого, ни высокого сословия, ни бедного, ни богатого, кто не сожалел бы об этом, услышав от тебя такое. И конечно, не потому, что ты сейчас стоишь передо мной, я так говорю: верно, у всех них будет веская причина для расстройства.

– Через многие трудности я прошел, отче, но эта беда крепче всех схватила меня за сердце. Знаешь ли ты дочь Шона Левши?

– Разумеется, Шенна. Кто же не знает Майре? Это самая уважаемая из молодых женщин в нашем приходе.

– Из тех, что ходят по росе, сегодня нет ни одной подобной ей, отче. И дело мое в том, что уже долгое время готов я отдать все, что у меня было, и все, что когда-либо будет, лишь бы на ней жениться.

– Жаль, что ты давно не сказал мне об этом, сын мой. Известно мне – так, что можно и тебе сказать о том, – что Майре думает о тебе так же.

– Что же ты такое говоришь, отче? – спросил Шенна в испуге.

– Мне известно, что жизнь Майре Махонькой будет гораздо короче, если она не выйдет за тебя замуж. Она чахнет у нас на глазах.

– О, Господи, спаси мою душу! – вскричал Шенна. – Значит, всё в семь раз хуже, чем я предполагал!

– Да не ума ли ты лишился? – спросил священник.

– О, не лишился я, отче, ни ума, ни рассудка. Слишком хорошо владею я и тем, и другим. Здесь живет бедная женщина, которой я недавно оказал небольшую услугу. Она пришла, как ей казалось, ради моего же блага и говорила со мной об этом деле. Я думал, будто ясно дал ей понять, что у меня нет возможности свататься ни к Майре Махонькой, ни к кому другому. Ожидал, что она даст знать об этом и самой Майре, и ее отцу и все это дело затихнет, не причиняя беспокойства никому другому, кроме меня. А вместо этого вышло так, что злосчастная судьба движет это сватовство вперед, вопреки моему отчаянному сопротивлению. Достойный человек самолично пришел пешком сегодня утром, чтобы сказать мне, что никого на свете не хотел бы видеть своим зятем, кроме меня. И когда я разъяснил ему – уж как мог мягко, – что у меня никогда не будет возможности жениться, показалось, будто темная ночь обрушилась на него посреди дня. А теперь, вдобавок ко всем бедствиям, я узнаю от тебя, отче, что и сама Майре Махонькая слаба здоровьем. Какая же печальная повесть! Какая же горестная и печальная повесть!

Священник посмотрел на него.

– Шенна, – сказал он. – Ты самый необычный человек из всех, что мне когда-либо где бы то ни было встречались. Когда ты вошел, я решил, будто больше всего твое сердце гнетет то, что ты не можешь жениться на Майре Махонькой. Теперь же ее отец сам выражает согласие и отдает ее тебе, а ты только и можешь сказать, что все это горестная и печальная повесть! Что же ты за человек? И чего ты хочешь?

– Немудрено, что ты задаешь этот вопрос, отче, – сказал Шенна. – Тяжело сказать, что я за человек и чего хочу. Каким бы человеком я ни был, об этом сватовстве я должен сказать только одно: лучше Майре Махонькой умереть самой лютой смертью из всех, что могут настичь живое существо, чем выйти за меня замуж. Вот какой я человек. Если бы нашелся тот, кто поговорил бы с ней, разъяснил все и дал совет, что лучше выбросить ей меня из головы и сердца и посвятить себя Богу, ничего большего я бы не желал. Я думал, вдова с этим справится, но если она и пыталась, у нее не вышло. Я попросил самого Шона Левшу – совсем недавно, однако, боюсь, этот человек сам не знает, как ему лучше поступить. Я пришел к тебе, отче, полагаясь на твой опыт, понимание и рассудительность, чтоб ты взялся за это – или посоветовал бы, что лучше предпринять в этом случае.

– Боюсь, Шенна, – сказал священник, – что ты сам с собою обходишься совсем несправедливо. Я хорошо тебя знаю – и давно. В самый скудный из дней твоих я не слышал, чтоб ты присвоил хотя бы фартинг. В день, когда ты не зависел ни от кого, никто не говорил, что ты несправедливо обходился с работниками или принуждал их работать, не платя за труды. Богат ты был или беден, никогда я не слыхивал, чтобы кто-нибудь видел, как ты возвращался домой пьяным, ввязался в драку или сошелся с дурной компанией. Тебя никогда не обвиняли ни в грабеже, ни в хищении. Ни в сварах, ни в ссорах, ни в сутяжничестве тоже нельзя тебя обвинить. Что же до тех, у кого были твои деньги, так их и счесть-то трудно. И я не слышал пока, чтоб ты настаивал, требуя свои деньги назад. Зато частенько слышал, что некоторые из тех людей недостойны того, чтоб им дали хоть что-то. И я не могу взять в толк – понимаешь ли? – почему же ей лучше умереть, чем выйти за тебя замуж.

– Я не хочу в это дальше лезть, отче. Человек сам лучше знает, где ему жмет башмак. Я пришел к тебе просить совета, чтобы расторгнуть это сватовство. Отмени его, если не хочешь, чтобы она горела в аду! Ты пересчитывал мои достоинства, а сосчитать их очень просто. Все доброе, что я делал, делал я с единственной мыслью. Я делал это ради Спасителя, не хвастаясь этим перед Богом. Но что мне пользы, если теперь я сотворю кривду?

– Шенна, – сказал священник. – Думаю, я наконец понял. Ты вообразил, что можешь причинить зло Майре Махонькой, если женишься на ней. И ты отказываешься причинять зло – ради праведности. Топчешь собственное сердце ради Спасителя…

Больше он ничего не успел сказать. Только услышал Шенна слова «ради Спасителя», как выскочил за дверь и был таков.

Глава одиннадцатая

В это время Микиль и его мать трудились изо всех сил, чтобы завершить сватовство. Уже почти уговорились, кто будет на свадьбе.

Тут они услыхали, как кто-то подходит к дому. Оба вскочили и выглянули из дверей. А мимо двери прошел не кто иной, как Шенна. Он посмотрел на обоих. Даже рта не раскрыл – просто смотрел. Можно было подумать, что этот взгляд приковал их к земле. Шенна не стал останавливаться. Просто посмотрел на них и прошел. Ни тот, ни другая долго не могли вымолвить ни слова. Наконец молвила вдова.

– Ну? – проговорила она. – Что ты теперь скажешь?

– Скажу, что если это ухаживание, то очень необычное, – ответил Микиль. – Парень собирается жениться и идет потолковать с девушкой после того, как побывал у священника, а сам без куртки, без шляпы, в фартуке сапожника, на пальцах воск и глаза горят. Сдается мне, что в этом деле все наперекосяк.

Микиль вышел и отправился по своим делам. И, скажу я вам, резвости в его хромой ноге было вовсе не столько же, сколько водилось, когда он явился домой.

Шон Левша сидел у окна в гостиной у себя дома. Майре – прямо напротив него. Тут они увидели, что к двери приближается сам Шенна. Шон выскочил его встретить.

– Тысячу раз добро пожаловать, Шенна! – воскликнул он.

– Долгих тебе лет, Шон, – ответил Шенна. – Мне бы хотелось перемолвиться парой слов с Майре, если позволишь.

– Так вот же она, в доме. Надеюсь, ты скажешь ей что-нибудь хорошее, а не то, что сказал мне сегодня утром.

Шенна шагнул на порог.

– Тысячу раз тебе добро пожаловать, Шенна! – воскликнула Майре Махонькая.

– Тут такое дело, Майре, – сказал тот. – Я должен открыть тебе тайну. Не думал, что придется открывать ее кому-то хоть когда-нибудь. А теперь, похоже, с моей стороны неправильно будет не явиться как можно скорее и не поведать ее тебе. Я связан перед Богом обетом не жениться.

Он замолчал. И она какое-то время тоже не говорила ничего.

– Это благородный обет, – проговорила наконец Майре. – Благородный обет и священный. И если ты принял такой благородный обет, правильно будет принять такой же благородный обет и мне. Не волнуйся, – сказала она. – Я сохраню твою тайну. С этой минуты мое сердце будто стало в два раза больше. Великое благо дал тебе Господь, заронив в твой разум мысль принять такой обет.

– Я сделал то, зачем пришел. Благослови тебя Бог, Майре, – сказал он и удалился, хозяину ни слова не молвив.

Когда Шенна выбрался на воздух, ему показалось, будто мрачная туча опустилась сверху ему на голову. Потемнело небо, а вслед за ним и земля. Грудь ему сдавило. И почудилось Шенне, будто сердце враз выскочило у него из груди, а вместо сердца стал большой тяжелый камень. Шенна посмотрел на свой дом, но, сколько ни глядел, все больше охватывало его ужасное отвращение к этому дому, и к деревне, и к яблоне, и к мешку с мукою, к работе и ко всему, что только окружало его на этой земле, – что в доме, что на улице. И тогда не в деревне он остался, а отправился на холм.

Когда Шенна проходил мимо соседского дома, во дворе играли двое ребятишек. И едва они его увидали, как тотчас же вбежали в дом с воплями.

– Ой, мама! – закричал один. – Там во дворе сумасшедший, и он посмотрел на меня!

Шенна держал путь к холму. Когда наконец достиг вершины, он даже удивился, сколь же мало он устал, хоть холм и был высоченный. С вершины открывался прекрасный вид. Увидал сапожник улицу и ярмарочное поле, дом Диармада Седого и дом вдовы. Увидал он и собственный дом, и дом Шона Левши. Но будь этот вид даже в сто раз прекрасней и милее, все равно не смог бы он ни снять камня с сердца Шенны, ни развеять мрачные тучи над его головой. На вершине холма была чудесная просторная лужайка, поросшая мхом, сухая, будто ложе из птичьего пуха, и такая мягкая, что утонешь в ней по колено. Бросился Шенна ничком на той лужайке, зарылся в мох лицом, и, верно, не нашлось бы в тот день в земле Ирландской человека, у кого мысли были бы угрюмей и тоскливей.

Через некоторое время он поднял голову и оглянулся на западный склон горы. Увидел он, как оттуда идет женщина. Сперва Шенна подумал, что кто-то из его соседей срезает себе путь через холмы. Вскоре заметил он, что женщина направляется прямо к тому месту, где лежал он сам. Шенна вскочил. Совсем скоро он узнал ее. Босая женщина – вот кто это был!

– Мир тебе от Бога, о Шенна! – молвила она.

– Он мне нужен, – ответил тот, – как мало кому другому.

– Гляди! – сказала она и раскрыла ладонь. – Вот он, тот шиллинг, что дал ты мне ради Спасителя.

– Я помню его, – ответил Шенна. – С тех самых пор множество шиллингов прошло через мои руки, но ничтожно то утешение, какое дали они мне на сей день. Покоя в моей жизни было бы куда больше, если б я их и вовсе не видел.

– Много добра ты сделал с их помощью, чего не сумел бы сделать, если бы их вовсе не видел.

– Быть может и так, что свершилось и зло, какого бы не было, если б я их вовсе не видел.

– Добро сильнее зла, – сказала она.

– Сегодня зло сильней, – возразил он, – чем все добро вместе взятое.

– Отчего же? – спросила она.

– Обойдись я в тот день этим шиллингом, а в придачу к нему двумя другими, ни я бы никогда не думал о Майре Махонькой, ни она обо мне. И не знал бы я никогда печали сего дня, и сердце мое не обратилось бы в камень, и голова моя не была бы словно в тумане, и разум мой не пылал бы, словно кузнечный горн. И жизнь моя не сократилась бы до тринадцати лет, половина из которых уже прошла.

– Гляди, Шенна! – сказала она, раскрыла другую ладонь и показала ему в самой середке прозрачный шарик. И светился тот шарик таким ярким светом, что, взглянув прямо на него, можно было ослепнуть. И лучики света исходили от него кругом, как от солнца. На шарике том был тонкий золотой поясок, а на пояске – золотая цепочка.

– Что же это такое? – спросил Шенна, когда попытался посмотреть на шарик и сила света ослепила его глаза.

– Он твой, – сказала женщина.

– Из-за чего он вдруг стал моим?

– Из-за того поступка, что ты совершил этим утром, – ответила она. – Самый благородный поступок, каких давно не бывало в Ирландии.

– Да что же за благородный поступок совершил я сегодня утром?

– Ты, – сказала она, – отлучил от своего сердца лучшую в Ирландии женщину – ради Спасителя.

– Ничего ж не попишешь тут, – отозвался он. – Как мог я столь несправедливо поступить с такой женщиной?

– Ты расстался с такой женщиной прежде, чем поступил с нею неправильно.

С этими словами она надела цепочку Шенне на шею и спрятала самоцвет у него на груди, у самого сердца.

– Храни его здесь, – сказала она. – И тогда в величайшем испытании из всех, что тебе предстоят, и в самый тяжелый час, что для тебя настанет, ты не утратишь мужества.

Едва она коснулась рукой его груди, как Шенна почувствовал, будто что-то взорвалось у него в ушах. Туман рассеялся. Земля и небо стали яркими. Черное отчаянье оставило его разум. И сердце снова к нему вернулось.

А едва женщина сказала последнее слово, какой-то белый туман скрыл ее от глаз Шенны, и потом, когда туман рассеялся, ее уже не было. Шенна посмотрел на небо и на землю. Разум его оставался так же спокоен, каким был всю его жизнь. Потом он взглянул на деревню, на дом Диармада Седого, в одну сторону – на дом вдовы, и в другую – на дом Шона Левши. Улыбнулся и отправился домой.

ГОБНАТЬ: Интересно, а что сказал Микиль, когда увидел, что Шенна вернулся?

ПЕГЬ: Никто не промолвил ни слова, когда все увидели, что он возвращается. Вскоре после того, как Шон Левша тем утром приходил, весь поселок облетела весть, что Шенна сошел с ума, сватовство было почти улажено, Майре Махонькая отказалась выходить замуж, а Шенна лишился рассудка. Что видели, как днем он ходит по деревне в одних только штанах и рубашке, что он убил ребенка на окраине деревни, а после бежал в холмы, словно дикий олень с Мангарты. Что он отправился в Долину Безумцев[15], и уж наверно никто не знает, когда он вернется. Что люди со всех семи приходов нащепили лучины и наготовили факелов, чтоб ночью пойти его искать с огнем, и что, без сомнения, его найдут в какой-нибудь яме, куда он забрался с головой и утоп, или в пещере, где он сгинул от холода и голода.

КАТЬ: Да не воздаст им Бог за труды! Наверняка, если бы он и правда страдал от холода и голода, мало бы кто хоть чуточку участия к нему выказал.

ПЕГЬ: Твоя правда, Кать. Но в этом они ничуть не отличались от самого Шенны. Ведь и ему было бы безразлично, чем они там заняты или что собираются предпринять, узнай он, что происходит. Правда, он этого не знал.

ГОБНАТЬ: Вот была бы потеха, если б они всю ночь бродили по холмам и болотам, разыскивая его, а он сидел себе спокойно дома, тачал башмаки и напевал «Ворсистую ведьму».

ПЕГЬ: Скажу тебе, Гобнать, ты сняла это прямо у меня с языка. Как только Шенна пришел домой, он взялся за работу и не успел сделать и трех стежков, как принялся напевать «Ворсистую ведьму» так же весело, как и прежде. Работники переглянулись, а Микиль всадил себе шило глубоко в большой палец.

ШИЛА: И с чего это он вдруг, Пегь?

ПЕГЬ: Откуда же мне знать, Шила? Небось задумался крепко о чем-то, когда укололся.

ШИЛА: Я знаю, о чем он думал.

ПЕГЬ: И о чем же, Шила?

ШИЛА: Он думал, хорошо бы узнать, что сказала Майре Махонькая, когда увидала, что у Шенны на пальцах воск, а сам он в фартуке и с непокрытой головой, и не расторгнуто ли сватовство из-за всего этого.

ПЕГЬ: И конечно, Шила, если у него было столько всего на уме, неудивительно, что он уколол себе шилом большой палец.

ШИЛА: Мать сказала ему, что у него хорошо получится уладить сватовство, а мне вот кажется, ничего хорошего у него бы не вышло.

ПЕГЬ: А почему ты говоришь, что не вышло бы ничего хорошего, Шила?

ШИЛА: Да такой уж он недотепа. У него гораздо лучше вышло бы расстроить сватовство, чем уладить.

ГОБНАТЬ: Погоди, Шила, милушка. Ну конечно же, ни одна живая душа не смогла бы уладить этого сватовства. И сам Диарман не смог бы. Разве Шенна не был против с самого начала? Разве он не сказал, что ей лучше сгореть живьем, чем выйти за него замуж?

ШИЛА: Интересно, Пегь, а почему он такое сказал?

ПЕГЬ: А сама ты как считаешь, Шила?

ШИЛА: Я считаю, ему очень не хотелось оставить ее вдовой, когда пройдут тринадцать лет. Но это ведь не то же самое, что гореть живьем.

ПЕГЬ: Думаю, в этом было кое-что еще, Шила. Он обязательно должен был рассказать ей всю свою повесть про Черного Человека от начала до конца. Если б он ей рассказал и если бы потом она вышла замуж за Шенну – а так бы она и сделала, – то мысли о том, что он поведал, подорвали бы ее здоровье. Она бы угасла от тоски и не прожила долго. А если б ничего он ей не выдал, то совершил бы самый вероломный обман из всех, какие когда-либо совершались. Шенна не мог пойти на такой обман, и поэтому ни у кого так и не получилось то сватовство уладить.

ГОБНАТЬ: А я слыхала про одно сватовство, которое не удалось уладить Диарману.

ШИЛА: А что за сватовство, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Сватовство Килти.

КАТЬ: Святая истина, Гобнать, я, право, слышала про что-то такое, только не знала, что оно расстроилось. Но что же его расстроило? Все удивлялись, когда узнали, что он женится на Шун.

ГОБНАТЬ: Как-то раз собралась компания шутников в кузне у Микиля Кузнеца. И Диарман тоже был там. Говорили они, что у Килти в изголовье кровати лежит бочонок золота с тех пор, как он ходил в дальние моря. «Тут ничего лучше не придумаешь, Диарман, как взять да женить его», – сказал один. «А с кем бы мне поговорить?» – спросил Диарман. «А с Тайгом Белым», – сказал другой шутник. Все заулюлюкали и засмеялись, а Диарман подумал, что это они одобряют сватовство. Он вышел и направился прямиком к дому Килти. «Уважаемый Килти, – сказал Диарман. – У меня для тебя готова завидная партия». – «Дай тебе Бог здоровья, Диарман, – ответил Килти. – Да чтоб не хворать тебе столько, сколько в этом году[16]. Кто ж она такая?» – «Не спеши, не спеши, дорогой Килти. Не все ли тебе равно, кто она такая? Да я тебе и не расскажу, кто она, и имени ее не назову, покуда не узнаю, что ты решился и твердо готов жениться». – «Я-то готов и в полной мере решился», – ответил тот. «Ну хорошо, – говорит Диарман. – Вот это я им и скажу». И ушел.

И вот подался Диарман к дому Тайга Белого, а в доме не было никого, кроме Шун. «Шун, – говорит он, – хочу я тебя просватать». – «Да не вознаградит тебя Бог за труды», – отвечает та. «А вот и вознаградит, – отвечает он. – Тот, у кого в изголовье кровати целый бочонок золота. Ну да. А у тебя-то под кроватью в изножье полный бочонок ветра!» – «Откуда ж он взял золото?» – «Привез с собой из-за моря», – ответил Диарман. «Уж не Килти ли ты имеешь в виду?» – «Как раз его самого я и имею в виду», – заявил Диарман. «А ты с ним говорил?» – спросила Шун. «Я только что от него. И сказал он, – объявил Диарман, – что готов и полностью решился на тебе жениться». С той поры не было и дня на всей неделе, чтоб не думала Шун каждую минуту, будто это Килти идет к ее дверям, если только слышала, что идет хоть кто-нибудь. Наконец лопнуло у нее терпение и пошла она к дому Килти.

ПЕГЬ: Да нет, не пошла же!

ГОБНАТЬ: Да говорю тебе, пошла и нос задрала так же глупо и чванливо, как и всегда. Вот уж удивился Килти, что́ это ее принесло. Его так долго не было в родных местах, что он уж и забыл, кто такая Шун, и не узнал ее.

«Ффай донт ю мерри ми?» – спрашивает она.

«Ффот даз ай вонт ю фор, – отвечает Килти. – Ю хед ов э фул!»

КАТЬ: Теперь я понимаю, что там к чему. Диарман с тех пор к их дверям и не приближался. И чаще мог встретить на дороге красного солдата[17], чем кого-нибудь из них – хоть Шун, хоть ее отца.

ШИЛА: А скажи это по-ирландски, Гобнать.

ГОБНАТЬ: «Чего ты на мне не женишься?» – говорит Шун. «На что ты мне, дурья твоя башка!» – отвечает Килти.

ШИЛА: Вот. Теперь-то мне ясно. Что за отвратительный язык этот английский. Ума не приложу, с чего это люди так стремятся на нем разговаривать. Англичане-то и не говорят ничего, а только «Ффот? Ффот? Ффот?», словно курица, у которой типун вскочил.

Глава двенадцатая

НОРА: Послушай, Пегь, но Шенна ж не давал никакого обета не жениться.

ПЕГЬ: Я думаю, Нора, он обещал не поступать неправедно.

НОРА: Так ведь Майре Махонькая из его речи поняла не это. А то, что он дал обет перед Богом, как монашка или брат монах.

ПЕГЬ: Откуда нам с тобой знать, что он не давал такого зарока или обещания себе самому, перед тем как говорить с нею в тот день.

НОРА: Но Майре поняла это все именно так, что бы там ни было.

ПЕГЬ: Правда твоя, Нора. Несколько дней спустя она беседовала с матерью Микиля и сказала ей вот что: «Шивон, – сказала она ей. – Разве не странно, что Шенна даже не упоминал при тебе, что решил пойти в Божьи Супруги, – дабы не сбивать нас с толку, как на самом-то деле и вышло?»

ШИЛА: Что это еще такое – Божий Супруг, Пегь? Уж конечно, ни один человек не может быть супругом Богу, да святится имя Его!

КАТЬ: Право же, Пегь! Я слыхала, как мой дедушка говорил, будто в старину, давным-давно, бывали такие люди, что не женились ни на какой женщине, потому что считали себя посвященными самому Царю Славы. Поэтому раньше их и называли таким именем – Божьи Супруги.

ШИЛА: Ух ты! Хвала Богу во веки веков! Как же они тогда могли жениться? Уж конечно, это не женитьба.

КАТЬ: А если они не были женаты, как же их называли «супруги»? Ведь супруги – это женатый мужчина или замужняя женщина? Разве не так, Пегь?

ПЕГЬ: Всё так, без сомнения.

ШИЛА: И, Пегь, разве может мужчина быть женатым на Боге? Уж конечно, мужчина не может быть женат ни на ком, кроме женщины. Слыханное ли дело!

ГОБНАТЬ: Шила, какая ж ты настырная! А кто тебе сказал, что мужчина не может быть женат ни на ком, кроме женщины?

ШИЛА: Пегь сказала мне давеча, когда учила меня семи таинствам. Но гляди-ка, что же ты мне тогда не сказала, Пегь, что давным-давно жили такие люди, какие были женаты на Господе Всемогущем!

КАТЬ: Ей-ей, были такие. Я сама слыхала, как мой дедушка семь раз говорил – да нет, не семь, а двадцать и еще семнадцать раз.

ШИЛА: Ну конечно! Кать Ни Буахалла легко такие речи говорить. Не у каждого ведь бывает дедушка. У меня вот тоже был дедушка – на немножко. А потом преставился. Лихорадка его унесла. Дай Бог здоровья всем, где говорят такое слово!

КАТЬ: Будет тебе, Шила, милушка! Послушай, я и не вспомнила, пока сама этого не сказала. Ох, вечно я все не то говорю. Послушай, Шила, славная моя девочка, я очень хорошо помню твоего дедушку, и был он мне очень по сердцу.

ПЕГЬ: Так оно и было, Кать. А он гордился тобой. И уж так гордился – больше всех прочих, кроме, конечно, Шилы. Я помню, когда ты была здесь, а он держал на коленях Шилу, она все время недовольство показывала и никак не успокаивалась – уж такая была малышка, – до тех пор, пока ее не сажали и к тебе на другое колено. И еще вот была потеха, когда он притворялся, что уснул, а вы вдвоем тайком от него целовались.

ГОБНАТЬ: Правда, Пегь! Она и сейчас поцеловала Кать!

ШИЛА: Поцеловала и еще поцелую! Гляди!

ГОБНАТЬ: Целуй ее сколько хочешь, дитятко!

НОРА: А ты нам так и не сказала, Пегь, как же человек мог стать Божьим Супругом.

ПЕГЬ: Что там про это говаривал твой дедушка, Кать?

КАТЬ: Он говорил, что они как раз и питали к Богу такую любовь, какую мужчина питает к женщине.

ПЕГЬ: В точности так и есть.

ШИЛА: Вот тебе честное слово, Пегь, что вовсе не из любви к Богу – хвала Ему во веки, – а из страха перед Черным Человеком решил Шенна сделаться Божьим Супругом.

ПЕГЬ: Черный Человек не мог появиться, покуда не пройдут тринадцать лет. А потому ничто не мешало Шенне жениться за это время.

ШИЛА: А я разве не об этом говорю? Когда придет Черный Человек, он, верно, заберет с собой обоих.

ГОБНАТЬ: А разве это не показывает, Шила, что как раз из любви к Майре Махонькой Шенна и решил не женится на ней?

ПЕГЬ: Именно так, Гобнать. И если Шенна почувствовал к Богу такую же любовь, что была у него к Майре, в ту минуту, когда не смог любить ее, не отдавая под власть Черного Человека, разве не это сделало его Божьим Супругом – точно так, как говорил твой дедушка, Кать?

ГОБНАТЬ: Наверное.

ПЕГЬ: Это не «наверное» – это точно, Гобнать. Но пусть даже так, не сказала бы я, что Майре Махонькая правильно поняла все это. Пойми она, не говорила бы матери Микиля таких слов: «Разве не удивительно, что Шенна не поведал тебе, что стал Божьим Супругом, – дабы не сбивать нас с толку». – «Он мне ни слова о том не сказал, дорогая, – ответила Шивон, – а только что лучше тебе принять смерть худшую их всех, что могут настичь человека, чем выйти за него замуж».

– Он был в нашем доме несколько дней назад, – сказала Майре Махонькая. – В тот же день, когда приходил Микиль, и сам сказал мне, что дал перед лицом Господа обет никогда не жениться. И вот задумайся, Шивон, – добавила она, – мог ли кто подумать, что из всех мужчин на белом свете такое обещание дал именно Шенна? Отроду я так не удивлялась. Говорю тебе, – продолжила Майре, – у меня словно открылись глаза. Человек, про кого люди болтали, что нет у него никакой веры, принес подобный обет Богу. А я, чья вера у всех на устах, разрываю свое сердце между Богом и им. Хорошенькое же дело, а, Шивон? Ничто на земле и на всем белом свете не подскажет мне, что такое на меня нашло, что ослепило и что затмило мой разум и лишило меня душевных сил, чтоб я позволила себе подобное. Что же соседи-то скажут?

– Не волнуйся об этом, дорогая, уже распустили слух, что Шенна сам пошел к тебе свататься, что ты отказала ему на том же самом месте и после бедняга сошел с ума.

– Ох, – ответила Майре. – Быстро же они такое придумали. А что сказал Шенна на эти выдумки?

– Ни слова не сорвалось с его губ, – ответила Шивон. – И уж точно тебе говорю, вряд ли кто-нибудь задал ему хоть один вопрос, а если кто задаст, то такому он посмотрит в глаза, и пусть мне отрежут ухо, если следом зададут ему второй вопрос.

– Это самый необычный человек из всех, кого я знаю, – сказала Майре. – Много времени прошло, прежде чем я смогла понять, плохой он человек или хороший. В первый раз, когда увидала этот его взгляд, подумала, будто сам нечистый – стань между ним и нами Крестная Сила! – вселился в его сердце, так что лучше не встречать мне его на пути и не говорить ему ни слова. Но однажды вечером я шла домой из города, и, когда добралась до большой дороги, напала на меня слабость, и села я на камень у ограды. Сморил меня сон, а когда я проснулась, немощь прошла, но кругом была уже глухая ночь. Я вскочила и отправилась домой, и скажу тебе, что в ногах уж вовсе силы не было. Ночь стояла безлунная, с яркими звездами. И когда оставалось всего двадцать ярдов до перекрестка, повстречался мне у Булыжной дороги не кто иной, как Лунный Шон, вор и разбойник.

ШИЛА: А кто это такой, Пегь?

ПЕГЬ: Это злой дух, что нередко показывался в наших местах и убивал людей.

– Как увидала я его, – сказала Майре, – то сразу подумала, что мне конец. И тут я услышала, что идет за мною какой-то человек. Оглянулась через плечо – а это Шенна. Глаза пылают, а в руке у него нож с черной рукоятью. Прошел он мимо меня и двинулся прямо на призрака. Тут увидала я вспышку пламени, а сразу после – Шенну на том же месте, только он был один.

«Вот, Майре, – молвил Шенна. – Повезло тебе сегодня выбраться из беды. Приметил я, как ты идешь мимо, и удивился: что это заставило тебя бродить так поздно. Подался за тобою, потому как опасался этого места. А теперь пойдем, я отведу тебя домой».

У меня не было сил говорить, и я едва могла идти. Шенна не расставался со мной, покуда не привел к дверям моего отца. С того дня и до сегодняшнего ни один человек, ни молодой, ни старый, не слыхал от него ни слова об этом происшествии. Наутро, как говорят, нашли на перекрестке кучку студня размером с мой кулак, а в нее воткнут нож с черной рукоятью. И с тех пор не скажу, чтоб кто-нибудь встречал Лунного Шона в этих местах. Я подумала: на великое дело отважился Шенна, подвергая свою жизнь опасности ради меня. И почувствовала к нему большое уважение. Конечно, Шивон, и передать не могу, что было у меня на уме с этой ночи и до того самого дня, когда он пришел ко мне рассказать, будто есть у него перед Богом такое обязательство, чтобы не жениться. Я тогда рассудила, что, видно, этот обет и даровал ему победу над призраком. Наслышана я, будто люди, которые обещали себя Господу, способны побеждать нечистый дух. И как сказал он мне, что дал обет перед Богом вовек не жениться, то и я дала Богу такой же обет. И вот что, Шивон: едва я это пообещала, все, что только было плохого, тотчас же оставило мой разум. Ты сама видела, какой я была в тот день, когда попросила тебя кое-что для меня сделать. Вспоминаю сейчас об этом и думаю, что тогда была вроде как не в себе. Что бы там со мною ни стряслось, сейчас все это прошло без следа, слава Господу Всемогущему за это!

– Аминь, о Господь! – отвечала Шивон.

ШИЛА: А скажи-ка, Пегь, разве «Лунный Шон» – не смешное имя для призрака? Это потому, что он не виден, кроме как при лунном свете?

ПЕГЬ: Безлунная звездная ночь была, когда Майре Махонькая его увидала.

ШИЛА: Вот именно. А раз так, то зачем же его называть «Лунный Шон», если он появлялся даже тогда, когда луны вовсе не было?

ПЕГЬ: Сперва он был смертный человек, вор и разбойник. Тогда он как раз и выходил грабить по ночам при лунном свете. Звали его Шон, а прозвище ему дали «Лунный» за его грабежи. Он подкарауливал на Булыжной дороге людей – из тех, что шли по ней в поздний час. Наконец темной ночью на этой дороге он убил человека, а чуть погодя – еще одного. После родичи тех людей пришли и спрятались у дороги, а когда стемнело, кто-то из них вышел и притворился, что пьян. Шон тоже наблюдал. И когда увидел пьяного – как ему показалось, – выскочил на дорогу и напал на него. Тогда уж выпрыгнули и все остальные.

Так Лунного Шона и убили. А с тех пор часто встречали его дух на Булыжной дороге, и прозвание за тем призраком увязалось – Лунный Шон.

Глава тринадцатая

ШИЛА: Ну надо же, Пегь, здорово повела себя Майре Махонькая, нечего сказать!

ПЕГЬ: А что же она такого натворила, Шила?

ШИЛА: Обещала Шенне, что сохранит его тайну, – и не сохранила. Она выдала ее Шивон, а ведь у нее не было права раскрывать секрет никому. Она должна была хранить эту тайну так же, как священник хранит тайну того, что услышал на исповеди.

ПЕГЬ: Я думаю, Шила, что именно для блага Шенны она выложила этот секрет Шивон – чтобы у той было к нему больше уважения.

ШИЛА: Ну да, как же! Вовсе не для этого, а для своего собственного блага. Когда ум у нее прояснился, ей сразу стало стыдно, что она послала Шивон к Шенне просить того на ней жениться. Потому ей непременно надо было выложить все это Шивон, чтобы та ее ни в чем не винила.

ПЕГЬ: Что ж, Шила, если она поступила так ради этого, то и сам Шенна ее не упрекнул бы.

ШИЛА: Он сказал ей это по секрету, а что пользы от секрета, если его не хранят? Ей бы лучше оставить всё как есть и не говорить об этом ни единой живой душе. Шенна ни в чем бы ее не упрекнул, да? Вот уж замечательно! Так тайны не хранят. Скажу тебе, Пегь, не думала я, что она проболтается – даже Шивон.

ПЕГЬ: Повезло ей, Шила, что тебя там не было, когда она Шивон все выложила.

ШИЛА: И не говори! Обещаю тебе, уж я бы сказала ей кое-что, чего не сказала Шивон. «Не бойся, Шенна, – сказала она. – Я сохраню твою тайну». Сохранила же она ее, хорошенькое же дело! Разболтала, чуть только рот открыла при Шивон. Поступи так какая другая девушка, кроме Майре Махонькой, я бы и вполовину так не удивилась, но уж она-то, я думала, не выдаст тайны, даже если ее лошадьми рвать станут.

НОРА: Вот честное слово, Шила, много таких, кто не выдал бы тайну, если б его стали рвать лошадьми, – и притом мог разболтать ее, если его вовсе никто не спрашивал.

ШИЛА: Пусть так, но все они не такие, как Майре Махонькая.

КАТЬ: Послушай, Шила, коль уж она раскрыла Шивон такую большую тайну, что мешало ей рассказать следом еще одну?

ШИЛА: Та тайна была ее собственная. Она могла делать все, что захочет, со своим секретом, но не с секретом другого человека.

ПЕГЬ: Ты права, Шила. Но пойми вот что: хороший секрет и дурной секрет – не одно и то же. Тот секрет, что причинял вред самому Шенне, он вовсе никому не раскрыл. Ту тайну, что он поверил Майре Махонькой, она не обещалась хранить, зная, что этот секрет принесет Шенне больше пользы, чем вреда, если она расскажет его Шивон, – в особенности раз уж Шивон знала ее, Майре, собственную тайну.

ГОБНАТЬ: А скажи, Пегь, наверняка священник не ведал о тайне Шенны?

ПЕГЬ: А кто сказал, что ведал?

ГОБНАТЬ: Ну, можно себе представить по тому, как говорил священник, что он знал об этом деле столько же, сколько босая женщина.

ПЕГЬ: Это как же?

ГОБНАТЬ: Священник сказал, что Шенна топчет собственное сердце ради Спасителя. А мне подумалось, будто босая женщина сказала чуть ли не те же самые слова, когда Шенна увидел ее на холме. Как же они могли говорить одними и теми же словами, если только не знали одну и ту же тайну?

ПЕГЬ: Само собой разумеется, женщина знала эту тайну. Она была одной из троих, кому Шенна подал милостыню ради Спасителя, – и к тому ж не из смертных она женщин. Священник – другое дело. Он не знал тайны, и у него не было никакой возможности получить такое знание.

ГОБНАТЬ: Почему же они говорили почти одними и теми же словами?

ПЕГЬ: Право слово, не знаю, Гобнать, с чего они молвили похоже. Когда первый раз услыхала эту повесть, я не задавала такого вопроса. Должно быть, подумала, что священник полагал, будто Шенна уже был женат – втайне.

КАТЬ: А что ж еще? Разве не все так решили бы?

ГОБНАТЬ: Но коли так, зачем же священник еще и хвалил его за это? Вот уж большая Шенне положена благодарность за то, что он ни на ком не женился, коли женат!

КАТЬ: Но разве не женился Лукавый Старикан, а ведь он уж был женат!

ГОБНАТЬ: Проходимец! Ну, вы помните, что с ним вышло.

ШИЛА: А что с ним вышло, Гобнать?

КАТЬ: А то и вышло, что заслужил. Его сослали.

ГОБНАТЬ: А я слыхала, его чуть было не повесили.

КАТЬ: Ну да. Потому как о нем говорили, что он был женат три раза и что убил первую жену, только в этом его не обвинили.

ШИЛА: Да конечно, не мог же он быть женат три раза так, чтоб все три жены были живы.

ГОБНАТЬ: Но разве не мог он притворяться перед каждой, что не был женат ни на ком, кроме нее?

ШИЛА: Вот негодяй! Какая же подлость и какая ложь – так поступать!

ГОБНАТЬ: Верно, такому мало нужно, чтоб много соврать, и легко причинять тяжкие обиды.

КАТЬ: Тогда невелика беда, что его сослали.

ГОБНАТЬ: Невелика. А еще хорошо, что мало таких, как он, после того осталось.

ШИЛА: И все-таки послушай, Пегь, интересно, что за сила скрывалась в том самоцвете, какой босая женщина дала Шенне, если великое горе так легко его покинуло. Как жаль, что такого самоцвета нет у всякого, кто в горе и печали.

ПЕГЬ: Как я и сказала, Шила, милушка, думаю, что на свете очень много таких, у кого есть этот самоцвет, и он облегчает им горе.

ШИЛА: Это как же, Пегь?

ПЕГЬ: Тот, кто смиряет свои желания и отдает свою волю и силы ради Господа Бога, или ради Спасителя, или ради справедливости и правды, хранит память об этом поступке в своем сердце. И когда придет к нему горе, оно уже не сможет сковать его сердце накрепко.

ГОБНАТЬ: А я думаю, что чем больше желание, тем и поступок значительней.

ПЕГЬ: Так и есть. Вот почему женщина сказала, что в тот день Шенна совершил поступок, благородней которого давно не было в Ирландии. «Отлучить от своего сердца лучшую женщину в Ирландии, прежде чем поступить с ней несправедливо».

НОРА: А по-моему, очень жаль, что они разлучились.

КАТЬ: Помолчи, Нора. Разве не стало бы еще жальче, если б они поженились, – при том, как обстояли дела?

НОРА: Ну что ж, храни нас Бог, Кать, думаю, твоя правда. И так и этак жаль. И очень жалко, что Шенна не смотрел в будущее.

КАТЬ: Постой, Нора. Я бы не сказала, что все так уж плохо. Шенна получил в дар самоцвет, и великое горе покинуло его сердце. Он снова принялся напевать – так же весело, как и всегда. Даже если тринадцать лет неслись во всю прыть, было у него одно удовлетворение: когда придет последний день, никто не пострадает, кроме него. А что до Майре Махонькой, думаю, для нее все очень хорошо сложилось: что случилось бы, поступи Шенна так, как поступил Лукавый Старикан? А ведь он так не сделал. И когда Шенна сказал Майре, что обещал перед Богом никогда не жениться, ее сердце будто стало вдвое больше. Будто в награду ей тоже достался какой-нибудь драгоценный камень. Она сказала Шивон, что сердце ее иссохло от горя. Теперь ее сердце перестало сохнуть. Мне кажется, для обоих не было ничего лучше, чем расстаться так, как они расстались. Я не сомневаюсь, что вместе их не сводило ничего хорошего, а вот разлучало их то, что им во благо.

ГОБНАТЬ: А расстались они только из-за того, что Шенна не мог допустить несправедливости.

КАТЬ: А что заставило его сердце не допускать несправедливости? Не было нужды у Шенны рассказывать хоть кому-то, есть у него тайна или нет; ничто не мешало ему жениться на Майре. Ничто не мешало сказать себе: «Кто знает, проживу ли я эти тринадцать лет? Кто знает, придет ли Черный Человек еще когда-нибудь, после того как один раз уже напугал меня своим ужасным ревом?» Сдается мне, Шенну направляло что-то хорошее, а иначе он бы не противился сватовству так настойчиво и так упорно. И гляди-ка, вот еще что: покуда шло сватовство, каждому, кто был к нему причастен, выпадали одни лишь беды да смущения ума, в особенности – самому Шенне и Майре Махонькой. Но как только сватовство отложили, сердце Майре стало вдвое больше прежнего, а Шенна снова принялся напевать. Думаю, очень хорошо для них, что из этого ничего не вышло.

ШИЛА: Уж точно не Микилю спасибо за то, что ничего не вышло.

ГОБНАТЬ: Да вы только послушайте ее! Сама же недавно говорила, что это из-за Микиля и его оплошности сватовство расстроилось.

ШИЛА: Я говорила, что ничего хорошего не было в том, чтоб это сватовство затевать. Я и сейчас так говорю. Но это же не значит, будто Микиль не старался изо всех сил. И Шивон старалась изо всех сил. У обоих, правда, ничего не вышло. Интересно, что сказала Сайв, когда услыхала, что сватовство Майре расстроилось точно так же, как и ее собственное.

ПЕГЬ: Чудны́е слова сказала. Сайв сказала, что это она расстроила сватовство и что сколько раз еще Шенна ни будет свататься, все расстроится точно так же – из-за того, что не женился он на ней.

КАТЬ: Вот противная! Ну да что ж ее ругать – ничего бы хорошего не получилось, кабы он по несчастью на ней женился.

НОРА: А спорим, он не повел бы себя с ней неправедно – точно так же, как и с Майре Махонькой?

ГОБНАТЬ: Слушай, Нора, незачем про это спорить. Уж ей-то ничегошеньки не грозило. Я тебе скажу так: даже сам Лукавый Старикан не сумел бы эту Сайв ничем обидеть.

КАТЬ: А если б и смог, он еще сам бы за это поплатился. Такая Сайв обошлась бы с ним хуже закона.

ГОБНАТЬ: Вот тогда он бы сам уплыл за море, лишь бы от нее спастись.

КАТЬ: Интересно, как бы такую мог напугать Рогатый?

ГОБНАТЬ: Помяни мое слово, Кать, такое мое мнение: она б ему ни чуточки не уступила. Он бы ее напугал – и она б его напугала. Вцепилась бы ему в рога или в козлиную бороду. Тогда он бы еще поискал, как от нее отвязаться.

НОРА: А как же хвост? Если ее уколоть раз-другой тем когтем, думаю, вот бы уж она заорала!

ГОБНАТЬ: Вот те крест, Нора, скоро ты меня перещеголяешь. Я-то совсем позабыла про коготь. Думала, она плеснет ему горячей водой прямо промеж глаз.

НОРА: Ух! А что б ему бояться горячей воды, раз он явился из такого теплого места?

КАТЬ: Вот она тебя и обставила, Гобнать.

ГОБНАТЬ: Уж точно, больше ничего не скажу.

ШИЛА: Это хорошо, а то я бы скоро опять испугалась. Как жалко, что бедному Шенне еще столько всего предстоит.

ГОБНАТЬ: Почем тебе знать, Шила, что в точности ему предстоит?

ШИЛА: Как же так, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Откуда ты знаешь, что он вообще вернулся?

ШИЛА: Ну как же, он ведь заключил сделку?

ГОБНАТЬ: Должно быть, как недавно и сказала Кать, он уж так перепугался, когда его заставили зареветь, что решил не возвращаться и не требовать соблюдения сделки, – из страха, что его опять реветь заставят?

ШИЛА: Да слушайте лучше! Он вернулся, Пегь?

ПЕГЬ: Погоди немного, Шила, милушка, и услышишь все в точности так, как и случилось.

Глава четырнадцатая

ПЕГЬ: Как я уже недавно сказала, когда Сайв, дочь Диармада Седого, поняла, что сватовство Майре Махонькой расстроилось, она всем и каждому наболтала, что именно она его расстроила – и расстроила как раз по той причине, что Шенна обещал жениться именно на Сайв.

С ней никто не спорил. Были такие, кто ей поверил, а были такие, что и нет. Но поверил ей кто или нет, страху никакого, что хоть кто-нибудь взялся бы с нею что-то обсуждать. Сайв вечно бахвалилась, что уж она-то поважнее всяких выскочек вроде Девы с Крепкого Холма или Норы с Плотинки. А что до Майре Махонькой, то Сайв была уверена: Майре слишком себя уважает, чтобы говорить, будто выйдет замуж за мужчину, который обещан другой.

ШИЛА: Ух, вот ведь злодейка!

ПЕГЬ: И вот же как вышло, Шила. Сайв стала рассказывать эту выдумку так часто, что – при том, что ей никто не возражал, – надо полагать, она и сама в конце концов в нее поверила.

ШИЛА: Да как же она могла поверить, что Шенна обещал на ней жениться, если он никогда ей такого не говорил?

ПЕГЬ: Ничего удивительного, Шила, – уж как легко и просто мы порою верим в то, что нам нравится, особенно если так упрямы, что никто не рискнет дать нам совет ради нашего же блага, а если б и дали, мы б его не приняли.

ГОБНАТЬ: То же самое случилось с Коном, сыном Шона Младшего. Возвращался он как-то вечером домой из города, да задержался где-то выпить, пока не прошла едва ли не вся ночь. И вот собрался Кон домой, да испугался, что мать станет бранить его, что вынудил ее всю ночь сидеть у очага, его поджидаючи. И вот он не придумал ничего лучше, чем притвориться, будто увидел на широкой дороге призрака. Мать ему поверила, потому как слава у этого места была веселая. И стоило любому соседу прийти в гости, еще долгое время после она заставляла Кона рассказывать эту байку. И вот чем дело кончилось: Кон стал так бояться призрака, что больше никогда не выходил в ночную пору на Широкую дорогу, чего бы ему за это ни обещали.

ПЕГЬ: Верила в это сама Сайв или не верила, только многие соседи ей поверили сразу, а чуть погодя поверили все. Видно, посчитали, что раз между Диармадом и Шенной было столько уговоров насчет кожи, то, вероятно, имелось там и еще какое-то обещание. Так или иначе, они решили для себя, что свадьба Майре Махонькой расстроилась из-за Сайв. А потом, когда соседям приходило на ум то памятное посещение Диармадом дома Шенны, все понимали, что, возможно, Диармад не так и заблуждался, как люди сперва думали. «А, – говорили соседи, – и призрак, и пука – всяк свое дело знает».

У Микиля и его матери от всего этого было тяжко на сердце. Само собою, Шивон знала, что Сайв и расстроенное сватовство никак друг с дружкой не связаны. А вот Микиль не знал. И если у Шивон было смутно на сердце из-за того, что те двое расстались навсегда, тягость, хандра и бешенство гнели Микиля из-за того, что злой рок заставил Шенну обещать жениться на Сайв.

ШИЛА: Но ведь он не обещал, Пегь.

ПЕГЬ: А Микиль думал, что обещал.

ШИЛА: Уж я-то в нем никогда не сомневалась. Немудрено, что он не сумел хоть разок не помыслить глупость.

ПЕГЬ: По милости Сайв эта выдумка оказалась у всех на устах. Она облетела всю округу. Кроме самого Шенны, Майре Махонькой и Шивон, не осталось ни единого живого существа, кто не знал бы этой байки именно так, как ее излагала Сайв. Даже сам Шон Левша вбил себе в голову, будто Шенна дал обещание жениться на Сайв и что, держа в уме это обещание, прогуливался с ним в поле напротив дома Шенны, когда Шон уговаривал его жениться на Майре, а Шенна признавал свою любовь к ней, придумывая в то же время отговорки, чтобы отменить сватовство.

ШИЛА: А разве об этом они говорили? Как же это стало известно, Пегь?

ПЕГЬ: А ничего и не было известно, покуда Сайв не распустила слухи по всей округе, а Шон Левша их не услышал. Вот тогда он хлопнул ладонью по колену и сказал сам себе:

– О, вот теперь я понимаю, – сказал Шон, – что было на уме у Шенны в тот день. Удивительное дело, – добавил он, – почему Шенна не рассказал мне прямо и открыто, что именно у него на уме? Тогда не пришлось бы мне уговаривать его жениться на одной женщине, в то время как сам он пообещал жениться на другой. Подумать только, – сказал он. – Интересно, что за тяжкий жребий ему выпал, коли дал он такое обещание подобной женщине?

Когда Шон и священник встретились, они обсудили этот вопрос промеж собой – к обоюдному удовлетворению. До того ни один из них не мог уразуметь, где у всего рассказа нос, а где хвост, но когда до них дошли сплетни Сайв, они все поняли и успокоились.

ШИЛА: Это они так думали, что поняли.

ПЕГЬ: Вот уж точно. И полагали они, что теперь прекрасно знают, что тут к чему, раз слышали про обещание; и обоим было очень грустно и жалко Шенну – из-за несчастий, что на него свалились, и из-за того, как ловко Сайв навлекла на него беды.

– Ни за что на белом свете не пойму, – сказал священник, – какое такое затмение на него нашло – дать такое обещание подобной женщине.

– Сдается мне, – сказал Шон, – что он дал его, когда сам бедствовал. Он часто брал кожу в долг у Диармада, и, верно, бедняге подумалось, что если он женится на Сайв – по крайней мере, получит сухой теплый очаг да прочие удобства, какие могли бы быть, а ему их не хватало.

– Пожалуй, – сказал священник, – в ту пору можно было не опасаться, что она выйдет за него замуж. Но все равно она без раздумий приняла бы от него такое предложение. Подобные люди не знают границ, стоит им только начать хитрить, преступать заповеди и сеять ложь.

– Заявляю тебе, святой отец, – промолвил Шон Левша, – что, надо думать, ты прав. И все же во всем этом деле по-прежнему много чего невозможно понять. В тот день, когда Шенна пришел к моему дому, он сказал, что желал бы перемолвиться парой слов с Майре. Мне показалось, что он едва и через порог-то переступил. Если даже с ней и разговаривал, вряд ли сказал больше пары слов. Вылетел оттуда птицею. И что бы он ей ни сказал, никогда я не видел ни у одной крещеной души такой перемены в облике, как у нее. К ней вернулись и охота к еде, и блеск в глазах, а бледность и уныние исчезли. Вскоре голос ее был так же звучен, а смех так же звонок, какими я слышал их в пору молодости ее матери. Если он сказал ей только, что дал обещание Сайв, вряд ли можно подумать, что это развеяло печаль в ее сердце, как оно на деле и получилось. Я предположил бы скорее, что от таких слов она бы вовсе погрузилась в пучину душевного недуга.

– Слово чести, Шон, – ответил священник, – ты меня чрезвычайно удивил, знаешь ли. В тот день, когда он явился сюда говорить со мною, я подумал: ничего изумительного, если он пришел завершить сватовство. Он же сказал мне, что больше, чем всего на свете серебра и злата, желал бы жениться на Майре. Я подумал, что сообщу ему радостную весть, рассказав, что мне известно о согласии Майре на свадьбу. А на деле впору было подумать, будто я объявил ему, что она только что умерла. «Какая горестная и печальная повесть!» – воскликнул он и ринулся прочь за порог, словно безумный. Что бы ни сказал он Майре, желая излечить ее тоску, боюсь, Сайв крепко держала его в руках. А если нет, она бы не вопила на всю округу, как сейчас, а он бы не расстался эдак запросто с женщиной, которая уж так ему по сердцу, равно как и он ей. И взгляни, – продолжал священник, – на этот случай с другой стороны. Расстаться с Майре ему было не легче, чем ей расстаться с ним.

– Богом клянусь, святой отец, в этом ты прав, – сказал Шон. – И никто не может от Майре ничего требовать.

– Необычней случая не попадалось мне за всю жизнь, – сказал священник.

– Разве не разумно было б рассудить, что, если он дал обещание Диармадовой Сайв, в этом можно было бы найти корень всех событий, а обещанием – пренебречь? Уж ясное дело, всем вокруг известно, что он не обязан как перед Богом сдержать это свое слово.

– Без сомнения, – сказал священник, – если, конечно, обещание существует, он не обязан его выполнять.

– Если оно существует, отче, так ты сказал? – спросил Шон. – Значит ли это, что мнение твое таково, будто его может не существовать? А если его не существует, не выйдет запретить Сайв распускать язык? Если все, что вокруг нее творится, – ложь, жалко очень, коли станет она врать и дальше. Чем дольше ей позволят врать, тем наглее она будет продолжать. Чем скорей запретить ей, тем меньше выйдет вреда. Если все, что она говорит, – ложь, если нет у ней права на Шенну ни по какому его слову, тогда она превосходит всех, кого я когда-либо видывал из женщин, а Шенна – всех, кого я когда-либо видывал из мужчин.

– Как так? – спросил священник.

– Если Сайв ничего не может от него требовать, – ответил Шон, – что ж тогда стоит между ним и женитьбой на моей дочери?

– Вот он, вопрос, – сказал священник.

– Именно, отче, – сказал Шон. – И есть у меня желание расследовать этот вопрос до тех пор, пока я – рано или поздно – не смогу найти ответ ему. Если ты на моей стороне, отче, то негоже тебе позволять Диармадовой Сайв выставлять тебя на посмешище.

– Сайв никого, кроме себя самой, на посмешище не выставляет, Шон, – ответил священник. – И все-таки ты был прав – очень жаль будет не проучить такую, если есть для этого возможность. Впрочем, если вдуматься, вряд ли Диармад столь нахально пошел бы к дому Шенны спрашивать его, что тот собирается делать во вторник, не будь у него на это какого-то права или предлога.

– Судите сами, святой отец, – сказал Шон, – что за ответ дал ему на это Шенна. «Жениться нет у меня никакого желания, – ответил он, – да и не будет покамест». В точности будто бы имел в виду: «Не готов я покамест сдержать то обещание».

– Ну надо же, Шон! – воскликнул священник. – Полагаю, ты прав. Крепко она его держит. Экая жалость.

ШИЛА: Ну и ну! Гляди, какие дела! Что за беда лишила их разума? Конечно же, все на свете знали, что он это говорил, но никакого обещания не давал. Хороши же эти оба! Да мне бы и горя мало, не будь среди них сам священник.

КАТЬ: Ой, ну посуди сама, Шила, они же ничего не знали про тайну Шенны и даже мысли о таком не допускали. А кабы знали, то наверняка разобрались бы во всем не хуже нашего. Но разве мог хоть кто-нибудь подумать о чем-то подобном? Шенна не рассказывал ничего ни единой живой душе. Ни слова об этом не слетало с его губ, и об этом не слышал никто из живущих – с самого первого дня событий до того дня, когда говорили Шон со священником. Ты заметила, как хорошо и тщательно оберегал Шенна свой секрет от всякого, кто с ним разговаривал? Я следила за сказкой и то и дело думала, что вот-вот сорвется слово, которое его выдаст. Но от него ни словечка не проскользнуло. Ничто не помешало бы ему жениться на Майре Махонькой, кроме секрета, какой был у него на уме. Ни священник, ни Шон Левша ничего не знали об этой тайне. Сайв растрезвонила по всей округе, будто Шенна сам обещал на ней жениться. Никто этого не оспорил. Что тут скажешь кроме того, что в ее болтовне есть доля истины? Вряд ли Шон Левша со священником додумались бы до чего-либо, кроме того, что обещание все же дадено.

ШИЛА: И конечно, наверняка это было неправдой, Кать.

КАТЬ: Наверняка. Но что же с этим поделать?

ШИЛА: Думаю, людям надо было смотреть лучше и не делать того, что неправильно и нечестно.

КАТЬ: Ты права, Шила. Надо было. Но что поделать, если многих даже вешали без суда и никто не мог им помочь.

ГОБНАТЬ: Я слыхала, что одного человека повесили вот так по ошибке рядом с Ратмором, когда Белые Ребята[18] напали на карету и убили мужчину, что был при ней охранником.

НОРА: Что за нужда им приспела его убивать, Гобнать?

ГОБНАТЬ: А они как раз подумали, что у того человека бумага, а в ней имя каждого, кто стоял во главе Белых Ребят. И когда карета прикатит в Трали, то пошлют солдат и каждого, чье имя есть в той бумаге, арестуют и повесят. Так вот они задумали напасть на карету и отобрать бумагу любой ценой. Когда бумагу потребовали, тот, что был охранником, не придумал ничего лучше, как стрелять в них. А у тех было огневое оружие, точно так же, как и у него, и они тоже стали стрелять, и он упал мертвым на дороге[19]. Утром следующего дня проходил по дороге бедный старик, кто пас скотину в тамошних местах, и, завидев мертвеца, с ужасом в глазах остановился поглядеть на него. В это самое время подошли солдаты, бедного старика схватили и тотчас же сладили виселицу, чтоб его повесить.

ШИЛА: А зачем же его вешать без причины?

ГОБНАТЬ: Уж поверь мне, Шила, этим все равно, была там причина или не было. Простой бедный старик он был, без всякого греха. Попросил привести к нему священника, ему и привели. А когда он исповедался, а те схватили его, чтобы повесить, он едва с ног не валился от ужаса. Ни стоять не мог, ни идти. Тогда священник заговорил с ним и сказал: «Незачем тебе так страшиться, – сказал он. – Не успеет душа твоя расстаться с телом на этой виселице, как тотчас же вкусишь ты сладости рая». – «Это ты мне точно говоришь?» – спросил бедный старик. «Точно, без всякого сомнения, – ответил священник. – Иисус Христос и мать его Мария там тебя ожидают». Тут же вернулись к старику силы и бодрость духа. «Отойдите от меня», – сказал он им. Поднялся по лестнице без всякой помощи, и так его и повесили. А было ему восемьдесят лет.

КАТЬ: Какой прекрасный поступок! Если б я их нашла, я б их всех повесила, как бешеных собак. Позорные трусы! Бедный старик. А они, верно, знали, что он не был и не мог быть виноватым. Разве не должны они были устыдиться?

ГОБНАТЬ: Устыдиться! Откуда им знать про стыд? В то время они только и делали, что стреляли да вешали людей повсюду. Поедет такой из Макрума в Горт-на-Лике[20] поутру в воскресенье верхом на лошади, с винтовкой наготове, а как увидит за кустом беднягу на коленях, что читает Розарий Богородице, так всадит в него пулю[21].

КАТЬ: Вот уж, Гобнать, твоя правда, так и случалось. Была я раз в Макруме вместе с Нель, и она показала мне такого. И, честное слово, как я его увидала, так у меня кровь и застыла. Был он здоровый, сильный и шел по улице так нахально, будто никогда не случалось ему совершать подобных дел. Я не удержалась и уставилась прямо на его правую руку. Он заметил, что я на эту руку смотрю, и аж посинел, негодяй. До смерти захотела я тогда спрятаться куда-нибудь, точно тебе говорю.

ШИЛА: А кто же он такой, Кать?

КАТЬ: Это старый мерзавец Доктор Де Фит.

ШИЛА: А что же его самого не повесили?

ГОБНАТЬ: Вот именно! Почему же его не повесили! Почему не повесили Мляхланя О Дуганя? Не повесили. А вот Мак Карти повесили, когда О Дугань обвинил их в том, что совершил он сам.

КАТЬ: А разве не Кормак Мак Карти застрелил Боба Хатчинсона[22], Гобнать?

ГОБНАТЬ: Ну да, он самый. Когда Мляхлань О Дугань встал за ним, приставил дуло пистолета к его спине, да и говорит: «Стреляй его, Кормак, – говорит, – не то я тебя стрельну!» И вот те крест, не было там никого из Мак Карти, кроме Кормака, – ни Келлахана не было, ни Тайга не было вовсе, – а повесили всех троих. И уж будь спокойна, Шила, Мляхланя не повесили.

ШИЛА: Ну да, в самом деле, послушать тебя, Гобнать, так виновных все больше отпускают на свободу, а честных людей вешают. Повесили старика рядом с Ратмором, а вот тех, кто его повесил, не повесили. Повесили всех Карти и не повесили Мляхланя О Дуганя. И Доктора Де Фита не повесили.

ГОБНАТЬ: А ты слыхала когда-нибудь, Шила, что сказал старый Шон Ледар работнику? «Я человек честный», – говорит работник. «Честный человек, – говорит Джон. – Ну-ка пошел вон от меня, честный человек, – говорит. – Честный человек на меня работать не будет ни при каких условиях».

ПЕГЬ: Погоди покуда, Гобнать.

– Крепко она его держит, – сказал священник. – Экая жалость.

– Что нам остается, – сказал Шон, – кроме как отложить это обещание в сторонку? Шенна не обязан его выполнять – и никто из живых людей на его месте не был бы обязан. Подобное обещание недействительно.

– Конечно, все это, в общем, правда, – начал священник. – Но как же его отложить? Вот он, вопрос. Какой нам сделать первый ход?

– Вот какой первый ход я бы сделал, – проговорил Шон, – я пошел бы прямиком к дому Диармада Седого, изложил бы все как есть и ему, и Сайв, да сказал бы им прямо, что такое обещание силы не имеет и без толку им считать, будто они способны заставить человека его выполнить.

– Если ты так поступишь, – сказал священник, – надо думать, у Сайв первый ход будет такой – спросить тебя коротко и ясно, кто тебе велел пойти и говорить с ней и уж не Шенна ли послал тебя к ней с таким сообщением, а ежели так, то такой тебе будет ее совет: идти домой, заниматься своими делами и оставить Шенну заниматься своими.

– Коли так, святой отец, – ответил Шон, – что ты скажешь, если я сперва пойду и потолкую с самим Шенной?

– А что ты ему скажешь? – спросил священник.

– Я скажу ему, что жаль упускать свою жизнь из-за бессмысленного обещания – при том, что он не связан перед Богом зароком его выполнять.

– Не стану приводить тебе никаких догадок, – сказал священник, – что́ за ответ ты от него получишь. Человек он слишком глубокий и загадочный. Неважно, сколь настойчиво станешь ты гадать, как Шенна мог бы ответить: еще до того, как слова прозвучат, они уж будут в семи милях от твоих догадок. Но обещать я тебе могу одно: он скажет нечто такое, чего ты не ожидаешь и что тебя точно собьет с толку.

– Я уж и понятия не имею, святой отец, – сказал Шон, – как мне лучше поступить.

– А открыла ли тебе Майре, что сказал ей Шенна в тот день, когда пришел к вам?

– Не открыла, отче, да я и не спрашивал.

– Возможно, – сказал священник, – если бы ты знал, что́ он сказал ей тогда, для тебя это прояснило бы его разум и направило бы тебя на верный путь еще прежде, чем ты пошел бы с ним толковать.

– Ну, хорошо, святой отец, – сказал Шон. – Расспрошу ее об этом, как приду домой, хоть мне и вовсе не по нраву с ней о таком говорить, потому как боюсь я, что это ее огорчит, и тогда, кто знает, не вернется ли к ней душевный недуг.

– Тебе всего-то и нужно, – сказал священник, – что затронуть сей предмет невзначай и со всей осторожностью.

Глава пятнадцатая

Шон Левша пошел домой и, как только улучил возможность, завел разговор.

– Удивительно, Майре, – сказал он, – сколько добра видит от Шенны наша округа. Уж и не знаю, как у него деньги держатся. Такое мое мнение, что нет в приходе бедняка, который не получил бы от него хоть что-то, а если такие и есть, то их совсем мало.

– Нет, отец, таких и правда нету, – согласилась с ним Майре. – Спроси хоть в семи окрестных приходах. Я порой и сама до глубины души удивляюсь, когда слышу, как люди говорят: «Как же это он давным-давно не разорился?» И ведь он не шиллинги или фунты раздает, а десятки и сотни фунтов.

– Да и я частенько размышляю, – сказал Шон, – какое диво, что он вот эдак расстается с деньгами. Как же это так у человека получается приносить людям пользу, раздавать милостыню и творить благодеяния без всякого ущерба для себя? Многие говорят, что он слегка повредился рассудком.

– Повредился рассудком! – воскликнула Майре. – Да хоть спрячься за камень – достанут языками. Будь он самым гнусным и никчемным мужичонкой, они б нашли, в чем его обвинить: сказали бы, что Шенна зашибает деньгу собственной жадностью и скаредностью. А тут-то, когда ни в гнусности, ни в скаредности его упрекнуть не получится, ничего другого не остается, только заявить, что он рассудком повредился.

– Поговаривают, будто разум его гнетет какое-то беспокойство, – сказал Шон. – Большое беспокойство. Будто принес он зарок, или клятву, или что-то вроде, только это такое обещание, какого он сам вовремя как следует не понял. А теперь, когда уж понял сам себя и разобрался, что натворил, вместо того, чтоб постараться выпутаться, – впал в отчаянье.

Майре молча слушала. Она и виду не подала. Но в душе изумилась. «Не может быть, – сказала она про себя, – чтобы вдова проболталась!»

– Верно бы полагать, – сказал Шон, – что, будь у него нечто такое на уме, он рассказал бы тебе в тот день, хоть, конечно, времени нашел только самую малость, вот толком-то и не рассказал.

– Верно, я и сама так думаю, – промолвила рассеянно Майре. – Видно, – сказала она, – если бы его что-то такое мучило, он нашел бы достаточно времени рассказать, а раз не нашел, значит, ничего такого и не было.

В руке у нее был отцов чулок. Майре штопала его, и, глядя на нее, можно было подумать, что ум девушки более занят чулком, чем разговором.

Тут уже изумился Шон. «Так ведь он ей ничего про это не рассказывал!» – подумал он.

– Ну, возможно, ты и права. Если бы его что-то угнетало, он бы сам улучил минуту тебе рассказать.

– Вот, – сказала Майре. – Надень и скажи, если где натирает.

ШИЛА: Ей-же-ей, хорошо, что она не проболталась. Да за всю ее жизнь не было у меня к ней больше уважения – и не будет, проживи она сколько угодно! Ах он, разбойник! Ну не ловко она его с этим чулком, а! Ай да Майре! Тебя просто так не проведешь!

ГОБНАТЬ: И что же потом сделал Шон, Пегь?

ПЕГЬ: Как только ему представилась возможность, пошел он к дому священника.

– Ну, святой отец, – сказал он, – теперь я с этим делом блуждаю в потемках пуще прежнего.

– Это как же? – спросил священник.

– Что бы ни сказал он Майре в тот день, когда был у нас, – вовсе не упоминал ни про клятвы, ни про обещание жениться.

И едва только Шон произнес эти слова, как они услышали, как кто-то заходит в дом. А вошел к ним не кто иной, как сам Диармад Седой!

– Добро пожаловать, Диармад! – сказал священник.

– Долгих тебе лет, отче, – сказал Диармад. – Как ты, Шон?

– Все хорошо, и тебе не хворать, – ответил Шон.

Они поговорили немного, но никто не выказывал ни малейшего интереса к беседе. Наконец Диармад обратился к священнику.

– Если будет на то твоя воля, отче, – сказал он, – хотелось бы мне с тобой немного потолковать.

– Не затруднит ли тебя немного подождать здесь, Шон? – спросил священник.

– Хорошо, святой отец, – ответил Шон. – Обо мне не беспокойся.

И они удалились в другую комнату.

Утекло немного времени, а вслед за тем и много времени утекло. И вот наконец Диармад ушел, а священник вернулся. Вид у него был потешный.

– Ну, Шон, – сказал он. – Вот твой вопрос и разрешился – так или иначе.

– Это как же, святой отец? – спросил Шон.

– Сайв собирается замуж, – сказал священник.

– Лопни мои глаза, так я и знал! – вскричал Шон. – Уж мне-то было ясно, что она его крепко ухватила и просто так с ним не расстанется!

– Да она не за Шенну замуж собирается, – сказал священник.

Застыл Шон и глаза вытаращил.

– Не за Шенну, значит? – спросил он.

– Не за него, – сказал священник. – Сам не могу угадать, кто жених. Диармад говорит, что это человек благородный, приехал откуда-то из предместий большого города, и просто удивительно, сколько у него золота, и серебра, и всякого богатства. Говорит, что они и жениться будут в большом городе. Он всего-то и хотел от меня разрешения на то, чтобы их венчал тамошний священник. И я им с радостью сделаю такой подарок, уверяю тебя. Нет у меня никакого желания вмешиваться в это дело, а боюсь я, что дело там скверное. Я просил его подождать несколько дней, покуда не разузнаю про это место, про то, кто этот большой человек, что у него такое богатство, и по какой же причине он не мог найти себе невесту в родных краях и приехал из такой дали искать себе жену. Бедняге и самому не слишком все это нравится, но он сказал, что Сайв и благородный человек уже обо всем условились.

– «Меняешь коней – жди новых вестей», – произнес Шон. – Я такого поворота ожидал не более того, что небосвод рухнет на землю. Чем бы это дело ни кончилось, всяко настанет конец разговорам Сайв про ее виды на Шенну. Неважно, удерживала она его обещанием до сего дня или нет, да только теперь больше не выйдет у нее прикидываться, будто такое обещание есть или когда-нибудь было. Всякий ветер в чью-нибудь сторону дует.

– Рановато ты на этом ухе спать устроился, – молвил священник. – Ты еще Сайв не знаешь как следует. Нахальнее ее не видывал я женщин. Ничуть не удивлюсь, если случится так, что у нее и с этим ничего не сладится. Этот благородный человек просто выставит ее на улицу, и она еще вернется в родные края, такая же наглая, как и прежде, и еще заявит нам, что Шенна обязан на ней жениться.

– Да кто же ей поверит, святой отец? – сказал Шон.

– Возможно, – сказал священник, – всякий, кто знает события изнутри, ей не поверит, но обычно человек верит тому, чего сам никогда не видывал. Я б никогда не поверил, кто бы мне про это ни сказал, что Шенна сделал ей какое-то предложение, и не верил до тех пор, покуда ты сам меня не убедил в тот день, когда мы об этом разговаривали. А теперь ничуть не сомневаюсь, что ты ошибался. Ни малейших сомнений: что бы там ни было между Шенной и твоей дочерью насчет женитьбы, это никак не связано с Сайв, а Сайв никак не связана с этим – ни по-хорошему, ни по-плохому, ни по худшему.

– Надеюсь, – сказал Шон, – этот благородный человек женится на ней, кто бы он ни был. Я б ему завидовать не стал. Но если б он увез ее с собой в большой город, в наши места это принесло бы великое спокойствие.

– Боюсь, Шон, – заметил священник, – что ты все это говоришь не во благо тому несчастному благородному человеку.

– Я как кот, святой отец, – сказал Шон, – а он всегда мурчит для собственной пользы.

– И все же, – сказал священник, – еще неизвестно, кто из них двоих – Сайв или тот благородный человек – больше окажется в выигрыше или в проигрыше от этой женитьбы, если до нее дойдет дело. Если он человек достойный и благонравный, то много еще времени минет, прежде чем из большого города приедет к нам больший дурак, чем он: эта девица обратит его в свою веру задолго до того, как он на ней женится. Если же он мошенник, то ему не будет с этого большой выгоды. Если воображает, будто сможет держать Сайв в своей власти, то ошибки значительней бедняга не совершал за всю свою жизнь. Пока что Сайв никто обуздать не смог. Мать ее скончалась, когда дочери не было и года, а Диармад сразу же отпустил вожжи, а потом уж поздно было – она совсем отбилась от рук.

– Не думаю, что тут дело во власти, святой отец, – возразил Шон. – Айлинь у меня скончалась, когда малышке Майре не было и двух лет, а я этого ребенка никак себе не подчинял. Давал ей всякую волю, какую вообще дают чаду. Никто никогда не повышал на нее голоса – не то что сказать злое слово или ударить. И погляди теперь, как у нас дела. Она успевает подумать обо всем, что мне угодно, раньше, чем я сам об этом подумаю. И это так же верно, как то, что ты сейчас здесь сидишь, святой отец.

– Разумеется, Шон, – сказал священник. – В некоторых милосердие явлено сильнее, чем в прочих, а в некоторых капля хорошего больше, чем в других, – или, напротив, капля дурного, – но, так или иначе, покуда это касается всех живущих, права пословица, и лучше не скажешь: не бывает достатка там, где нету порядка.

Так они судили да рядили, и Шон Левша был очень доволен в глубине души и весьма благодарен тому благородному человеку, что приехал издалека ради Сайв. А вот священник в глубине души был очень недоволен и опасался, что все это дело с Сайв и благородным незнакомцем добром не кончится.

Глава шестнадцатая

На следующий день, который настал за этим, случилась в городе ярмарка. Шенна был на ярмарке с грудой башмаков. Микиль был на ярмарке, чтоб стоять при той груде. Мать Микиля на ярмарке собралась продать свинью пожирнее и купить помоложе. Шон Левша был на ярмарке с большим стадом яловых коров, что пригнали с холмов на продажу. Майре Махонькая была на ярмарке со своим отцом. И пристав тоже был на ярмарке – такой же щекастый, такой же носатый, такой же высокомерный, такой же востроглазый, с такой же широкой спиной и с такими же толстыми ляжками и такой же безучастный, как и Шон с Ярмарки. Как увидишь, что он к тебе идет, – можно подумать, у него в кармане предписание тебя задержать. Как захочешь с ним учтиво поздороваться – взглянет на тебя так, будто ты думаешь его ударить.

Были там всевозможные кони, и было их столь же много, как в самый первый день той ярмарки, куда Шенна явился покупать себе коня и молочную корову. Были там трюкачи и танцоры, музыканты и картежники, были и те, кто очищает карманы. Были тинкеры[23] из всяких мест, близких и далеких. И были они беспокойные, бесстыжие, невежи невежественные, не говорящие доброго слова. И сами они, и жены их, и дети спорили и бросались друг на друга так, что казалось, вот-вот они друг друга поубивают, но, как бы там ни было, ни разу не убили.

Были там наперсточники, да все равно наперсточника Шенны среди них не было, а если и был, то Шенна его не видел. Начались скачки, как и в первый раз. Все наблюдали за ними, а когда закончились состязания, всяк бежал и всяк кричал, да только не бежал Шенна и не кричал вместе с ними.

Едва только закончились скачки, разгорелась драка меж двумя тинкерами за ослиный недоуздок. Тинкер, что был сильнее всех прочих, прыгнул между ними, разнял их и забрал недоуздок себе. Тотчас же Шенна услышал, как люди вокруг него зашептались.

– Глянь! Глянь! Глянь! – говорили они.

Глянул Шенна туда, куда смотрели они, и увидал идущих по самой середине ярмарочного поля – так, что вся ярмарка расступалась, давая им дорогу, – Сайв и благородного незнакомца.

Пунцовое одеянье пылало на Сайв до самой земли. На незнакомце же был костюм тонкого сукна. Выглядел благородный господин весьма опрятно и аккуратно, с иголочки, чисто выбрит, ладно сложен, силен, холен, откормлен, с чистой кожей. Шенна так глаза и вытаращил, когда они подошли поближе. Это был тот самый благородный человек, кому Шенна отказал в деньгах, назвав его праздным проходимцем.

Ничто на свете и во всем мире не подсказало бы Шенне, что́ ему лучше сказать или сделать. Он ничего и не сделал – просто застыл столбом, ни слова не говоря, и слушал. Они прошагали по полю мимо Шенны на расстоянии трех лопат, не глядя, не обращая на него внимания – будто его и не было вовсе. Пара удалилась на другую сторону поля. Люди расступались перед ними, а после показывали на них пальцем, качали головой и громко смеялись. Едва взглянув на них, Большой Тинкер сразу отворотился и начал крутить в руке ослиный недоуздок. Когда те проходили мимо, тинкер пустился за ними и замахнулся уздечкой так, будто собирался их ударить. Не стоило бояться, что он бы взаправду их ударил или что они вообще его приметят, но казалось, будто у людей, что глядели на всю эту забаву, душа вон вылетит от хохота, так им было весело.

Шенна не получил никакого удовольствия. Уж слишком он удивился.

– Микиль, – сказал он, – беги сейчас же что есть силы в ногах и скажи Диармаду Седому, что я желаю переговорить с ним немедля.

Микиль припустил. Но не пробежал и половины поля, как ему повстречался Диармад, и они вернулись.

– Кто это рядом с Сайв? – спросил Шенна.

– Да что ты, Шенна, – ответил Диармад. – Я его нисколечко не знаю. Известно только, что он благородный человек откуда-то из предместий большого города.

– Как его зовут?

– Шиги Мак Гилпатрик[24] – так его называют его люди.

– А что у него за люди?

– Трое других благородных, что приехали вместе с ним.

– Что привело их сюда?

– Приехали на ярмарку.

– Зачем?

– Покупать коней для короля.

– Когда они приехали?

– Под вечер вчерашнего дня.

– А где они провели время с тех пор?

– Почти весь день ходили по делам, а у меня провели ночь.

– А при чем здесь Сайв?

– Сватовство сладили промеж нею и Шиги Мак Гилпатриком.

– Откуда тебе знать, что у этого благородного человека уже нет жены?

– То же самое сказал мне священник вчера, когда я с ним беседовал. Но я ответил, что мне всего-то и нужно от него разрешение на то, чтобы какой-нибудь другой священник обвенчал их в большом городе. Не сомневаюсь, он не стал бы просить такого разрешения, будь он женат и останься жена у него в большом городе.

– Понятно, – сказал Шенна. – Кто сладил сватовство?

– В первый же вечер они все веселились и балагурили, и всякий спорил с другими, что Сайв скорее выйдет замуж за него, чем за любого другого из них. «Давайте бросим жребий», – сказал один. «А может, она не захочет выйти замуж за того, кому выпадет жребий», – сказал другой. Спросили ее саму. «Я возьму в мужья такого, – сказала она. – Но только если жребий выпадет тому, кто мне понравится». При этих словах все очень развеселились. Бросили жребий, и он выпал тому, кого ты только что видел вместе с нею. Мы все подумали, что это просто шутка, но, честное слово, он это принял всерьез, близко к сердцу. Когда Сайв хотела тянуть жребий, он сказал: «Нет уж, милая, так не пойдет. Ты говорила, что примешь того, кому выпадет жребий, если только он выпадет мужчине, какой тебе по нраву. Тогда выходи за меня – или скажи, что я тебе не нравлюсь». Вот спор и завершился тем, что сладили сватовство.

– Много ль купили они лошадей для короля? – спросил Шенна.

– В ту ночь, что приехали они, – ответил Диармад, – отдали мне на сохранение большой железный ящик, до краев полный желтым золотом. В нем было столько, что я едва мог поднять его обеими руками. Наутро, выходя, они набили золотом карманы, а потом, купив нескольких лошадей, расплатившись за них и отославши вместе со своими слугами, вернулись, взяли из ящика еще золота и купили еще больше. Наконец ящик опустел. Когда они расплачивались последний раз, им не хватило трехсот фунтов. У меня столько не было, но было у Сайв, и она дала им взаймы до следующей встречи в большом городе.

– Микиль, – сказал Шенна, – позови ко мне пристава. Он где-то здесь, на ярмарке.

– Да вон он, там, говорит с пузатым Шоном О Дала. Сейчас я его к тебе пришлю.

Подошел пристав.

– Много ли у тебя людей? – спросил Шенна.

– Всего-то двадцать один, – сказал пристав.

– Собери их немедля у дома Диармада Седого. Там четверо негодяев, и они обнесли ярмарку.

Присвистнул пристав и ринулся прочь.

Диармад чуть не рухнул навзничь.

– А тебе покуда лучше не появляться рядом с домом, – сказал Шенна. – Эти ребята вряд ли ходят без клинков, а придись им туго, они крови не побоятся. Предоставь их Кормаку. Он умеет обращаться с терновой палкой[25] и знает такие приемы, которые здорового мужика свалят с ног.

– А ты откуда знаешь, что они мошенники? – спросил Диармад.

– Один из них мне давно знаком. Тот, что давеча проходил вместе с Сайв по ярмарке, искал у меня денег взаймы. Когда я отказал ему в деньгах, он заявил мне, что голоден. Я ни слову его не поверил, да он и сам понимал, что я не верю. Теперь он притворился, что не узнал меня, но ведь узнал – и так же хорошо, как я сам узнал его. Если Кормак до них доберется, то на какое-то время они перестанут разъезжать повсюду и изображать благородных.

В это время они услыхали дикий вопль от дома Диармада. Диармад не стерпел.

– О! – закричал он. – Они убьют бедняжку Сайв!

И несчастный тоже рванулся было к дому со всех ног. Шенна поймал его за руку.

– Не волнуйся за нее, – сказал он. – А вот ты – другое дело. Скоро там соберется вся ярмарка. Здесь, считай, нет такого, кто не пострадал бы от этих ребят. И все пойдут с ними посчитаться. Лучше тебе не попадаться у них на пути, а то кто-нибудь скажет, что ты держал в тайне их дела, и все обернется против тебя.

– Господи, спаси мою душу грешную! Да что же их ко мне привело?

– Деньги Сайв, – сказал Шенна. – По-другому им никак их было не заполучить.

– Вопли утихают. Кажется, они унялись. Пойдем посмотрим, – сказал Диармад.

– Все ли башмаки распроданы, Микиль? – спросил Шенна.

– Распроданы, почитай, все, только немного осталось, – ответил Микиль.

– Ну, бери коня, раз так, да езжай домой.

Глава семнадцатая

И вот припустили Шенна и Диармад Седой к дому Диармада. У дома они встретили только собравшихся там женщин и стариков, а Большой Тинкер растолковывал им, что́ тут недавно случилось.

– Что он говорит? – спросил Шенна одного из собравшихся.

– Говорит, что люди короля похитили Сайв, а Кормак Нос со своими людьми со всех ног бросился за ними в погоню, чтобы отбить Сайв и привезти домой, потому как она самая и Кормак собрались жениться.

Зашли в дом. Внутри никого. Подергали дверь одной из комнат. Она была крепко заперта изнутри. Посмотрели друг на друга.

– Отворяй дверь, кто бы ты ни был! – крикнул Диармад.

– Закрой сперва входную дверь, – сказала Сайв (а это была она).

Тот закрыл. Тогда Сайв отворила дверь и показалась им. Было на ней красное платье, а на лице – ужас.

– Что за беда стряслась со всеми этими людьми, или они все с ума посходили? Я спокойно сидела на стуле. Шиги вышел посмотреть, не видать ли тебя, и только он скрылся из виду, услыхала я грохот, топот, шум и тарарам. Глянула наружу – и вижу, вся ярмарка бежит к нашим дверям одной толпой. Впереди пристав, в правой руке у него обнаженная сабля, а в левой – терновая палка. Глаза сверкают, зубы стиснуты. Вскочила я захлопнуть дверь, только Шиги прытче. «Не бойся, Сайв!» – закричал Шиги и ворвался в комнату, а за ним двое-трое его людей. Потыкали саблями по кроватям, потыкали под ними. Не успела я и глазом моргнуть, как все они опять были на улице. Повернулся пристав к своим людям и говорит: «Ушли, – говорит. – За ними!» А потом поднялся такой ор, что мне пришлось уши пальцами заткнуть.

– Гляди, – сказал Шенна, – есть у меня немного денег, что получил я с проданных башмаков.

И вытащил из кармана несколько золотых монет. Потом взял одну и потер ее немного о рукав куртки. Скоро потеряла монета яркий золотой цвет, и оказался под ним тусклый, свинцовый. Видели бы вы глаза Сайв, когда она это все обнаружила.

– Откуда эти деньги взялись? – спросила девушка.

– А взялись они, – сказал Шенна, – из того ящика, что дали вам на сохранение. Покрась они монеты чуть получше, может, их дело так легко бы не обнаружилось. Жаль, что Кормак не поспел сюда на несколько минут раньше. Быть может, он бы их еще перехватил.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – молвила Сайв.

– Говорю я о том, – сказал Шенна, – что у тебя здесь гостили четверо мошенников. Что деньги в ящике были фальшивые. Что с каждым, у кого покупали сегодня лошадей на ярмарке, расплатились фальшивыми деньгами. Что большинство лошадей, каких купили сегодня, купили для короля и что округа наша ограблена. Вот я о чем говорю.

Сайв отвернулась от Шенны. Они заметили, как у нее подкосились ноги. Отец поймал ее на руки, и кабы не это, она бы так и рухнула на пол кучей.

ШИЛА: Бедная девушка! Лишилась трех сотен фунтов! Какая потеря!

НОРА: Она упала в обморок, Пегь?

ПЕГЬ: Право слово, упала, и отцу еще долго пришлось шлепать ее по рукам и брызгать на нее водой, прежде чем она пришла в себя. А как пришла, то прежде всего сказала:

– Эй, бить тебя колотить, да что ж ты меня давишь и топишь? А тебе чего здесь надо? – крикнула она Шенне. – Убирайся домой! Нечего тебе здесь делать!

Но тот сделал вид, будто не слышал ее слов.

– Боюсь, – сказал он Диармаду, – ежели их изловят, плохо им придется. Кормак зол. Сдается мне, они увели у него что-то ценное. Никогда еще не видывал, чтоб он брался за работу с таким рвением. Даже собственные люди его вроде как испугались. Точно тебе говорю, все они принялись за дело с таким желанием и жаром, что ни один из них с Кормаком даже словом не перемолвился. Не хотел бы я оказаться на месте той важной птицы – клянусь чем угодно, – когда они до него доберутся!

– Никогда прежде не случалось со мною такой беды, – промолвил Диармад. – В этих местах я родился и вырос, а до меня мои отец и дед, и никогда еще не обвиняли меня в том, что я присвоил хоть фартинг, – ни сам я, ни семь поколений предков, что жили до меня. Ой-ой-ой! Видно, таковы мой жребий и моя планида, что постучались они в мою дверь без спросу и без позволения! Явились в дом ко мне, а не в любой другой на этой улице или на всех ближних улицах! Что же скажут соседи, кроме того, что я сам был в сговоре со злоумышленниками и что именно я и помогал им? Если у Кормака не выйдет их настичь и люди, что потеряли из-за них свои деньги, вернутся сюда из тщетной погони, разве не скажут они, что в этом моя вина и, не предупреди я злодеев, те бы не ускользнули так быстро? Не оставят у меня над головой ни одной жердинки целой, а в теле – ни одной целой косточки. О Боже! Что за несчастье! Что за напасть! Что же, что же мне делать? Горька судьба моя на закате дней! О нещадное разорение! Нещадное разорение! Что же мне делать? Что делать?

– Рот закрыть и прекратить оглушать нас своими стенаниями, вот что тебе делать, – ответила Сайв. – На этом деле не ты потерял, а я, – добавила она. – Попадись он мне в руки, я у него глаза из головы вырву! А кстати, что же ты язык на привязи держал, – обратилась она к Шенне, – и не сказал ничего, когда мы мимо тебя по полю шли на ярмарке? Ну ты же нас не заметил вроде как, верно? Заметил, да еще как, просто ловко притворился, будто не видишь. Я-то углядела, как ты на нас уставился своим дурным глазом. Почему ж тогда ты не заговорил? Я ведь в то время ему своих денег еще не отдала. Что же тебе рот закрыло? У тебя язык развязался, когда уже слишком поздно стало. Вот тогда здоров ты был разговаривать – да и потом тоже. Помогает же тебе какое-то лихо так управляться с Кормаком, что стоит тебе только шепнуть, и он уже будто ума лишается. Так что тебе мешало шепнуть ему тогда то, что ты сказал ему после, – если ты и впрямь хотел, чтобы все вышло, как надо? Ты этого не сделал. Ты упустил время, дождался, пока я отдала свои деньги, а проходимец скрылся. Никто из его шайки не обстряпал бы это дельце ловчее тебя. Где бы он сейчас ни был, верно, он тебе очень благодарен. А люди говорят, что ты на весь мир прославился своей смекалкой. Ну да, еще бы!

Пока она все это говорила, Шенна стоял напротив обоих, заложивши руки за спину. Он вперил взгляд в стену, и могло показаться, будто он что-то за ней видит. Глаза у него были широко раскрыты, и, глядя на них, можно было подумать, что они видят такое, чего ничьим другим глазам видеть не дано. Черты лица его были недвижны, ни один мускул не дрогнул, и словно не было в нем ни жизни, ни дыхания.

Когда Шенну видели погруженным в такое размышление, то чувствовали, будто исходит от него какой-то страх и ужас. Сайв взглянула на него и осеклась, хоть и говорила прежде с большим жаром. Снова взглянула – и, ей-ей, даже отодвинулась немного. Можно было подумать, будто не слышал он ни единого слова все то время, пока она говорила, и даже не заметил, как она умолкла и отпрянула от него.

Настала ночь. Кормак и его люди всё не возвращались. Некоторые из тех, кто сопровождал их, отставши или не сумевши их догнать, стали возвращаться один за другим. Кто-то говорил, что мошенников поймали, кто-то говорил, что нет. Ватага сельчан обралась посреди дороги прямо напротив Диармадова дома. Они спорили и судачили друг с другом. Большой Тинкер затесался в самую гущу и всех расспрашивал. Шенна очнулся от размышлений.

– Диармад, – сказал он, – закрой за мной дверь да запри ее хорошенько.

Вышел вон и втиснулся в толпу на улице.

– Схватили их? – спросил Шенна.

– Схватили, – сказал один.

– Не схватили, – сказал другой.

– Говорю тебе, что схватили, – настаивал первый.

– Нешто я своими глазами не видел руку Кормака на горле того важного господина, что вышагивал сегодня на ярмарке в обществе Сайв Диармадовой? Ты что же думаешь, я зрения лишился?

– Кстати, – сказал третий, – я даже не знаю, что заставило Сайв разгуливать по ярмарке в его обществе.

– Да и я не знаю, – сказал четвертый. – А еще не могу понять, что вообще привело их в дом Диармада, да они к тому же и ходили то туда, то сюда так, что можно было подумать, будто они у себя в дому. Это-то меня и ослепило – да и многих, не одного меня. Как увидел, до чего по-свойски они ведут себя в доме Диармада, – отбросил всякие подозрения. Они увели у меня превосходного жеребчика. Я бы с дорогой душой выручил за него тридцать фунтов. А уж услыхавши про такое великолепие и про то, какие деньжищи они отдают за все, что хоть чем-то напоминает лошадь, я до глубины души изумился. Услыхал, как люди говорят, что это просто купцы, что деньги у них казенные, что получили они их легко и что ничего иного не желают, как с той же легкостью их спустить. Сказал я себе тогда, что не диво, если и я смогу на этом заработать, раз представилась возможность. Попросил я шестьдесят фунтов – тут же их и получил. Полный карман свинцовых кругляшек! Они меня разорили! А мой превосходный крепкий жеребчик, которого я целый год откармливал! Да если б я не видел, как по-свойски они распоряжаются в доме Диармада Седого, не провернули бы они со мной такую проделку.

– Верно говоришь! – сказал другой со злостью в голосе. – Они и со мной такую же проделку провернули, а кабы не Диармад Седой да Сайв, у них бы не вышло!

– Все несчастье Диармада, – сказал Шенна, – в том, что не сумел он предвидеть, а они и его, и Сайв оставили нищими.

И рассказал им от начала до конца все в точности как оно и случилось.

– А конец всему этому такой, – добавил он, – что, боюсь я, у Диармада разорвется сердце, если уже не разорвалось, а бедняжка Сайв подвинется рассудком. Трех сотен фунтов лишиться! Всего, что вдвоем накопили! Я подобного разорения и не упомню. И сам нипочем не знаю, что им теперь делать.

– Боже, – сказал владелец жеребца, – как бы плохи ни были у нас дела, у них-то еще хуже. Если б ты этого не рассказал, от них я бы ни слову не поверил. Но, конечно, истину ты говоришь. Чего же ради она стала бы как дура расхаживать с ним по ярмарке в красном одеянии, если только не думала, что сватовство уже устроено?

– Свадьбу должны были сыграть в большом городе, – сказал Большой Тинкер. – Ближе к дому места не нашлось. Давно на свете живу, много хитрых штучек со мной провернули в свое время, но подобных фокусов до сего дня не видал, да уж и вряд ли увижу.

– Неужто с тобой больше провернули хитростей, чем ты сам провернул?

– Как есть воистину, – отвечал тинкер, – не припомню вот, чтоб хоть раз схитрил с кем-либо. Не помню – и всё тут.

И сказал он это таким невинным тоном, что все сразу засмеялись. Долетели до Сайв смешки, а как долетели они, так сразу ей взбрело на ум, что это над ней потешаются, ибо только что слушала она, как Шенна рассказывает про сватовство. И пока она это слушала, переполняли ее стыд и злоба. А уж когда расслышала она, как прыскают со смеху все, кто собрался на дороге, то словно взбесилась. Вылетела прямо к ним, снова спустила на Шенну всех свиней и собак за то, что тот не предупредил вовремя, прежде чем денежки ее уплыли с этим самым Шиги. А после спустила собак и свиней на тинкера – за то, что тот над ней потешался.

– Ах ты, шут, горшок ты битый! – закричала она. – Ни у тебя, ни у кого из твоего роду-племени на семь поколений права нет надо мной насмехаться!

Потом она развернулась к хозяину жеребца, потому что тот громче всех смеялся, когда увидел, как обошлись с тинкером.

– Мало тебе, – сказала она, – что с тобой такое приключилось! Да случись еще в семь раз худшее, и того было бы недостаточно! А коли тебе суют шестьдесят фунтов за твоего оголодавшего, заморенного, драного жеребца, значит, нетрудно смекнуть, что лишь нечестный человек способен предлагать за него такие деньги, да, видать, жадность тебя обуяла, а против жадности у тебя лекарства нету! Трижды двадцать фунтов за облезлого лохматого жеребца, которого и кормили-то не больше, чем старую овцу! Чтоб тебя приподняло да стукнуло, подлый, мерзкий скупердяй! Кто бы еще говорил!

– Тише, Сайв! – сказал хозяин жеребца. – Не хлопочи так. Сегодня на ярмарке столько было умалишенных, что я почти уверен: в скором времени непременно сыщется полоумный, что возьмет тебя в жены без приданого.

Тут Сайв наскочила на него, и прежде чем он понял, что ему грозит, вцепилась обеими руками в его бороду и давай за нее дергать. Уж она дергала и туда, и сюда, раза три-четыре заставивши его замычать, точно теленка, которому подводят нож к горлу. Но хозяин жеребца не ударил Сайв, хотя терпение было у него на исходе. Он выставил обе руки, оттолкнул ее от себя и побежал прочь. А руки девушки не остались пустыми. Казалось, у всех, кто там был, вот-вот душа вылетит от хохота, когда они увидели, какую трепку получил хозяин жеребца и как клочья его бороды остались между пальцев у Сайв.

Тем временем все больше людей возвращалось из погони за мошенниками. Как только они являлись, каждый спрашивал, с чего такое веселье или что происходит. Скоро все забыли о собственных бедах, и все беседы свелись к разговору вокруг несчастья, что постигло Сайв и Диармада.

ШИЛА: И правда, Пегь, если бы не все, что случилось дальше, то, как и сказал сам Диармад, их бы убили или сожгли бы живьем прямо в доме.

КАТЬ: Если б не Шенна, плохо было бы их дело.

ШИЛА: Да как же так, Кать? Хоть Шенна и сказал закрыть за ним дверь, разве Сайв не сама ее открыла?

КАТЬ: Дело не в том, открыла или закрыла, а в том, как хитро Шенна повернул закавыку со сватовством и тремястами фунтов и заставил всех об этом говорить. Вот что спасло их от людского гнева.

ПЕГЬ: И пусть Сайв не поняла этого, она оказала Шенне очень большую помощь в этом деле. Пока они смотрели на нее и какое-то время слушали, что она говорит, то убеждались и говорили друг другу, что она уж верно сошла с ума. Явились две ее соседки и отвели Сайв домой. И тотчас поползли слухи, что она совершенно спятила и придется, пожалуй, ее связать. Это избавило девушку и ее отца от всякой опасности. Всяк поверил, что они не виновны в деле с мошенниками и не знали никаких злодейских секретов и замыслов – да и вообще никто не пострадал больше них.

Глава восемнадцатая

Ночь была на исходе, а Кормак все не возвращался и от него не было никаких внятных вестей. Те, что лишились лошадей, начали тревожиться и устыдились. Они слышали слова, какие бросила Сайв хозяину жеребца, и в глубине души понимали, что она права. Не было среди них никого, кому ее замечания не подходили бы столь же полно, как и ему. Они осознали, что никому их толком не жаль и им самим не очень-то жаль друг друга. Собственное разумение подсказывало им, что, когда за лошадей их давали крупные деньги, выходило много больше, чем можно было выручить, – и они приняли эти деньги. Как только они уяснили правду, постепенно поняли про себя, что получили по заслугам, потому что понимали, что поддаются злой воле. Они разошлись по домам мрачные, скрепя сердце, недовольные собой и итогами прошедшего дня.

ШИЛА: Видать, много есть разных путей делать фальшивые деньги, кроме как дьявольскими чарами из кусочков шифера.

КАТЬ: Видать как есть. А еще, видать, редко случается, что человек достаточно честен, чтобы вернуться через неделю и принести настоящие деньги заместо фальшивых, как Михал Ремань.

ГОБНАТЬ: И кстати, по всему ясно, мало он получил благодарности. А он, как говорится, и имя сберег, и имущество.

КАТЬ: Какое такое имя он себе сберег, Гобнать? В честности или в колдовстве?

ГОБНАТЬ: К месту ты это сказала, Кать. Думаю, и в том, и в другом.

НОРА: Вряд ли, Пегь, была хоть какая-то надежда, что благородный человек вернется и раздаст настоящие деньги тем, кому он прежде дал фальшивые.

ПЕГЬ: Боюсь, Нора, случись так, те же люди сказали бы, что он спятил – настолько же, насколько Сайв, которую они посчитали безумной.

ГОБНАТЬ: Ой, Пегь, а ловко же Нора попыталась над нами пошутить. «Вряд ли была хоть какая-то надежда, что он вернется», – сказала она, будто хоть сколько-нибудь сомневалась в душе, что никакой надежды не было.

НОРА: Ей-же-ей, Гобнать, я ничего плохого в душе не замышляла. Только мне вот что кажется: Михал Ремань сотворил деньги колдовством из маленьких кусочков шифера и отдал их хозяйке таверны, чтоб получить назад свою шляпу. Однако он не успокоился, пока не вернулся через неделю и не принес ей настоящие деньги, ни сам он, ни кто другой ничего удивительного в этом не углядели. А вот кабы тот благородный человек вернулся да отдал честные деньги тем людям, каким отдал фальшивые, они сказали бы, что он выжил из ума, – настолько же, насколько и Сайв, как они думали. Вот я про что.

ПЕГЬ: Ты на это вот как посмотри, Нора: между этими двумя случаями есть разница. Михал Ремань был честный человек, владел он дьявольским умением или нет. А тот благородный человек был негодяй, какое бы благородство он ни выказывал.

КАТЬ: Воистину, такое мое мнение, что самые благородные господа и есть самые большие злодеи. Взять хотя бы того господина, какой выгнал из дома семью Мак Оунь. Говорят, у него был доход в десять тысяч фунтов в Англии. Только ему этого было мало. И тогда он явился к бедной семье Мак Оунь и выгнал их под ливень в рождественскую ночь. Там была пожилая пара, молодая пара и девять человек детей: старший одного возраста с Пегь, а самому младшему сравнялось всего три недели. Когда они оказались на улице под проливным дождем, молодой Шон Мак Оунь сделал для них навес у изгороди, чтобы укрыться. Так благородный господин вышел и развалил шалаш.

НОРА: Боже сохрани, Кать, неужели так и сделал?

КАТЬ: Честное слово, вот так и сделал! Пристав сказал ему, будто в законе есть какая-то лазейка и придется проделать ту же работу, чтоб выселить их из шалаша, что и из дома. Вот он и развалил шалаш на всякий случай. А потом, когда бедный старик заплакал и господин увидел, как тот рыдает, «си, – говорит, – хау зэ олд кок крайз».

ШИЛА: А это что еще такое, Кать?

КАТЬ: «Гляди, – сказал он, – как этот старый петух плачет».

ШИЛА: Ой, ну поглядите на него! Ведь он сам же его и заставил плакать!

ГОБНАТЬ: Я бы сказала этому господину то же, что Майре Парталань сказала человеку, который отобрал у нее годовой запас масла из-за того, что по закону она за себя постоять не может. «Честное слово, – сказала она, – хорошо, что существует ад!»

ПЕГЬ: Ох, осторожней, Гобнать! Откуда ж ей было знать, что она сама не попадет в ад!

ГОБНАТЬ: Возможно, она не от всей души это сказала, а только со зла – и серчать ей было на что.

ШИЛА: Не думаю, что была нужда говорить такое господину, какой выселил людей и разрушил их шалаш.

ГОБНАТЬ: Это почему же, Шила?

ШИЛА: Потому что Бог сам его накажет, без напоминаний, хвала Ему во веки веков.

ПЕГЬ: И что же он сделает, Шила?

ШИЛА: Он отправит этого господина в ад.

ПЕГЬ: А почем знать, Шила, что этот благородный человек не принес бы покаяния?

ШИЛА: Покаяние ему бы не зачлось, пока он не построит заново дом да не запустит туда Мак Оуней, живых и здоровых, как были до этого. И не даст им денег за весь вред, что причинил.

КАТЬ: Ай да молодец, Шила! Вот это разговор. Ужасно жаль только, что не ты пишешь нам законы. Ты бы поставила благородных на место, как уже давно пора сделать. Но послушай, Пегь, а правда, что благородные люди совсем не приносят покаяния?

ПЕГЬ: Эге! С чего это взбрело тебе в голову, Кать?

КАТЬ: Я все время слышу об их дурных поступках, о кривдах да вреде, какие они чинят бедным, как они их разоряют, притесняют, губят и гонят, обрекая на холод и скитания, зато никогда не слышала, чтоб благородный человек принес покаяние или возместил бы ущерб. Только бедные непрестанно каются. Веселенькое дело.

ПЕГЬ: Ну конечно, Кать, благородные люди тоже каются. Святая Гобнать из Балевурни была королевской дочерью, святой Кольм Килле[26] был сыном короля.

ШИЛА: Слыхала ты про это, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Конечно, Шила, давным-давно. Она была дочерью короля, и, когда покинула дом отца, ангел велел ей не останавливаться и не искать приюта нигде, покуда не повстречает она девять белых спящих оленей. Пришла Гобнать в одно место и увидела там трех таких. Задержалась в том месте ненадолго. Затем отправилась в Кил Гобнатан, где повстречала еще шесть. Осталась и там на некоторое время, и потому это место названо Кил Гобнатан, то есть «Церковь Гобнати». После того пошла она в Балевурни, где обнаружила девять оленей. Там уже провела святая Гобнать всю свою оставшуюся жизнь, там и похоронена.

КАТЬ: Бьюсь об заклад, долго придется скитаться семье Мак Оунь, покуда благородный человек, какой их выселил, не покается и не пустит их обратно в дом.

НОРА: Надо думать, те господа, что живут сейчас, отличаются от благородных людей, какие жили в давние времена.

ПЕГЬ: Ну конечно. Думаю, не скоро еще промеж них увидят святого.

ГОБНАТЬ: А что там вышло у Кормака Носа, Пегь?

ПЕГЬ: О нем не было ни слуху ни духу еще неделю со дня ярмарки. Все понемногу успокоилось, ни Сайв, ни отца ее всю ту неделю не видели – не выходили они из дома. Те, кто больше всех понес ущерба от мошенников, меньше всего об этом говорили. А те, кто ничего не потерял, не закрывали рта, и каждый заявлял, что, будь у него только лошадь на продажу, уж он бы не дал себя так нагло провести.

Через неделю вернулся Кормак. Первым делом направился он в дом Шенны. Хозяин вышел ему навстречу – так же, как выходил встретить Шона Левшу в тот памятный день.

– Ну! – сказал Шенна.

– Повесили троих, – ответил Кормак. – А Шиги, или как его там зовут, ушел. Как ни старались мы, нам не удавалось их настичь до самого города. Я тотчас пошел расспрашивать людей короля, с которыми хорошо знаком, и изложил им все это дело. Никогда еще не видел я, чтоб все до единого так изумились. «Ух ты! – воскликнули они. – Ведь к нам сюда приходил человек, совсем недавно, поведал в точности то же и указал нам троих негодяев. Мы их немедля схватили, и, верно, завтра их повесят. Человек сказал, что самая большая вина не на этих троих, а на том, кто был их главарем и вожаком всех разбойников подобного сорта в Мунстере. Это человек по имени Шенна. Он уже давно изготавливает фальшивые деньги. Тем-то и известен он в своих родных местах, что прозябал в крайней нищете, за исключением последних пяти или шести лет. Зато теперь он самый богатый человек в Мунстере[27], а может, даже во всей Ирландии. И еще, – говорят они мне, – есть приказ от короля без промедления собрать помощь людьми и оружием, пойти и схватить оного Шенну, кто бы он ни был, и доставить сюда под арест». – «А где тот человек, что вам это рассказал?» – спрашиваю. «Да вот там он, внутри», – говорят. Заходим мы внутрь – а его и след простыл. Тут забегали они туда и сюда, стали его искать. Только найти так и не удалось, будто его земля поглотила. «А где другие трое?» – спрашиваю. «Вон они, в темнице», – говорят. «Посмотрим на них и расспросим», – говорю я. Зашли мы и расспросили их, каждого человека в отдельности. Все в один голос говорили вот что: фальшивые деньги чеканят где-то в городе. Только места ни один из них не знает. Они получали по кроне[28] за фунт за расплату теми монетами на рынках и ярмарках. Жили они расхожей торговлей, покуда не ввязались в это дело. Фальшивые монеты также посылают в их родные места. Они никогда не видели, ни где делают деньги, ни кто управляет всем этим предприятием.

Клянусь, в жизни своей ты не видел такого изумления, как у людей короля, когда они все это услыхали. Потом я рассказал им, как ты навел меня на след мошенников, и открыл стражникам глаза, что, если бы не ты, поймать злодеев было бы никак невозможно. Назавтра мне пришлось предстать перед судьею и рассказать ему все подробно. Далее тех людей приговорили к повешенью за их деяния и за то, что они совершали их именем короля. Потом назначили соглядатаев и разослали их по всем пяти провинциям[29] – посмотреть, не удастся ли изловить достопочтенного Шиги, кто бы и где бы он ни был. Назначили также сыскные отряды, чтоб обнаружить место, где чеканили фальшивые деньги, поскольку наверняка участвовали в этом и другие, кроме тех четверых, и их необходимо выследить и схватить прежде, чем они смогут причинить новый вред. Множество гончих псов преследуют проходимца по пятам, и честно тебе скажу: если он унесет от них ноги, то-то я удивлюсь. Когда они узнали, как превосходно ты показал себя в тот день на ярмарке и как близко удалось подобраться к тем четверым, все сказали, какая жалость, что ты сейчас не среди людей короля. Ведь среди них ты мог бы обратить на пользу свой ум и способности.

– Боюсь, Кормак, – сказал Шенна, – если ты, перечисляя мои способности, не погрешил против истины, то преуменьшать там было нечего. Но вот что скажу: даже если бы ты не так прытко гнался по пятам за этой важной птицей и не прибыл бы в город сразу же после него, мне все равно пришлось бы отправиться к людям короля – и вовсе не из-за моих способностей. Совершенно точно, в отчаяньи он замыслил против меня что-то дурное. Жаль, что такие, как он, могут появляться, где им заблагорассудится. Если горожане его не схватят, это будет большая беда – при том, что имя его известно теперь по всей Ирландии из-за всего, что он совершил. Кстати, мне совсем уж удивительно, когда я слышу разговоры, будто ему приходилось прикрывать свои дела именем короля. Уж ему бы следовало знать, что, прикрываясь королевским именем, он далеко не уедет.

– А я вот думаю, – сказал Кормак, – он очень хорошо понимал, что́ делает, и на ярмарке действовал с умыслом.

– Это как же? – спросил Шенна.

– Из того, что я понял, – сказал Кормак, – он целил именно в тебя. И вот как собирался он тебе навредить, удайся ему это. Как только он закончил бы свои дела на ярмарке, вместе с Сайв направился бы в большой город. Там он оставил бы троих остальных с лошадьми и отпустил их, чтобы те встретили на дороге прочих из этой ватаги да отправились сбывать лошадей на другие ярмарки. Достигнувши города, он явился бы к судье и обвинил тебя перед ним в том, что делал сам, заявив, что это ты чеканил фальшивую монету и покупал на нее лошадей, вроде как для короля. А у него самого единственное дело в тех краях было посвататься и привести в дом жену. А затем, после того, как оболгал тебя так, как ему нужно, и закинул на твою шею веревку, он женился бы на Сайв, а тогда поди гляди, кто бы сказал, что он мошенник! Не так уж трудно ему было бы уверить горожан во всем этом, расскажи он им, как мало денег было у тебя совсем недавно и какое богатство у тебя сейчас.

– Но ведь никто ни разу не говорил, что получал от меня фальшивую монету, – сказал Шенна.

– Именно что не получал, – ответил Кормак. – Когда мне давно еще сказали, что это ты заплатил ренту за вдову, я проверил каждую монетку, и все они были такие настоящие, будто прямо этим утром прибыли из королевской казны.

– Думаю, – сказал Шенна, – будь они фальшивые, мне бы это вышло боком.

И он усмехнулся.

– Не бойся, из-за меня бы тебе ничего боком не вышло, – сказал Кормак, – пока ты не сделал бы ничего предосудительного.

В это время случилось так, что он посмотрел Шенне в глаза, а как посмотрел, так и осекся.

ШИЛА: Отчего же он осекся, Пегь? Думается мне, кого бы Шенна напугал или не напугал своим взглядом, трудно было бы хоть немного устрашить Кормака Носа. Думаю, будь там Шон с Ярмарки, этот бы тоже ничуть не опешил. А коли опешил бы, так не больше, чем супоросая свинья, случись ей там быть.

ПЕГЬ: А с Кормаком дело обстояло так, что Шенна знал про него кое-что некрасивое. Вскоре после того, как тот явился требовать жилище у вдовы, Шенна разузнал все про его взятки, – и Кормаку было известно, что Шенна про них узнал. С тех пор никак не мог он успокоиться и спать по ночам, покуда не пошел поговорить с Шенной и не упросил того не подавать на него жалобу. Шенна сказал, что он этого делать не будет, если только Кормак больше не станет брать взяток. Тот согласился с дорогой душой.

ШИЛА: Вот же бессовестный малый! «Из-за меня бы тебе ничего боком не вышло, пока ты не сделал бы ничего нечестного». Неудивительно, что он испугался. Узнай про все это Сайв, она поняла бы, чем его держит Шенна.

ПЕГЬ: Шенна держал его крепкой хваткой, и потому, стоило ему только кивнуть, как Кормак тут же принимался за работу – неважно, тяжела или легка была та работа, раннее или позднее время, очень ли мокрая или холодная пора.

– Как думаешь, есть ли надежда, что его схватят? – спросил Шенна.

– Гонятся за ним резво, как бы там ни было. За ним такие люди посланы, что уйти от них нелегко, уж ты мне поверь. Сами они говорят, что от них еще ни один злодей не уходил. И если этот от них уйдет, считай, он вытянул счастливый жребий.

– А говорил ли ты с Диармадом Седым по возвращении? – спросил Шенна.

– Не говорил, – ответил Кормак. – Но слышал, что Сайв ушла из дома и нет от нее никаких вестей. Я собрался было пойти туда и поглядеть, не вернулась ли она и правда ли все это.

– Я пойду с тобой, – сказал Шенна. – Ни слова об этом не слышал. Как же мужика, беднягу, жалко.

И они отправились.

Глава девятнадцатая

Диармада в дверях не оказалось. Дверь была закрыта. Они открыли ее и вошли в дом. Ни Сайв, ни Диармада не видать. У огня сидела чужая старуха. Она подняла голову, посмотрела на них и снова ее опустила, не сказав ни слова. Они узнали ее. Соседка то была их, звали ее Пайлш Глухая – и не то чтоб она была такая уж глухая, просто очень неторопливая.

– Где хозяин, Пайлш? – спросил Кормак.

– Ему нездоровится, – ответила она не торопясь.

– Что ж он, лежит? – спросил Кормак.

– Да, – ответила Пайлш. – А Майре, дочь Арта, за ним приглядывает.

В эту минуту сиделка как раз открыла дверь.

– Добро пожаловать, – сказала она.

– Что с этим человеком, Майре? – спросил Кормак.

– Боюсь, Кормак, – ответила сиделка, – что у него приступ лихорадки, дай вам всем Бог здоровья. Он свалился больным на другой день после ярмарки, когда узнал, что Сайв ушла. Как священник прознал, каких ужасных бед натворили мошенники на ярмарке, то сам пришел сюда. А как увидел, что Диармад занедужил, а ему даже питья подать некому, послал за мной, и я пришла.

– А ничего, если мы зайдем посмотреть на него? – спросил Шенна.

– Да ничего, ничего, – сказала сиделка.

Кормак, не дожидаясь разрешения, уже протолкался внутрь.

ШИЛА: А я и не сомневалась.

ПЕГЬ: «Как дела, Диармад?» – спросил Кормак.

– Спроси что полегче, – сказал Диармад. – Где ты ее оставил? Он ее у тебя отбил? Никчемный ты человек, если позволил ей с ним уйти.

– Вот так с ним с тех самых пор, как я пришла, – сказала сиделка. – Молотит языком, рта не закрывая.

– Узнаёшь ли ты меня, Диармад? – спросил Шенна.

– Мне ли тебя не узнать! Я тебя узнаю́ так же хорошо, как и ты меня. Так же хорошо ты меня, как и я сам тебя узнаю́. Так же хорошо я тебя узнаю, как и ты меня узнаёшь…

И так Диармад повторял всё те же слова вновь и вновь, меняя порядок, и если ему случалось пропустить хоть одно слово или сказать их не в том порядке, он возвращался и начинал сызнова, пока не успокаивался, если ему казалось, что он повторил их именно в том порядке, в каком хотел. Потом заговаривал он быстрее, так, будто побился об заклад, сколько раз сможет повторить одни и те же слова, не переводя дыхания. Он так сильно напрягался, что можно было подумать, будто вот-вот задохнется от недостатка воздуха. Чуть погодя Диармад вдруг перестал подхлестывать слова и уставился в угол комнаты.

– Позор всем вам, – сказал он. – Вон там несчастный, у которого голова раскалывается от боли, и никто из вас о нем не печется.

ШИЛА: Про кого это он, Пегь?

ПЕГЬ: Ни про кого, Шила. Бедняга просто бредил.

КАТЬ: Наверно, это у него у самого голова болела.

ПЕГЬ: У него самого, не иначе.

КАТЬ: Вот вам слово, когда-то давно я видела, как с нашим Шемасом было точно так же, когда у него болел палец. Левый большой палец, большой палец левой руки у него болел. И от этой боли начались у него бредни, и он звал мою мать и Нель и просил их присмотреть за тем мальчонкой в углу, у которого очень болит большой палец.

НОРА: И что же дальше, Пегь?

ПЕГЬ: Они просидели там еще порядком времени и слушали Диармада, но так и не смогли добиться от него хоть какой-то осмысленной речи.

– Что ты о нем думаешь, Майре? – спросил Шенна сиделку.

– Вряд ли ему что-то угрожает, – ответила та. – Для болезни хороший знак, когда бред такой бойкий. Я не замечаю у него никакого омертвения. Пить ему хочется, но жажда не слишком велика, и я даю ему доброй пахты.

Они вышли из комнаты.

– Есть ли хоть какие-то вести от Сайв? – спросил Шенна. – Или, может, кто-нибудь знает, в какую сторону она подалась?

– Здесь никто не видел, как она уходила, кроме Пайлш, – сказала сиделка. – На другой день после ярмарки Пайлш выбралась на улицу до зари. Из-за этих мошенников и хлопот, что они всем доставили, у бедной женщины выдалась бессонная ночь. Она сидела у дверей своей хижины в предрассветных сумерках. И увидала Пайлш, как из этого дома выходит женщина. Шла она, нахохлившись, и на голове у нее был капюшон. Направилась прямо к хижине и не ожидала, что Пайлш будет сидеть там в такую рань. Женщина та даже не заметила Пайлш, покуда не столкнулись они. Посмотрели друг на дружку и обе не промолвили ни слова. Пайлш редко рот открывает, только если кто-нибудь сам заговорит с нею, да и тогда не слишком торопится с ответом. Сайв прошла по дороге на северо-запад, ускоряя шаг. Это дорога к большому городу. С тех пор ее не видали ни живой, ни мертвой, и я не слыхала, чтоб кто-нибудь видел ее в то утро, кроме Пайлш.

– Что же ты с ней не поговорила, Пайлш? – спросил Кормак.

– Вот уж не знаю я, – ответила та не торопясь.

– Верно и крепко, как наконечник на палке хромого, – сказал Кормак, – что она ушла за Шиги, только не из любви к нему и не из-за его богатства тоже. Много хитрых уловок провернул он за свою жизнь, но даю вам честное слово и свою руку на отсечение, что самой хитрой и подлой проделкой для него самого окажется то, что он провернул с Сайв в день ярмарки. Если она отправилась за ним, а так оно и есть, – то укройся он от нее хоть в буровой скважине, ему и это не поможет. Сайв его настигнет и сладит ему узкий галстук, а это так же верно, как то, что у него есть шея. Пусть мне отрежут ухо, если не сладит. Думаю, если б он только знал, что она за человек, он бы ее обходил стороной. А теперь уж поздно.

– Послушай, Кормак, послушай меня! – сказала сиделка. – Не выставляй сам себя на посмешище. Чем заняться Сайв в большом городе? Что ей там делать? Кого она там знает? Как она разведает в этом городе хоть что-нибудь, если в жизни не была к нему ближе ста миль? И уж наверно, этому молодцу в любом уголке большого города знакомы даже крысиные норы. Поверь мне, если уж она пошла за ним вдогонку, очень скоро или сам он, или кто-нибудь из его людей ее прикончит… Если, конечно, она отправилась туда. Разумеется, может быть, что и не туда, и в этом нет ничего удивительного.

– Погоди-ка, – сказал Кормак. – Никакой другой замысел не вытащил бы ее из дома, кроме как изловить Шиги и предать его в руки закона. Навряд ли отыщется в памяти людской столь же отвратительный, низкий и неправедный поступок, как тот, что совершил он по отношению к ней и ее отцу. Она скорее дала бы изрубить себя на кусочки, чем позволила бы ему уйти безнаказанным, и поди упрекни ее в этом.

– Так что же, друг сердечный, если ты в душе так уверился, что она ушла из дома именно с таким замыслом, чего же ты сразу не вскочил и не бросился за нею?

– Еще вскочу, не изволь беспокоиться, – ответил Кормак. – Мне всего-то и нужно было узнать, куда она отправилась. Я надеюсь, ты останешься здесь, пока этот человек не придет в себя или, по крайней мере, ничто ему не будет угрожать.

– Останусь, – сказала сиделка. – Священник велел мне оставаться.

– И вот что, Шенна, – сказал Кормак, – если тебя ничто не задерживает, не хочешь ли ты составить мне компанию?

– Нет в этом нужды, – ответил Шенна. – Вашей компании вам вполне хватит.

– Я знаю, – сказал Кормак, – что люди короля хотели бы свести с тобой знакомство, и, может, там ты сможешь найти более полезное для жизни занятие, чем сапожное ремесло.

– Да мне и сапожного ремесла хватит еще на какое-то время, – ответил Шенна.

– Что ж, ладно. Да пошлет вам всем Господь хороший день, – сказал Кормак. – А мне теперь снова придется отправляться в путь – да так скоро, что не стоит даже и пыль дорожную с башмаков вытирать. Как жаль, что нельзя мне связать все негодяйское ворье в Ирландии одной веревкой, да и повесить на одной виселице. То-то бы я их прижал! Тогда бы вышло нам облегчение на какое-то время.

– Большой бы у тебя вышел сноп, – сказала сиделка.

ШИЛА: Божечки, Пегь! И он даже не вспомнил про взятку?

ПЕГЬ: Про какую взятку, Шила, милушка?

ШИЛА: Про ту взятку, что он согласился принять, когда шел выселять вдову из дома, а у той не было денег за аренду, покуда Шенна за нее не заплатил.

ПЕГЬ: Вот уж не знаю, Шила. У людей частенько бывает плохая память на то, чего они не хотят вспоминать.

ШИЛА: Ему бы следовало стыдиться.

ПЕГЬ: У кого нет стыда, тому легче всего поступать по-своему.

ШИЛА: Небось так. Но мне их хвалить не за что – таких людей без стыда. Лучше б ему помолчать и не зарекаться от мошенничества, как белому коту от сметаны.

ГОБНАТЬ: Это похоже на случай с человеком из Килларни, который собрался лезть в драку. Был у него большой толстый нос, точно как у Кормака. Люди дали ему прозвище «Набалдашник» из-за этого носа. И вот кликнул его отец, как только тот ввязался в драку: «Доналл, сынок! – крикнул он. – Давай, поторопись, да обзови кого-нибудь Набалдашником, покуда тебя не назвали!» Вот и с Кормаком то же самое. Он подумал, что нет лучше способа избежать прозвания мошенника, чем назвать мошенником кого-нибудь другого.

ШИЛА: Верно, Пегь, а ведь его это не спасет. Разве нельзя будет его так обозвать, даже если он сам никого так не обзывал?

ПЕГЬ: Пожалуй, ему очень важно было выступить первым. Оставить за собой первый выстрел и не провалиться в первую яму. А людям нечего и сказать тогда, кроме того, что сам он такого прозвища не боится, потому как бойся он его – не смел бы упоминать.

КАТЬ: Это похоже на то, как малыш Доннха украл ножик Шемаса. Никто не искал пропажи усердней его самого, а ножик-то у него в кармане лежал, у поганца!

ШИЛА: А как же его нашли, Кать?

КАТЬ: Это я заметила его в кармане. Карман у него оттопыривался на куртке, словно мешочек с червяками. Хлопнула я по карману – а там ножик.

ШИЛА: Бедняжка! То-то ты его напугала.

КАТЬ: И не говори! Он весь переменился в лице и заплакал.

ШИЛА: А его выгнали?

КАТЬ: Нет. Нель его защищала. Она сказала, верно, кто-то подложил нож ему в карман без его ведома, а отец сказал, что она права.

ГОБНАТЬ: Он думал, что если будет изображать, как усердно ищет, не стоит опасаться, что его самого будут подозревать. Ну да, вот так здорово!

ПЕГЬ: Да что ты, он же всего лишь ребенок, Гобнать! У него еще и ума-то не было. Да и ножик, пожалуй, ничего не стоил.

КАТЬ: Верно, не стоил. И Шемас тогда просто подарил ему этот ножик. А я чуть было не взбесилась. По мне, так лучше было его в огонь бросить, чем отдать Доннхе после того, как он пошел на такой обман. Ножик-то, может, ничего не стоил, но если бы у него дело выгорело, то подозрение пало бы на кого-то другого. Вот и гляди, как славно ему бы все удалось.

ПЕГЬ: Твоя правда, Кать. У скверного поступка эхо долгое.

ГОБНАТЬ: Ну ладно, Пегь, рассказывай лучше дальше, а то они тебя до завтрашнего дня будут держать со своими спорами, раздорами да разговорами.

НОРА: Уж конечно, Гобнать. Ты и сама мимо споров не пройдешь, и других без споров не оставишь.

ПЕГЬ: Кормак снова отправился в путь, не стерев дорожной пыли с башмаков, как и сказал, и едва удалился он, Шенна опять вошел в комнату, где лежал больной.

– Долго же ты не возвращался, – сказал Диармад. – Сватовство тебя ждало с ноября по май. Полдеревни переженилось, пока ты раздумывал. Да где же она? Она ведь только что была здесь! «Женщина лучше приданого». Девушка тихая, рассудительная – если, конечно, ее не злить. Тьфу ты! Не бей! Ой, да чтоб тебя! Не бей! Ну ты посмотри!

– Есть ли в доме деньги? – спросил Шенна сиделку.

– Ни полпенни нету, – ответила та.

– Вот, – сказал Шенна. – Я недавно взял у него немного кожи, так что теперь мне самое время расплатиться.

И протянул ей немного денег.

Глава двадцатая

На другой день Шенна пришел посмотреть, как там больной, взял из лавки еще кожи и расплатился за нее. И хорошо сделал. Благодаря ему у сиделки осталось немного денег, а потому Диармад, когда у него наступил перелом в болезни, смог получить вдоволь еды и питья, что было ему очень кстати.

Скоро он уже сидел у огня и с небывалым рвением поглощал еду. Но право слово, сиделка старалась не давать ему еды сверх необходимого, и вряд ли вы когда-нибудь видели такие споры и склоки, какие случались меж ними, когда он пытался ухватить больше.

Диармаду становилось лучше, и у него начали собираться соседи, приносить ему новости и рассказывать, как же им было его жалко, когда узнали они, что он слег, и какое счастье для них настало, когда прослышали, что пришел в себя.

Когда Шенна узнал, что больному действительно полегчало и опасность миновала, он перестал так часто его посещать, а через некоторое время уже не заходил совсем.

Сиделка осталась дольше необходимого, но причиной тому был священник, поскольку он ожидал с часу на час и со дня на день, что Сайв вернется домой. И вот сиделку позвали на другой конец прихода, и она засобиралась. Им оставалось лишь попросить бедную старую Пайлш являться по утрам, разводить огонь и готовить немного еды для Диармада. Но не все заботы достались ей одной. Не проходило и дня, чтобы в гости не заглядывала мать Микиля, а в те дни, когда ее не бывало, заглядывала сама Майре Махонькая. Соседи поговаривали, что Диармад пошел на поправку гораздо быстрее в последние дни, которые она провела в беседах с ним, чем за все прочее время болезни. Сам же Диармад говорил, что словно рассеивался туман, окутывавший его рассудок и сердце, когда он видел, как Майре появляется в дверях.

Но в один голос все твердили вот что: хорошо, что поблизости не было Сайв, когда он хворал, поскольку он, пожалуй, не смог бы прийти в себя так скоро, окажись она рядом. Ведь наступи тогда перелом в болезни и разозлись Сайв по какому-нибудь случаю, она бы опять взбеленилась, и болезнь у Диармада обострилась бы – это так же бесспорно, как то, что его дочь звали Сайв.

Так полагали соседи, но, конечно же, иначе полагал сам Диармад. По его представлениям, он так долго пролежал пластом лишь потому, что дочь не вернулась домой и от нее не было никаких вестей. С утра до ночи не находилось больше повода для разговоров между ним и любым, кто заходил к нему, кроме как «где она», «что же она задерживается», «жива она или мертва». «Если жива, то почему никто о ней не слышал никаких новостей? Если же мертва, почему из каких-нибудь краев не поступило известие о ее смерти? Уж верно, ее не могли убить без того, чтоб кто-нибудь об этом да не узнал. Если бы ее убили среди ночи и бросили тело в какой-нибудь пруд, уж конечно, на следующий день ее бы нашли, весть об этом распространилась бы по всей округе, и Шиги бы поймали, сделай он такое, и повесили бы. Если только он опять не оказался столь же хитер, как тогда, когда сумел уйти от Кормака».

Вот так Диармад коротал теперь время, без умолку обсуждая эти вопросы с каждым, кто мог его выслушать. Когда оставался в одиночестве, разговаривал сам с собою и сам с собою спорил и пререкался. Иногда, споря с самим собой, он так повышал голос, что его слышала Пайлш, и ей казалось, будто в комнате с ним двое или даже трое – такой он поднимал шум.

Несмотря на горе, к еде охота у него была отменная, восстанавливался он быстро. Скоро Диармад вновь стоял в дверях, подпирая плечами косяк, как обычно, только лицу его недоставало прежнего цвета да одежда не сидела так же хорошо, как перед тем, как беднягу свалила болезнь. Можно было заметить, что он потерял часть живого веса, а жиру – и того больше. Плечи его стали слишком тощи для куртки. Руки тощи для рукавов. Ляжки тощи для штанин. В одежде бедняги стало столько свободного места, что он чувствовал, как ветер обыскивает его косточки в зазорах меж кожей и одеждой, так что Диармад не мог долго оставаться в дверях, и он время от времени подбирался к огню, чтобы согреться.

Однажды недели через две после того, как Диармад встал на ноги, подошел он к дверям; одежда его сильно пропахла очагом. И только глянул на дорогу, как увидел, что к его дому движется женщина. С первого взгляда он скорее испугался того, как эта женщина похожа на Сайв. Диармад не сводил с нее глаз, пока не приблизилась она. Был на ней расшитый плащ. Сверху на том плаще – капюшон, покрывавший голову. Левой рукой придерживала она капюшон за оба края так, что Диармаду ничего не было видно, кроме носа и одного глаза.

Женщина свернула к дому и шагнула прямо через порог – не посторонись Диармад, она бы сшибла его с ног. Затем прошла к очагу и села на стул самого Диармада. Повернулась к огню и, протянув обе руки, вся подалась к теплу, будто его ей не хватало.

Пайлш в углу подняла голову и посмотрела на незнакомку долго и пристально. Диармад остановился посреди дома, глядя женщине в затылок. Как только согрелась она – снова подняла левую руку к капюшону и сомкнула его у рта. Одним глазом посмотрела на Пайлш, следом посмотрела на Диармада.

– В этом доме курочка квохчет! – сказала она.

И едва ли можно было понять, женский был ее голос или мужской.

– В этом доме курочка квохчет! – повторила она.

– Что-то я не слышу, как она квохчет, – сказал Диармад.

– В этом доме курочка квохчет! – сказала незнакомка. – Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!

– Из каких краев ты к нам пришла, дочка? – спросил Диармад.

– Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Издалека я пришла к вам в гости, – ответила женщина. – Вам же во благо. Великая несправедливость, что мне выпало проделать такой долгий путь сюда из Улада[30], чтобы защитить вас от врагов, раз уж не нашлось никого ближе к вашему дому и к вашему роду для этого дела.

– Кто же хочет нам навредить? – спросил Диармад.

Женщина вскочила и повернулась к нему лицом. Диармад не смог посмотреть ей в глаза, потому что все время видел только один глаз, но и его ему хватило. Глаз тот не был ни сонливым, ни близоруким. Женщина протянула к Диармаду правую руку. Тот достал из кармана серебряную монету и вложил ей прямо в ладонь. Женщина выдохнула и подула на нее. Видно, подула немного сильнее, чем рассчитывала, потому как отвлеклась – и тут же лишилась своей защиты. Рука ее не удержала капюшона, обнажилось лицо. Был у нее всего один глаз, а рот скривился набок, почти к тому месту, где должно быть ухо, а вот уха-то и не было! Диармад отпрянул от нее и, уж верьте слову, напугался.

– Кто хочет вам навредить? – спросила женщина. – Огонь и вода хотят вам навредить. Болезнь и смерть хотят вам навредить. Хочет вам навредить и такое, о чем вы понятия не имеете. Но кабы не то, что я не отходила от вас далеко ни днем, ни ночью все три прошедших недели, уж вы бы узнали, кто они – те, кто желает вам навредить, – сказала женщина Диармаду. – И верно, – добавила она, – уж ничего хорошего в том, что я сберегала тебя, не сберегши притом твоей дочери, хоть вы и были так далеко друг от друга.

– Где она? – спросил Диармад. – И что же ее задерживает? И почему ушла она, не оставив мне о себе никаких вестей, чтоб я хотя бы знал, жива она или мертва? Скверно же она поступила со мной. – И рука его снова опустилась в карман штанов – еще за одной серебряной монетой.

Женщина углядела это так зорко, будто у нее было двадцать глаз.

– Скоро ты услышишь вести о ней, – сказала она, и рука ее снова протянулась к Диармаду. – Но не меня за это следует благодарить. Да и ее благодарить следует не больше моего.

Диармад вложил ей в ладонь вторую монету.

– Где же она? – спросил он. – И когда вернется?

– Вернется она, когда ты меньше всего будешь этого ждать. Вернется, когда ты меньше всего будешь ей рад.

– Да что ж это ты такое говоришь, женщина? – вскричал Диармад. – И кто сказал тебе, что ей здесь не будут рады, когда б ни вернулась она?

– Я говорю то, что знаю, – ответила незнакомка. – И знание мое неприятно. Но хоть и неприятно оно, ничего не могу я с этим поделать. Не я сманила ее из дома. Не из-за меня повстречался ей дурной попутчик. Хоть я и старалась изо всех сил защитить ее от врага, беды мои были велики, а прибытку мне от этого мало.

– Когда она вернется? – спросил Диармад.

Но та только снова взялась левой рукой за капюшон плаща, натянула его на рот, как прежде, и вышла за дверь, не сказав ни слова.

ШИЛА: Ох, какая же она противная!

НОРА: Интересно, Пегь, отчего же она потеряла глаз?

ПЕГЬ: Откуда мне знать, Нора.

ГОБНАТЬ: От собственных дурных речей, это я ручаюсь.

НОРА: Должно быть, с ней приключилось что-то вро-де того, что и с предсказательницей, какая пришла к Нель Ни Буахалла.

ГОБНАТЬ: А что с ней случилось, Нора?

НОРА: Это Кать тебе расскажет, она это лучше всех рассказывает.

ГОБНАТЬ: Что же с ней случилось, Кать?

КАТЬ: Да ничего особенного с ней не случилось. Даже половины того, что она заслужила, разбойница. Нель была замужем всего три недели. Сидела дома, а Эманн снаружи приглядывал за коровой, потому что корова у них только-только отелилась. Немного погодя вошел он в дом – а Нель плачет. Спросил муж, что с ней такое, и только через некоторое время Нель рассказала, что какая-то прорицательница попросила у нее денег, а раз денег она ей не дала, та сказала, будто Нель овдовеет, не минет и года. Когда Эманн присматривал за коровами, он заметил странную женщину, которая отходила от дома, и знал, по какой дороге та направилась. Тогда он просто взял кнут, висевший у него за дверью, вложил его в рукав куртки и шагнул за дверь. Эманн ушел, не успела Нель понять, что он собирается делать. Скоро он догнал ту женщину. «Что ж это, – спросил Эманн, – ты сказала моей жене, будто я умру еще до конца года?» – «Я бы этого не говорила, – ответила женщина, – если бы не знала в точности». – «А кто тебе это сказал?» – спросил он. «Мой возлюбленный из сида мне это сказал», – ответила та. Тогда он схватил ее за шкирку, вытянул кнут из рукава да отделал ее тем кнутом так крепко, как Мастер Конхур отделывал каждого ученика, что учился у него в школе. Всыпав ей хорошенько, отпустил ее. «Вот! – говорит. – Что ж тебе твой волшебный хахаль не сказал, что я устрою тебе такую порку? А теперь проваливай. Будет и тебе что ему рассказать, чего он прежде не знал. И если я еще увижу, что ты хоть близко подойдешь к моему дому, устрою тебе приключение почище этого, чтоб было о чем рассказать твоему волшебному ухажеру». Нель очень боялась, что женщина та их проклянет. Но Эманн говорил, что это ему ничуть не страшней, чем если б она для него спела.

НОРА: О Господи! Уж мне бы не понравилось, если б меня проклинали, как бы там ни было.

КАТЬ: Как же тебе могли бы навредить ее проклятия, если ты не сделала ничего дурного?

НОРА: Почем мне знать, может, некоторые все-таки падут на меня?

КАТЬ: На нее саму они падут, если ты не заслужила от нее ничего плохого. Разве не так, Пегь?

НОРА: Ну, может, это я думаю, что их не заслужила, а на самом деле все-таки да. Заслужила я их или нет, уж мне бы не понравилось, кабы их призывали на мою голову.

КАТЬ: Ой, а как с этим сладить? Коли придет она и скажет, что ты умрешь еще до конца года и ей об этом сказал ее волшебный любовник из сида!

ШИЛА: Как же так вышло, что у нее был волшебный любовник, Пегь? И как она себе такого добыла? Будто сидам больше делать нечего, как бегать за этакой вот!

КАТЬ: Я слыхала, люди толкуют, что сиды – это падшие ангелы или демоны воздуха. Но Эманн говорит, что таких вовсе не бывает.

НОРА: А если таких не бывает, как же их видят?

ПЕГЬ: А ты сама-то видела хоть одного, Нора?

НОРА: Да что ты, сама, конечно, не видела, слава Богу, но их много кто видел, ясное дело.

ПЕГЬ: Расскажи хоть про кого-нибудь.

НОРА: Ну вот Шон О Хирлихе. Я слыхала, как он рассказывал.

КАТЬ: А, полудурок!

НОРА: Полудурок он или нет, только видел призрака.

ШИЛА: Где же, Нора?

НОРА: Его как раз отправили пасти коров после дойки в Туринь-ан-Касурлыгь в воскресенье вечером. Дома собралось полно народу провести вечер. И скоро вбежал Шон. В страшном испуге, и глаза у него горят, как свечки, от страха и ужаса. «Эй, да что с тобою, Шон?» – его спрашивают. «Ой, как Бог свят, – кричит он, – я видел призрака!» – «Да когда же ты его видел, Шон?» – «Ой, – отвечает, – на самом переломе дня и ночи, а скорей – поздно вечером, все же день сильней ночи еще стоял: не было темно. Можно сказать, при свете дня все случилось». И тут, скажу я вам, пошли смешки. «И что же он тебе сказал, Шон?» – спрашивают. «Богом клянусь, – отвечает Шон, – посмотрел на меня самым жалостным взглядом». – «И что же ты ему сказал, Шон?» – «Богом клянусь, – отвечает Шон, – подумал я, что уж лучше мне бежать». – «И на что он был похож, Шон?» – спрашивают. «Он был как призрак свиньи в форме носка от чулка».

КАТЬ: Ого! Это что же он такое видел, Нора?

НОРА: Вот именно этот вопрос все и задавали друг другу, когда вошел не кто иной, как отец Шона в большом сером плаще и пестрой кепке. Как увидел Шон пеструю кепку, так и завопил: «О! Да вот и он сам к вам явился!» – «Уж помолчал бы, дурень!» – сказал отец.

КАТЬ: А где же тогда была свинья?

НОРА: Вот уж не ведаю, Кать. Я только знаю, как он сам описывал духа, которого видел.

ПЕГЬ: Может статься, он слыхал, как люди говорят, что увидеть дух в обличье свиньи – это хуже, чем в обличье любого другого животного, и когда испугался, то подумал, будто там что-то такое в обличье свиньи.

НОРА: Ой, уж не знаю, что он там видел и про что он там думал, а только сказал он «призрак свиньи в форме носка от чулка».

КАТЬ: Да колотить его, дуболома! Не будь он дураком, я бы и то сказала, что он того самого кнута заслуживает. Может, это пресекло бы его бредни.

ШИЛА: А я слышала, как ты говорила, Пегь, будто священник молвил, что предсказатели ничего не знают, а только притворяются, что знают.

ПЕГЬ: Так он и говорил – и знают они не больше, чем та женщина, что сказала, будто Эманн умрет еще до конца года.

ШИЛА: Хорошо, что он ей глаз не выбил, как выбили той женщине, что пришла к Диармаду.

Глава двадцать первая

ПЕГЬ: Что б ни лишило глаза женщину, какая пришла к Диармаду, а была она одноглазой. И если глаз, которого у нее не было, смотрел так же ядовито, как тот, что остался, Диармад предпочел бы, чтобы у нее вовсе не было глаз, иначе его болезнь разыгралась бы с новой силой. Весь остаток дня бедняга не мог проглотить ни кусочка и беспрестанно вспоминал про тот единственный глаз, про курицу, про «ко-ко-ко» и про дурного попутчика, какой повстречался его дочери; так что Пайлш вышла из дому и позвала соседей. Они собрались и сказали, что еще до заката надо бы послать за священником, поскольку боялись, что Диармаду станет хуже и, может, им придется звать священника посреди ночи.

Дали знать священнику, и тот явился. Услыхавши от Диармада о прорицательнице, он рассмеялся.

– Уж я прекрасно знаком, – сказал священник, – с этой проходимицей. Никогда она не была ни на Севере, ни даже на полпути туда от собственного дома. Я знаю, где она родилась и выросла, и растили ее скверно. Не знала она ни дела, ни ремесла, а все время ходила с места на место да притворялась, будто обладает знанием – какого у нее, конечно, было не больше, чем у любого деревенского олуха. Если бы люди взялись за ум и перестали давать ей деньги, вскоре ей пришлось бы искать в жизни другое призвание. Но хоть людям и часто об этом толкуют, они советам не внемлют, так что все мои речи пропали втуне. Нет мне никакой пользы терять с ними время.

– Но, отче, – сказал Диармад, – как же она узнала, что в этом доме кудахчет курица? И как же она узнала, что Сайв ушла из дома? И как же она узнала, что я в опасности?

– Басни, Диармад, – ответил священник. – Нет ничего проще, чем узнавать подобные вещи, если вознамериться эти сведенья добыть. Разве не знала вся округа, что за разорение приключилось здесь в день ярмарки? Разве не знала вся округа, что Сайв ушла из дома, а ты лежал больным? Дай бог здоровья рассказчику! Что же мешало этой женщине ходить туда и сюда по людям и выведывать про тебя всякое? Такой прекрасный, легкий путь получить деньги.

– А как же она узнала, что в доме кудахчет курица? – спросил Диармад.

– Возможно, – сказал священник, – она и кудахтала, только женщине так же нетрудно было узнать об этом, как и обо всем прочем.

– Возможно, она и кудахтала в доме! – повторил Диармад. – Ну конечно, отче, ведь если б не кудахтала, женщина про это не сказала бы.

– Пустяки это – что кудахтала, что нет, – сказал священник. – Детская забава – обращать внимание на такое, но мне хотелось бы знать, слышал ли кто-нибудь еще, что кудахчет курица.

– Сам я не слышал, – ответил Диармад. – Да и Пайлш тоже навряд ли, потому что она глухая, как пень. И уж конечно, не слышал я, чтоб кто-нибудь еще сказал, будто слышал такое.

– Так я и предполагал, – сказал священник. – Думаю, – продолжил он, – она точно слышала что-то из сплетен про то, что Сайв, не останавливаясь, без отдыха шла до самого́ большого города. Потом – что она направила поиск, преследование и погоню по следам того негодяя, так что его схватили и повесили. И что король дал Сайв три сотни фунтов, какие у нее украли, и еще три сотни сверх того.

– Постой, постой, отче, – сказал Диармад. – Что же ты такое говоришь? Как же это могла бедная девушка отправиться в большой город и там понять, куда ей податься? Малютка, которая никогда не удалялась и на двадцать миль от дома?

– Я всего лишь пересказываю, какие сплетни я слышал, – ответил священник. – Возможно, та обладательница тайного знания – какового у нее нет – просто слышала точно такие же, и рассудила, что если она выложит начало этого сказа, то ей легко удастся вытянуть из тебя деньги, – что, смею заметить, у нее и получилось.

– Не так уж много она добыла, отче, – сказал Диармад. – Но это же это за слухи? И с чего они поползли?

– Я как раз собирался к тебе – поведать, что происходит, когда встретил гонца, который сообщил, будто соседи боятся, что тебя снова свалит недуг.

– Зря они так, – сказал Диармад. – Но никогда не видывал я, чтобы они поступали иначе. Проси их кто-нибудь – они бы уж точно не торопились. Прибежать и погнать священника в дорогу без всякой нужды и необходимости! Где такое видано!

– Это все булавки не стоит, – сказал священник. – Я все равно пришел бы проведать тебя, узнать, нет ли вестей от Сайв – или хоть какого-то основания для этих слухов вокруг.

– Да я ни слова об этом не слыхивал, пока не явилась та женщина и не сказала, что Сайв повстречался скверный попутчик или что-то в таком роде.

– А что за скверный попутчик повстречался Сайв, она не обмолвилась? – спросил священник.

– Она не рассказывала, кто это. Она даже никак не описала его. Вот это-то меня с ума и сводит, – сказал Диармад.

– Судя по всему, – сказал священник, – вероятно, и все прочее она слышала – так же, как и я. Возницы пересказывали меж собою как великое чудо, что Кормак Нос тоже был в большом городе и что он и Сайв рука об руку трудились, чтобы поймать злодея. Оба они разыграли-де свою партию так точно и быстро, что и люди короля, и сам король удивились, как ловко они обставили это дело. После, когда Сайв получила шесть сотен фунтов вместо трехсот, какие у нее украли, сладилось меж ними сватовство, и нынче они уже женаты или вот-вот женятся.

– Ох ты, – сказал Диармад. – Ну и ну! Слышал ли кто подобное! Я думал, она не выйдет за него, будь у него богатства всей земли Ирландской. Как странен этот мир! Если все правда, это воистину удивительное дело. Но вероятнее, что для этой байки нет никакого основания. И немудрено – так просто быть не может.

– Мне нипочем не узнать, Диармад, – ответил священник. – Возможно, время расскажет нам об этом, и очень скоро. Время – лучший рассказчик. Я-то вот не удивлюсь, если окажется, что есть в этих слухах и крупица истины.

– Да как же так, святой отец, дорогой ты мой! – вскричал Диармад. – Что же ты такое говоришь? Ведь нет во всем приходе двоих более неподходящих друг дружке, чем эти двое! У Сайв все пошло б на лад, быть может, выйди она замуж за кого-нибудь серьезного, основательного, уравновешенного, навроде Шенны. Верно, и Кормак жил бы хорошо, женись на какой-нибудь тихой, спокойной, терпеливой женщине, которая позволяла бы ему поступать во всем как заблагорассудится. Но эти двое! Если они поженятся, быть между ними кровавой войне все время, покуда будут живы.

– Нипочем не узнать, Диармад, – молвил священник. – Сказать по правде, думаю, что дела меж ними гораздо лучше того. Кормак человек резкий, упрямый. Не сказал бы я, что и она ему в этом уступит. Однако же, несмотря на все это, возможно, если они женятся, случится так, что вместе друг с другом им будет лучше, чем с кем-либо еще. Я уже видел подобное.

– Ты многое видел на этом свете, отче, без сомнения. Но Сайв ты не знаешь как следует. Не мне бы говорить, но коль уж говорить про это, так ничего кроме правды, а лучше всего – истину. Не думаю, что есть в Ирландии хоть один живой человек, который управился бы с Сайв.

– За исключением одного, думаю, и впрямь нет, – сказал священник. – И вот еще что: нет на сей день ни единой живой женщины на суше в Ирландии, – а я бы сказал, что и среди ближайшего к ней народа, – кто подошел бы Кормаку, если уж Сайв ему не подходит, – а она подойдет. Отрежьте мне ухо, если это не так!

– Ох, святой отец, – сказал Диармад, – послушав тебя, подумаешь, будто в основании этих слухов есть какая-то правда.

– Может, потому, что возницы пересказывают этот случай слово в слово, трудно сказать, что в нем совсем нет истины.

– Я никогда и представить не мог, что подобное может случиться, – сказал Диармад. – Думал, что Сайв лучше утопится, чем выйдет за него замуж. А еще думал, что, стой она на дороге, он и не взглянет в ее сторону, даже если бы, кроме нее, никого больше в Ирландии не осталось. Часто я слышал, как про Сайв говорят, будто нет на свете ни единого мужчины, который бы нравился ей меньше его, и про то, что нет в Ирландии человека отвратительней его. Если эти двое поженятся, это превзойдет все, что я в жизни видывал!

– Может статься, – сказал священник, – если к ней теперь такое доверие и от людей короля, и от самого короля за то, что она так прекрасно устроила поимку того злодея, и если она получила шесть сотен фунтов в уплату, Кормак и сам убедит себя, что следовало б наконец посмотреть на ту сторону дороги, где она стоит, и что лучше уж ему глядеть в эту сторону, чем в другую. А возможно, увидевши Кормака в подобном настроении, она пожелает уверить себя, что встречаются на свете мужчины и отвратительней этого.

– Ха-ха-ха! – сказал Диармад. – Ну, насмешил, святой отец! Как знать, может, всё лучше, чем нам кажется? Человек порой и не ведает, что есть такое, что не по нутру ему хлеще смерти, а может обернуться его главной удачей.

При этих словах в дверь вошел не кто иной, как Большой Тинкер.

Глава двадцать вторая

Большой Тинкер был человек широкоплечий, длиннорукий, смугловатый. Жилистый, сильный мужчина. Лицо ему чуть побила оспа, а бороды почти не было вовсе. Глаза слегка навыкате. Нос длинный, щеки впалые, челюсть и рот хорошо очерчены. С радушием ждали его в любой компании, потому что он всегда потешал каждого и для всех находил радость и веселье.

Тинкер подошел к ним и, едва заметив священника, немного отпрянул. Стащил с головы старую кепку и обнажил лысый загорелый лоб. Волосы на крупной его голове оказались лохматые, в вихрах, курчавые и черные как смоль.

– Входи же, Патрик, сын мой, – сказал священник, улыбаясь. – Не бойся, – добавил он, – верно, ты принес нам какую-то новость из тех слухов, что ходят про Сайв, дочь Диармада, и Кормака Пристава.

– Ей-ей, отче, – сказал тинкер, – именно это меня сюда и привело. Только у меня и мысли не мелькало, что мне выпадет честь поспеть сюда вперед вас. Да что говорить! Я так полагаю, в наш приход и залетная малиновка не заглянет без вашего ведома.

– Как ни быстры мы оба, Патрик, – ответил священник, – да только похвастаться нам особо нечем. Муррин поспела сюда вперед меня и едва опять не уложила этого бедного человека в постель своими заклинаниями да зырканьем. Она сказала, будто здесь кудахчет курица, а еще – что Сайв повстречался скверный попутчик. Не знаешь ли, о чем она говорила? Сказала, будто сама она с Севера, и заявила, что прошла весь путь оттуда, чтобы защитить Сайв от ее врагов. Я собрался прийти взглянуть, как он здесь поправляется, когда встретил гонца, который сообщил мне, будто соседи боятся, что у него снова приключится обострение. Я очень удивился, что же может такое обострение вызвать, покуда он не поведал мне, что эта самая женщина с ним говорила. Похоже, она не потрудилась найти времени и собрать вместе все пересуды, опасаясь, что не успеет явиться первой, и тем меньше будет подношение, которое она получит за вести. Насколько я понял, она получила от него подношение, а вот рассказать ему ей было больше нечего, а то, что она наболтала, только смутило ум бедняги пуще прежнего.

– Ну не диво ли, что ты не знал ее раньше, Диармад? – спросил тинкер.

– Я часто о ней слышал, но никогда до этого не видел. Да и думал я не о ней, что вовсе не удивительно, а о своем дитяти, – ответил Диармад.

– И какой же извод этих сплетен ты слышал, Патрик? И есть ли под ними хоть какое-то основание?

– Вот вам слово, святой отец, – сказал Патрик. – Крепче основания и быть не может. И это не сплетни и не россказни, а истинная правда. Возчик Юлиг Де Бурк рассказал ее мне, а ему рассказал сам Кормак. Должно быть, Кормак и Сайв тогда уже были женаты. Кормак сказал, что сам король устроил свадьбу.

– Вы только послушайте! – воскликнул Диармад.

– Говорю тебе, здесь нет ни слова лжи, – сказал Патрик. – Отродясь не слыхал подобных приключений! Кормак знал, что Сайв ушла из дому. Он двинулся за ней верхом на лошади. Парень разумел, что девушка идет пешком, а потому, хоть она и была какое-то время в пути, прежде чем он отправился, ничуть не сомневался, что быстро ее нагонит – раньше, чем та достигнет города. По пути он расспрашивал о ней и долго описывал всем ее приметы, так что знал наперед, какой дорогой она пошла, и почти соображал, насколько она от него далеко. Наконец Кормаку сказали, что Сайв отправилась двумя дорогами. Это его сбило, и тогда парень не нашел ничего лучше, как поехать прямо в город. Кормак понимал, что окажется там прежде девушки, – ну и оказался. В городе его знали. Люди короля тоже знали его хорошо. Кормак немедля разослал стражников по дорогам и дал им приметы Сайв. Вскоре увидели, как она идет, поспешая, и на голове у нее капюшон. Стражники и сами пытались ей представиться, да только без всякого толку, пока не дали ей верный знак – сказали, что это Кормак Пристав послал их за нею, а глухая Пайлш единственная видела, как она выходила из дому. Тогда она им поверила. Когда Кормак спросил девушку, что же ее привело, та сказала, что ей нужно побеседовать с королем и что она должна добиться от него правды. «Что же король может для тебя сделать?» – «Схватить негодяя, который забрал у меня мои деньги, отнять их у него и вернуть мне. Иначе какая нам польза в том, что у нас есть король, а вокруг него стражники, если он не может защитить нас от мошенников? – сказала Сайв. – Ведь мое у меня забрали именем короля, и об этом ему обязательно станет известно. У меня только одна душа, но будь у меня к ней вдобавок еще двадцать, я бы все их поставила на кон, лишь бы негодяю не сошла с рук та подлость, которую он совершил! Провались он хоть под землю – я его достану. А как достану – обещаю тебе, он горько пожалеет, что не оставил меня в покое. Именем короля он забрал мою собственность. Только от короля и могу получить удовлетворение, иначе он не король. Если меня ограбили именем короля, разве не самое простое для него – дать мне всякое позволение, помощь и поддержку в том, чтобы преследовать вора и охотиться на него до тех пор, покуда я его не поймаю? Не найдется в Ирландии ни одной норы или канавки, где я не стану его искать. Представь меня королю, – сказала девушка. – Представь меня королю, или я сама найду способ предстать пред ним, так или иначе».

Пришлось Кормаку поступить так, как она хотела. Не думаю, чтоб у него возникли возражения, ведь он лил воду и на свою мельницу. Он хорошо знал, что, кто бы ни схватил мошенника и ни предал бы его в руки закона, тот получит за это достойную плату. А еще он знал, что не будет для него в этом деле помощи лучше, чем от Сайв, пока настроена она столь решительно. Потому он и дал ей волю.

«Я представлю тебя королю, – сказал Кормак. – Только постарайся не учудить ничего такого, от чего я попаду впросак. Ты ведь небось часто слышала пословицы: “Войти в королевские покои и выйти из них – не одно и то же”, а еще – “Скользки полы во дворце”. Обе хороши, и кто их плохо выучит, тот об этом пожалеет». – «Не бойся, – ответила Сайв. – Мне всего лишь нужно предстать пред королем да получить разрешение говорить. А не скажу я ничего другого, кроме того, что благородный человек прибыл в дом моего отца в Мунстере и показал мне королевский перстень; что собирался покупать лошадей для короля и купил их его именем; что притворился передо мной, будто у него не хватает денег расплатиться за все, что он должен купить; что если я дам ему взаймы во имя короля три сотни фунтов на несколько дней, я сделаю этим одолжение королю, и королю это непременно станет известно; что я дала три сотни фунтов этому благородному человеку во имя короля, а мы с отцом остались без единого гроша; и что лишь власть короля в силах исправить то зло, которое причинили мне его именем». – «Ну хорошо, – сказал Кормак. – Только не говори ни единой живой душе, что́ у тебя на уме. Когда закончишь свой рассказ, заяви королю, что ты узна́ешь Шиги, как только увидишь, и если Его Величество соблаговолит послать людей тебе в помощь, ты отправишься на поиски и предашь его в руки правосудия». – «Я узнаю голову этого негодяя, даже если ее двадцать четыре часа будут варить в горшке с овсянкой, – ответила Сайв. – Уж я-то выбью из него все его притворство, обещаю тебе!»

Кормак подыскал ей ночлег. Затем поговорил с человеком, который управлял хозяйством короля, а тот всех знал. «Тут молодая женщина из Мунстера, – сказал Кормак. – И она утверждает, что некто взял у нее триста фунтов, а теперь она не может того человека найти, и потому пришла подать жалобу перед лицом короля». «Тяжело королю сыскать всех, – сказал управляющий. – Вот идет охота по всей Ирландии, – сказал он, – уже больше трех недель на какого-то еще злодея – и сдается мне, что он тоже с Юга, из Мунстера, – который совершил какое-то там преступление. И теперь мунстерцы изводят нас, донимают и мучают».

Кормак не произнес ни слова.

«Когда она хочет говорить с королем?» – спросил управляющий. «В любое время, какое только назначит сам король», – ответил Кормак, и золотая монетка скользнула из его руки в руку управляющего. «Останься здесь покуда», – сказал тот и вышел. Вскоре возвратился. «Пусть она будет здесь к полудню завтрашнего дня и получит справедливый суд. Здесь справедливость воздают и низкому, и высокородному. Да будет она здесь завтра к полудню, а все остальное предоставь мне».

Глава двадцать третья

К полудню завтрашнего дня оба были у дверей королевского дома. Вышел управляющий, увидел Кормака. «Где она?» – спросил он. «Вот она», – ответил Кормак с готовностью. «Пойдем, дочь моя», – сказал управляющий. Сайв отправилась вместе с ним. Они вошли в дверь, миновали длинный коридор. Потом прошли еще одну дверь и другой коридор. Вошли они в третью дверь. А за нею коридора не оказалось, а было поле – огромное, просторное, залитое солнцем, – только что сжали то поле серпом; и через него проложены дорожки, посыпанные песком. На дальнем краю поля стоял прекрасный величественный дворец. Управляющий подошел к дверям его. Сайв последовала за ним. Он осторожно постучал в дверь, и скоро ему открыли. Открыл им статный, осанистый, хорошо сложенный человек. На голове его была серебряная шляпа – или Сайв подумалось, что она серебряная. Но плащ на нем был шелковый, а топор на плече – начищенный, блестел, словно зеркало, и лезвие такое острое, что им бы можно лошади голову отсечь с одного маха. Они поговорили шепотом немного, потом мужчина с топором подозвал Сайв, и она двинулась за тем человеком, а тот, другой, остался снаружи.

Едва только Сайв ступила за дверь, глаза у нее так и вытаращились от изумления. Увидала она большие, просторные, высокие покои, и по каждой стороне сидели благородные люди. Все они были мужчины благообразные, солидные, видные, в шелковых плащах, с пряжками на башмаках, а на боку у каждого сабля. Впереди всех Сайв увидала мужчину, что был выше, крепче и краше всех присутствовавших. Его голову венчала золотая корона, а на ней торчали во все стороны маленькие зубчики. На вершине каждого зубчика был золотой шарик, а внутри каждого шарика сиял свет, что мерцал, как звездочка морозной ночью. Человек этот носил красный плащ – такой же красный, как был на Сайв в день ярмарки, а может, даже краснее. В правой руке он держал королевский жезл и сидел на широком высоком троне. И можно было подумать, что трон этот весь целиком и полностью сделан из витого золота. Увидавши того человека, Сайв сразу поняла, что это король, но не испугалась его и не смутилась, потому что вид у него был не гордый и надменный, а любезный, мягкий, благожелательный. Сам королевский трон стоял на помосте, каковой на полфута возвышался над полом. Рядом были еще два кресла, по одному с каждой стороны помоста, и на них сидели двое благородных людей. Это были старые мужи, убеленные сединами. У того, что справа от короля, были длинные седые волосы, отброшенные назад и струившиеся вниз по плечам, а грудь закрывала длинная седая борода. Он носил ярко-зеленый плащ[31], а рядом с ним стояла большая арфа. Тот из них, что сидел по другую руку от короля, тоже носил длинные седые волосы, прихваченные на челе золотым ободом. Борода его была столь же седой, как и у человека с арфою. Но сам тот человек был крупней и тяжелее арфиста.

Сайв заметила все это, пока шла через покои к королю. Оказавшись в пяти ярдах или около того перед королем, она остановилась. «Приблизься еще немного, дочь моя», – сказал король. Она не двинулась. «Приблизься, не опасайся», – сказал король. «Подойди ближе, ничего с тобою не станется», – сказал человек с топором шепотом.

Но Сайв не послушалась, а только сбросила плащ на пол и в едином прыжке вцепилась в бороду человека, что сидел слева от короля, и ну таскать его за бороду, в точности как дергала за волосья хозяина жеребца в ночь после ярмарки. Со второго рывка борода осталась в ее руках целиком – и борода, и волосы, и золотая повязка. И кто же предстал перед ними во плоти и добром здравии, как не благородный Шиги! «Ах ты, вор из-под черной виселицы! – закричала Сайв. – А ну отдавай немедля мои деньги, какие выманил у меня именем короля!» И в ту же минуту двадцать рук вознеслось над ними, а в каждой руке – обнаженный клинок. «Не бить его, – сказал король. – Взять его. Откуда ты, дочь моя?» Сайв бросилась перед королем на колени. «Из Мунстера, мой король, – отвечала она. – А этот человек явился в дом моего отца и сказал, что покупает лошадей для тебя, мой король. Он скупил всех коней, что были на ярмарке в тот день, и расплатился за них фальшивыми деньгами. А еще он показал мне твой перстень, о мой король, и сказал, будто ему не хватает денег расплатиться за купленное, и попросил твоим именем у меня дать ему взаймы три сотни фунтов, о король, и я ему их дала. И только мне пришлось их отдать, как Шенна выяснил, что этот человек мошенник, и послал за ним Кормака. Но у Кормака не вышло догнать его, да и неудивительно, что не вышло: в то самое время он сидел здесь, у твоего трона, с длинными седыми волосами и длинной седой бородой. Поглядите на него!» – «Тише, дочь моя, – сказал король. – Кто такой Кормак?» – «Это наш пристав, мой король», – ответила Сайв. «И где он сейчас?» – спросил король. «Снаружи, у ворот, мой король», – ответила девушка. «Привести его сюда», – сказал король.

Его привели. И честное слово, святой отец, Юлиг Де Бурк сказал, что ты хохотал бы да и только, кабы видел глаза Кормака да оторопь с изумлением, какие охватили его, когда увидал он Сайв на коленях перед королем, ворох волос и бороду у нее в руках, плащ на полу за ее спиною, и человека, который вышагивал с ней рядом по ярмарке, взятого под стражу, в то время как другой, с топором наготове, стоял позади него, готовый отхватить тому голову, стоит ему только двинуться.

«Пристав, – вопросил король. – Кто это?» – «Это, мой король, – ответил Кормак, – тот человек, что покупал лошадей на Колодезной ярмарке в Мунстере и расплатился за них фальшивыми деньгами. Людей тех было четверо, и троих из них схватили. Но нам не удалось поймать вот этого. И не сказал бы, что остался в этом городе, а может, и во всей Ирландии уголок, где этого человека сейчас не ищут. Нужно немедля послать им весть, что он пойман, чтоб бедняги не изводили себя больше, гоняясь за ним повсюду там, где его уж не найти». – «Погоди, пристав, – сказал король, – мне кажется, ты слегка ошибаешься». – «О нет, мой король», – сказал Кормак. «Полагаю, – сказал король, – что все-таки да. Потому как не твоя задача удерживать небо и землю, дабы они не столкнулись друг с другом».

Все благородные люди рассмеялись. Кормак оглядывался вокруг, раскрыв рот и вытаращив глаза. Он вовсе не понял, что их рассмешило. Тогда король призвал к себе Сайв, расспросил ее и выяснил у девушки все обстоятельства этого дела от начала и до конца – и про сватовство, и про предложение руки и сердца, и про деньги взаймы, и про все прочее. Взятый под стражу Шиги прислушивался к ним, а человек с топором стоял у него за спиной. Когда Сайв закончила свой рассказ, она вынула из кармана фальшивую монету и протянула королю. Тот внимательно рассмотрел ее, а после подозвал одного из стражников, какой стоял у дверей. Тот подошел. «Как же так случилось, – спросил король, – что троих из них схватили, а четвертый ускользнул?» – «Это и меня мучило, мой король, – ответил стражник. – Но теперь я все понимаю. Вот этот вот, – сказал он, указывая пальцем на Шиги, – поклялся против тех троих». Глубокий вздох разнесся среди всех собравшихся, когда они это услышали. «Он поклялся также, – сказал стражник, – что человек, который делал фальшивые деньги, – это мужчина из Мунстера, что имя ему Шенна и что он покупал коней на ярмарке твоим именем, мой король. А доказательством сему то, что человек этот жил в полной нищете еще совсем недавно. Был он лишь бедным сапожником в хижине у подножья холма, а теперь – один из самых состоятельных и независимых людей в Ирландии. Я как раз приказал собрать отряд и отправиться на Юг схватить оного Шенну, когда к нам вошел не кто иной, как Кормак Пристав, который гнался за этим злодеем, весь в поту и дорожной пыли. Кормак сей же час изложил все так, что все нам про то известное перевернулось с ног на голову. Он рассказал, что прекрасно знает Шенну, и тот человек порядочный, и он-то и послал Кормака в погоню за негодяями, и если б не Шенна, их не поймали бы вовсе. Я было подумал поставить перед Кормаком того человека, от кого мы впервые про все это услышали, но того уже и след простыл. Он исчез, будто сквозь землю провалился. Тогда я разослал сыщиков по всему городу и сам отправился на поиски, но ничем хорошим для нас это не кончилось. Не было его ни там, ни тут. Помню я, однако, хорошо, – сказал стражник, – что видел, как мимо меня по улице неторопливым шагом проходил знатный королевский вельможа с длинной седой бородой, красивой и вьющейся, словно кудель, навроде этой, – сказал он, показывая на копну волос в руках Сайв. – И волосы у него были густые, тяжелые, струились назад и ниспадали с плеч, завиваясь кольцами. Как же я не подумал, что тот, кто был мне так нужен, оказался от меня столь близко».

Развязка же, святой отец, такова: дом того знатного человека обыскали и нашли груды серебра, золота и всяческих ценностей. И король сказал, что Сайв необходимо вернуть ее собственность, возместив вдвойне, а также дать на выбор что-нибудь из драгоценностей того человека. А что до лошадей, которых покупали на ярмарке и расплачивались за них фальшивыми деньгами, король повелел непременно разыскать их и доставить обратно в Мунстер их хозяевам. Затем король приказал освободить дом Шиги и отдать его Сайв, если та пожелает в нем жить и забрать туда с собой своего отца. Ибо она оказала королю большую услугу, бо́льшую, чем кто-либо из благородных людей в его свите, – хоть велико было его доверие к ним и хоть близко было его родство с ними. На следующий день после того дня, как слышал Юлиг, состоялось сватовство. Говорили, что Сайв и Кормак поженились, будут жить теперь в большом доме и что ничего из имущества мошенника Сайв себе так и не взяла, кроме тех шести сотен фунтов.

– Ну и ну! – воскликнул Диармад. – Как удивителен мир! Где тот, кто подумал бы, что эти двое когда-нибудь пойдут к алтарю?

– А ты поедешь жить в большой город? – спросил Большой Тинкер.

– Куда бы он теперь ни поехал, – ответил священник, – не думаю, что у него снова случится обострение.

– А сам ты когда поедешь в город, святой отец? – спросил Большой Тинкер.

– Да зачем же, Патрик? – удивился священник.

– Да незачем больше, святой отец, кроме как поженить тех двоих. Уж я бы на твоем месте не доверил городским совершать такое венчание. То ли дело женитьба Шиги.

– Никогда я не верил в женитьбу Шиги, – сказал священник, – не искал с ним встречи и не хотел бы иметь ничего с ним общего.

– Юлиг говорит, – сообщил Патрик, – будто король объявил, что должен непременно взглянуть на Шенну. Всегда жаль, когда человек со столь острым умом не занимает какой-либо должности или не занят каким-то делом, где ум его мог бы принести пользу. По словам короля, будь человек вроде Шенны во главе его армии, благородный Шиги не смог бы бегать так долго.

– Удивительно все же, – сказал священник, – что ни Юлиг Де Бурк, ни кто другой так и не сообщил королю, что у нас здесь имеется человек, чей ум куда острее, чем даже у Шенны, и кому теплое гнездышко у королевского бока нужно не меньше, чем всякому другому! В особенности если денег у него не вдвое больше нужного – как, например, у Шенны.

– Подобное место вредно для моего здоровья, святой отец, – сказал Патрик. – Много таких, кто в большой спешке старался занять уютное место рядом с королем, но это ничуть не продлило им жизнь, когда он явил свою волю! «Скользки полы во дворце». Кто бы ни был этот Шиги, думаю, теперь он понимает, что войти в королевский дом и выйти – это не одно и то же. Я желаю королю всех благ – и быть подальше от меня, да наградят его Бог и Дева Мария!

– Честное слово, Патрик, – молвил Диармад. – Думаю, ты прав.

– И конечно, Диармад, – сказал Патрик, – теперь все на свете узнают, что это ты должен поехать в город, чтобы жить там в большом доме вместе с Сайв и Кормаком, как только для тебя обустроят место.

– Честное слово, Патрик, не думаю, что поеду. По-моему, лучше всего остаться мне в том же старом гнездышке, где я и есть, как ни велик и ни хорош дом Шиги. Думаю, если поеду, я стану им мешать. Похоже, здесь как с королевским домом: будет легче войти, чем выйти. Наверно, мне проще будет оставаться одному, чем где-то рядом с ними. Вот я и останусь как есть: здесь, среди своих соседей, в месте, где прошла вся моя жизнь, где провели свою жизнь мой отец, и дед, и уж не знаю, сколько прадедов до них.

– Я склонен думать, что ты принял хорошее решение, Диармад, – сказал священник.

Глава двадцать четвертая

Через неделю в маленьком поселке поднялся большой переполох. Приехали стража короля с капитаном во главе, все верхом, и на каждом шелковый плащ. Сбоку у каждого свисала сабля, а в руке – великолепная длинная пика. И стар, и мал выбежали на улицу, напирая друг на дружку и стараясь взглянуть на них.

Вместе с ними прибыли Сайв и Кормак в прекрасной карете, которую везли две королевские лошади. На Сайв был красный плащ, намного краснее и краше того, что носила она в день ярмарки. А черный плащ, в котором Пайлш видела Сайв в то утро, она, верно, припрятала. На шее у девушки виднелась золотая цепочка, такая толстая и тяжелая, что можно было принять ее за чересседельник повозки. На пальцах золотые перстни, а на туфлях – золотые пряжки. На голове у нее был не капюшон, а накидка, со всех сторон обшитая длинной бахромой с золотой канителью, ниспадающей с плеч. Каждая нить – длиной в полтора дюйма, и все они дрожали, сверкали и искрились в лучах солнца при каждом движенье кареты. У горла плащ застегивался на золотую пуговицу величиною с крону. Спереди и по краям расшили его золотой тесьмой в целых два дюйма шириной – такой блестящей и яркой, что при солнечном свете можно было принять ее за мерцающие языки пламени. Та золотая лента, что была на голове Шиги, когда тот носил фальшивые седины, украшала теперь ее собственную голову, поддерживая волосы[32].

Кормак сидел в карете рядом с Сайв. Он не надел никаких украшений и выглядел как обычно. Это был все тот же пристав. Все так же высокомерно скривлен рот, и щеки такие же, и толстая шея, и сопел и отдувался он так же, как в тот день, когда пришел брать плату с вдовы. Только теперь отдувался он тяжелее прежнего.

Карета остановилась у дома Диармада Седого. Сам Диармад стоял в дверях, подпирая плечами косяк. Сайв выпрыгнула из кареты и кинулась к нему.

– Ох! – воскликнула она. – Да что же с тобой приключилось-то! – И, обнимая его руками за шею, несколько раз поцеловала. – Ой, отец! – вскрикнула она. – Кожа да кости! Что же с тобою стряслось?!

– Простуда прохватила, телушечка моя, и пристала ко мне немножко надольше, чем я ожидал.

– Простуда пристала! – сказала Сайв. – Не простуда, а тяжелая болезнь к тебе пристала, а коли не так, не был бы ты в таком виде! Гляди, – сказала она, – одежда-то на тебе мешком висит. Что с ним стряслось, Пайлш? – спросила она старуху.

– Он только что перенес лихорадку, дай Бог здоровья всем, где говорят такое слово, – отвечала Пайлш.

– Лихорадка! – воскликнула Сайв. – Спаси нас, Царь Славы! Да что ж ты за человек такой и что ж за беда с тобой приключилась, раз ты такую болезнь подцепил без всякой нужды и надобности? Странно сказать, вот нельзя человеку даже из дома уйти ненадолго и оставить тебя на хозяйстве, чтоб ты не взял и не подцепил какую-нибудь дурацкую лихорадку. Ну погляди теперь, на кого ты похож! – И Сайв ударилась в слезы.

Следом за ней вошел Кормак.

– Воистину, Диармад, – сказал он, – ты хорошо перенес болезнь. На удивление хорошо, точно тебе говорю. У меня не было ни страхов, ни серьезных опасений насчет твоего выздоровления, однако я не думал, что ты так скоро выкарабкаешься. Должно быть, сердце у тебя очень сильное и здоровое, если ты уж до того крепок, перенесши такое.

– Да ты и половины об этом не знаешь, Кормак, – ответил Диармад. – Несколько дней назад ко мне сюда явилась женщина, и ты представить себе не можешь, как она меня перепугала. Такого испуга я не знал с рождения, считая даже ночь ярмарки. Она едва ли не в лицо мне сказала, что Сайв убили где-то по дороге на Север и что она видела ее мертвой. Не случись так, что пришел священник, и не объясни он, что в словах ее нет никакого смысла, у меня бы, верно, разорвалось сердце.

– Да кто же она, однако, такая? – спросил Кормак.

– Вот уж честно, не знаю, кто она. Я ее и до этого в глаза не видел, и, скажу тебе, нет у меня никакого желания увидать ее снова. Необычнее той женщины я отродясь не встречал.

– А что у нее был за вид, у этой женщины?

– Скверный вид, точно тебе говорю. Такой, как у грубой, корявой, костлявой карги, к тому же одноглазой, и рот у нее с одной стороны съехал почти на ухо, с позволения сказать.

– Есть у меня такая на примете, – сказал Кормак. – Вид у нее скверный, это ты точно подметил. Это ведь я выбил ей глаз и оставил такую отметину.

– Ты? – спросил Диармад.

– Вот именно что я. И сейчас расскажу тебе, как это было.

Было это, кажется мне, лет десять назад. Я как раз из Корка домой возвращался. Время стояло глухое, ночное, и проходил я поблизости от Сидоявленского моста. Я знал, что место это считают зачарованным[33], но ни страха, ни опасений на этот счет у меня не было. Я вообще не боюсь ничего такого, какой бы ни был на дворе час ночи, если занят я своим делом. Не могут духи тронуть того, кто при исполнении и сам с ними никак не связан, ни прямо, ни косвенно. Но когда человек по собственной воле, из чистого безрассудства идет в зачарованное место в неподходящее время, неудивительно, что ему всякое может привидеться. Так или иначе, краем глаза я, представь себе, заметил женщину, севшую на оглоблю с той стороны телеги, спиной ко мне. Как только я ее увидел, на меня прямо дурнота накатила, потому что место это пользовалось плохой славой. Но, что бы там ни накатило, длилось оно недолго. Скоро я ощутил что-то навроде человечьей руки, которая лезла мне за пазуху, – туда, где я держал несколько пенсов. И только почувствовал я ее, как сразу понял, что рука эта – живого смертного, и ухватил ее. Жилистая и сильная то рука была, с мощным развитым предплечьем. Она попыталась вырваться, но, скажу тебе, я сжимал и сжимал ее все сильней, и чем крепче мне удавалось ее сжимать, тем быстрее силы и бодрость духа возвращались ко мне. Уразумев, что вырываться бесполезно, женщина та затихла, однако лица ко мне не повернула. Когда она присмирела, пока я пытался прикинуть, кто же она такая, хватка моя мимовольно ослабла, рука соскользнула и женщина спрыгнула с телеги. Как раз когда она прыгала, одежда ее зацепилась за крюк или что-то вроде, и женщина опрокинулась. Как только она слетела на дорогу, ноги ее не удержали, а голова попала под колесо. Вот тут я и впрямь едва не лишился чувств. «Да у нее голова надвое раскололась!» – сказал я себе. Я тотчас же остановил лошадей. Тогда я был уверен, что женщина мертва, и всему, что произошло, кроме Бога у меня свидетелей не было. Я спрыгнул с телеги, и, пока обходил лошадь, женщина вскочила и кинулась через забор в рощу у дороги. «Ну, – сказал я себе, – хвала Царю Славы, вечная ему благодарность, – кто бы ты ни была, ты еще можешь выделывать такие штуки!»

Я поехал к мосту и остановился у придорожного трактира. С первыми проблесками дневного света отправился к тому месту, где видел, как она прыгала через ограду. На дороге растеклась лужа крови там, где она ударилась, и широкий кровавый след шел по земле до самой изгороди, а затем и по самой изгороди, через которую она перескочила. Я направился за ней по кровавому следу через рощу на северо-восток и дальше, через поле, что было за рощей, покуда не набрел на маленький домик – убогую, невзрачную хижину в северо-восточном углу поля. Кровавый след тянулся по земле до самой двери. Я нажал рукой на засов, и дверь отворилась. Я вошел. Напротив очага увидал я женщину, которая сидела на скамеечке и раскачивалась туда-сюда, будто в большом горе, рыдая и всхлипывая.

«Мир вашему дому», – сказал я.

Она вскочила и повернула ко мне лицо. Голова ее была замотана тряпкой – вся, кроме одного глаза, и глаз этот совсем заплыл. Она бросилась передо мною на колени.

«Спасением своей грешной души заклинаю тебя, Кормак! – вскричала женщина. – Не выдавай меня закону в этот раз! У меня там мать. Без ума, без рассудка, без зрения, без чувств, уж два года и пять месяцев сравняется в эту субботу, как она лежит. Если теперь меня схватят, она умрет от голода. Рядом не будет никого, чтоб позвать к ней священника или брата-монаха, и даже протянуть питья! Заклинаю тебя вечной любовью Иисуса Христа в небесах и Девы Марии и душой моей собственной матери, не забирай меня от этого несчастного создания!»

«Несчастное создание» было верным поименованием для этой старушки. Да и саму молодую женщину вполне справедливо можно было б назвать еще одним несчастным созданием – после того, что с нею сталось. Я повернулся к двери и сказал так: «Вчерашней ночью я возвращался домой из Корка, и какая-то женщина села на повозку рядом со мной, притворившись, будто она призрак, – спаси нас, Господи. Она сунула руку мне за пазуху и думала было забрать у меня деньги, только ей не удалось, – уж я не знаю, какое дело призраку до серебра и золота. Я схватил эту руку. Странный это был дух – с рукою из плоти и крови. Думал я задержать ее и привести с собой домой, чтобы узнать, что же она за призрак. Но она оказалась для меня слишком проворна. Рука ее выскользнула, и она спрыгнула с телеги. Колесо наехало ей на голову. С этим я ничего не смог поделать. Божьим Промыслом (хвала ему во веки веков!) она не убилась на месте, но, думаю, сей случай послужил ей достаточным наказанием на этот раз. Я не знаю ни кто она сама, ни из какой семьи. Но ежели только услышу, что она снова взялась за такие шутки, или увижу ее в деревне или на дороге, то немедля предам в руки закона». И вышел за дверь. Думаю, ни одному христианину не выпадало еще столько благословений, сколько послали мне вслед тем летним утром на восходе солнца, когда я возвращался на юг через поле из того маленького домика.

Но явился я к тебе не за этим, а вот зачем. Мне нужно тебе кое-что изложить, Диармад. Мы с Сайв подумали, что нам будет лучше провести остаток дней вместе. Как думаешь, найдется ли за мной какая-нибудь провинность, из-за которой я не мог бы стать тебе хорошим зятем, Диармад?

– Что ж, Кормак, сынок, – сказал Диармад. – Тут дело такое. Не думаю, что хоть где-нибудь в Ирландии найдется ей лучшая пара, чем ты. И сам священник сказал, когда мы только услышали первые слухи обо всем этом, что, без сомнения, это хорошая свадьба, очень хорошая, и вы непременно будете счастливы, с Божьей помощью – и с помощью всех нас, конечно же.

– Вот и хорошо, – сказал Кормак. – Я ненадолго оставлю тебя и пойду в дом священника – узнать, когда ему будет удобно прийти обвенчать нас.

Глава двадцать пятая

В это время люди короля только что сошли с коней на ярмарочном поле. Кроме собственных верховых лошадей был у них и еще один большой табун под присмотром слуг. Это были те лошади, каких полагалось вернуть людям, у которых их купили в день ярмарки, заплатив за них фальшивыми деньгами от имени короля. Местные жители собрались у ограды вокруг поля, глядя во все глаза на королевских всадников, на их шелковые плащи, шлемы, большие длинные сабли, маленькие кинжалы и вздымавшиеся длинные стройные пики, на концах которых трепетали на ветру привязанные ленточки. Но люди короля и виду не показывали, что в этом для них есть хоть что-нибудь изумительное. Их нисколечко не удивляли ни сами они, ни кто-либо вокруг.

Деревенские всё прибывали один за одним, поскольку меж ними разлеталась новость, что каждый, у кого купили коня для короля и дали за него в уплату фальшивые деньги, должен явиться в этот день на ярмарочное поле, где сможет получить свою лошадь – если узнает ее и если за него поручится еще кто-то, заслуживающий доверия. Явились все. Не стоило опасаться, что кто-нибудь придет и станет притворяться, будто потерял лошадь. Все знали друг друга более чем достаточно, и подобный финт раскрыли бы сразу. Особенно при том, что за такого уж точно никто бы не поручился. Пришел хозяин того самого жеребца, и за него поручился Шон Левша. Он был едва ли не первым, кто вернул свое. Еще прежде, чем каждому отдали его лошадь, заключили некий договор. Всякому, кто вернет себе коня, велели не покидать поле, пока не отдадут последнюю лошадь и последний человек не получит удовлетворения. Причина, по которой заключили этот уговор, была в том, что боялись ошибки в дележе, и, дабы избежать такой ошибки, всем лошадям и всем заявителям обязательно было оставаться на месте.

Все заявители заслуживали достаточно доверия, чтобы за них поручиться. Там был священник, он поручился разом за семерых. Был там и Кормак, потому что священник вышел из дому прежде, чем тот до него добрался, и пристав последовал за ним. Был там и Диармад, потому что Сайв ни на что не соглашалась, покуда он не заглянет на поле и не посмотрит на королевских всадников, на все их великолепие и бравый вид. Был там и Шенна, потому что каждый из заявителей просил сапожника поручиться именно за него – не важно, поручился ли он уже за кого-то прежде или нет.

Заявителей и поручителей позвали к капитану. Хозяин жеребца был первым. Он приметил своего коня задолго до того, как его позвали, и сразу же его узнал. Кто-то еще тоже заметил жеребца и решил, что тот – его. Когда подозвали хозяина, подскочили сразу двое.

– Он мой, – сказал один.

– Не твой, а мой, – сказал другой.

Капитан взглянул на поручителей. Никто не знал, что делать. И тут заговорил Шенна.

– Пусть выведут жеребца на середину поля, – посоветовал он. – Один из заявителей встанет по одну сторону поля, а другой – по другую. Пускай затем жеребца отпустят и оба позовут его. Такое мое мнение, что он побежит к законному хозяину.

Так и поступили. Как только жеребцу позволили бежать, тот поскакал к человеку, который его кормил.

Вскоре всех лошадей на поле раздали, но даже притом оставались еще люди, не получившие своих коней. Не всех сыщики смогли разыскать. Те, кто не получил свое имущество, грустили и печалились, и все вокруг говорили, что плохо их дело и что им не повезло бы во второй день точно так же, как не повезло в первый. Всяк жалел их, и все судили да рядили, как было бы лучше представить все это королю. Никто не сомневался, что королю известно, как на самом деле обстоят дела, и что уж он-то что-нибудь предпримет. Тогда капитан сказал, что лично получил приказ от короля каждому, кому нельзя будет вернуть его лошадь, возместить стоимость этой лошади.

– Однако, – сказал капитан, – как же мы узнаем стоимость лошади, если лошади нет?

Все замерли. Никто не знал, как можно подсчитать стоимость лошади без лошади. Было б неразумно принимать суждение владельца за истинную стоимость его собственной лошади. Также не было никакого смысла отдавать честные деньги заявителю в обмен на такую же сумму фальшивых. Что же было делать? Это всех озадачило. Заявители настойчиво требовали свое, потому что король велел возместить их собственность. Капитан оказался в затруднении, не зная, сколько выдать каждому заявителю. И ни у кого не получалось предложить, как справедливо оценить ненайденных лошадей.

Тут Шенна заговорил снова.

– Условимся решить спор так, – сказал он. – Пусть перед нами выведут лучшую и худшую лошадь из тех, что раздали сегодня. Пусть двое судей решат, чего стоит и та, и другая, а потом бо́льшую и меньшую стоимость сложат и поделят пополам. Пусть столько денег, сколько составит эта половинная сумма, и дадут каждому, кто не вернул свою лошадь. При таком решении, быть может, один получит немного больше, чем по справедливости, а второй немного меньше, но не думаю, что найдется иное решение, какое окажется ближе к справедливому.

Тут все загомонили и захлопали в ладоши.

– Вот это разговор! Вот это разговор! – говорили они. – Вот оно, справедливое суждение!

Капитан посмотрел на Шенну.

– Ух ты, – сказал он. – Да ты у нас тут не сапожник, а судья!

Так решили дело, и все остались довольны.

Как ни велико было желание людей взглянуть на королевских всадников, на их оружие и шлемы, на их одеяния и великолепие, еще большим было желание людей короля как следует рассмотреть Шенну, поскольку, пока шли дела в городе, Кормак рта не закрывал, описывая Шенну и хвастаясь, что не найти во всей Ирландии того, кто сравнится с ним глубокими суждениями и острым умом, прозорливостью и живостью поступков, особенно когда поступки эти необходимы.

Сперва, увидев Шенну на поле, куда его привели люди, чтобы тот поручился за них, королевские всадники были разочарованы. «Так вот, значит, – сказали они, – он каков!» Выходило, что Шенна всего лишь сапожник, как и всякий другой сапожник, а речи Кормака – просто пустые слова, брошенные на ветер. Но когда они услышали, что Шенна решил насчет лошадей, то так глаза и вытаращили и до глубины души удивились, что никто из них сам не смог найти такого решения.

Когда уладили ту неувязку и все остались довольны, а люди короля засобирались домой, капитан подошел к Шенне и отозвал его в сторону.

– Тут такое дело, Шенна, – сказал он. – Когда я покидал дом, король приказал мне привезти тебя с собой, потому как слышал о тебе лестные отзывы и ему бы очень хотелось иметь рядом такого человека.

– Скажи королю, твоя милость, – ответил Шенна, – что для меня все богатства жизни моей – ничто, и мне все равно, жив я или мертв, в сравнении с волей моего короля; говорить о моих добродетелях нечего и знания мои малы, но как бы малы или велики ни были мои усилия, я не пожалею их на службе у него. Попроси его величество дать мне немного времени, чтобы окончить здесь все мои дела и справиться с заботами.

– А много ли тебе понадобится времени? – спросил капитан.

– Год и три месяца, твоя милость, – сказал Шенна.

– Вот и хорошо, – сказал капитан.

А причина, почему сказал Шенна «год и три месяца», была в том, что к тому времени из тринадцати лет неистраченным у него оставался всего только год с четвертью.

ШИЛА: Боже мой, бедняжка! Что хорошего он видел в жизни! И как же летит время!

ГОБНАТЬ: Ну да. Можно подумать, будто с самого начала не известно, когда оно закончится.

НОРА: А мать Пегь сказала, что Пегь тринадцати лет не будет до самого мая.

КАТЬ: Это когда она такое сказала?

НОРА: А ты не помнишь тот вечер, когда она испугалась, а мы все разбежались? Я-то тогда не побежала и слышала, что она сказала. «А ведь тебе уже будет тринадцать лет в следующем мае».

ПЕГЬ: Долго ли, коротко ли шли года, а только осталось всего год и три месяца, да и они пролетали очень быстро.

КАТЬ: Вот я нипочем не знаю, смогла бы я спать по ночам и хоть что-нибудь есть. Верно, будь я на его месте, меня бы убивала сама мысль о том, что приближается этот день. Ни за что на свете не догадаться мне, как Шенна мог принимать это так спокойно.

ПЕГЬ: Редкую неделю не являлся он к дому священника, и всякий день, когда Шенна заходил, они со священником проводили много времени в обществе друг друга.

ГОБНАТЬ: Но, конечно, он не выдал свою тайну священнику.

ПЕГЬ: Он не выдал ему свою тайну в тот день, когда беседовал с ним о сватовстве к Майре Махонькой, не выдал и в другой. А после уже не знаю, выдал или нет.

НОРА: Ну конечно же, Шенна не мог выдать ему тайну.

КАТЬ: Вы ее только послушайте! Известно же, что человек обязан ничего не утаивать от священника.

ПЕГЬ: Человек обязан не таить секретов от священника, когда он идет к священнику на исповедь. Но вне исповеди может и не выдавать ему никакой тайны.

НОРА: О, понимаю. А когда священник узнает тайну на исповеди, он сам обязан ее сохранить и не выдавать.

ПЕГЬ: Именно. И так же священник обязан хранить в секрете все грехи, о которых ему рассказали.

Так или иначе, Шенна частенько бывал у священника, беседовал с ним, и они проводили чуть ли не целый день в обществе друг друга. Часто видели люди, как Шенна идет к причастию, и были этим очень довольны – в особенности потому, что поначалу его считали неверующим. Сперва видели, как он ходит к причастию дважды в год: на Пасху и под Рождество. Затем раз в три месяца. И, наконец, увидели, как он подходит к причастию каждое первое воскресенье месяца.

Шенна со священником разговаривали на ярмарочном поле после того, как были розданы лошади. Капитан подошел к ним попрощаться со священником, и в это самое время к ним присоединился не кто иной, как Кормак.

– Ну, святой отец, – сказал Кормак, – теперь, когда дело сделано и все довольны, может, и нам вреда не будет заняться немного другим делом. Не уходи, Шенна, – попросил Кормак. – И ты тоже, твоя милость, – обратился он к капитану. – Вы оба завершили то дело, а теперь буду рад, если вы поприсутствуете при разрешении моего.

– Что до Шенны, – сказал капитан, – его дело мы вот только что разрешить не смогли. Так что остается мне сейчас лишь проститься с вашим священником и со всеми вами, прежде чем отправиться в Тот-Далекий-Город. Но каким бы ни было твое другое дело, Кормак, если ты хочешь, чтобы я ради него задержался, я задержусь. Надеюсь, святой отец, – сказал капитан священнику, – ты доволен нашей сегодняшней работой?

– Очень доволен, твоя милость, – сказал священник. – Передай мой искренний сердечный привет и наилучшие пожелания Его Величеству, когда будешь беседовать с ним, и скажи, что я не в силах выразить Его Величеству свою благодарность – как и все мы – за то, что он сделал для этих бедных людей, потерявших свою собственность. Передай Его Величеству, что люди этих мест долго будут помнить сей благородный поступок, и если только у короля когда-нибудь возникнет потребность в помощи от нас – не приведи, Господи, чтобы такое случилось, – но если только случится, скажи ему, что нет ни одного человека в нашей округе, какой не рискнул бы жизнью ради своего короля.

– Его милость капитан знает, святой отец, – сказал Кормак, – что я сам нередко говорил ему об этом с тех пор, как король отдал приказ разыскать тех лошадей и вернуть бедным людям.

– Разумеется, ты говорил, Кормак, – подтвердил капитан. – Очень часто говорил, уж не бойся, что об этом забудут. Однако прежде всего нам не стоит забывать о собственных делах. Что у тебя за дело, Кормак? Надеюсь, оно не поставит нас в такое же затруднительное положение, в каком мы недавно оказались, пока Шенна не вызволил нас оттуда.

– Об этом и речь, Кормак, – сказал священник. – Что за вопрос ты хочешь решить?

– Я приходил к твоему дому, святой отец, чтоб поговорить с тобой о моем деле. Но ты ушел раньше. Мне сказали, ты отправился сюда, и я последовал за твоим преподобием.

– Это очень хорошо, – сказал священник. – Теперь мы все собрались. Чего же ты хочешь, Кормак?

– Да вот, святой отец, – сказал Кормак. – Пристало мне сделать небольшую перемену на жизненном пути[34].

– Перемену на жизненном пути, – повторил священник, весьма удивившись. – Надеюсь, Кормак, ты не думаешь бросить обязанности пристава?

– Полноте, святой отец, – сказал Кормак, – я уверен, ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь бросать обязанности пристава. Но твое преподобие гораздо шутить. Вот и теперь тебе угодно немного посмеяться надо мной, особенно раз я так редко даю для этого возможность.

– Честно сказать, Кормак, – сказал священник, улыбаясь, – здесь вовсе не над чем шутить и смеяться. Ты называешь это «небольшой переменой», а мне кажется, что перемена эта очень велика. Но будь она велика или мала, одно только верно. Если жена предназначена мужу своему для помощи и поддержки, не думаю, что где-нибудь найдется еще человек, какому его жена будет такой помощью и поддержкой, какой станет Сайв тебе, когда ты на ней женишься.

– Благослови меня своей рукою, отче, – сказал Кормак, – в шутку или всерьез ты это говоришь, тебе пристало говорить истину. Так когда же будет удобно твоему преподобию прийти и связать нас узами брака?

– В любое время, какое будет удобней тебе самому, Кормак, – ответил священник.

Глава двадцать шестая

Время было назначено. Прежде чем люди короля покинули поселок, их оповестили, что день назначен – и что именно это за день. Приехавши домой, они рассказали об этом королю. Король без промедления направил гонца с подношением вина к празднику и с кольцом для Сайв. Гонец основательно поторопился. Он успел как раз к утру свадьбы, проведя в дороге целую неделю – и днем и ночью. Были у него и лошадь, и повозка, а в ней – изрядно всякого груза. Стояла в повозке корзина, прекрасная большая корзина, плетенная из белых прутьев, до краев наполненная бутылями с вином. И было в ней, думается, сто дюжин бутылей вина. Может, было и больше, но меньше уж точно не было. Вокруг каждой бутылки вдосталь соломы, чтобы ничего не побилось. Ни одна бутыль не пострадала, и ни единой гонец не открыл. Правда не открыл. А ему и нужды не было. У него имелось предостаточно еды и вдобавок самых разных напитков. Кроме корзины с бутылями, вез он в повозке огромную бочку вина. И было в той бочке не менее ста двадцати галлонов. Уж я вам скажу, лошади мало не показалось.

Вез гонец золотое кольцо. Кольцо это дал ему сам король, чтобы вручить Сайв. Обручальное кольцо. В кольцо был вделан драгоценный камень величиною с заячий глаз, и в темноте испускал тот камень свет, словно блуждающий огонек. Увидавши это кольцо и камень в нем, Сайв едва не лишилась рассудка от радости, важности и гордости.

– Ой, отец, – сказала она, – взгляни на это!

– Вижу, телушечка моя, – сказал Диармад. – На твоем месте, – добавил он, – я бы никому этого кольца не показывал. Есть на свете такие люди, Сайв, доченька, для которых человеческая жизнь и булавки не стоит, лишь бы завладеть чем-то подобным. Положил бы я его под замок – на твоем месте.

– Пожалуй, я последую твоему совету, – сказала Сайв. – Хватит с меня и других колец.

И она последовала отцовскому совету. Положила кольцо обратно в коробочку, где оно лежало, захлопнула ту коробочку крепко-накрепко, да заперла ее под замок. Других колец ей и впрямь хватало.

Наступил вечер. Стали собираться приглашенные на свадьбу.

Явился Шон Левша со своей дочерью. Явилась Дева с Крепкого Холма со своей семьей. Явилась Нора с Плотинки и двое ее братьев, двое лучших танцоров в округе. Нора и сама была лучшей танцовщицей из всех, что там собрались. Явился хозяин жеребца. И когда кто-то спросил, где же остатки его бороды, тот ответил:

– Вырвала она бороду и покраше моей – и нам с тобой обоим повезло, что так случилось. Ведь кабы нет, пришлось бы нам куда хуже: остался б я без жеребчика, а ты без денег. Из-за той бороды, что выдрала Сайв, тебе досталось больше денег, чем ты выручил бы за лошадь, будь она у тебя сейчас.

– Вот уж нет, – сказал другой. – Не было коня лучше моего на ярмарке в тот день.

– Сказал бы я, что ты прав, если б слышал, что такое говорили покупатели. Но, как бы там ни было, мало бы тебе вышло пользы, кабы не тот поступок, что совершила Сайв.

– И не говори! – сказал другой.

Пришел Большой Тинкер. Весь солнечный, радушный, улыбчивый, и глаза его смеялись.

Он был любезен, красноречив и говорил только хорошее. Не стоило бояться, что в компании повиснет грозное или неловкое молчание, когда тинкер поблизости. Он всегда находил, что сказать, чтобы развеселить людей, и рассмешить их, и подтолкнуть к беседе так, чтобы они не думали, будто лишь им и приходится начинать разговор. Но уж коли ему перепало выпить один-два стаканчика доброго испанского вина из запасов короля, для него и вовсе не осталось границ. Однако лучшим среди его прочих прекрасных качеств было то, что его невозможно было разозлить. Если тинкер замечал любых двоих, что уже готовы кинуться друг на друга, гнев их проходил, и они смеялись, стоило ему бросить меж ними два слова.

Был там и Шенна – тихий и задумчивый, как обычно; размеренно дыша, закрыв рот и широко раскрыв глаза, он недвижно глядел вдаль, и можно было подумать, будто ему виден иной мир. Почти весь вечер он просидел рядом со священником и Шоном Левшой. Шенна почти ничего не говорил по собственной воле, а лишь когда его спрашивали, и уж точно можно было не бояться, что он примется настаивать на своем, говоря хоть с кем-то.

Хотите верьте, хотите нет, но Микиль тоже там был, а с ним и мать Микиля.

КАТЬ: Да ни в жизнь! После того-то, как он обозвал Сайв мерином!

ГОБНАТЬ: Погоди, Кать. Не называл он ее мерином, он только пожалел, что не назвал.

КАТЬ: Да он называл ее и словами похуже. Он назвал ее «рухлядь бесстыжая» – и чуть было не поплатился за это.

ПЕГЬ: Когда Сайв вернулась домой из города, первое, о чем рассказала ей Пайлш, – что мать Микиля часто приходила и проводила в доме ночи напролет, заботясь о больном, а сиделка покуда могла немного вздремнуть. Как ни зла была Сайв, это тронуло ей сердце. Прежде чем пригласить кого бы то ни было, она сама отправилась в дом вдовы и сказала ей, что та может приходить.

– И вот что, – сказала Сайв. – Если вы с Микилем к нам не придете, никакого пира у нас вовсе не будет. Я понимаю, что отец мой пока еще очень слаб. И я крепко запомнила, что если бы не ты и не дочь Шона Левши, лежать бы ему сегодня в земле. Я никогда не доверяла сиделкам. Сколько раз такая разбойница доводила больного до обострения, а у самой на уме лишь бы устроить себе стол да ночлег подольше. Так ты придешь? – спросила она.

– Еще бы не прийти. Будь спокойна, – ответила вдова. – С чего бы мне не прийти?

– А Микиль придет? – спросила Сайв.

– Конечно, придет, не бойся, – сказала вдова.

Вот они и пришли.

Диармад не уставал изумляться, глядя, как Микиль пришел помогать, а Сайв распоряжается им и зовет его по имени, говоря: «Микиль, сделай это», «Микиль, сделай то», «поди сюда, Микиль», «подыми-ка вот это вместе со мной» – и слева, и справа, и повсюду. «Чудны дела твои, Господи, – сказал про себя Диармад. – Как знать, что еще нас ждет».

На свадьбу собралось множество гостей, но даже при том еды и напитков оказалось более чем достаточно. Сайв и ее отец подготовили все без всякой скупости, щедро и с размахом, и, уж будьте покойны, никого из присутствующих ничем не обидели. Когда накрыли стол, вам бы стоило на него взглянуть. То был просторный, широкий стол – даже не стол, а два стола, составленные вместе. Во главе, как раз напротив священника, лежал кусок говядины – громадный, словно бочонок. Что до блюда под этим куском мяса, сильней всего на свете Большого Тинкера удивляло то, как оно может выдержать такой вес и не треснуть. На другом конце стола, напротив викария, лежал бараний бок – крупнее многих говяжьих четвертин. Весь стол с каждой стороны, от одного конца до другого, уставлен был разными мисками со всевозможными сортами мяса: тут тебе и бекон, и ягнятина, и телятина, и утятина, и гусятина, и козлятина, и зайчатина, и куропатки, и бекасы, и цыплята.

Сорок четыре гостя сидело за столом в первый присест. Микиль их сосчитал. И все-таки компании пришлось сменяться, так много людей являлось на свадьбу. Едва один вставал, другой садился на освободившееся место. Но даже за последнего можно было не опасаться, что уйдет он обиженным. Когда все уже сделались счастливы и довольны, еды оставалось еще для стольких же.

Сколько ни сидело людей на пиру в тот вечер – мужчин и женщин, пожилых и юных, – у всех на уме была одна и та же мысль, и мысль эта читалась ясно и четко. Уж на что хороши еда и напитки, уж сколько веселья да удовольствия получается, уж до чего шумный выходит праздник, втайне все думали об одном, и ни один гость ни словечком не обмолвился об этом другому. А дума была такая: как же никто не заметил после всякого сватовства, что случилось за это время, после всяческих вестей и слухов – и про Шенну, и про Майре Махонькую, и про Нору с Плотинки, и про Деву с Крепкого Холма, – что именно Кормак Нос в конце концов будет играть свадьбу! Мысли у них этим заполнялись, заполнялись, заполнялись – но, ей-ей, никто и намека никакого себе не позволил.

Об этом думал Микиль, когда кто-то попросил передать ему нож, а он передал ему тарелку с беконом. Об этом думала Дева с Крепкого Холма, когда сказала, что ей уже хватит, и протянула тарелку за добавкой мяса. Об этом думала Нора с Плотинки, когда кто-то спросил, не налить ли ей еще вина, а та ответила «Почем мне знать?», так что все кругом прыснули со смеху. Похоже, об этом думала и Майре Махонькая, когда спросила хозяина жеребца, много ли он получил за коня на ярмарке.

Во всем собрании не думал про это – ни хорошо, ни плохо, ни вовсе никак, – сам Кормак. Он ничуть не подозревал, что подобная мысль вертелась в голове каждого присутствовавшего.

Бродяги да нищие со всей округи собрались снаружи на дороге и вокруг дома. Неудивительно, что прошло довольно много времени, прежде чем дали им наконец поесть и выпить. И у них в головах засела все та же мысль. Сидела она там до тех пор, пока долгое ожидание слишком не затянулось и не усилило до невозможности голод и жажду выпивки. Тогда терпение их лопнуло и они принялись обсуждать эту мысль – и обсуждалось им хорошо. Вскоре, однакоже, когда принесли еду и питье, все они нашли, что и пища, и напитки удивительно хороши, живительны, вкусны, так что после уже и виду не подавали, что обсуждали все это, бродяги!

Приближалась ночь. Уже порядком наелось и напилось и собрание гостей в доме, и снаружи сборище с поломанными ногами и стертыми от сплетен языками. Священник глянул на Диармада. Диармад глянул на Сайв. Сайв глянула на Кормака. Кормак глянул вокруг. Гости принялись вставать из-за стола. Сайв вышла и без промедления вернулась в красном плаще, золотые блестки на пелерине которого сияли, словно зажженные свечи. Пара приблизилась к священнику, и он их повенчал.

Когда они уже стали женаты и получили благословение Церкви, Шон Левша взял чистую тарелку и положил на нее золотую гинею. Положил гинею на тарелку и Шенна. Майре Махонькая положила гинею от себя. А вслед за ними – и все вокруг. Не осталось никого, кто не положил бы на нее сколько-то денег. Когда же круг наконец завершился, подошел Кормак и положил на тарелку три гинеи. И до чего же славно поступила Сайв – прибавила сверху еще три гинеи от себя.

– Воистину, святой отец, – сказал Большой Тинкер, – думаю, для твоего преподобия очень хорошо, что эту свадьбу сыграли не в Том-Далеком-Городе.

– Воистину, Патрик, и я тоже так думаю, – ответил священник. – И для всех, кто здесь собрался, это ничуть не хуже. И еще я думаю, что должны мы сегодня сделать вот что, никак не меньше: попросить Царя Славы – хвала ему вовеки! – даровать долгую жизнь и процветание Кормаку и Сайв, и если ныне нисходит на них милосердие Господа Бога и Божьего мира, то пусть в этот же самый вечер через год станет им в семь раз лучше, а если не лучше, то уж точно не хуже! Внуков потомкам правнуков твоих потомков, Диармад!

– Аминь, о Господь! – кричали все собравшиеся еще и еще.

Пока гремело это «аминь», молодая пара выскользнула за дверь. Две лошади и карета стояли у двери, и кучер сидел наверху, на своем месте. Нищие увидали карету и обступили ее. Садясь в карету, Кормак бросил бродягам пригоршню мелких монет. Те кинулись за деньгами так отчаянно, что того и гляди порвут друг другу глотки. Пока они толкали, пихали и шпыняли друг друга, карета тронулась. Как увидали нищие, что карета отъезжает, – подняли крик. Громкий был крик. Такой могучий да зычный крик, что у вас бы зазвенело в ушах. Но с того вечера и до сегодняшнего никто так и не смог понять, был ли это крик хулы или крик похвалы.

Но все это было неважно. И Сайв плевать хотела, что это за крик. Ни хозяин жеребца, ни какой другой хозяин или хозяйка уж точно не могли теперь сказать, что ее выдали замуж без приданого. Если это был вопль хулы, то вольно ж, вопи они хоть до утра, если им заблагорассудится. Если же это вопль похвалы, то впустую и он. Такое одобрение было для Сайв не ценнее дуновения ветра. Что до Кормака, то он вовсе не думал ни о хуле, ни о похвале. Как обычно, он был очень серьезен. Карета двигалась все дальше по дороге на северо-восток, и вскоре что у Сайв, что у Кормака не осталось никаких воспоминаний ни о хуле, ни о похвале.

В душе своей Кормак был доволен. Он знал, что благодаря поступку, который совершила Сайв, и той услуге, какую она оказала королю, можно было не сомневаться: муж ее сумеет снискать у короля дружбу и расположение. В душе своей Сайв была довольна. Теперь по крайней мере ее не касалось, какое где сватовство уладилось или расстроилось. «Конечно, человек он упрямый. Ну а если так, что же остается, как не дать ему поступать по-своему. Он может натворить много бед, если ему не потакать». В душе своей и Диармад Седой был доволен. И в глубине души он лучше всех знал почему. И соседи в душе были полностью довольны. Пожалуй, они тоже знали почему.

Уезжая, Сайв отдала Диармаду ключи. Но под замком у него оставила не много добра. Выходя, она отозвала в сторону мать Микиля.

– Тебе тоже хорошо бы остаться здесь, – сказала она, – да приглядеть за домом. Микиль мог бы следить за лавкой и продавать кожу. Бедняга отец слишком стар. Как только Господь соизволит призвать его к себе, больше никто не встанет между тобою и этим домом. Я знаю, что, уж конечно, ты моему отцу никакого вреда не причинишь. Сколько бы он ни прожил, я буду его поддерживать. Сколько бы денег ни принесла торговля кожами, вы с Микилем можете ими распоряжаться. Ну что, примешь ты этот дом?

– Приму, конечно, – сказала вдова. – Вот ведь, «примешь ли», хорошенькое дело! Не только приму, но и передам свой дом жене моего брата. Она переедет оттуда, где живет сейчас, а потом, если тебе вздумается получить этот дом обратно, я смогу забрать свой тем же манером.

– Ну и хорошо, – сказала Сайв. – Вот тебе немного денег. Их хватит до тех пор, покуда я не пришлю еще.

Микиль очень удивился, когда мать велела ему поехать и привезти и свою одежду, и ее собственную, да запереть за собою дверь, потому как домой они больше не вернутся.

– Что это на тебя нашло, матушка? – спросил Микиль. – И почему это мы не вернемся домой? Разве кто-нибудь еще требует у нас дом? Кормак больше не пойдет отбирать его у нас. Сдается мне, у него сейчас и без того есть о чем подумать.

– Вовсе не поэтому, мальчик ты мой, – ответила вдова. – Никто не собирается его требовать и не придет забирать его у нас.

И она рассказала об уговоре, который заключила с Сайв.

Микиль огляделся.

– И что же теперь, весь этот дом наш? – спросил он.

– Ну да, сынок, – ответила мать. – Но мы должны хорошенько заботиться о Диармаде.

Микиль снова огляделся вокруг.

– Прекрасный просторный дом, – сказал он. – Думал ли я когда-нибудь, что вместе с матерью перееду сюда жить! Вот ведь как меняется мир!

– Ступай, сынок, – сказала вдова, – да присмотри за людьми, убедись, чтоб никто не был обижен и всем достало еды и питья в этот вечер. Они ведь сейчас начнут танцевать, и от этого им захочется пить. Похлопочи, Микиль, и пусть каждый получит есть и пить, прежде чем найдет время попросить об этом.

– Хорошо, матушка, – сказал Микиль.

Глава двадцать седьмая

Никогда еще не было такой музыки и танцев, как в кухне у Диармада в ту ночь. Пришли двое волынщиков, двое скрипачей и человек с арфой, так что музыка не прекращалась. Когда один волынщик останавливался, начинал другой, и когда останавливался один скрипач, вступал еще один. И чаще все пятеро играли вместе, чем хотя бы один из них сидел без дела, – уж во всяком разе в начале ночи.

На полу напротив очага лежала широкая плита[35], и если прислушаться к тому, что происходило в комнате, можно было поклясться на Библии, будто ливень стучал по этой плите всю ночь напролет, и лишь иногда стук башмаков утихал на время, пока вступали музыканты. Честное слово, Нора с Плотинки и двое ее братьев отплясывали до седьмого пота так жарко, что заставляли всех, кто там был, плясать еще жарче и потеть еще пуще.

Стоило танцорам утомиться, как у Микиля уже были готовы для них напитки, и он и виду не подал, что все время наблюдал, когда их пора будет подать. Танцоры вовсе не пили вина. Они хорошо знали, что, выпей они хоть немного, вино ударит им не только в голову, но и в ноги. А уж коли вино ударит им в ноги, тут-то и конец всем танцам.

Гости присаживались ненадолго, время от времени, между двумя заходами танца, а потом кто-то из гостей запевал прекрасную трогательную душевную песню. Были среди них и такие, кто умел петь и низким грудным голосом, и высоким головным – до того красиво, что стоило услышать от них хорошую песню, как она у всякого разгоняла на сердце тоску.

Был среди волынщиков один, кто знал колдовскую музыку. Он часто играл ее по своему хотению, но нелегко было заставить его сыграть ее по чьей-то просьбе. Волынщик говорил, что такую музыку играть неправильно, потому как слишком уж она нездешняя.

Устав, утомившись и изнемогши от танцев, все принялись упрашивать волынщика сыграть им колдовскую музыку. Тот долго отказывался, говорил, что музыка эта слишком потусторонняя и играть ее не следует. Тогда ему налили еще королевского вина и взялись уговаривать до тех пор, пока ему не пришлось сдаться. Он настроил волынку. Надул меха. Вся компания слушала его, замерев, словно бездыханная.

Вскоре они услыхали глубокий, низкий, протяжный звук, плавный, нежный и ласковый, что приближался к дому. Гости подумали, что дуновение ветра сопровождает мелодию и это ветер издает такой звук, а не волынка. Прекрасная мелодия вдруг прорвалась сквозь этот звук, и оба они – низкое гудение и мелодия – вошли в дом. Гудение набирало силу, и, казалось, в этом звуке что-то бьется и раскачивается. Вскоре услыхали они и второй звук, бившийся и раскачивавшийся на тот же самый манер в сплетении с прекрасной мелодией, что изливалась из него, тогда как другой звук и мелодия не заглушали их, а, скорее, поддерживали и усиливали друг друга, так что в звуке этом мелодия становилась яснее, а сам звук нежнее. Тут раздался третий звук, он поднимался, дрожа и раскачиваясь, и сплетал собственную сладостную мелодию. Этот третий звук испугал каждого. Всяк готов был поклясться, что это человеческий голос!

И затем хлынул поток музыки, самой чистой и нежной, самой мягкой и упоительной, какую только кто угодно в том обществе слыхал за всю жизнь. Гул, человеческий голос и дуновение смешались в нем и двинулись по комнатам, словно вихрь волшебного ветра. Голос и звук становились громче, вихрь – быстрее, пока гостям не показалось, что волшебный вихрь танцует по всему дому. Он был то здесь, то там. То летел туда, то налетал оттуда. То утихал, то пробегал по полу кру́гом. Затем вихрь музыки взвился под стропила и стремглав ринулся оттуда так, что людям показалось, будто они различают в нем шорох птичьих крыльев. Потом они услыхали, будто сквозь музыку пробиваются вздохи и плач, а вскоре плач уж рассыпался смехом. Затем им послышалось, как в музыке звенит что-то похожее на детский голос, а после голос другого дитяти отвечал ему, и оба они, перекликаясь, отвечали музыке. Потом возвысился третий голос, похожий на голос молодой женщины, и никто из собравшихся доселе не слыхивал столь чистого, звучного и приятного человеческого голоса. А скоро еще один голос вторил ему, и как ни звучен был первый, второй пел еще приятней и звучнее. И так, перекликаясь друг с другом, они отвечали музыке – ясно и чисто. Следом же будто отворилась еще одна дверь, и музыка наполнилась большой силой. Движение ее ускорилось, и возросший напор наполнил нежностью голоса. Они поднимались друг над другом и тонули друг в друге. Вот они кружатся друг вокруг друга, вот взмывают от пола, вот они под крышей. Вот они в этом углу, вот в том, а вот уже совсем в другом. И вот уже беспокойство стало пробегать среди гостей, и начали озираться они, не зовет ли их кто.

Затем музыка зазвучала с новой силой, будто открыли вторую дверь, еще больше первой. Сильнее, громче и шире становился звук музыки. Он повернулся, закрутился, прокатился по полу, по стенам и под крышей всего дома. Порой он был похож на рев, порой на дикий крик, порой на громкое рыдание, а порой на душераздирающий плач, какой способен был выдавить вздох даже из камня. А потом в нем снова слышались смех и веселье, восторг и радость – такие, будто могли мертвых поднять из могил. Голоса женщин и детей перекликались и пробивались сквозь самый громкий рев, самый горький плач и самый веселый смех, а затем вновь то тут, то там раздавался долгий, протяжный дикий вопль, от которого кровь стыла в жилах у всех, до кого долетал он.

Тут люди услышали, как слились и ринулись вместе, подобно звуку моря, вой и крик, вопль, плач и смех, детские голоса и женские. Они возвращались друг к другу, вертелись вокруг и теснили друг друга. Один под другим, один над другим и один в другом. То в одном месте, то в другом, то в третьем. Они были всюду одновременно, и людям уже начало казаться, что эта сумятица проникла прямо к ним в уши! А после в музыке послышался звук, подобный раскату грома. Он двинулся по полу, рыча и нарастая, то сжимаясь, то расширяясь. Он пронизал основание дома, дерево стульев и людские кости, колебля их и сотрясая. Он делался все сильней и сильней, пока не вобрал в себя всю музыку и все прочие голоса и не погнал их в водовороте по дому. Тогда гром стал еще тяжелее, сильней и беспощадней, пробирая и сотрясая дерево и кости, покуда все, кто там был, не ощутили трепет у себя в сердце и звон в голове.

Тут один детский голос взвился и вылетел в трубу. Первый женский голос последовал за ним. Затем и другой женский голос взлетел по трубе, а еще один детский устремился ему вослед. После вылетел в трубу вопль, и второй вопль за ним следом. Потом через трубу пролетел первый человеческий голос, что был слышен в музыке. Самые разные звуки и голоса исчезали один за другим. Скоро уже ничего не было слышно в доме, кроме грохочущих, дрожащих раскатов грома. Затем гром начал затихать, дрожь и трепет все слабели и слабели, сила терялась, мощь убывала, пока, наконец, от грома не осталось ничего, кроме низкого рокота. Рокот замирал, замирал, до тех пор, пока не обратился в дыхание. Затем все умолкло.

Запел петух!

Едва петух запел, Дева с Крепкого Холма вскрикнула и лишилась чувств. Никто и не пошевелился. Похоже было, будто все зачарованы. Наконец вскочил Большой Тинкер.

– Ну, слава Богу, – сказал он. – Да что это с вами? Возьмите-ка вдвоем эту девушку, женщины, да вынесите ее наружу, на свежий воздух.

Ее вынесли проветриться, и она пришла в себя.

– Где священник? – спросил кто-то.

– Он уже давно ушел домой, – ответил Микиль.

Вскоре Дева с Крепкого Холма явилась снова, жива и полна сил, и выговаривала женщинам, которые ее выносили, что незачем было так беспокоиться, потому что ничего особенного с нею не случилось – не больше, чем со всеми прочими, и правильней им было бы оставить ее в покое, вовсе не стоило так хлопотать!

Волынщик заиграл джигу, которая была уже совсем не колдовской музыкой, и танцы снова покатились так же резво и весело, как и в самом начале вечера. Петух пел опять и опять, но ни Дева с Холма, ни кто другой уже не обращал на него никакого внимания. Пошли музыка и танцы, волынщики заиграли, сменяя друг друга, башмаки колотили по плите, еды и питья было сколько угодно, покуда дневной свет не постучался в двери.

Арфиста нашли спящим, а одного волынщика пьяным. Но ни сон, ни опьянение не брали того, кто играл колдовскую музыку, хоть и выпил вина он преизрядно.

Глава двадцать восьмая

Прежде, чем день разгорелся, свадебное сборище рассеялось и люди разошлись по домам – все, кроме Большого Тинкера, волынщика, что играл колдовскую музыку, и Микиля с его матерью. Все четверо изо всех сил прибирали дом и расставляли все по местам. Колдовская музыка не выходила у Микиля из головы. Очень ему хотелось узнать, откуда волынщик научился волшебной музыке сидов. Микиль подождал, пока представится возможность, и задал ему вопрос.

– Послушай, Шон, – сказал он. – Какую удивительную музыку ты сыграл нам вчера вечером. Никогда я подобной не слыхивал. Не думаю, что найдется в Ирландии еще хоть один человек, кто сможет сыграть такое.

Шон притворился, что его не слышит.

– Должно быть, – сказал Микиль, – не каждый сможет выучить такую музыку. Как ты научился ее играть, Шон?

– Спроси что другое, Микиль! – ответил Шон.

Но Микиля это не сбило с толку. Он дождался, покуда Шон ушел, и сказал Большому Тинкеру:

– Постой, Патрик. Останься, поешь чего-нибудь после нелегкой ночи.

Патрик подумал, что это никак его не затруднит, и остался.

Вскоре после того, как Патрик кое-что съел и выпил еще капельку вина, Микиль небрежно заметил:

– Патрик, что за невозможную музыку нам сыграли вчера! Отродясь не слышал подобной – а я слыхал много прекрасной музыки. Если б не видел собственными глазами и не слышал собственными ушами, никогда бы не поверил, что хоть один смертный способен извлекать из волынки такое.

– И он бы тоже не смог, кабы ему не помогли, – сказал Патрик. – Ты что же, не заметил ветер сидов! И не слышал человеческих голосов, какие плакали, смеялись и визжали? Как только началась музыка, они стали собираться у нас в доме. Говорю тебе, их там танцевало под эту музыку больше, чем нас самих. Они начали уходить, только когда настало время пропеть петуху. И заметь себе, как волынщик бросил играть перед самым петушиным криком! Я даже удивился, как это они не забрали волынщика с собой. Будь я на его месте, я бы не стал играть такую музыку, как бы на меня ни напирали. Ему ума бы побольше. «Кувшин-то из колодца не всегда целым возвращается».

– Страсть как интересно, где на белом свете он выучил такую музыку или как ею овладел, – сказал Микиль.

– Часто ему задавали этот вопрос, только никогда от него не слышали никакого другого ответа, кроме как «спроси что другое».

– Вот тебе слово, – сказал Микиль, – я давеча задал ему этот вопрос, и он ответил мне именно это. «Спроси что другое, Микиль», – сказал он.

– Слыхал я, – сказал Патрик, – что как-то возвращался он домой из Корка ночью, купил новую волынку, да заблудился, хотя место знал превосходно. Заплутал где-то на подходе к Сидоявленскому мосту. Тут на него нашло помрачение рассудка, а когда огляделся он – оказался на берегу реки, в таком месте, какого и в глаза не видывал! Осмотрел он почву под ногами, и изгородь рядом с собою, и пещеру в скале – проверить, узнает ли он их. И не узнал. И в ту самую минуту услыхал он с другого берега реки самую прекрасную музыку, какую только ему доводилось слышать. И что ты скажешь? Настроил он свою новую волынку да принялся играть ту же самую музыку вместе с музыкантом с того берега! Нервы у него всегда были крепкие, и все сиды в Ирландии не смогли б нагнать на него страху. В мгновение ока каждый дюйм на берегу реки заполнился людьми, они сновали туда-сюда, будто собирались затеять какой-то свой танец. Вскоре музыка на том берегу сменилась. Стоило ей поменяться, волынщик на нашем берегу подхватил новую мелодию не останавливаясь, не мешкая и не сбиваясь с ритма. Тогда музыка с той стороны поменялась еще раз. Волынщик с нашей стороны показал себя красавцем и успевал за каждой переменой мелодии, как только она возникала.

С каждой переменой и поворотом в музыке менялись и движения людей в танце – если это был танец. Так и продолжалось по обе стороны реки некоторое время ночи. Он и не помнит, как с ними простился. Но когда настал день, он очнулся от сна в печке для обжига извести, что стояла у дороги, а рядом с ним лежала новая волынка. Чуть только проснулся – схватил волынку и тотчас же принялся повторять эту музыку: именно так, как играл ее ночью. Он сыграл ее от начала до конца, а потом снова и снова, и верно играл каждое украшение, и переход, и смену, – в точности как они это задумали в ту ночь, когда играли на другой стороне реки, – покуда не выучил мелодию наизусть и уж больше вовсе не боялся ошибиться. Удовлетворив свой пытливый ум, Шон встал, выбрался из печи и огляделся. Повсюду – и на дороге, и у оград вокруг было полно народу. Люди собрались, пока Шон играл музыку, чтобы уразуметь, в чем дело. Стоило подойти одному или двоим, они останавливались и прислушивались к мелодии и так заполнили всю округу. Люди дивились и изумлялись – понимали, что точно такая же музыка часто слышится здесь по ночам. Но это был первый раз за все время, когда услышали ее средь бела дня. Когда люди увидали, как Шон Чудной появляется из печки, и поняли, что это он играл ту нездешнюю музыку, они повесили носы и сказали себе, что недолго ему ходить по свету и скоро его унесут. Шон с ними поздоровался, и они с ним. Но никто не спросил, что же заставило его играть эту музыку. Они его вроде как боялись. Шон пришел домой и совсем скоро слег в постель. Никто и не думал, что он когда-нибудь оправится от этой болезни. Болтали, что те, для кого он играл музыку, хотят унести его, потому что им нужен свой волынщик – вот такой славный, как тот, что играл по ту сторону реки, а может, даже и лучше. Но какой бы ни была причина, в тот раз унести его им не удалось. Шон оправился и пришел в себя вопреки им. А музыка осталась. Вот тебе и весь сказ про то, как Шон Чудной выучил музыку сидов. Играет он ее очень редко, и тут особо нечему удивляться. Раз они собираются вокруг него, как вчера вечером, должно быть, они в большом восторге от музыки, что он играет. А уж раз они в большом восторге от музыки, такого музыканта они заберут к себе – рано или поздно. Ему лучше б совсем не играть такую музыку, и часто ему советовали ее не играть. Я сам давал ему такой совет, только ничего хорошего не вышло. Он не говорит ни «буду», ни «не буду». Никогда не угадаешь, что у него на уме. Неспроста его зовут Шон Чудной. Думаю, что их он ничуть не боится.

– Быть может, Патрик, – сказал Микиль, – он и сам знает, что ему вовсе незачем их бояться. Быть может, у него среди них друзья, и там ему нечего опасаться.

– Может, и так, – молвил Большой Тинкер, – только я бы лучше сам отдал Богу душу, чем позволил себе связаться с ними или им со мною. Вчера настала такая минута, когда начались гром и грохот, и тогда, честно тебе говорю, нигде я так не хотел оказаться, как в своем дому. Глянул я на лицо музыканта и чуть было не подумал, что это вовсе не он. Глаза у него сияли каким-то светом, и лицо, и рот, – так, что можно было подумать, будто он смотрел на них – и узнавал их!

– Быть может, и это тоже, – сказал Микиль.

– Может, и так, – согласился Патрик. – Одно только верно: Шон Чудной этот – для меня слишком чудной.

Глава двадцать девятая

После свадьбы Сайв и Кормака сыграли еще две свадьбы. Сыграли свадьбу Девы с Крепкого Холма и брата Норы с Плотинки, а после – свадьбу самой Норы с одним из людей короля. Тот повстречал ее на ярмарочном поле в день, когда раздавали лошадей. У него дом был в городе, рядом с тем, где собирались жить Кормак и Сайв. Едва приехав домой, он испросил себе разрешение уйти на месяц – и получил его. Приехал, женился на Норе и забрал ее с собой. Тот ее брат, что был неженат, отправился с ними, рассчитывая получить место в войске короля. Так Плотинка досталась со всем, что там было, Деве и ее мужу.

Когда все сладилось, сделалась тишь да гладь. С того самого дня, случись вам проходить мимо дома Шенны, вы бы услыхали, как обычно, лишь стук молоточков, мерное сопение мужчин да скрип продеваемой вощеной нити. А еще услыхали бы тяжелое глубокое дыхание самого Шенны за усердной работой. Но никто не помнил, когда в последний раз слышал от него про «беды и муки ведьме ворсистой».

Микиля вы бы там тоже не увидели. Он жил при доме Диармада Седого, содержал лавку, продавал кожу, получал за нее деньги и стал – по его собственному мнению – человеком солидным, заслуживающим доверия. Могло показаться, что он бы ничуть не удивился, если б его попросили дать поручительство за половину прихода.

По мере того, как шло время, люди стали замечать перемены, какие случились в характере, рассудке и привычках Шенны. Любой и прежде всегда замечал, что Шенна – человек особенный, с особенным характером и особенным разумением. Все признавали, что, как бы ты ни был близок к Шенне, тебе никогда не представится возможности узнать, что творится у него в голове. Но люди чувствовали или полагали, будто чувствуют, что в последнее время это уже не прежний Шенна. Никогда у него не было в обычае говорить лишнего, но с недавних пор он и вовсе едва говорил с кем бы то ни было. Когда же к нему обращались, то в ответ из него удавалось вытащить очень немного, однако то, что доносилось, было речью тихой и спокойной.

Иногда Шенна принимался за работу с таким рвением, что по лицу его текли ручьи пота, а порой он подолгу сидел, опершись левым локтем на колено и подперев левой рукой щеку, и глядел за дверь на холм, недвижимый, будто не было в нем ни жизни, ни дыхания. Часто, когда сидел он в глубокой задумчивости, можно было видеть, как Шенна прячет левую руку за пазуху и крепко сжимает что-то скрытое там. Когда на него находила такая задумчивость, тяжкое дыхание вырывалось из его груди и вздох от самого сердца шел такой, что лучше его было не слышать. Работники до глубины души удивлялись, но ничуть не подавали виду. Верно, они его боялись. Ничто на земле и на всем белом свете не могло им подсказать, что же с ним сделалось. Оставалось говорить то же самое, что сказал Микиль своей матери в первый раз, когда заметил все это: надо полагать, над ним висит какое-то необычайное горе. Но что это за горе и какова его причина, об этом не знали совсем ничего.

Перемену заметил Шон Левша. Заметил он, что сердце и разум Шенны тяготит бремя, но вопрос, что тому причиной, сбивал Шона с толку еще больше прежнего. Сайв вышла замуж, и больше никто и словом не обмолвился про обещание меж ней и Шенной. С того дня, как сам Шенна побывал на западе и беседовал с Майре Махонькой, с уст ее не сорвалось ни слова – ни о сватовстве, ни о том разговоре, какой меж ними состоялся. До них доносились вести о других свадьбах, но Майре не показывала отцу, что они ей хоть сколько-нибудь интересны. Не объясняла это ничем, кроме того, что такие новости ей не по нраву.

По всей округе ходили слухи, что Шенну одолело какое-то помрачение. Но когда люди увидели, что все эти девушки вышли замуж, а он даже не полюбопытствовал, досужие сплетники оказались в отчаянном положении. Им хотелось бы сказать, будто Шенна потерял рассудок из-за какой-то из этих женщин, но сказать так они не могли. Он был и на двух других свадьбах, точно так же, как и на свадьбе Сайв, но слишком легко было заметить, что и та, и другая невеста столь же мало ему интересны, как и сама Сайв. Нельзя было сказать и что он утратил разум из-за Майре Махонькой, поскольку ее с ним никто не разлучал. Сплетникам приятно было бы заключить в таком случае, что разум Шенны отравляет какой-то недуг, передавшийся с кровью или по наследству. Но они не могли сказать и этого, потому как не было в приходе человека с более внятными суждениями, чем у него, и никого, кто мог бы дать столь же прозорливый совет или столь же дальновидно разрешать споры, как он. Все сложилось так, что болтунам пришлось отказаться от своих домыслов. Они так и не смогли ни в чем разобраться.

Шенна, однако, очень хорошо знал, что́ с ним. Последний год из тринадцати отмеренных проносился на всем скаку. По мере того, как приближался конец срока, бедняга все чаще и все явственнее думал о том, что ему предстоит, – если вообще покидала его разум эта мысль. Такая ноша и такая тяжесть теснили его сердце и рассудок от постоянных размышлений, в которых он непрестанно увязал, что один час казался Шенне длиннее дня, пока он шел, а затем, стоило этому часу пройти, Шенне казалось, что миновало всего лишь две минуты. Покуда длился день, чудилось ему, что день этот длинней недели, но стоило дню миновать, бедняге мнилось, что не было в нем и часа. Казалось, что ночь длинней, чем год, а когда наступало утро – будто ночи не было вовсе. Но Шенна думал, что в такой гонке часы и минуты, ночи и дни бежали взапуски, а кроме тех немногих, какие еще не миновали, между ним и концом срока не осталось почти ничего.

Часто, после того как Шенна ложился спать, растянувшись на кровати, сон не шел к нему ни на минуту, но сердце выпрыгивало из груди, а глаза оставались широко раскрытыми. И тогда он поднимался и шел на холм, пока не оказывался на той лужайке, где босая женщина дала ему благородный самоцвет. Шенна надеялся, что, быть может, еще однажды увидит ее. Не видел, но и всякий приход его не был напрасен. В глубине души он знал, что она была здесь, рядом с ним, слышит его речь и понимает горе, тяготившее его. Он спорил с ней и упрекал ее, поскольку она ему не показывалась. Повторял те слова, что сказал ей в тот день, когда увидел ее, напоминал ей о них и спрашивал, помнит ли она обещание, какое дала ему, и просил ради Спасителя не бросать его, когда грянет ужасное. Не было от нее ни слова, ни голоса, но при этом речи Шенны все же не оставались без ответа. В уме его запечатлелось столь же хорошо, как в тот день, когда она сама наяву говорила: сейчас не нужно ничего бояться, если только он может довериться Богу. Стоило Шенне провести так хоть часть ночи на холме в ее обществе, как на него нисходил покой. Тяжесть и бремя спадали с его сердца, и он удивлялся, что же освобождало его от тревог. Завидев проблески наступающего дня, Шенна отправлялся домой, приходил и ложился в постель – так, будто провел в ней целую ночь.

Наконец приблизился последний день.

– Завтра тринадцать лет, – сказал себе Шенна, – как я покинул дом, чтобы купить себе немного кожи. Было у меня в кармане три шиллинга. На многое их не хватило бы, но ведь кроме них у меня ничего не было. Попросили у меня их ради Спасителя. Я их отдал. Тут уж ничего не попишешь. А как же я мог удержать их! Это все, что у меня было, но все равно они мне не принадлежали. Все принадлежит Богу. И я лишь хранил его собственность, хвала ему во веки веков! Но все равно не уберег, чем бы для меня сейчас это ни обернулось… Меня обязали поклясться как есть, всем наивысшим, – и я дал эту клятву как есть, честь по чести, по собственной воле.

Он брал башмак и принимался за работу. Вскоре снова откладывал его, опять принимался и оглядывался кругом, будто ждал, что кто-то придет. Сапожники думали, что Шенна кого-то поджидает и что, возможно, очень скоро явится именно тот, кого он ждал. Если бы только мастера знали, кого именно он ждал, они бы, пожалуй, не задержались на этом месте! Но ничегошеньки не подозревали они и просто работали себе дальше изо всех сил. Когда настало время кончать работу, они поднялись, чтобы идти по домам.

– Погодите, мужики, – сказал Шенна. – Может быть, я завтра отлучусь из дому, а потому не смогу вернуться вовремя, чтобы заплатить вам за неделю. Пожалуй, лучше уж вам будет взять деньги прямо сейчас. Думаю, можно не сомневаться, что вы честно доделаете свою работу. – И протянул им деньги.

Как только ушли они, Шенна двинулся к холму. На северной стороне его был высокий камень, который называли Воронова круча. Шенна пошел туда и сел на краю обрыва. Он глядел вниз на обломки скал у подножия холма, и в тревоге думалось ему, как переломал бы кости тот, кого спихнули бы с этого обрыва, – и вновь он не мог успокоиться. Оставил Шенна то место и подался на запад по склону, пока не достиг другого холма – на западной стороне долины. Прозвание тому, другому холму было Собачья скала. Шенна устроился там в ложбинке. Имя ей было Ложе Диармайда. А напротив той ложбинки была другая, по прозванию Ложе Грайне[36]. В той ложбинке Шенна остался надолго, размышляя обо всем, что помнил из прекрасных сказаний о Диармайде и Грайне, о Финне и фениях, и обо всех их деяниях, покуда не начала опускаться ночь. С наступлением ночи Шенна воротился на лужайку и растянулся на ней. Погода стояла сухая, небо чистое. Шенна растянулся на лужайке, вслушиваясь в шелест и шепот ветра, что пробегал по зарослям вереска вокруг и нимало не касался его самого. От тяжких дум, ходьбы по холмам и шелеста ветра в вереске бедняга скоро заснул сладким сном.

Вдруг он почувствовал, словно человеческая рука коснулась его головы и прогнала от него сон. Сон покинул его совершенно, и Шенне стало так легко, будто каждый член его весил не более тонкого волоска. Огляделся Шенна. Она была рядом – колени ее касались его левого плеча. Рука ее лежала у него на голове, и сама она заглядывала Шенне в глаза. Босая женщина – вот кто это был. Шенна взглянул на нее, а она смотрела ему в глаза. На небе не было ни месяца, ни звездочки, и само оно казалось пустым и черным как смоль. Шенна все смотрел на женщину и ничего не мог с этим поделать. Он думал, что никогда еще не встречалось его взору лица прекрасней, чем у нее! Даже если бы ему пообещали взамен всю Ирландию – и то Шенна не смог бы отвести от нее глаз. Шенна все смотрел, и возрастала красота ее, и веяние блаженства и радости, исходившие от ее чела, от ее очей, от ее уст. Казалось, она собиралась разомкнуть уста, чтобы заговорить, и он ожидал, когда прозвучит слово. Радость и блаженство изливались из ее глаз и переполняли его разум, проникая дальше, в сердце, захлестывая грудь, и его охватывало такое счастье, успокоение ума и сердечное утешение, что он желал бы вовек не покидать этого места. Чем дольше и пристальнее он смотрел, тем осияннее становилось ее чело, взгляд возвышенней и благосклонней, чудились уста слаще и милее, и улыбались все яснее, и озарялось ее лицо крепнувшим светом, и нараставшие радость и веселье, казалось, вот-вот велят ей открыть уста, чтобы говорить с ним. Шенна уж думал, что сердце его выпрыгнет из груди от такого счастья, блаженства и любви к ней.

Наконец она заговорила.

– За тобой идут, Шенна! – молвила она. – Враг уже близок к тебе.

И как ни велики были радость и счастье видеть ее прекрасный благородный облик, гораздо большим счастьем и радостью было слышать звук ее речи.

Шенну ничто на белом свете не тревожило, и ему ничуть не было важно, кто за ним идет и где враг, лишь бы смотреть на нее и слушать ее, пусть только рука ее касается его головы, а в довершение всего счастья он разумел своим умом, что именно из расположения, сострадания и любви к Шенне она пришла к нему и перед ним возникла.

– Шенна, – сказала она. – Враг идет к тебе, полон ярости и коварства. Враг идет, дабы свершить над тобою месть за весь вред, какой ты нанес ему в эти тринадцать лет. Завтрашней ночью он явится. Но он кое о чем забыл. Ему кажется, что завтра в полночный час время истечет. Но оно не истечет еще четыре часа после того. Смысл сделки был в том, что, раз ты поклялся как есть, всем наивысшим, кошель был бы в твоем распоряжении и оставался у тебя, как и сказано, полных тринадцать лет. В тот день, когда ты пошел на ярмарку покупать коня и молочную корову, у тебя забрали кошель и ты не мог распоряжаться им еще целых четыре часа. Это я взяла его у тебя. И взяла без его ведома. Купи ты корову или коня в тот раз и расплатись за покупку, ты бы нарушил сделку и он смог бы подчинить тебя своей воле. Когда я увидела, к чему ты склоняешься, я взяла у тебя кошель, а потому, даже если бы ты решил что-то купить, вряд ли расплатился бы. Ведь деньги были тебе даны лишь для того, чтобы покупать кожу тринадцать лет безбедной работы. Враг наблюдает за тобой с тех пор, дожидаясь, не купишь ли ты чего-то помимо кожи. Но ты не купил – и это на пользу тебе, что не купил. Ты раздал несметно денег на другие цели, но не нарушил этим сделку. Никакая сделка не может запретить творить милость. А все деньги, что отдал ты ради Спасителя, были милостью. Те деньги, что ты потратил, не купив ничего, кроме кожи, не учитывались сделкой. Они были твои.

– Слава Всевечному Отцу, что создал тебя! – воскликнул Шенна, глядя на нее. Но сказал это не в ответ на ее слова, а переполняемый счастьем от того, что она рядом, а он мог смотреть на нее и внимать прекрасной музыке ее речи.

– Враг не знает, – сказала она, – что ты четыре часа не мог распоряжаться кошелем. Он обязан был не допустить, чтобы хоть кто-нибудь взял у тебя кошель. И полагает, что не допустил этого. Теперь он ждет завтрашней полуночи, чтобы подчинить тебя своей воле и расквитаться с тобою за все зло, что ты причинил ему, пока тринадцать лет раздавал милостыню ради Спасителя из кошеля, что враг сам тебе дал. Но он отдал его тебе не затем, чтобы множить милость, а чтобы нес он ущерб, беду и погибель – и тебе самому, и всякому христианину, кто получит из него в свои руки хоть полпенни.

– Слава Всевечному Отцу, что создал тебя… И Христу, что принес тебе искупление… И Святому Духу, что благословил тебя, – проговорил Шенна.

И едва произнеся это, изумился, потому как почувствовал, что из груди у него и изо рта слышится не его голос.

– Покажи мне, – сказала она, – то, что дала я тебе в тот день, когда ты расстался с прекрасной девушкой ради Спасителя.

Шенна вытащил самоцвет из-за пазухи и протянул ей.

– Сейчас он не так лучезарен, как в тот день, – сказала женщина. – Но это ему не повредит, – добавила она, взвешивая шарик в руке.

При этих словах шарик вновь засиял в чаше ее ладони – точно так же, как и в первую их встречу, и Шенна едва мог смотреть на него, а когда смотрел, перед глазами плясали синие пятнышки, какие бывают у человека, когда тот глядит слишком прямо на солнце.

– Вот, – сказала женщина. – Береги его. Завтра ночью он тебе пригодится. – И протянула ему самоцвет.

Сапожник снова убрал его за пазуху, туда же, где хранил раньше.

Женщина разжала левую ладонь. Там лежал все тот же шиллинг, что он отдал ей в первый день, когда шел покупать кожу.

– Вот, – добавила она. – И вот это тоже тебе.

Шенна взял шиллинг и припрятал его.

– А теперь слушай внимательно, Шенна, – сказала женщина, – все, что я тебе скажу. Завтра, лишь только приблизится полночь, поставь свой плетеный стул туда же, где был он в первый день. Положи шиллинг под сиденье стула и прикрой так, чтобы монетку не стало видно. Затем отойди, сядь на свое привычное место и работай что есть сил. Как придет враг, не подавай виду, а продолжай трудиться. Как велит он тебе идти с ним, попроси его подождать, пока не придет время. Если удастся тебе усадить его на стул, ты сможешь одолеть врага. Слышишь ли ты меня? – спросила она. – Но если велит он тебе сделать хоть что-нибудь, под страхом смерти не делай этого. Чего бы он ни попросил тебя сделать – не делай.

– Слава Отцу Всевечному… – Шенна говорил эти слова и никак не мог произнести их правильно, и пока пытался, она все отдалялась, отдалялась и отдалялась от него. Свет ее лица становился все тусклее, тусклее, тусклее. Ресницы его смыкались, смыкались, смыкались. Он так и не смог закончить молитвы, и прежде, чем женщина пропала из виду, уже спал глубоким спокойным сном.

Глава тридцатая

Когда Шенна очнулся от сна, солнце светило ему с востока, поднявшись высоко и согревая легко и приятно, без лишнего жара. На небе не было облаков, а на земле – тумана, и казалось, будто где-то неподалеку рой пчел, вылетев из улья, весело и радостно жужжал в окрестном вереске. Шенна оглядел округу на двадцать миль к востоку, к югу и к западу. С востока были Крепостной холм, Малый Мушери и Большой Мушери, Ячменный пригорок, Сырое болотце, Седая дубрава и Скала Слуги. С юга – Пригорок, ближе к Макруму, а в двадцати милях к востоку оттуда клубился туман над городом Корком. Прямо перед ним, на юг, были Двухобзорная крепость, церковь Девы Марии и равнина Старой церкви, а дальше – окрестности Рос Карбре и изрядное количество прекрасной земли на морском берегу. За ними, на юго-западе, лежали Шехи и Нонь[37], и еще одна земля, о которой сказал поэт:

Ив Рахах гнусный драконов серых,

Гленнкар, где нет ни зерна, ни хлеба,

Холмы ужасны Десмондов знатных —

Не дал им благословения Патрик!

Или как отвечал ему другой поэт:

Ив Рахах дивный хозяев щедрых,

Гленнкар, обильный зерном и хлебом,

Холмы прекрасны Десмондов знатных —

Благословил их от Бога Патрик![38]

Какое-то время Шенна рассматривал их, узнавал и называл по имени и размышлял, что вряд ли найдется под солнцем вид столь же прекрасный, как тот, что раскинулся перед его взором этим летним утром. Затем события прошлой ночи и слова босой женщины вдруг всплыли в уме у Шенны. Сперва он подумал, что все это было во сне. Сунул руку в карман. Все наяву: шиллинг лежал у него в кармане – в том же кармане, куда сапожник опустил его, когда босая женщина протянула ему монету ночью. И еще кое-что не было сном. В сознании Шенны разом мелькнули все прошедшие события: слова женщины, и шиллинг, и враг, и совет, даденный насчет стула. Шенна вскочил. Дом его был вон там. Шенна повернулся к дому спиной и двинулся с холма на запад. Так он шел на запад по вершинам и лощинам: через пик Плоских камней, через вершину Собачьей скалы, через Устье Перевала, по верху Пёсьей лощины.

День становился все жарче, и Шенну одолела жажда. Он зашел в какой-то дом и попросил напиться. Хозяйка узнала его. У нее было полное право его знать. Много раз прежде он ссужал ее деньгами, когда только ей была нужда. Не будь его, о ней бы в этих местах и не слышали. Хозяйка протянула Шенне полную корчагу козьего молока, краюху хлеба и круг масла. Он поел, и они поговорили. Хозяйка слыхала, как и все в округе, что у Шенны какое-то горе. Сейчас она заметила это яснее прежнего, однако не подала виду. Шенна поднялся, вышел и направился к Макушке Олененка. Хозяйка глядела ему вслед и, скажу вам, очень удивилась, глядя, как он шагает в холмы. Она не знала, что тут поделать, вернулась в дом и провела часть дня, причитая и плача. Женщина явственно почувствовала, что на Шенну надвигается какое-то несчастье. Она бросилась на колени и принялась горячо молиться за него Богу, прося Господа избавить его от всяческого зла.

Шенна поднимался на холм, покуда не оказался на удобной широкой площадке на самой вершине. Пускай в то утро с лужайки ему открывался широкий обзор, но тот вид, что развернулся перед ним сейчас, был еще шире, хоть и не так красив, потому что утром небо было чище. С этого места на западе ему были видны Клэдах, и Два Сосца, и Мангарта, и Ученое озеро, и вершина Серп Туахала, и все прочие Черные кручи. Вдоволь наглядевшись на них, Шенна двинулся оттуда на восток по горному склону, пока не добрался до вершины Холма Каменной Тени, откуда на севере ему был виден Кларах, а далеко на северо-востоке – все Большие Галти[39]. Когда солнце начало клониться к западу, Шенна вновь повернул на запад и направился к вершине Макушки Олененка. Собрал немного клюквы и пошел вниз, к дому, где утром его накормили. Как же удивилась и обрадовалась хозяйка, когда увидела его на пути к ее дому. Женщина не знала, где Шенна провел день, но какая ей разница, раз он жив и здоров. Однако она не выказала удивления и сделала вид, что ничего не заметила, а просто тепло и весело поприветствовала его. Но, честное слово, в душе хозяйка горячо благодарила Бога.

– Присядь ненадолго, Шенна, – сказала она, – и спорим, я дам тебе угощение, что обрадует тебя так, как ты уже давно не радовался.

Он сел.

Хозяйка дома пошла в ригу, где собраны были снопы для обмолота, и принесла два лучших снопа из самой середины. Подмела плиту у очага, вымыла ее и вычистила, а после зажгла сосновую лучину и положила снопы на плиту. Но сгорели только солома да мякина, зерно же не сгорело, а удивительно хорошо подрумянилось и высохло лучше, чем на мельнице. Затем она собрала твердые ячменные зерна и разложила провеяться так, чтобы ветер сдул последние остатки мякины и соломы. Когда у нее все очистилось, хозяйка ссыпала зерна в ручную мельницу и смолола. Затем она пропустила их через крупное сито, а после через мелкое, – так, чтобы в нем не осталось никакой мякинной пыли. Потом женщина высыпала муку в деревянную плошку, добавила туда немного свежих сливок, замешала, вложила в плошку ложку и отдала Шенне. Шенна поел и почувствовал, что никогда не пробовал ничего лучше этой еды, такой она была здоровой и вкусной, такой сытной и такой живительной!

Наевшись, Шенна протянул хозяйке миску.

– Слово чести моей, Нянс Ни Хахаса, – сказал он, – ты права! Ничего лучшего я отродясь не ел. Ты выиграла спор. И принесла мне радость. Скажу как на духу: до сего дня я не знавал такой радости. И ты погляди, какая малость времени прошла с той минуты, как зерно было в снопе, и до той, как я его съел!

– Оно высохло на собственной соломе и мякине лучше, чем на мельничной плите.

Солнце уже клонилось к закату, когда Шенна покидал дом Нянс. К тому времени, как он оказался на своей лужайке, настала ночь. А когда очутился дома, ранняя ночь уж миновала. Шенна зажег свечу для ночных посиделок, взял плетеный стул и поставил его ровно на то же место, где тот некогда застрял. Шиллинг положил под сиденье – в точности так, как ему велели. Потом слегка припорошил шиллинг сверху пылью, чтобы не бросался в глаза. Потом устроился на своем месте и принялся за работу. Потрудившись какое-то время, сапожник рассудил, что полночный час уже не за горами. Подумал, что никогда еще не было ему так тяжко, как ныне дожидаться и бдеть, пока не придет нечистый. Кабы не работа в руках, Шенна б не вынес всего этого ожидания. Он всеми силами старался выдержать и работал со всем возможным усердием, протягивая нить. Когда решил, что прошел уже добрый час, то, взглянув на уже сделанное, понял, что миновало лишь полчаса. Продолжил намечать стежки – так крепко, как удавалось орудовать шилом. Вскоре Шенне показалось, что прошло добрых два часа, но, взглянув на работу, он понял, что сделал лишь столько, сколько человек способен успеть за четверть часа, трудясь вполсилы. Наконец волнение, напряжение и беспокойство, что давили на разум, как-то совершенно вытеснили время из его головы, и так оно понеслось для него незаметно. Шенна не знал, сколько еще прошло времени, когда внезапно почувствовал, что в комнате есть кто-то еще. Поднял голову. Прямо перед ним стоял Черный Человек!

Глава тридцать первая

Они смотрели друг на друга. Взгляд у обоих был не слишком приветлив. Шенна почувствовал, как к нему подступает ужас – точно как в самый первый день. Он крепко сжал рукой самоцвет за пазухой. Испуг отступил. Шенна посмотрел прямо на врага. Увидел рога, непреклонный лоб, жестокие злобные глаза, и бороду, и хвост, и копыто. Но заметил и то, чего не увидел в первый день: он заметил на пальцах длинные кривые когти сродни орлиным, и на каждом из них по шипу – тонкому и острому, как шило в руке у сапожника. Шенна вновь едва не потерял присутствия духа, когда представил себе, как эти когти впиваются ему в кожу! Снова сжал рукой самоцвет за пазухой, и ужас прошел. Черный Человек заметил, что Шенна перестал бояться, но не понял почему. Он удивился, что же освободило Шенну от страха и придало ему столько бодрости и мужества, и почему он сам не в силах схватить сапожника немедленно.

– Что же ты не идешь со мной? – спросил он наконец. – Ты что, не помнишь условий?

– Я-то сам помню условия очень хорошо, – сказал Шенна. – Только вот не думаю, что ты́ их помнишь. – И тут почудилось ему – точно так же, как на холме, когда разговаривал с женщиной, – что это не его собственный голос доносится у него из груди.

– Разве не в том была сделка, – спросил Черный Человек, – что я даю тебе столько денег, чтоб ты мог покупать кожу на тринадцать лет безбедной работы, а ты идешь со мной, когда время выйдет?

– В этом и была сделка, – сказал Шенна.

– Почему же тогда не идешь ты со мной? – спросил тот.

– Потому что время еще не вышло, – ответил Шенна.

– Время не вышло, вот как! – сказал Черный Человек. – Ровно сейчас исполняется тринадцать лет, как я вложил тебе кошель прямо в руки!

– Возможно, и так, – сказал Шенна, – только кошель не был все тринадцать лет в моем распоряжении.

– Как это? – спросил Черный Человек.

– Ну, потому что у меня его взяли ненадолго, – ответил Шенна.

– Взяли его у тебя! – рассмеялся Черный Человек. – Да я не верю ни единому твоему слову!

– Не верь! – сказал Шенна, усмехаясь. – Но чего ж тогда ты не можешь ко мне прикоснуться?

– Кто забрал его у тебя? – спросил Черный Человек.

– Должно быть, ты сам, – ответил Шенна.

– Я не забирал! – сказал Черный Человек.

– Должно быть, – сказал Шенна усмехаясь, – ты думаешь, я тебе поверю.

– Когда его забрали у тебя? – спросил Черный Человек.

– Наверное, тебе лучше знать, – ответил Шенна. – Ведь это тебе полагалось не позволить никому забрать его у меня.

– И думаю, что не позволил, – сказал Черный Человек. – Удивительно, как мог хоть кто-нибудь забрать его у тебя без моего ведома. Когда же выйдет время?

– Когда пройдет тринадцать лет, – сказал Шенна усмехаясь.

– Экий ты красноречивый, – сказал Черный Человек, сжимая когти. – Ну, погоди у меня. Скоро я из тебя выпущу немного красноречия, не сомневайся.

Рука Шенны крепко держала самоцвет, что был у него за пазухой. Оба примолкли и посмотрели друг на друга. Шенна сидел на своем рабочем месте. В левой руке – башмак, опущенный на колено. Правая рука за пазухой. Черный человек стоял прямо напротив него. Изумление, гнев, коварство и множество дурных мыслей теснились у него на языке и в глазах, и убийственно греховный лоб возвышался над ними.

– Случись мне остаться здесь хоть до утра, – сказал он, – теперь уж я с тобою не расстанусь.

– Ну чего уж сердиться-то, – сказал Шенна. – Спокойней. Ты же очень хорошо знаешь, что, как только настанет время, мне от тебя не уйти. Ты крепко связал меня клятвой «всем наивысшим». Я подчинился ей, не оставив себе выхода. И вот плоды этого. Тогда мне казалось, что деньги – это хорошо. Но теперь хорошего в них мало. Это были прекрасные долгие тринадцать лет, когда мне предстояло их прожить. Что в них теперь прекрасного? Но, хорошо ли, плохо ли, их нужно закончить честно и справедливо. У тебя не было права приходить сюда, покуда они не закончились. А они еще не закончились. И теперь я обязан приложить все силы, чтобы закончить этот башмак. Поди от меня и садись вон там, на стуле. Дай мне доделать мою работу.

– Ты самый необычный человек из всех, что мне встречались, – сказал Черный Человек. – Нет у тебя ни тени страха передо мной, и боишься ты меня не больше, чем щенка.

– Вот ведь забавное дело, – сказал Шенна усмехаясь. – Ты думаешь, раз у тебя рога и когти, нам надо забиться от тебя в щель. Коли уж такая твоя сделка, выполняй свою часть условий, мужик! Пока что время мое. Я хочу закончить этот башмак, а ты мне мешаешь. Нарушаешь сделку даже сейчас. Ты упустил время, когда я не мог распоряжаться кошелем. Всякая минута, какую ты проводишь здесь, перебивая меня на каждом слове, работает против тебя. Ты нарушил сделку, явившись сюда, требуя мою душу, а у тебя нет на это никакого права, покуда твой час не пробьет. Тогда ты промахнулся. Не промахивайся же теперь. Ты хорошо знаешь, что время еще не вышло, и нарушаешь сделку. Поди от меня, садись вон там, на стуле, и не разговаривай со мною, покуда не настанет твой час, – или ты нарушишь условия, и я буду от тебя свободен. И обещаю – уж я об этом жалеть не стану. Гляди! Вот он, кошель, вот он, башмак, вот она, кожа. Пока что время мое. Поди вон туда и сиди, иначе сделка будет разорвана, а мы с тобою расстанемся.

Кончик хвоста заходил туда-сюда, точно как хвост кота, когда тот думает, что сейчас к нему из норы выбежит крыса.

– Да пойдешь ты отсюда наконец или нет! – сказал Шенна. В голосе его зазвенела сталь, и он сделал вид, будто в самом деле собирается встать.

Черному Человеку ничего не оставалось, как повернуться, отойти и сесть на стул, как и было велено. Шенна склонился над работой. Черный Человек сидел на стуле спиною к Шенне. Хвост его свисал сквозь стул до земли, и Шенне был виден коготь. Через некоторое время краем глаза Шенна заметил, как коготь втягивается и вытягивается, и вертится, словно угорь на горячем камне. Шенна продолжал работать так, будто кроме него в доме никого не было. Вскоре он услышал какое-то кряхтение на стуле. Шенна поднял голову и посмотрел туда. Кряхтел Черный Человек. Он крутился и ворочался, будто пытался встать, но не мог. Шенна вскочил и подошел поближе. Встал напротив Черного Человека и поглядел на него. Черному Человеку было худо. Рот раззявился, и из него вроде как текла слюна. Челюсть и козлиная борода тряслись и дрожали. Рога опали и обвисли по бокам. Двумя руками он крепко вцепился в уголки стула, когти его впивались в дерево, он корчился и кряхтел. Хвост вытянулся по земле, а коготь описывал круги по полу.

– Так-то, удалец, – сказал Шенна. – Пожалуй, я тебя крепко ухватил.

– Ох, Шенна, даже очень крепко, – выговорил тот. – Отпусти меня, пока не настало время!

– Терпение! Терпение! – сказал Шенна. – Нет ничего лучше терпения. Терпение превозмогает судьбу.

– Ох, – выдавил Черный Человек, кряхтя и корчась. – Такая судьба переможет любое терпение. Такая судьба сильнее пословиц. Отпусти меня, Шенна, и я больше не приду, пока не настанет положенный час.

– Ну да, зато вот тогда-то ты явишься, – сказал Шенна. – Я никуда не тороплюсь. Ты уйдешь довольно скоро. Время, какое ты проведешь на этом славном плетеном стуле, не идет в зачет между нами. Чего бы мне там от тех тринадцати лет ни осталось, не иссякнет тот остаток, покуда не покинешь ты этого места. Пожелай я держать тебя тут вечно, конец времен не настанет никогда.

– Тебе прекрасно известно, – сказал Черный Человек, – что если бы все вышло по-твоему, ты бы нарушил сделку тотчас же и я схватил бы тебя так же крепко, как ты сейчас держишь меня.

– Мне нет нужды поступать по-моему, но вместе с тем и особой нужды тебя отпускать у меня тоже нет. Если б вышло так, что ты меня одолел и мог бы меня попотчевать этими когтями, уж ты бы меня, конечно, отпустил, правда? Ведь отпустил бы, точно?

Шенна подвинул к себе стул и сел напротив Черного Человека.

– Долго ты будешь меня здесь держать? – спросил Черный Человек, и вид у него был такой, будто он уже на последнем издыхании.

– Ответь мне сперва на пару вопросов, – сказал Шенна тихо и спокойно.

– Спрашивай! Спрашивай! – вскричал Черный Человек.

– Что сталось с наперсточником?

– Вот он, перед тобою, крепко связан!

– Так это ты? – сказал Шенна.

– Я самый, как видишь, – сказал Черный Человек.

– А что же ты делал на ярмарке? – сказал Шенна.

– Много всякого. Во-первых, наблюдал за тобой и глядел, не купишь ли ты того коня. Если б ты его купил, сделка была бы нарушена, и я бы тотчас тебя схватил.

– Но ты бы меня отпустил, – сказал Шенна.

– Ну конечно же нет, – сказал Черный Человек.

– Вот и я тебя не склонен отпускать… еще какое-то время. А потому лучше тебе успокоиться да потерпеть. Я одолел тебя и буду вершить над тобой свою волю, покуда так складываются обстоятельства. Ведь ты бы сделал то же самое, сложись они по-другому. Наверное, мне следовало бы тебя пожалеть, будь мне от этого какая-то польза, но я не стану. Сделай я сейчас что-либо для облегчения твоей муки, ты отплатил бы за это тем, что усилил бы мою, уж насколько смог бы. Лучше нам оставаться в наших делах прямыми и честными друг с другом. Я причиню тебе столько зла, сколько смогу, а ты причинишь столько зла, сколько сможешь, мне – совсем скоро или когда поменяются обстоятельства. Мне-то все равно, делать тебе добро или зло, при том, что́ я за это скоро получу. Сколько бы добра тебе ни делали, от тебя в ответ не видывали ничего, кроме зла. Твои деньги принесли много добра за эти тринадцать лет. Похоже, я поступил с тобою по твоему же закону. Ничего не скажу, но, пожалуй, крепко я досадил тебе за эти тринадцать лет, употребляя твои деньги во благо. Как тебе понравилось все то добро, что я сотворил при помощи твоих денег? Неплохо я опустошил кошель, правда? Удалось ли тебе испоганить то благо? Отменить пользу? Известно ли тебе, во имя кого я раздавал твои деньги? Что ты думаешь об этом?

Черный Человек рассмеялся, как ни было ему больно.

– Эх, колотить тебя, дурака! – сказал он. – Мне очень понравилась твоя работа. Испоганить! Честное слово, да мне и делать-то ничего было не обязательно. Я бы не смог, старайся я хоть в тысячу раз больше, испоганить все это больше, чем ты, безумец, испоганил сам! Ты сам все и испортил – из лучших побуждений! «Благом» называешь ты свою работу! Ах ты болван! Да не благо ты приносил почти все время, а самый отборный вред! Ты проделал за меня самую искусную работу и, уверяю, я тебе за это премного благодарен! Тебе все удалось куда лучше, чем смог бы я сам. Удалось гораздо чище и аккуратней, чем я бы сумел, стараясь изо всех сил. Уж я бы не смог отменить столько пользы и нанести столько вреда, как ты при помощи моих денег! Я часто давал деньги в рост, и из этого выходило много вреда, несчастий, раздоров и вражды, но я даже и ожидать не мог, что столько денег, сколько я дал тебе, удастся вложить с такой выгодой!

Шенна замолчал, и нетрудно сказать, что велико было его изумление.

– Да как же так? – спросил он. – Уж не хочешь ли ты меня убедить, что милостыня – это зло?

– Милостыня – это не зло, – сказал Черный Человек. – Но ты ж не оказывал милость, когда давал не свои деньги людям, которым они на самом деле нисколько не были нужны… Да еще вынуждал их расхваливать себя на всю округу… Ой, надо же! Ну какой хороший человек Шенна! Сколько же добра он приносит!

И Черный Человек скривил рот в презрительной усмешке, как бы ни было ему больно и тяжко.

– Не для этого я давал деньги, – сказал Шенна.

– Откуда мне знать? – ответил Черный Человек. – Тебя восхваляли по любому поводу. И еще одна пакость была в этом деле. Многим эти деньги принесли куда больше вреда, чем пользы, даже если они им были отчаянно нужны. Теперь кое-кто из тех людей – в моих руках, крепко и твердо, и ни за что не оказались бы они там, не дай ты им денег. Если б ты позволил им умереть от голода, теперь они были бы там, Наверху. Ты оказал им благодеяние – ради вреда мне, по твоему разумению. Погоди немного, мы еще сходим Вниз, и ты их увидишь. Тогда-то поймешь, какую пользу принес своими усилиями и кому причинил зло. Тогда ты увидишь, какова их благодарность тебе. Они воспевали тебя, когда ты давал им деньги, но скоро ты услышишь от них другую песню – когда пойдешь со мной.

– Я уверен, – сказал Шенна, – что ты хорошенько помог им обратить деньги себе во вред. Деньги не причинили бы им вреда, если бы ты тех людей не подначивал.

– Как я ни старался, у меня с ними мало что получилось бы, – лучше всего было позволить тебе дать им денег, – сказал Черный Человек.

Шенна примолк ненадолго, глядя на него.

– Тогда я тебя вот о чем спрошу, – проговорил затем он. – Что же тебе мешало давать им деньги самому? Зачем же понадобилось дожидаться меня, чтобы раздать эти деньги? Или им во благо то, что ты сам их не раздавал? Ты утаил от них деньги, верно, из страха, что навредишь их душе! Это не в твоем характере. Пожалуй, мы все были к тебе несправедливы.

– Оставь свои насмешки, – сказал Черный Человек. – Конечно, не во благо им я сам не раздавал денег. И в этом моем замысле нет ничего, кроме истины. Сам я не давал им денег, потому что от меня они бы их не приняли, как бы к ним ни стремились и как бы в них ни нуждались. Не каждый может заключить со мной такую сделку, как ты.

– Верно и то, что не каждый может вывернуться из нее так, как я, – сказал Шенна.

– Берегись! – сказал Черный Человек. – Ты пока еще не вывернулся.

– Оставим все покуда как есть, – ответил Шенна. – Займемся делами по порядку, и пусть все идет своим чередом. По-твоему, я принес больше вреда, чем пользы, когда отдавал твои деньги во благо людям. Ты, наверное, помнишь первую милостыню, что я отдал из твоего кошеля. Помнишь вдову, за которую я отдал выплату, чтобы ее не выселили из маленького домика? Так скажи мне, что же за вред такой нанес я той вдове, когда отдал за нее ренту?

– Ты, должно быть, думаешь, – сказал Черный Человек, – что совершил в тот день прекрасный поступок. Пожалуй, ты крепко удивишься, когда я скажу, что этим ты предотвратил поступок намного лучше и благородней того, что совершил сам.

– Что же за поступок я предотвратил в тот день? Назови его. На этот счет пустые разговоры не сгодятся. Если я позволю тебе эдакое словоблудие, уж не знаю, куда мы забредем, а ты все будешь называть черное белым, а белое черным. Такое твое ремесло. Так что бросай его и говори прямо. Назови мне по имени и по фамилии тот благородный поступок, который я предотвратил, когда заплатил за вдову ренту из твоего кошеля.

– Я скажу тебе прямо, не бойся. Если бы вдову выселили в тот день, она предоставила бы себя воле Божьей, как она всегда поступала, паршивая стерва! И это было бы гораздо благородней того, что сделал ты, когда отдал ей выплату, что тебя самого ничуть беднее не сделало. Ты хоть это понимаешь? Или мне сказать еще яснее?

– Замечательно! – сказал Шенна. – Прекрасно! Просто прекрасно! Надо полагать, благородней всех был бы поступок пристава, если б он ее все-таки выселил?

– Это как? – спросил человек, уставившись на Шенну в оба глаза.

– Вот и посуди сам, до чего же ты слепой, – сказал Шенна. – Она предоставила бы себя воле Божьей, но разве не пристав заставил бы ее так поступить? Если вдову выселяют и она вместе с несчастными ребятишками обречена на холод и скитания и предает себя Божьей воле, то это благородный поступок. Но тогда не ей за это причитается благодарность, а приставу, какой ее выселил. Не будь пристава, не было бы и благородного деяния. Ты что же, не понимаешь?

– Ох, какой ты сообразительный, право слово! – сказал Черный Человек. – Если б ты помаялся тут немного, как я сейчас маюсь, уж, верно, с тебя бы сошло маленько сообразительности.

– На это у тебя есть средство, как у вдовы, – сказал Шенна.

– Что за средство? – спросил Черный Человек.

– Предоставить себя воле Господа, хвала Ему во веки веков! – сказал Шенна.

– Не стану, посули мне за это даже райские кущи, – ответил Черный Человек.

– О, вот как? – сказал Шенна. – Но ведь правда у тебя есть выбор. Как говорится, жизнь человека – его воля, случись ему хоть сидеть задницей в озере, – то есть, я хотел сказать, в пламени. Но скажи мне вот что. Уж не хочешь ли ты сказать мне прямо в лицо, будто я не причинил тебе никакого вреда тем, что раздавал твои деньги нищим Христа ради?

– Ничуть, – сказал Черный Человек. – Сейчас об этом и говорить не стоит в сравнении с тем злом, какое ты причинил мне своим поступком, что вовсе не связан ни с какими деньгами.

– Что-то я не припомню поступка лучше, чем когда раздавал деньги беднякам.

– Я послал тебе врага, а ты ему не поддался, – сказал Черный Человек.

– Врага? – удивился Шенна. – Да никогда у меня не было врага, кроме тебя. Надеюсь, ты не ждешь, что я поддамся тебе, покуда могу тебя одолеть?

– Для тебя я враг ничтожный по сравнению с ней, – сказал Черный Человек.

– По сравнению с ней? – спросил Шенна. – Что-то я ее не помню. Кто она? Назови мне ее имя. Говори прямо. Прекрати вилять.

– Та женщина, что обратила твое сердце в камень, затуманила тебе голову и разожгла кузнечный горн твоего разума! Это для тебя достаточно ясно? – молвил Черный Человек.

Глава тридцать вторая

Шенна остановился и посмотрел на него. Потер глаза и посмотрел снова. Некоторое время оба молча глядели друг на друга в упор.

– Да ты дьявол! – сказал Шенна наконец.

– Да тебе сам дьявол не чета! – сказал Черный Человек. – Я-то полагал, деньги собьют тебя с пути. Редко кто берет деньги без того, чтоб принести погибель себе, а из-за них и кому-нибудь еще заодно. Они навлекают несчастье и на того, кто их берет, и на того, кто не берет, тоже. Взявший деньги отправляется в путь ночью, и его убивают, чтобы их забрать. Тот, у кого нет денег, убивает того, у кого они есть. Вот тебе и несчастье обоим из-за денег. А кроме того, деньги могут принести еще двадцать несчастий. Многие люди теряют разум от гордыни, тщеславия и самодовольства. А будь они бедны – держались бы скромнее. Многие укорачивают себе дни пьянством, когда у них набиты карманы, а могли бы дожить до ста лет, будь те карманы пусты.

– Сдается мне, что здесь ты слегка ошибаешься, – сказал Шенна. – Вот тот, что убил другого из-за денег. С чего бы ему убивать, будь у него самого денег в достатке? Я считаю, пустые карманы толкают людей причинять вред не реже полных. Верно, ты помнишь пословицу: «Предельная нищета да безрассудство – две вещи, что вернее прочих подбивают на зло».

– Вот чем ты доставил мне немало беспокойства, – сказал Черный Человек. – Сперва прозябал в предельной нищете, и она не навлекла на тебя несчастья. Ты раздавал милостыню, даже когда у тебя ничего не было, кроме тех трех шиллингов. Увидевши это, я понял, что даже самая беспросветная бедность тебе не навредит. Я был уверен, что богатство сотворит с тобою то, что не удалось нищете. Но тоже нет. Увидев, что богатства тебя трогают столь же мало, как и нищета, я решил обойтись с тобою иначе. Поставил другого врага на твоем пути. Велико мое знание человеческой натуры, и опыт мой в сем познании глубок. Часто видел я того, кого нищета не могла привести ко злу. Часто видал такого, кого и богатство ко злу не вело. Но редко когда я встречал человека, которого тот, другой враг не мог сбить с ног. И такой враг тебя тоже с ног не сбил, а это свалило с ног уже меня. Так я и не смог разгадать, что же ты за человек такой.

– «Враг», «враг» – ты ее так называешь! – сказал Шенна. – Не враг она, и это тебе хорошо известно, не так ли? И не ты поставил ее у меня на пути. Это Бог послал мне ее, хвала Ему вовеки! Поставь такой, как ты, врага на моем пути, подослал бы совсем не похожего на нее. Выбирай ты для меня врага, без сомнения, выбрал бы настоящего. Брось увиливать. Скажи мне истину. Ты не любишь истину, это неудивительно, но здесь, на этом стуле, тебе придется говорить чистую правду, как бы ни была она тебе ненавистна. Так скажи мне истину. Зачем тебе называть ее врагом? И к чему говорить, что ты поставил ее на моем пути?

– При всем твоем уме и понимании, в моих делах ты не смыслишь, – сказал Черный Человек. – Полагаешь, будто все неудачи, несчастья и вред человеку приходят от врагов его. Как же глубоко ты ошибаешься. Дружба, приязнь, любовь и привязанность приносят миру, наверное, половину погибели – ой, да что там, едва ль не всю. Человек сам станет защищаться от врага, но не сможет защитить себя от друга. Если человек получит гибельный совет от врага, он не примет его. А ради друга совершит то, чего никогда не совершил бы ради себя самого. На одного, кто причиняет себе вред по собственному разумению, придутся двадцать, кто причинит себе вред еще больший по совету друга. Если бы их предоставить самим себе, возможно, они предприняли бы то, что лучше для них. Получи они совет от врага – вряд ли им воспользовались. Часто человек поступает себе во благо, отказываясь принимать совет врага. Вовсе не с подачи врагов рискует человек причинить себе вред, а с подачи друзей. Чем крепче дружба, тем больше опасность и страшнее вред, потому что тем податливее человек на уступки. Если человека к погибели толкает любовь к женщине, здесь и конец благим советам, и конец возможности защищать себя. Тут и конец уму, пониманию, мудрости, рассудительности этого человека. Чем лучше женщина, тем полней безрассудство мужчины. Если красивая, добрая, рассудительная, привлекательная молодая женщина всем сердцем дарит любовь мужчине, а тот – ей, мужчина этот свои же суждения предаст и с открытыми глазами скорее поступит себе во вред, чем сделает то, что ей не понравится. Глупости говорит пословица, как бы там ни было: горячая голова – хороший способ довести человека до беды, да и крайняя нищета – хороший способ довести человека до беды. Но куда лучше, чем обе они, на это годятся любовь, дружба и привязанность. Много было мужчин и женщин, которым не удалось мне причинить вред ни горячностью, ни нищетой. Но недолго смогли они удержаться, чтоб не навредить самим себе, стоило мне поставить у них на пути другого врага. Как я и сказал тебе, я поставил такого врага и на твоем пути, но ничего из этого не вышло. Редко такое бывает, но мне не удалось получить над тобою никакой форы. По правде, я не думаю, что ты вообще человек. Тебе не понравилось, что я назвал ее врагом. Разве не самый заклятый враг человеку тот, кто причинил ему больше всего вреда?

– Вот тебе ложь прямиком из твоего же рта, – сказал Шенна. – Она не причинила мне никакого вреда. Поэтому ты лжешь, называя ее врагом.

– Она не причинила тебе вреда, но ни ее за это не следует благодарить, ни меня. Она сделала для этого все, что могла, – и я все, что мог. Она сделала все возможное – из любви к тебе. Я же сделал все возможное, уж точно тебе говорю, не из любви. Мы оба проиграли. Я применил против тебя самое тонкое свое искусство, но ты меня одолел.

– Не стану восхищаться твоим искусством, что бы ты сам о нем ни думал, – молвил Шенна. – Я было собрался сказать: «Да не воздастся тебе за труды!» Но я опять тебе перечу. Пожелаю от всего сердца: пусть ты получишь по заслугам. Очень жаль, если такая работа останется неоцененной. Ты говоришь, что поставил врага на моем пути, а я думаю – ты кое-где ошибся в расчетах. Часто случается не так, как намечается. Ты дал мне деньги, надеясь, что они принесут мне вред, и ошибся насчет денег. Поставил еще одного врага, как говоришь, на моем пути, – проиграл и в этой игре так же, как в первой. Скажи честно, что помешало тебе завершить игру в свою пользу? Скажи все прямо, без утайки. Я не люблю невнятных речей. Не сомневаюсь, что это ты подкинул мне деньги. Не верю, когда ты говоришь, будто поставил мне на пути что-то еще. Ты слишком велик в искусстве лжи. Никто не поверит ни одному твоему слову, пока не увидит собственными глазами. Но попробуй сказать мне правду.

– Иногда я говорю чистую правду, – сказал Черный Человек. – Вот и сейчас тебе расскажу. Расскажу тебе так, что ты увидишь все собственными глазами. Я даже с удовольствием расскажу тебе правду, потому как знаю, что она тебе не очень понравится. Я подумал, что деньги собьют тебя с пути, как сбивают каждого, кто их берет, – ну, почти каждого. Подумал, что совсем скоро ты будешь в моих руках, а я и не приложу к тому особого труда. Когда я увидел, как ты собираешься купить коня на ярмарке, то подумал, что схвачу тебя на месте. Я полагал, что твоя песенка спета и мелодия отзвучала, толком не начавшись. Увидав, как ты уходишь без покупки, я очень удивился, как же так получилось. Тогда я принялся срамить тебя перед людьми, чтоб посмотреть, не вернешься ли ты и не расплатишься ли. А ты не вернулся. Ты просто повесил голову да пошел, куда глаза глядят, как побитая собака.

– Уяснил, – сказал Шенна. – Продолжай.

– Живет на западе молодая женщина, – сказал Черный Человек. – И со дня, когда ее крестили, до дня сего мне так и не удалось смутить ни ее волю, ни ум. Какие бы силки на нее ни расставлял я, она в них никак не попадалась. Однажды она шла по улице вечером, и я попутал ее так, чтоб она задержалась. Девушка заснула у поворота. Когда она пробудилась от сна, была уже глухая ночь. Она двинулась к деревне, дрожа от страха, и, когда подходила к Булыжной дороге, навстречу ей выскочил не кто иной, как призрак. Я думал, она упадет замертво. Я принял твое обличье. Она признала во мне тебя. Я направился прямо к призраку, и в руке у меня было что-то вроде ножа с черной рукоятью. Так и настал конец призраку. Потом я воротился к молодой женщине и проводил ее до дверей дома ее отца.

– Если бы только знала она, кто был ее провожатым! – вскричал Шенна.

– Ну, она-то думала, что это ты бы ее провожатым, – усмехнулся Черный Человек. – Сдается мне, она даже немного гордилась, думая, что всякий мужчина готов подвергать себя такой опасности ради нее. С той поры она набралась к тебе поразительного уважения. Ты никогда не встречал живой души в таком смятении, в каком она пребывала с той ночи. Точно про это сказал поэт:

Горька моя доля, от доли той сердце болит.

От разума воля, и разум от воли бежит.

Мой ум не приемлет от воли стремленья всего,

А то, что приемлет, лишь воля сужденья его.

Бедная девушка знала, что ее воля идет против разума. Воля велела ей устремиться вперед, а разум осаживал. Воля отдавала сердце и душу тебе, а разум ясно говорил, что из-за тебя она выставит себя дурой. Борьба в ее рассудке была столь жестокой, что бедняжка отказалась от пищи, а по ночам не могла сомкнуть глаз. Стоило ей увидеть тебя – а я постарался, чтобы такое случалось часто, – вся ее рассудительность без следа улетучивалась. Затем, когда она старалась взять себя в руки, казалось, ее сердце разорвется от печали, стыда и унижения. И вот, наконец, она подослала к тебе вдову, как ты знаешь.

– Чтоб тебя по заслугам вознаградили за все твои труды! – крикнул Шенна с жаром.

– А я уже полностью вознагражден, – сказал Черный Человек. – Я поставил ее на твоем пути, не сомневайся. Я поставил ее на твоем пути и постоянно держал ее рядом с тобой. Ты ведал обо всей ее добродетели. Обо всем ее совершенстве и благородстве ума. Ты принимал красоту ее облика и безупречность натуры. Во всем твоем окружении не было женщины прекрасней ее. Ты загадочный, темный, глубокий человек, Шенна. Нелегко узнать, что у тебя на сердце, если ты решил скрыть это; но не укрыть тебе от меня свое к ней отношение. Как бы темно и глубоко ни было твое сердце, ты не в силах утаить от меня, что ее любовь к тебе вросла в тебя со всею мощью и крепостью, с какими только может любовь к женщине врасти в сердце любого мужчины из всех, что когда-либо жили на земле. Даже не думал я, что найдется на белом свете живой мужчина, способный такому противостоять! И вот уж не думал, будто что-нибудь сможет изумить меня так, как твой ответ вдове. Никогда прежде не прилагал я всех своих усилий так, как в тот раз, дабы направить тебя туда, откуда уже не будет пути назад. И ты одолел меня, несмотря на все мои старания. Лучшую женщину в Ирландии ты вырвал из сердца – в то время как ее любовь укоренилась в тебе. Ты вырвал из своего сердца ее, а ее сердце разрывалось от любви к тебе! Уж не знаю, человек ли ты в самом деле! Да сведи ты ее в могилу, тебе было бы все равно! Мне-то и горя мало, если б не причина… Оторвать друг от друга ее сердце и твое ради…

– Договаривай! – сказал Шенна.

– Ради Того, Кто Наверху, – сказал Черный Человек. – «Спаситель», называете вы его. Вот этим поступком ты меня и одолел. Вот этим поступком ты меня раздавил и погубил, а вовсе не своей никчемной милостыней.

– Много ты тут наговорил, – сказал Шенна. – Но во всех речах показывал лишь одну сторону монеты. Твоя правда. И любовь, и дружба, и чувства, и привязанность многих сбили с пути. Но удивительно, как ты не заметил, что они же многих привели к добру. Человек способен сделать ради друга такое, на что никогда не решился бы ради себя самого. Человек часто поступает себе во благо, следуя хорошему совету преданного рассудительного друга – в тот час, когда, возможно, причинил бы себе зло, не окажись рядом друга, чтоб дать такой совет. «Если любовь к женщине, – говоришь ты, – толкает человека к погибели, здесь и конец благим советам, и конец возможности защищать себя». Пусть так. Но представь себе, что это рассудительная добрая женщина, женщина, которая станет держать в уме с осторожностью и вниманием все, что может причинить вред мужчине, и приложит все свои силы, чтобы оградить его от этого. Женщина, которая всегда будет молиться Богу за этого мужчину и просить Господа уберечь его от любой напасти и склонить его ум ко всему, что полезно для души и тела; такая женщина, кто использует любовь мужчины к ней, чтобы помочь ему избежать всего плохого, что нравится ему, и делать то хорошее, что по нраву ей. Не кажется ли тебе, что такая женщина – хорошее подспорье, вместе с милостью Божьей, чтобы направить этого мужчину ко благу и уберечь от погибели? По-твоему, лишь разум идет человеку на пользу, а безрассудство идет ему во вред. А ведь сам ты некогда причинил себе значительный вред по ошибке, а разум твой в то время был могуч. Но, думаю, что твой разум сам себя одурачил. Разум – хорошая вещь, без сомнения. Но есть кое-что гораздо лучше. Часто дружба, приязнь, любовь и привязанность несут такую пользу, какой не сможет принести весь разум Вселенной. Но есть и еще отличное от них – лучше их всех, вместе взятых, и лучше любого разума, какой мог бы им сопутствовать. Уж не знаю, ведомо ли тебе такое. Это смирение. Мне известно, что ты не слишком его любишь. Когда ты рассматривал разные материи, высчитывая, что больше причинит человеку вреда, жаль, ты не порассуждал немного, что может лучше всего предотвратить вред. Там, где есть смирение, там и благодать Божья. А благодать Божья куда надежней способна удержать человека на верном пути, чем все, что ты перечислил, причинит ему вред. Вовсе не тот поступок, что я совершил, погубил тебя. Я не заслужил никакой благодарности за него. Я поступил так лишь потому, что не мог поступить иначе. А причиной тому была доброта этой женщины. С подобной женщиной я просто не мог поступить столь несправедливо. Как бы ни был я плох – все-таки пока не так плох, как ты. Поставь ты на моем пути не такую добрую женщину, как она, кто знает, быть может, твоя игра удалась бы лучше. Скажу тебе, что тебя погубило. Зло превзошло зло. Одна темная сторона твоих деяний победила другую. Разом на двух свадьбах не танцуют. Ты решил погнаться за двумя зайцами. Женись я на ней в тот раз, что сталось бы теперь с нею и с ее детьми, появись они у нее!

– А разве не этого я хотел? – сказал Черный Человек. – Ты был влюблен в нее так глубоко, как только в силах мужчина любить женщину. Я никогда не видел двоих, столь поглощенных друг другом, столь увлеченных друг другом, исполненных такого благоговения друг перед другом. Кто бы мог подумать, что ты вырвешь ее из своего сердца. Кто бы мог подумать, что она может разлучиться с тобою и остаться в живых! Клянусь чем хочешь, что вот это меня и доконало.

– Я вырвал ее из своего сердца ради Спасителя, – сказал Шенна. – Я бы не смог причинить такую несправедливость – такой женщине. Вот тебе и весь сказ. Если ты поставил ее у меня на пути, значит, сам себя и погубил. Ты сказал, что никогда не мог с ней совладать. Неразумно было с твоей стороны пробовать на ней силы в этом деле. Ты думал ухватить нас обоих, а теперь поймал сам себя.

– Ты неправ, – сказал Черный Человек. – Вовсе не против нее вел я свою игру, а против тебя. Она бы вышла за тебя замуж тотчас, предложи ты ей. Вот об этом я и говорю! Тебе и не надо было ее просить. Она настолько потеряла разум от любви к тебе, что решилась на то, чего, как я думал, никогда бы не сделала, что бы с нею ни случилось. Она попросила тебя жениться на ней, а ты ей отказал. Будь ты проклят! Да что же ты за человек! Это твой поступок меня погубил. Благородство твоего поступка погубило меня. Вырвать такую женщину из своего сердца, как сделал ты, лишь бы не совершить неправедного. Ума не приложу, есть ли на свете другой мужчина, способный на что-то подобное! Вот это меня уничтожило. Вот из-за этого я теперь сижу здесь, а ты – там.

– И очень хорошо получилось: я здесь, а ты – там. Я против такого порядка ничего не имею, как ни крути.

– А я бы за себя так не сказал, – заметил Черный Человек.

– Пусть каждый хвалит свою удачу, – ответил Шенна.

– Ну! Ну же, отпусти меня! – закричал Черный Человек. – Вредное это место, мне от него такая мука! Давно меня так не припекало! Проклятье, отпусти меня! Ну чего ты от меня хочешь?

– Тише, тише! – сказал Шенна. – Должно быть, не скоро мы еще встретимся с тобою вот так, лицом к лицу. И вот еще что меня занимает. Я уже порядком наслушался здесь твоих речей. И от тебя же получил полное описание всех твоих пакостей, обмана и коварства, что готовил ты мне за эти тринадцать лет. И среди твоих козней не было ничего такого, чего всякий не мог бы от тебя ожидать. Но то, как ты поступил с молодой женщиной на западе, без всякого повода и причины, без всякой нужды и необходимости, при том, что она никак не заслужила от тебя подобного под небом Господа нашего, хвала Ему во веки веков, – думается мне, отвратительней поступка не совершал ни человек, ни дьявол! Этот поступок невозможно превзойти ни в подлости, ни в злобе, – не совершал никто и никогда поступка гнусней и коварней. Как тебе не стыдно! Как тебе не стыдно, мерзкая тварь! И ты не только признаешься в этом, но еще и похваляешься! Едва ли сыщется подобный тебе даже в безднах самого ада! Позор тебе! О, позор тебе и презрение мое! И, подумать только, говорят, что когда-то ты был самым прекрасным, самым светлым и самым возвышенным из всех ангелов и слава твоя была выше всех сущих на небесах! Слава Царю Святых, многое минуло для тебя между «вчера» и «сегодня»! Долго падал ты – и глубоко. Должно быть, вряд ли ты предполагал, что в жизни твоей случится такое, что будешь сидеть у меня, застряв на этом плетеном стуле.

– Но у тебя не это на уме, – сказал Черный Человек.

– Дойду и до этого, – ответил Шенна. – Ты много трудился на ниве зла. Думаю, для зла ты трудился упорней, чем кто-либо хоть когда-то трудился во имя добра. И из труда твоего не вышло ничего, кроме зла. Знания твои велики и разум твой могуч, мысль твоя остра и ум твой зрел. И направил ты эти прекрасные свойства лишь на то, чтобы причинять с их помощью зло. Нет у твоего труда никаких плодов, кроме зла. Печальна твоя повесть. Разве не мог бы ты столь же легко посвятить все свои способности и знания, свой пытливый ум и любознательность тому, чтобы принести какую-нибудь пользу? Верно, рано или поздно из твоих усилий получилось бы что-нибудь, кроме зла.

Черный Человек посмотрел в глаза Шенне, и тот подумал, что никогда не видывал такого дьявольского взгляда.

– Послушай, Шенна, – сказал он. – Еще никто и никогда не говорил со мною так. Пожалуй, если бы со мной поговорили об этом раньше, для меня все бы сложилось иначе. Многое во мне стремится принять твой совет и в будущем поступать сообразно с ним. Наверное, лучше поздно, чем никогда. Но что толку тебе от меня здесь? Слышишь, что я тебе говорю? Отпусти меня, и у тебя будет еще тринадцать лет!

– Ну да, конечно, – сказал Шенна. – А потом, как приду я на рынок или на ярмарку, ты явишься в облике наперсточника, да начнешь честить меня «мелким мешочником» и «жалким башмачником» перед всеми, и станешь следить за мною без моего ведома и днем, и ночью, дожидаясь, когда же я совершу ошибку.

– Давай внесем в уговор, что я больше не приду и близко к тебе не подойду все это время, – сказал Черный Человек.

– И никто от тебя, – сказал Шенна.

– И никто от меня, – сказал Черный Человек.

– И что в моих силах будет распоряжаться деньгами, как я только захочу, – сказал Шенна.

– Выбирай сам, как распоряжаться, – сказал Черный Человек. – Скупи на них всех коров и лошадей на любых ярмарках Ирландии, если только пожелаешь.

– И я заставлю тебя поклясться «всем наивысшим», как ты заставил поклясться меня, – сказал Шенна.

– Согласен, – сказал Черный Человек.

– Клянись «да будет сделка»! – сказал Шенна.

– Да будет сделка! – сказал Черный Человек.

– Как есть, всем наивысшим! – сказал Шенна.

– Как есть, всем наивысшим! – повторил Черный Человек.

Милые вы мои душеньки! Чуть только эти слова сорвались с губ Черного Человека, он вскочил и протянул руки, чтобы схватить Шенну.

– Ну, удалец, – воскликнул он, – я сказал, что не приду, – но не сказал же я, что уйду!

К счастью, тут Шенна выхватил из-за пазухи правую руку с самоцветом и выставил ее перед врагом.

– Крестная сила меж мной и тобой! – воскликнул он и начертал знак креста рукою, сжимавшей самоцвет.

Как увидел Черный Человек руку, так слегка отпрянул назад, а когда Шенна произнес священные слова и, призвав крестную силу, совершил знамение, свет полыхнул сквозь руку так ярко, что стали видны кости и жилы. Едва Шенна произнес слова, Черный Человек обратился в огненный шар над самым стулом. Затем из-под шара вырвалось что-то вроде узкой ленты, и он прошел огненной цепью сквозь стул и сквозь землю ровно в том месте, где лежал шиллинг.

Когда огненная цепь проходила сквозь землю, Шенна ощутил, будто дрожь и зуд расползаются по коже, а кровь бурлит и клокочет в венах и заливает все его тело и голову.

– Слава Царю Святых! – воскликнул он.

Голова у Шенны едва не лопалась от боли. Он отполз, уж как сумел, туда, где была его постель, и вытянулся на ней. В тот же миг и замер без чувств и без сознания.

Глава тридцать третья

Очнувшись, Шенна понял, что повторяет слова, какие не сумел закончить, говоря с босой женщиной на холме:

– Слава Всевечному Отцу, что создал тебя! И Христу, что принес тебе искупление! И Святому Духу, что благословил тебя!

Он вообразил, будто все еще лежит на лужайке, и подумал, что босая женщина рядом с ним, но для него незрима. Пошевеливши рукой и почувствовав на себе простыни, Шенна очень удивился. Еще большее удивление охватило его, когда, поглядев вокруг, Шенна увидал стены и деревянные стропила. Принялся размышлять, вспоминать и прикидывать в уме, пытаясь уяснить, как вернулся с холма. Не в силах осознать происходящее, Шенна посмотрел в окно. У окна он увидал человека. Это была женщина. Та же самая сиделка, что приглядывала за Диармадом, когда того свалила болезнь. Точно, это была она! Увидев ее, Шенна изумился больше всего. Никак не мог он взять в толк ни что привело сюда сиделку, ни как он сам очутился там, где был, и спал ли он на лужайке в начале ночи, как ему казалось. Что повлекло его с холма? Или, если Шенна добрался сам, отчего же он не помнил, как вошел? Или он вошел во сне? Сапожник чувствовал, как болят у него кости. Оглядел свои руки. Сплошь кожа да кости. Приложил руку к груди. Ребра выпирали, словно прутья старой корзинки.

– Ни за что на белом свете мне теперь не угадать, – сказал он, – что же со мною приключилось!

Шенна позвал сиделку – и не узнал собственного голоса, уж таким тот был слабым. Она тотчас же подбежала к нему.

– Слава Богу, Шенна, – сказала она. – Наконец-то к тебе вернулись сознание и рассудок. Ты это пережил. Теперь ты вне опасности, с Божьей помощью.

– Что я пережил? – спросил он.

– Ну как же, – ответила она. – Самую страшную мозговую лихорадку, хуже я и не видывала. Но теперь она прошла, слава Богу за это. Не говори больше, ты пока еще слишком слаб, чтобы что-то говорить. Скоро ты, даст Бог, наберешься достаточно сил. Вот тебе питье. Выпей. Оно пойдет тебе на пользу. Вот!

– Давно ли я здесь, Майре? – спросил Шенна.

– Три недели с тех пор, как я пришла, – отвечала женщина. – И кажется, до того лежал больным еще три дня, прежде чем меня позвали.

Шенна лег и закрыл глаза, но не чтобы заснуть. «Три недели! – подумал он. – Да что со мной случилось-то?»

– Майре! – позвал он женщину.

– Иду, Шенна, – ответила та.

– Как ты думаешь, что за болезнь со мной приключилась? – спросил он.

– Слышала я, как говорили, – ответила женщина, – что, верно, ты спал на улице и какая-то хворь прицепилась к твоей голове. С головой у тебя было очень худо, так или иначе, – худо было целую неделю. Порою четверо едва могли удержать тебя в постели. Но, что бы ни мучило твою голову, теперь это прошло. Скоро ты будешь не хуже прежнего. Поспи немного, теленочек. Не разговаривай покуда больше. Тебе пока что любые разговоры не к добру. А вот сон только на пользу. Ложись, сынок, и вот увидишь: уснешь хорошим, тихим, спокойным сном.

И она поправила подушку под его головой.

– Вот так, – сказала она. – Не разговаривай больше пока.

Шенна закрыл глаза и сделал вид, будто провалился в сон. Однако на самом деле взялся размышлять, и для размышлений была причина. Три недели прошло, если только сиделка говорит правду. Но сам он готов был поклясться, что всего лишь три часа назад был в холмах на лужайке и беседовал с босой женщиной. Как на это ни посмотри, он не мог провести там больше времени. Но тогда отчего же он так ослабел? Отчего так исхудал? Слаб и худ, к тому же изможден, как человек за три месяца болезни! Как могла произойти с его телом такая перемена всего за три часа? И если ему выпало столько боли, болезни и помрачения ума, как сказала сиделка, не странно ли, что он совсем ничего об этом не помнит? Как тяжело и глубоко человек ни спит, стоит ему пробудиться, он все-таки заметит, долго ли, коротко ли проспал он, даже если не вспомнит ничего, что выпало ему пережить за это время. С Шенною все было не так. Не только то, что случилось, стерлось из его памяти начисто, но и само время целиком испарилось и улетучилось от него. Он был убежден, что минуло три часа или около того, с тех пор, как он был в холмах и говорил с босой женщиной. И также не сомневался, что дольше все продлиться не могло. Откуда же взялись три недели? Вот он, вопрос.

Время полностью стерлось из его памяти и из ума. И хоть Шенна был уверен, что не более трех часов назад беседовал на лужайке с босой женщиной, он совершенно не помнил, что случилось с ним начиная с того мига, как он с нею расстался, и до той минуты, как разум вернулся к нему в постели. Весь этот срок и все, что с Шенной тогда случилось, и та доля его чувств и памяти, что принадлежали тому времени, исчезли из ума бесповоротно – будто их отсекли ножом. Не удавалось ему припомнить ни мгновения того прекрасного дня, который провел в холмах, ни великолепного вида, открывавшегося на все родные места, ни блужданий по холмам, ни того, как он собирал клюкву, ни чудесного угощения, какое дала ему Нянс, ни того, как вернулся домой, ни как разум его напрягался в ожидании Черного Человека, ни того, как Черный Человек явился, ни споров, что развернулись между ними, ни того, как они расстались.

Шенна помнил, однако, что тринадцать лет прошли. «Сегодня он должен явиться, – говорил себе Шенна. – Некстати это, уж очень я болен…» «Да что же я такое говорю? – спрашивал он опять. – Эта женщина утверждает, что три недели минуло с тех пор, как меня свалила болезнь! А я не был болен вчера. Завтра – то есть вчера – он должен был прийти. Вот же диво-то. Как же между «вчера» и «сегодня» уместились три недели! И если минули три недели, то и назначенный день миновал, а этот негодяй так и не явился! Наверное, он вовсе не явится! Какие, однако, странные три недели! Куда же они поместились! Не прошло и трех часов, как я говорил с ней, слушал ее и смотрел на нее. О, она же ангел! Она самый настоящий светлый ангел!

Еще долго он вспоминал ее – ее прекрасный облик, свет в ее глазах, чело и уста. Он помнил, как свет изливался из ее глаз в глаза ему, заполняя всю голову и оттуда проникая в сердце. Помнил, что говорил, когда переполнило его счастье в тот миг, когда он восхвалял Всевечного Отца, который создал ее, и Сына, который искупил ее грехи, и Духа Святого, который ее благословил. Помнил, как и она что-то говорила, но теперь не мог отыскать в мыслях, что же она сказала. Помнил, что слышал ее голос, и звуки ее речи, но не мог сообразить, что из этой речи понял. У него не осталось ни крупицы воспоминаний о смысле той речи. Сколько бы Шенна ни размышлял, разум его не сумел вместить, что между ним нынешним и тем, что расстался с ней в холмах, миновало времени больше, чем всего лишь неполная ночь – часа три или около того. Шенна думал, что сон, сморивший его, когда он расставался с ней, и был тем самым сном, от которого он только что пробудился.

Поглядеть на него зашел Диармад Седой.

– Сколько прошло с тех пор, как я заболел, Диармад? – спросил Шенна. – Что-то я не помню точно.

– А вот я – другое дело, – сказал Диармад. – Я-то помню довольно точно – и немудрено. Я и полное право имею все точно помнить. Скоро будет три недели, и вряд ли это время пролетело для меня незамеченным. Едва Микиль прослышал, что ты слег, сорвался он с места, и мне пришлось самому вести лавку, а я для этого гожусь совсем уже плохо. Не бывало ни вечера с тех пор, как ты заболел, чтобы он сюда не являлся. С восходом солнца он снова заявлялся в лавку, но пользы от него все равно было мало. Он то и дело засыпал прямо за прилавком, когда приходили покупатели. Микиль торчал здесь безвылазно и помогал сиделке, покуда не появлялась Майре Махонькая. Майре сидела тут каждую ночь. Она и сегодня под утро здесь была, еще прежде, чем Микиль ушел. Но в твоем сознании еще не было ни проблеска. Ты никого не узнавал. Сам я никогда не видывал больного, который бы уж так начисто лишился сознания. Когда я был болен, я тоже бредил, но так основательно без рассудка не оставался. Не пропадали у меня ни разум, ни память – хоть в какой-то мере: я узнавал людей, и понимал, что они говорят, и сам разговаривал с ними, хотя смысла в этих речах бывало не много. Но из твоего рта не вылетело ни слова – с того дня, как ты заболел, и до сегодняшнего утра, когда заговорил с Майре, дочерью Арта. И мало того, можно было подумать, что чувств ты тоже лишился. Ты ничего не замечал. Никто уж и не думал, что ты оправишься. Священник бывал здесь очень часто и не мог добиться от тебя ни слова. Скажу тебе – заглянет он совсем скоро и, обещаю, очень удивится и обрадуется. Да все удивятся и обрадуются, потому как ни у кого уже не осталось надежды на твое выздоровление. Но честное слово, ты все-таки оправился, слава Богу! Всякий, кто смотрит на тебя сейчас, никогда и не подумает, что ты тот же, что вчера. Никто не мог понять, что с тобою случилось. Сиделка говорила, будто это мозговая лихорадка, но не думаю, что ей хоть кто-нибудь поверил. Священник приводил сюда двоих или троих лекарей, посмотреть, нельзя ли как-то тебе помочь. Ни один ничего и не делал, просто смотрели на тебя и уходили. Вряд ли видал ты людей в такой растерянности, в какой все мы тут были.

Так Шенна постепенно собирал правду об этой диковинной закавыке – то от одних соседей, то от других, и наконец убедился в том, что время действительно утекло, каким бы путем ни двигалось. Но как пролегал этот путь и как могли истечь три недели, ничуть не запечатлевшись в его памяти, при том, что вместо них остались всего три часа, Шенна никак не мог уразуметь, и в конце концов ему пришлось сдаться.

Но все равно, едва только разум и чувства вернулись к нему, начал Шенна быстро выздоравливать. Кости его стали обрастать мясом. Как бы ни выпирали его ребра, вскоре их уже было не пересчитать. Руки и ноги постепенно стали такими же крепкими и плотными, как прежде. Он приходил в себя даже быстрее, чем Диармад Седой. Если природа его болезни сбивала людей с толку, то его выздоровление озадачивало их еще больше. Поглядев, до чего тяжкий недуг свалил Шенну и как он оставался без рассудка, без разума, без сознания, без чувств, люди говаривали, что ему больше не суждено подняться с постели. Другие же полагали, что, случись только Шенне оправиться от болезни, ему от этого будет только хуже, потому что он навсегда останется всего лишь дурачком, и уж лучше ему умереть, чем служить людям подобным примером. Прочие говорили, что дело еще хуже того, поскольку речь его так же утрачена, как и разум, и проживи Шенна хоть восемьдесят лет, он никогда больше не скажет и слова за всю свою жизнь.

Когда же теперь они обнаружили, что Шенна встал и быстро поправляется, что речь его жива и красива, что ни разуму, ни сознанию не сталось никакого ущерба, а сам он такой же проницательный и сообразительный, как и всегда, они, без сомнения, очень обрадовались. Но удивления было столько же, сколько и радости. И, честно вам скажу, они очень жалели, что не промолчали, покуда не узнали, что он собирается делать. Промежду собой они говорили так:

– Конечно, будь на его месте кто угодно другой, можно было бы предполагать, как он поступит. Но об этом вот что ни подумай, всё ошибешься.

Глава тридцать четвертая

Слова Диармада Седого о Майре Махонькой про то, что не случалось поздней ночи, когда бы она не приходила, заставляли Шенну крепко задуматься. «Да, – говорил он про себя. – Чудная выходит закавыка. Я сказал ей, что принес перед Богом обет никогда не жениться. Разумеется, я обещал никогда не подвергать ее или такую, как она, той опасности, что меня ожидала. Ведь этот негодяй сказал, что явится за мной сразу же, как только пройдут тринадцать лет. Я не сомневался, что он появится. И вот время истекло. Оно истекло, даже если не считать тех трех недель. Кошель по-прежнему здесь, со мной, тугой, как и в любой другой день этого срока. Удивительно, что враг так и не явился ни за мной, ни за кошелем. Поди знай, что тут к чему. Верно, если он должен был, то явился бы в тот день, когда обещал. Не знаю, что его удержало. Одно только вполне ясно: не пришел он не на благо мне. Он бы обязательно возник, если бы что-то ему не помешало. Что же не позволило ему прийти? Что удержало от того, чтобы явиться за мною? Вот он, вопрос. Что же помешало ему? Вот была бы потеха, если б кошель остался у меня – вопреки Черному Человеку! Ведь я не тратил денег ни на что, кроме покупки кожи, с той поры, как кошель пропал у меня на ярмарке. Страх мешал мне нарушить сделку. А теперь-то мне, пожалуй, страшиться больше нечего. Он был так настойчив насчет этой сделки, и что же не явился, когда вышли тринадцать лет! Если дело в том, что он не смог прийти и выполнить условие сделки, когда время истекло, вероятней всего, он и вовсе не сможет меня тронуть, на что бы я ни тратил деньги. Скоро я проверю это, с помощью Божьей, что бы ни случилось в земле Ирландской!.. Не знал я, что он, быть может, совсем не явится, экая жалость!.. Какой же труд для нее – приходить сюда что ни ночь!.. Но она крепко знает, что я связан обетом, какой не смогу нарушить. До чего же странно у нас все сложилось!»

Майре и ее отец были первыми, кто пришел взглянуть на Шенну, едва услышали они, что разум и сознание возвращаются к нему. Майре Махонькая и сама заходила после этого, и рассказывала в точности от начала и до конца, что за болезнь у него была и что за признаки ее сопровождали. Но не о болезни или ее признаках думал Шенна, когда слушал Майре, а погружался в собственные думы. Как рассказать ей, что за обет принес он не жениться? Как примет она эту весть, если ей все рассказать? Когда Майре услыхала о том впервые, сказала, что такой обет благороден и свят. Что же скажет она теперь, если открыть ей, что же это был за обет и что послужило ему причиною? Если рассказать ей про кошель, и про Черного Человека, и про сделку, наверняка Шенна станет ей отвратителен и она не захочет его больше видеть. Но как же объяснить ей, что это за обет, не рассказав ей обо всем? Однакоже как удастся ему и дальше скрывать от Майре, что разум ее ошибся насчет того обета, что принял Шенна? Когда он впервые поведал ей, какое обещание принес, она приняла эту весть так, что понимание ее расходилось с истиной. Тогда Шенна все объяснил ей как получилось, поскольку думал, что конец этих тринадцати лет станет и концом его жизни, и тогда уж окажется все равно, что на самом деле это был за обет и что именно послужило ему причиной. Но теперь все обстояло иначе. Шенна не мог и дальше вводить в заблуждение ее разум. У него не осталось другого выхода, как только открыть ей правду обо всем как можно скорее. Так он раздумывал и рассуждал, пока Майре рассказывала ему о необычных проявлениях его болезни и об удивительной силе, какая пробуждалась в нем, когда четверых было недостаточно, чтобы удерживать его, не давая сбежать из постели.

В день, когда Шенна пришел к ней в дом, дабы поведать о своем обещании никогда не жениться, какое принес перед Богом, желал он лишь одного: навсегда вычеркнуть из ее разума мысль о том, что у него есть хоть какая-то возможность жениться на ней. И когда он сказал ей такие слова, она тоже сказала ему свое слово. Он был вовсе не готов к подобному ответу, но тогда просто не обратил на него внимания. Вот что она сказала: «Если для тебя это благородный обет, то и для меня такой обет достаточно благороден». Шенна принялся спрашивать себя, какой смысл она вкладывала в эти слова, – может, и она сама пообещала перед лицом Бога никогда не выходить замуж!

Подобные мысли, рассуждения и размышления тревожили его ум непрестанно, пока он приходил в себя. Но, хоть и доставляли они ему большое беспокойство, большую тревогу и большую досаду, все же никак не могли помешать его выздоровлению. Он продолжал прибавлять в весе, набираться сил и бодрости, пока люди не начали говорить, что он стал крепче, лучше и здоровее, чем когда-либо до болезни.

Ровно через месяц после того, как Шенна встал с постели, к нему из города приехал верхом капитан королевской стражи, а с ним – двадцать всадников. У каждого шелковый плащ, шлем, длинная сабля у конского бока, короткий кинжал на поясе и славная, длинная, высоко вздымавшаяся ясеневая пика с длинным узким наконечником из острой стали, что сиял и искрился на солнце, а шелковые ленточки плясали на ветру меж древком и наконечником пики. Всякий, кто взглянул бы на этих людей и увидел их ясные, зоркие, чистые глаза, неустрашимые решительные лица, кудрявые волосы, сильные, развитые, крепкие плечи, широкую грудь, тяжелые, мощные бедра, резвые ноги и жилистые, мускулистые руки и крепкие кулаки, без сомнения сказал бы, что они опасны для любого врага, какой отважится встать у них на пути.

– Ну что, Шенна, – сказал капитан. – Срок подошел. Надеюсь, ты все уладил за это время. Король давно хочет видеть тебя при своем дворе. За тобою мы и приехали.

– Хорошо, твоя милость, – сказал Шенна. – Уладил или нет, а то, что обещал, я исполню.

И уехал с ними.

ГОБНАТЬ: О господи, Пегь! Уже рассвело!

КАТЬ: Глядите-ка, вон Шила положила голову мне на грудь и сладко спит.

НОРА: Самое время твоей матери прийти, Пегь. Они сказали, что закончат свое рукоделие до утра.

ПЕГЬ: А вот и она к нам идет.

МАЙРЕ: Ну, девочки, не скучали? Закончилась ваша сказка? А этот, Шафра… Или… Штефна… Или… Господи, да как бишь его там?

ПЕГЬ: Шенна, матушка!

МАЙРЕ: А, ну да, Шенна. Так он умер?

КАТЬ: Нет, Майре. Он уехал с людьми короля.

МАЙРЕ: Шить башмаки королю, должно быть. Смотри, Пегь, не давай девчонкам разбредаться. И не отпускай их гулять, как прошлой ночью. Я вам кое-что принесла. Сейчас у нас с вами будет маленький пир. А где же Шила? Уснула! Вот и умница!

КОНЕЦ

Комментарии переводчика

Благодарности издателей перевода на русский язык

Издательства «Додо Пресс» и «Фантом Пресс» сердечно благодарят соиздателей из Москвы, Тель-Авива, Магадана, Варны, Риги, Владивостока, Санкт-Петербурга, Киева, Минска, Этобико, Омска, Воронежа, Харькова, Волгограда, Холмска, Кишинева, Новосибирска, Могилева, Хабаровска, Южно-Сахалинска, Берлина, Братска, Калининграда, Самары, дер. Степково, Череповца, Ростова-на-Дону, Делфта, Ельца, Барнаула, Омска, Кемерова, Екатеринбурга, Иркутска, Йошкар-Олы, Пудожа, Гатчины, Ирпеня, Челябинска, Железногорска, Добрянки, Томска, Всеволожска, Пекина, Дублина, Орла, Чернушки, Брянска, Петергофа, Праги, Нижнего Новгорода, Волжска, Читы, Белгорода, Фрязина, Вологды, Тюмени, Красноярска, Прокопьевска, Королева, Сергиева Посада, Мытищ, Норильска, Иерусалима.

Громадное вечно изумленное и счастливое спасибо Дмитрию Худолееву, Ярославу Зайцеву и Олегу Крючку за громадный вклад в это издание – и многие предыдущие.

Отдельное спасибо нашим партнерам – школе современного ирландского языка Cairde Thar Toinn, фестивалю Irish Week, бутику Tweed Hat, Московскому Свинг Данс Клубу, театрам драматургических трансляций TheatreHD, международной сети настоящих ирландских пабов Harat’s, художнице по стеклу Тане Сириксс, мастеру-флористке Оле Погребисской, Гузели Санжаповой и ее проекту Cocco Bello, керамистке Лизе Мельник и ее «Хтонь-керамике», художнице-ювелиру Марии Джиа и BIOO Art, ювелирам мастерской Immortelle, а также интернет-платформе «Планета» за всегдашний уют и братство при поддержке подписной кампании «Скрытого золота».

Главный покровитель этого издания – Дмитрий Худолеев.

Успехи проекта «Скрытое золото ХХ века»

2016–2017

Ричард Бротиган. «Уиллард и его кегельбанные призы. Извращенный детектив» (1975), дата издания: 25.11.2016

Доналд Бартелми. «Мертвый отец» (1975), дата издания: 24.02.2017

Магнус Миллз. «В Восточном экспрессе без перемен» (1999), дата издания: 25.03.2017

Томас Макгуэйн. «Шандарахнутное пианино» (1971), дата издания: 23.05.2017

Флэнн О’Брайен. «Архив Долки» (1964), дата издания: 25.07.2017

Гордон Хотон. «Подмастерье» (1999), «Поденщик» (2002), дата издания: 26.09.2017

2018

Томас О'Крихинь. «Островитянин» (1929), дата издания: 25.10.2018

Джеймз Стивенз. «Ирландские чудные сказания» (1920), дата издания: 25.10.2018

2019–2020

Расселл Хобан. «Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов» (1973), «Кляйнцайт» (1974), дата издания: 01.06.2019

Джон Хоукс. «Людоед» (1949), дата издания: 19.09.2019

Джеймз Стивенз. «Горшок золота» (1912). Спецпроект «Островитяне», дата издания: 19.09.2019

Пядар О’Лери. «Шенна» (1904). Спецпроект «Островитяне», дата издания: 17.03.2020

Примечания

1

«Собака о восьми ногах» – известная сказка, которую в конце XIX – начале ХХ века активно популяризировали деятели Гэльского возрождения в Ирландии. За декламацию этой сказки Михал О Линшигь из ирландскоговорящей области Мускерри в Западном Корке (где и происходит действие книги) в 1901 году получил главный приз на состязании, организованном Гэльской Лигой, что впервые привлекло внимание широкой общественности к богатым фольклорным традициям ирландского Юга.

2

Упоминание «всей Ирландии» или «всей земли Ирландской» для ирландца нередко по смыслу значило то же, что для русского «весь белый свет», то есть в некоторых обстоятельствах Ирландия для ирландца вмещала в себя весь окружающий мир.

3

Тестон – старинное название четырехпенсовой монеты. Итого Михал Ремань был должен хозяйке таверны два шиллинга и восемь пенсов.

4

Фамилия колдуна Ремань – ирландизированное произношение нормандской фамилии Редмонт, что указывает на его происхождение из «старых» англичан – потомков нормандских баронов и их родственников, ассимилировавшихся в Ирландии со Средних веков и до прихода «новых» англичан (колонистов и помещиков из Англии). Иноземцы по происхождению в ирландских суевериях могли быть связаны с нечистой силой. Колдун-алхимик представлялся простым ирландцам человеком с деньгами и связями, которые у «старых англичан», несомненно, были. Поэтому Ремань учится колдовству у владетеля местных земель – лорда Рыцаря, а золото делает из шифера, который считался пусть и доступным, но дорогим материалом для кровли.

5

Арт – легендарный древний король Ирландии, персонаж преданий и сказок. Выражение «мертв, как Арт» в ирландском устойчивое.

6

Ветер сидов – колдовской ветер, чаще смерч, подчиняющийся волшебному народу холмов, возникает в тихую безветренную погоду и обладает неимоверной скоростью и силой. По преданиям, в этом ветре также могут возвращаться домой души погибших на чужбине.

7

Реал – здесь: старинное название монеты достоинством в полшиллинга.

8

Руахтах (ирл. Ruachtach, англ. Roughty) – река в графстве Керри. Большая река (ирл. An Abha Mhór) – ирландское название реки Блэкуотер (англ. Blackwater) в графстве Корк. Клыдях (также Кледах, англ. Cledach, в переводе «Шенны» с ирл. на англ. 1915 года) – возможно, река в графстве Керри, у границы с Корком, а может, и поселок в графстве Корк. Мала (ирл. Mala, англ. Mallow) – город в графстве Корк.

9

До самого начала XX века подавляющее большинство бедных ирландцев держало скотину прямо в доме.

10

В тяжелые годы карательных законов в XVIII веке, а также в годы голода и лишений в XIX веке самоубийство считалось в народе неодобряемым, но понятным и даже иногда естественным выбором в явно безвыходном положении. Утопиться для бедного ирландца считалось наиболее естественным и наименее греховным способом самоубийства.

11

Одна из традиционных ирландских шутливых формул в адрес того, кто плачет без всякой причины.

12

Фении – полулегендарные богатыри, охранявшие границы владений и выполнявшие задания Верховного короля Ирландии Кормака Мак Арта. Предводитель фениев – Фин Маккул, один из главных персонажей средневековой ирландской литературы.

13

Пука – персонаж кельтского фольклора, злобное существо, поросшее черной шерстью, приносящее вред человеку. Часто может принимать вид лошади или козла.

14

Слово «мерин» часто употребляется в Ирландии применительно к мужеподобным женщинам.

15

Мангарта (upл. Mangarta, an Mhangarta, англ. Mangerton) – гора в графстве Керри. Долина безумцев (Gleann na nGealt) находится в восточной части полуострова Корка-Гыне в графстве Керри. Согласно легендам, в Древней Ирландии сумасшедшие, потерявшие разум в результате проклятия, как, например, легендарный король Суибне Безумный, теряли память и обрастали перьями, в результате чего могли передвигаться по воздуху, отталкиваясь от земли и маша руками, как крыльями. Безумцы боялись доверять обычным людям и говорить с ними, поэтому чаще всего бежали в особые укромные долины, где встречались друг с другом и обменивались новостями. Таких долин в Ирландии существовало несколько. В Долине безумцев в Керри находится источник, считавшийся целебным. Его свойства, а также благоприятный климат долины привлекали туда сумасшедших, которые собирались там вплоть до XIX века.

16

Форма благодарности, которая произносилась вне зависимости от того, сколько человек на самом деле болел и болел ли вообще.

17

Красный солдат – здесь: английский солдат в традиционном для английской армии ярко-красном мундире (до XX века).

18

Белые Ребята (ирл. Buachaillí Bana, англ. The Whiteboys) – отряды ирландских повстанцев, силой защищавшие права ирландских крестьян, арендаторов и сдельщиков. Действовали в разные периоды XVIII века, в основном в Мунстере.

19

Гобнать, судя по всему, ссылается на реальный исторический инцидент, произошедший в 1822 году близ Ратмора в графстве Керри, когда на почтовый дилижанс напали и убили сопровождавшего дилижанс служащего так называемые Скальники, одни из многочисленных повстанческих формирований, подобных Белым Ребятам (см. выше), называвшие себя в честь Капитана Скалы, мифического народного героя, борца за правду бедноты.

20

Макрум (ирл. Magh Chromtha, англ. Macroom) – город на западе графства Корк. В современном ирландском языке его название означает «Кривая равнина», однако также оно может относиться и к языческому богу, а в сказках – к злому правителю Крому, поклонение которому, по легендам, сопровождалось жертвоприношениями. Культ Крома искоренил святой Патрик. Горт-на-Лике (ирл. Gort na Leice, англ. Gortnalicky, означает «Поле плитняка») – населенный пункт на западе графства Корк.

21

Розарий – католическое моление, состоящее из чередующихся молитв: «Отче наш», «Радуйся, Мария» и «Слава»; Гобнать имеет в виду гонения на Католическую церковь в Ирландии.

22

Мляхлань О Дугань, известный как «самый ненавистный человек в Макруме», был членом группы из девятнадцати повстанцев, принадлежавших к «Обществу объединенных ирландцев», в июле 1799 года совершивших нападение на имение Кодрам-Хаус, во время которого был застрелен английский полковник в отставке Роберт (Боб) Хатчинсон. О Дугань пошел на открытое сотрудничество с английскими властями и заслужил прощение после того, как выдал всех своих товарищей. По крайней мере десятеро были повешены, а оставшиеся высланы на каторгу. Согласно наиболее популярной среди жителей Макрума версии событий, организатором нападения был сам О Дугань. Кормак Мак Карти, известный также как Чарлз Мак Карти, был осужден и повешен по доносу О Дуганя за убийство Хатчинсона в июле 1799-го. Трое его братьев – Кяллахан, Оун и Тайг – также были осуждены и повешены, хотя по версии, которой придерживался автор, в нападении не участвовали.

23

Тинкеры (upл. tincéirí от англ. tinkers, лудильщики) – обиходное название ирландской кочевой этнической группы (самоназвание «пэйви», pavee), по укладу жизни схожей с цыганами.

24

В имени «Шиги» отчетливо различается корень «сид» – обитатель невидимого мира, а это говорит о связи этого персонажа с нечистой силой. Его фамилия может считаться ирландизированным вариантом фамилии Фитцпатрик, что указывает на родство со «старыми» англичанами и, согласно суевериям, также может быть связано с колдовством.

25

Палка-посох шилейла, а также трость бата (ирл. bata) могли служить оружием для защиты и нападения. Искусство боя при помощи традиционной ирландской трости было крайне популярно среди ирландского простонародья по крайней мере до середины XIX века, а в городах его активно использовали кулачные бойцы. Кормак и его люди владеют секретами этого единоборства. После Великого голода, когда большинство бойцов переехало за океан, в самой Ирландии искусство палочного боя было основательно забыто, но в Канаде и США его сберегли династии потомственных ирландских полицейских, а некоторые даже основали свои школы. В XXI веке ирландский палочный бой (bataireacht) уже как наследие ирландских эмигрантов возрождают и развивают в Европе и в России.

26

Святая Гобнать (VI в., день поминовения 11 февраля) – заступница и целительница, покровительница гэлтахта Баливурни в графстве Корк. Гобнать считается покровительницей больных тяжелыми нервными заболеваниями и параличами, дарующей исцеление от глухоты, покровительствует пчеловодству, кузнецам и ремесленникам, работающим с железом. Высокая популярность этой святой на всем Юге обусловлена тем, что исторически почитание святой Гобнати никогда не прекращалось – даже в эпоху карательных законов и гонений на католическую веру. Кольм Килле (св. Колумба, 521-597) – христианский святой, проповедник, один из «двенадцати апостолов Ирландии», основатель множества монастырей, в том числе в Дерри (543 г.), Дюрроу (553 г.), на о. Иона (563 г.); считается автором первого Устава ирландского монашества, а также автором первого Миссала Церкви Ирландии, составителем первого Пенитенциала, инициатором введения в литургическую практику Католической церкви частной исповеди и одним из трех главных небесных покровителей и защитников Ирландии (наряду со св. Патриком и св. Бригиттой Ирландской).

27

Так сложилось исторически, что провинция Мунстер (и в том числе Западный Корк, где происходит действие романа) развивалась под владычеством «старых» англичан.

28

Крона составляла 5 шиллингов, или четверть фунта стерлингов.

29

Пять провинций (пятин) Ирландии: Ленстер, Мунстер, Коннахт, Ольстер, Мит.

30

Улад – древнее название северной части Ирландии.

31

В древнеирландском обществе право носить одежду определенных цветов было дано людям со гласно их положению. Чем богаче и влиятельней был человек, тем больше цветов он мог сочетать в своей одежде. Статусность цвета также соотносилась с ценой красителя, поэтому одежду «дорогих» цветов мог позволить себе не каждый. Король имел право носить красный цвет и его оттенки, а в особенности – пурпурный, как символ королевской власти. Одежда и прежде всего плащи зеленого цвета полагались посланникам короля, выполняющим его волю, советникам и приближенным. Приверженность короля традиционному разделению цветов, а также присутствие при его дворе привилегированных арфистов и законоговорителей ясно сообщает слушателям, что король этой сказки – настоящий ирландский правитель, который придерживается древних ирландских традиций.

32

Этот пассаж – один из ярких примеров того, как автор имитирует описания сидов и героев, принятые в ирландских средневековых легендах.

33

Название места – Droichead na dTruip Sí, букв. Мост явления сидов – скорее всего из народной этимологии. В действительности мост назван по расположенной рядом деревне Druipseach – Грязный ручей.

34

«Путь жизни» (ирл. slí bheatha) может означать жизненный путь в целом – от рождения до смерти, включая женитьбу, важный жизненный этап, однако в повседневном ирландском языке за понятием «путь жизни» закрепилось значение «профессия», «занятие». Священник шутя делает вид, будто не понял торжественной речи Кормака и подумал, что тот решил переменить профессию.

35

Обычно в ирландских домах перед очагом клали большую каменную плиту, которая долго хранила тепло и вместе с тем предохраняла дом от огня, если из очага выпадали угли или летели искры. Такая плита также могла служить импровизированной сценой певцу, поэту или искусному танцору, поэтому была одним из важных мест в доме.

36

Дочь верховного короля Ирландии принцесса Грайне была отдана замуж за Финна Мак Кумала, но на свадебном пиру влюбилась в воина Диармайда О Дывне, заставила героя похитить себя и бежать. Их скитания описаны в знаменитой саге «Преследование Диармайда и Грайне».

37

В отличие от приведенных выше топонимов, селения Шехи и Нонь на границе Корка и Керри – скорее всего вымышленные названия мест.

38

Ив Рахах (также Ив Ра, ирл. Uibh Ráthach) – полуостров и одноименный гэльскоговорящий район на западе графства Керри с центром в городе Кахарь Сайвинь. Находится в южной части залива Дангян в графстве Керри.

39

Черные кручи (ирл. Cruacha Dúbha, англ. Black Reeks) – горный хребет на территории графства Керри. Серп Туахала, Корран-туахаль (ирл. Corrán Tuathail, англ. Carrauntoohil) – входящая в систему Черных круч высочайшая вершина Ирландии, названная по имени легендарного короля Туахала. Большие Галти – горы или высокие холмы на границе графств Лимерик и Типперэри.

Content

Пядар О’Лери
Шенна

«Шенна» отца Пядара О’Лери и пять причин прочитать эту книгу Предисловие переводчика

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Комментарии переводчика Благодарности издателей перевода на русский язык

Успехи проекта «Скрытое золото ХХ века»

Примечания