Ивлин Тойнтон

Современное искусство

Роман

Посвящается ГДТ

1

— Мисс Прокофф, — говорят они: опасаются оплошать — назвать ее не так, как она подписывает свои картины. — Мисс Прокофф, не скажете ли, что… не скажете ли, когда?..

Она отвечает: почему бы и нет, хотя такие вопросы задают ей в сотый раз. В этот апрельский день она два часа кряду уточняла даты, материалы, технику, все вплоть до марки малярной краски, которой он писал в средний свой период. Ответы они старательно заносят в синие блокноты на проволочках с гербом Колумбийского университета на обложке.

Двадцать лет назад они ходили бы в пушистых свитерках из ангорки. Теперь у них по несколько серег в каждом ухе, на них кожаные косухи в заклепках — подручные палача, да и только, и это при той же блондинистой опрятности, тех же ослепительной чистоты понятиях, которые даются лишь детством, проведенным в холе и неге. Белла, тертый калач, знает: сейчас они собираются с духом, готовятся засыпать ее вопросами совсем иного толка — личными, рискованными, чтобы потом пересказывать ответы друзьям.

— Потрясающее, должно быть, ощущение — писать в его мастерской, — говорит более предприимчивая, подавшись поближе к ней.

Белла пропускает ее слова мимо ушей: пусть думают, что она глуховата.

— А может, и устрашающее, — подсказывает другая.

Белла поворачивается к ней, любуется ее бело-розовой кожей. В Бруклине никто не мог похвастаться такой кожей: то ли из-за того, что ели лишь мучное, то ли из-за фабричной копоти. Годы, долгие годы, что только она ни делала: и накладывала маски из овсяных хлопьев, и мазалась кремом, за которым тайком бегала к старушенции, варганившей его у себя на кухне, сколько хлопот, стараний в надежде на преображение, и все — без толку. Одним хороша старость: быть уродиной наконец-то в порядке вещей.

Первая девчушка предпринимает еще одну попытку:

— Вы не чувствовали порой, что он вас пугает? Я хочу сказать… подавляет?

— Нет.

Девчушка смотрит на нее во все глаза, а она украдкой шевелит лежащей на коленях рукой: вдруг боль ослабеет.

— Ведь вы оба художники, наверное, это не просто? Как вы думаете, ему не казалось, что вы с ним соперничаете?

— Нет.

Девчушка горестно смеется.

— Знать бы, какие вопросы вам задавать, мисс Прокофф, чтобы вы поговорили с нами.

— Если бы он меня пугал, я бы за него не вышла. Если бы я с ним соперничала, он бы на мне не женился. Мы бы расстались.

— Однако в те годы мир искусства, по общему мнению, был таким патриархальным: никто не принимал художниц всерьез.

— Он принимал меня всерьез, — говорит она.

Разумеется, неправда: ему нужна была нянька, помощница, как они и считают, но она поддерживала эту ложь слишком долго, чтобы вот так вот взять и открыть душу этим пигалицам. Не может она им объяснить, что ее жизнь отравили не патриархальные взгляды, не женская робость, а производители «Будвайзера». Хотя рассказы о его пьянстве — часть легенды, и им нет конца, до сих пор никто не отважился спросить ее, каково это — жить с пьяницей?

— Что вы знаете о Федеральном проекте поддержки искусства[1]? — спрашивает она, рассказ о Проекте наверняка потрафит их желанию везде и всюду видеть несправедливость, а тут столько чисток, расследований, авангардистов вынуждали переходить на фигуративную живопись, женщин направляли грунтовать стены, чтобы мужчинам было на чем писать фрески. Они снова опускают глаза, супят брови и еще полчаса записывают слово в слово все, что она говорит. Под конец она рассказывает, как впервые увидела его картины, затем объявляет, что им пора уходить.

Послушно, точно дети, они разом закрывают блокноты. В благодарность за интервью они отвезут ее в небольшую галерею здесь же, на Айленде, — у нее там вернисаж. Та из двух девчушек, что побойчее, племянница Моники, владелицы галереи; это Моника попросила Беллу принять их: они хотели поговорить о своих магистерских.

Они встают, смотрят выжидательно.

— Вам придется мне помочь, — без обиняков объявляет она. — У меня сильный артрит, сама я подняться не могу.

— У моей матери тоже артрит, — говорит племянница Моники и откладывает свой рюкзачок.

— У всех матерей артрит.

Племянница берет Беллу за руку, резко дергает, — хочет поднять ее разом, — Белла падает обратно в кресло, девчушка крякает.

— Вам не хватает сноровки.

— Извините.

— Попробуйте вы, — командует Белла, и другая, поднатужившись, вздымает Беллу на ноги.

Теперь обе, исподтишка переглядываясь, топчутся около нее, но к машине она идет, отвергнув их помощь, сама. До чего же мерзко быть таким вот мертвым грузом, который надо поднимать, опускать и всюду сопровождать. Никто не знает, до какого маразма она дошла в надежде вылечиться: курорт в Альпах, где она с утра до вечера моталась от холодных источников к горячим; клиника на Верхнем Ист-сайде, где ей неделю за неделей вкалывали в вены жидкое золото. Предел унижения, верх разврата, но если б руки снова обрели подвижность, оно бы того стоило. В уме она не перестает писать, лежит ночами без сна, передвигает по прямоугольнику, который видится ей в темноте, фигуры туда-сюда. А что проку — с таким же успехом она могла бы и ослепнуть.

Они доходят до машины, ее сажают сзади, чтобы она могла поднять ногу повыше. По радио надрывается какой-то поп-певец, и племянница Моники, засмущавшись, спешит его выключить.

— Мне он не мешает, — говорит Белла, — пусть поет.

Поначалу девчушки возражают, затем снова включают радио, а минуту спустя и вовсе забывают о Белле.

— Полная ретруха, что скажешь? — говорит одна.

— В этом вся фишка.

Сейчас они не напускают на себя серьезность и нравятся ей больше. Вдобавок, что за блаженство катить, покоясь на мягких сиденьях, смотреть из окна, наблюдать, как меняют цвет облака над картофельными полями. «Смотрите на природу», — единственный совет Сезанна. На днях она наймет шофера, он отвезет ее к утесам, она будет глядеть на океан. А пока что ее возит туда-сюда Нина, приходящая помощница, а по Нининым правилам брать деньги за то, чтобы поглазеть на океан, негоже. В прошлую их поездку Нина не знала ни минуты покоя: все опасалась, как бы енот не забрался в мусорный бак.

Когда они подкатывают к галерее, она все же разрешает взять себя под руки и так поднимается в зал, где уже полным-полно дам на высоченных каблуках и господ в полосатых шелковых пиджаках. Беллу в ситцевом балахоне и матерчатых мокасинах, не знай все, кто она, приняли бы за уборщицу. Они стоят с бокалами в руках — кто поглощен беседой, кто обшаривает глазами зал, на картины не смотрит никто, кроме щуплого мужчины в превосходном черном костюме, он пристально рассматривает самую любимую ее картину — сначала слева направо, потом справа налево. На эти картины, самые последние, так — по ее замыслу — и следует смотреть: вглядываться в мазки, изменение цвета.

Ей хотелось бы поговорить с ним, но не тут-то было. Вокруг уже теснятся помощники кураторов, издатели журналов, организаторы передвижных выставок — чмокают в щеки, охают, ахают. Высшие чины не в сезон в такой путь не пускаются, зато они отрядили тьму-тьмущую посланцев, а один даже откомандировал жену. Надеются, что она упомянет их музеи в завещании, хотя, разумеется, зарятся они не на ее картины. В сейфе, где поддерживается определенная температура, в строго охраняемом складе в Квинсе она держит четырнадцать полотен Мэддена позднего периода, предмет вожделений, сокровище, которое она припасла на случай одинокой старости. Пока она им владеет, ее телефон не умолкнет: пожалуй, половина присутствующих на вернисаже смогут назвать все до одной картины вместе с датами и размерами.

— Ты сегодня чудо как хороша, — рассыпаются они в комплиментах, — но эти, — указывают на картины, — еще лучше.

Что ни скажи, поток лести не остановить. Она ищет глазами девчушек, которые ее привезли, гадает: строчат ли они еще в своих блокнотах, но не находит их.

Зато видит Эрнеста, он в щегольском коричневом костюме наподобие тех, что носили гангстеры сороковых годов, из-за кошмарных протезов лицо у него — череп и череп. Тем не менее при виде его она ощущает прилив нежности, своего рода благодарность старому склочнику оттого, что он ни на йоту не изменился. Привязанность к Эрнесту — одна из загадок ее старости: ведь бывало, стоило ему открыть рот, и она взвивалась. А сейчас непомерная четкость его речи, манера демонстрировать, как тяжко ему бремя своей значительности, почему-то трогают: ей видится в них доблестный отказ смириться с поражением. Помимо всего прочего Эрнест — единственный, с кем она еще может пререкаться, единственный, кто не подстраивается к ней.

Она подставляет щеку для поцелуя, берет его за руку, уводит в укромный угол.

— Очень экзальтированно, — он кивает на картины.

— Ты их уже видел.

— Знаю. Я и тогда находил их экзальтированными. Это страстное прощание с материальным миром.

— Ничего подобного. Но во всяком случае высказывание для тебя необычное.

— Слишком стар я стал для формализма. Ты тоже. Они — твой порыв к метафизике.

— Не смеши меня.

— Художники никогда не понимают своих работ. — Он смахивает пушинку с ее плеча. — А как поживает твоя помощница?

— За последнее время дважды приходила в синяках: в первый раз сказала, что свалилась в подвале с лестницы, во второй уверяла, что с маху налетела на дверь.

В деревне про Нининого мужа всем всё известно — и про его наркоманию, и про паранойю, и про стычки с полицией, — но когда Белла пытается остеречь Нину, та уверяет, что у них все хорошо, они ввернули в подвале лампочку, и падать она больше не будет.

— На прошлой неделе он опять взялся за свое. Ей это вовсе не нравится, так что не начинай.

— А если б и нравилось, она что, призналась бы тебе? Но не в том суть, а в том, почему тебя это так расстраивает.

— Всякий раз, когда я кому-то сочувствую, ты считаешь, что маразм не за горами.

— Лишь если тут замешан чокнутый муж. Впрочем, возможно, дело не в этом.

— В чем же тогда? И говори потише.

Он хмурится, поджимает губы.

— Полагаю, она видится тебе простой пейзанкой, а раз так, по твоим понятиям, ей положено быть счастливее тебя, — старое и весьма распространенное заблуждение, пора бы это осознать. Бессловесные страдают, бесталанные страдают, те, кто смотрит телевизор, страдают. Думать подобает только так, а не иначе.

— Кстати, твои знакомые телевизор не смотрят.

— Все равно я прав.

— И не в том суть. А в том, что она должна быть счастливой — она этого заслуживает.

— Точно так же, как и множество других несчастных.

— Но не тех, кого я знаю.

Как ему объяснить, что одна Нина ничего у нее не просит. Только Нину, похоже, огорчает, что Беллу, такую богатую, окруженную вниманием, жизнь почти не радует.

— Полагаю, ты так размякаешь от ее стряпни. Страшно подумать, как много значит еда в нашем возрасте. Помнится, я как-то ел у тебя потрясающую телятину ее приготовления. Кстати, ужин после вернисажа будет? Тебя кто-то чествует?

— Галерея.

— Надо думать, я зван.

— Разумеется.

— Где нас будут кормить?

Она называет ресторан, он кивает: ресторан его устраивает.

— Недурная карта вин. А что, наша дорогая Моника и впрямь рассчитывает продать столько картин, что так раскошелилась?

Надо бы что-то съязвить в ответ, но она не находится. У нее кружится голова, в последнее время такое нередко случается. Живот подводит, ей кажется, что у нее отмирают какие-то жизненно важные клетки. Если сказать Эрнесту: «Я день ото дня слабею, я умру», он отрежет: мол, все умрут, и Сократ был смертен. Она вцепляется в его руку.

— Отведи меня, пожалуйста, в офис. Мне надо сесть.

Внезапно ее шатает, колени у нее подгибаются, Эрнест качается, того и гляди упадет: ему ее не удержать. Они пританцовывают на месте, приседают, вихляют из стороны в сторону, пока отчаянным усилием воли ей не удается выпрямиться и тем самым поднять и его.

Тут к ним подплывает Моника, заглядывает Эрнесту через плечо.

— Ты как? — громко — так чудится Белле — кричит она.

— Ее надо посадить, — трепыхается Эрнест. — Еще бы чуть-чуть, и она упала в обморок.

Белла поворачивается, чтобы сразить его взглядом, но Моника, обняв ее за плечи, проводит сквозь толпу.

— Я в полном порядке, — говорит Белла. — Не тормошись, нужды нет.

— Разумеется, нет. И все-таки разреши увести тебя в мой кабинет, там есть покойный диванчик — тебе будет удобно.

Минуту спустя Моника уходит за водой, а в дверях возникает Эрнест.

— Ты тот еще помощник, — рявкает она. Он против обыкновения молчит. Она поднимает глаза — с дивана ей видны поросшие седой щетиной морщины на шее — и сожалеет, что напустилась на него. — Да ладно. Ты не виноват.

— Раньше я был вполне даже сильный, — говорит он, откашлявшись. — Для своего сложения, во всяком случае. Все поражались, какой я спортивный.

Она закрывает глаза, и в памяти всплывает солнечное утро в Лауз-пойнт[2], художники играют в софтбол[3], Клей изо всех сил старается бросить мяч так, чтобы Эрнест мог его отбить, у него не укладывается в голове, почему Эрнест, человек незаурядного ума, играет из рук вон — казалось бы, чего проще. Из всех, кто был там в тот день, один Эрнест не понимал, что к чему, какие шуточки отпускают по его адресу, как подмигивают, и все размахивал и размахивал битой, но мяч так ни разу и не отбил.

И ей далеко не в первый раз приходит в голову: как бесило бы Клея наступление старости, старость была бы ему не по плечу — ему бы с ней не совладать. Приятие, смирение были не из числа его добродетелей: он продолжал бы прыгать со стен, отвешивать тумаки направо-налево, нырять в январе в океан, пока не переломал бы себе руки-ноги, и его эскапады не стали конфузить окружающих. Еще лет пять он, пожалуй, прожил бы, ну а если бы ему, как всегда, пофартило, то и десять, но в конце концов все равно бы разбился. Терпение у него напрочь отсутствовало.

2

— Знаешь, а она сочла, что мы вели себя глупо.

— Кто?

— Мисс Прокофф. Я заметила.

— Так это из-за нее же самой. Она все время увиливала. Не понимаю, почему она не захотела ничего рассказать, раз согласилась на интервью.

— Она такие интервью давала раз сто, вот почему.

— Вечно ты всех оправдываешь, Лиззи, это, наконец, противно. Старая карга — вот она кто, по-моему. И видик у нее — феминизм не феминизм — аховый. Чем так выглядеть, лучше помереть. У тебя деньги есть?

— Долларов семь. А по-моему, она замечательная, страстная, живая ну и, как это, несгибаемая. Я все думала: быть бы мне такой в старости.

— Я наперед знала, что ты тут же сочинишь какую-нибудь романтическую белиберду. У меня всего три доллара, это вместе с мелочью, значит, не миновать идти в «Макдоналдс» или куда-нибудь вроде того. Умираю с голоду.

Их тоже пригласили на ужин после вернисажа, но у Беллы снова закружилась голова, перед глазами, стоило ей встать, все поплыло, так что празднование отложили на месяц, однако кое-кто из гостей отправился в ресторан.

— Я рассчитывала, что тетка хотя бы прилично покормит, — говорит Хизер.

Примерно то же, потягивая вино, говорят и кураторы: «По крайней мере, могла бы предложить записать ужин на ее счет».

Только у Лиззи на душе праздник, правда, в последнее время, после зимы, проведенной в глубоком и неотступном мраке, это обычное ее состояние.

— Попринимай-ка ты литий[4], — советует Хизер (сочувствия от нее не дождешься), притом, что только прошлой осенью, когда постдокторант-культуролог бросил ее ради одного доцента, сама проглотила двести таблеток аспирина. И в больницу ее отвезла Лиззи, она же, когда Хизер чуть оправилась, приносила ей журналы и чипсы. Хотя они, как и предполагала Белла, из состоятельных семей, нельзя сказать, чтобы жизнь их баловала, в обеих ощущается потерянность, это их и сблизило.

— Я сажусь на диету, можешь поесть на все девять долларов, — предлагает Лиззи, после чего Хизер говорит, что она вдобавок ко всему еще и анорексичка. А вот это неправда: за последние два месяца Лиззи набрала без малого два килограмма и оттого, что счастлива, и оттого, что посреди ночи объедается в постели своего возлюбленного «Ореос». Герой ее романа — он родом из Австралии и с материнского молока враз перешел на анисовое драже — питает слабость к популярным лакомствам американской детворы. Америка, вещает он, страна Микки Мауса, как, впрочем, и Австралия, зато в Америке, по крайней мере, производят «Ореос», «Рисез пинат баттер капс» и «Малломарс»[5].

Лиззи радуется, что удалось вернуться домой пораньше: можно поскорее позвонить ему. В квартире — Лиззи снимает ее с двумя другими выпускницами — она, чтобы никто не слышал, уносит телефон в свою спальню, присаживается на корточки прямо за дверью на замызганный ковер, две ее сожительницы тем временем, как прежде случалось и ей, уныло таращатся в телевизор. В телефонные звонки на том конце провода вплетается свист пуль. Трубку он берет лишь на двенадцатом — она подсчитала — звонке, и она уже забеспокоилась.

— Это я.

— Кто ж еще, — говорит он. — Кто ж еще. Погоди минутку. — Раздается успокоительный, знакомый звук: он волочит стул по щелястому полу мансарды.

— Давай рассказывай. Мне интересно все-все.

— Она потрясающая, — выпаливает Лиззи. — Правда-правда, замечательная. Чувствуешь: какие только страдания ей ни выпали, она всё превозмогла.

Он молчит, ждет, она знает, рассказа не о Белле Прокофф, а о Клее Мэддене: хочет вобрать в себя любую крупицу сведений, что она для него припасла, будь то заляпанные краской половицы в мастерской, старый рисунок на стене или какая-то еще никому не известная история, поведанная вдовой. На его взгляд, если что, кроме фастфуда, и оправдывает существование Америки, так это Клей Мэдден. Когда он учился в Мельбурне — Лиззи тогда было года три — тамошний музей приобрел огромное полотно Мэддена, отвалив за него столько, что налогоплательщики взвыли, и он целый год, что ни день, ходил на него смотреть. Из-за него он забросил фигуративную живопись, все эти настроенческие пейзажи и портреты, уже завоевавшие ему признание, пусть и скромное, в родном городе.

— Мистер Догерти пишет как ангел, — изрек сэр Кеннет Кларк (он приехал в Мельбурн прочесть лекцию), и его слова повторяла вся школа.

Писать, как ангел, увидев картину Мэддена, он перестал. Так что Белла Прокофф интересует его далеко не в первую очередь.

— У нее дома есть его работы?

— Нет. На одной стене две ее картины. Потом мы поехали на вернисаж. Не понимаю, почему ты говоришь, что ее работы неинтересные. По-моему, они прекрасные.

Он хмыкает.

— Обои. Красивенькие декорации. Ей, наверное, не по карману держать его картины дома, страховка обойдется слишком дорого. Она говорила о нем?

— Очень мало. Только когда мы наседали на нее. Рассказала, как она с ним познакомилась, что он всегда поддерживал ее в работе и всякое такое. Видно было, что она всё это рассказывала миллион раз. Я чувствовала себя такой прохиндейкой, она ведь считала, что я тоже искусствовед. Но я рада, что пошла к ней.

— Перескажи слово в слово, что она говорила про него.

— Да ты все это знаешь. Как она пошла познакомиться с ним, потому что они вместе участвовали в какой-то выставке, она увидела его имя в программке, но кто он такой, не знала, как ее потрясли его картины. Эту историю ты мне сам рассказывал.

— Ты видела его мастерскую?

— Да.

— Везет же некоторым. Чтобы туда попасть, всё отдать — мало.

— Теперь там ее мастерская.

— Не понимаю, как она может там работать. Кто был на вернисаже? Куча всяких шишек?

— Наверное. Я же не знаю их в лицо.

— А потом вы все отправились в шикарный ресторан?

— Нет. Она чуть не потеряла сознание на вернисаже. Она, сам знаешь, старая, и у нее временами кружится голова. Так что ужин отменили. И на обратном пути мы зашли в «Макдоналдс». — Ждет, что он скажет: «Когда увидимся?» или «Что делаешь сегодня?», но молчание тянется.

— Работал сегодня? — в конце концов спрашивает она.

— Конечно, работал. Изменял лачный слой на красной картине. Теперь от нее глаз не оторвать. Но этого никто не оценит.

— Оценят. — Она не допускает сомнений. — Кто понимает, тот оценит.

Такую она взяла на себя роль: вестник надежды, главный поставщик целительного бальзама. И во все, что говорит, верит, она прочла газетные статьи о нем от первого до последнего слова; выданные ими посулы ее убедили. Однажды день переоценки настанет.

За несколько месяцев до того, как они познакомились, у него в последний раз была выставка, и три художника из тех, что населяют Сохо[6], прислали ему восторженные письма, писали, как много значат для них его работы, а владелец престижной галереи целых полчаса простоял перед одной его картиной, а потом сказал своему дилеру: «Над этой картиной проливали не пот, а кровь». И критик из влиятельного журнала написал, что «работы Пола Догерти, пожалуй, из наиболее убедительных в этом году… — он один из самых умных у нас абстракционистов, один из немногих современных художников, способных облечь наваждения в полную смысла геометрическую форму». И «Арт ин Америка»[7] вознес его до небес.

Однако «Нью-Йорк таймс» промолчал, да и купили всего две маленькие картины. Лиззи (а он ей всё рассказал сразу же после их первой ночи) это и сейчас огорчает, хотя она верит, что перемены грядут — дай только срок. Пока же мир искусства отказывается воздать ему должное, и только это, считает она, мешает их счастью.

Ей уже пришлось столкнуться с несправедливостью, вопиющей, непостижимой несправедливостью, и ничего изменить она не могла. Ей шел пятнадцатый год, когда ее мать — она шла в мастерскую, где склеивали старинный фарфор, в Стэмфорде — сбил на переходе лихач, скрывшийся с места преступления. Треснутое споудовское[8] блюдо, которое мать несла, разлетелось вдребезги, и она неделю была в коме. После чего ее два года то и дело клали в больницу с приступами и припадками непонятного происхождения, пока один из них ее не убил. Тем не менее Лиззи не сомневается — и это ее символ веры, — что терять надежду нельзя ни при каких обстоятельствах.

Во всяком случае, в том, как сложилась или не сложилась жизнь Пола, ничего бесповоротного нет. В любой день всё может измениться, хотя порой, когда она лежит с ним рядом, мысль, что она никогда не видела его по-настоящему счастливым, а возможно, и не увидит, не дает ей спать.

Наконец он вспоминает о ней.

— Так что ты сегодня делаешь? Приедешь?

— Если хочешь. Могу принести что-нибудь на ужин.

Ей придется ехать на метро с несколькими пересадками в захудалую часть Бруклина, где он живет в окружении польских мясников и украинских пекарен. Придется готовить ужин на единственной работающей конфорке электроплитки, пока из динамиков, чтобы перекрыть лязг металла на чердаке наверху, звучит Монтеверди[9]. После чего они выкурят по косяку и отправятся спать в грузовой лифт, который он приспособил под спальню. Ну а потом будут расхаживать посреди ночи нагишом, облизывать испачканные шоколадом пальцы и рассматривать его картины. Выбрав момент, она покажет ему письмо, полученное на этой неделе от своего старого профессора из Амхерста[10]. Он намеревался поехать этим летом в Лондон, собирать материалы для своей книги о Карлейле и герменевтической традиции[11]. Но у его жены болезнь Лайма[12], и он спрашивал, не поедет ли вместо него Лиззи. С тех пор как она получила письмо, у нее только и мыслей было — суметь бы потактичнее отказаться; а тревожит ее вот что: а вдруг Пол, когда она завтра сообщит ему о письме, не станет упрашивать ее остаться с ним.

Согласились они на том, что она купит креветки, они приготовят их в воке, а деньги за них он ей вернет, теперь всё оговорено, и можно спокойно идти спать. Водворив телефон в гостиную на шаткую подставку, в прошлом жардиньерку, пожертвованную чьей-то матерью, она желает спокойной ночи своим сожительницам — те практически не отрывают глаз от телевизора. Потом моет лицо дорогущим черным мылом, сваренным из грязи и морских водорослей, — единственным роскошеством, от которого она не отказалась, вынимает контактные линзы и залезает под одеяло с «Лолитой», взятой из Колумбийской библиотеки. Ей давно хотелось прочесть «Лолиту», потому что Лайонел Триллинг[13] сказал, что это книга о любви, а сейчас ее интересует любовь и только любовь. Размышления на эту тему практически вытеснили остальные. Лиззи пришла к заключению, что всю жизнь искала ту половину своей души, с которой, согласно Платону, разлучилась при рождении, и вот — нашла ее. И как бы часто она ни возвращалась мыслью к этому откровению, всякий раз оно трогает ее чуть ли не до слез.

Пол Догерти не знает — она держит его в неведении, — сколько времени занимают у нее эти мысли; он верит, что она, подобно ему, часами, днями думает о своем деле и только о нем. А она ни за что не признается, что и ее мысли уже не ее. Она не властна над собой; то, что было ее стержнем, теперь хаотичное скопище частиц и вместе их удерживает лишь одержимость им.

Порой, когда она, оторвавшись от книг, выходит погулять и целых три минуты не думает о Поле, она недоумевает, почему при мысли о нем ощущает не радость, а стеснение в сердце, смутную, сходную с болью тревогу. Но даже думать так, кажется ей, стыдно, что это, как не предательство, и не только его, а аватаров любви, ересь, и она тут же пресекает эти мысли: иначе перед ней встанет проблема куда более масштабная — что делать с собой, ради чего вообще она пришла в этот мир. Пока что цели более значительной, чем Пол, она не нашла.

3

Одним благодатным утром три недели спустя Белла снова дает интервью, на этот раз англичанину тридцати с гаком, в костюмчике в полоску, с узким бескровным лицом, редкими ресницами, при издательском договоре на книгу о Клее. До него о Клее писали серьезные ученые или критики, восполняющие скудный прожиток статьями об органическом пространстве у Бранкуши[14]. Марк Дадли — совсем иной коленкор, за его плечами два толстенных бестселлера, подлинные биографии укокошенных наследниками техасских миллионеров. Он во всеоружии: у него первоклассный юрист, платный расследователь плюс опцион на фильм по книге.

Получив письма от юристов, она объявила, что сотрудничать с Марком Дадли не намерена, но, по-видимому, ее словам никто особого веса не придает. В ответном письме издательского юриста сквозила угроза: «Как ни прискорбно, в подобных случаях охотнее всего идут на контакт те, кто хочет свести счеты, и по личным, и по профессиональным мотивам, вследствие чего нам представляется тем более огорчительным, что Ваше видение событий в книге отражено не будет». Так что ей хочешь не хочешь придется принять его и просить отложить книгу до ее смерти — вот до какого унижения она дошла. На что Дадли галантно отвечает, он, мол, не сомневается: она будет жить еще долго.

— Сдается мне, вы доживете до девяноста трех, порода у вас такая. И будете держать всех в страхе вплоть до последнего дня.

— Написать такую книгу вам, на мой взгляд, не по плечу, и я хочу, чтобы это было засвидетельствовано.

— Я всё понял. Но я еще могу вас удивить. Во всяком случае, прочтите мою книгу и тогда уж судите.

— Не хочу я ее читать. По крайней мере, пока мне не будет дано право изъять из нее всё, что я не одобрю.

— На вашем месте я, пожалуй, испытывал бы такие же чувства. Я запишу наш разговор на диктофон, не возражаете? Для вашей же защиты, чтобы я не исказил ваши слова.

Она — что поделать — соглашается, он достает из пиджачного кармана крохотный аппаратик, прикрепляет микрофон к вороту ее — мешок-мешком — платья и, прежде чем вернуться на свое место, благодушно треплет ее по плечу.

— Давайте начнем с начала, ладно? Расскажите, как вы с ним встретились?

— Не хотелось бы.

— В таком случае выбирайте тему сами, мне же лучше.

— Не хочу я вам ничего рассказывать. Мы ни о чем таком не договаривались.

Он вздыхает.

— Разрешите, я быстренько констатирую, что и так ясно: у нас противоположные позиции. Я полон решимости осуществить этот проект, вы — полны решимости меня остановить. Но, знаете ли, остановить меня вам, боюсь, не удастся. Неужели вы никак не можете с этим свыкнуться?

— Расскажите, почему вы хотите написать эту книгу.

— Потому что мне, я так думаю, хотелось бы ее прочитать. По-моему, лучше причины не найти.

— До сих пор вы ничего в этом роде не писали. Почему он?

— Ну, на это ответить проще простого. Видите ли, Америка меня пленяет. А он — американский художник в его высшем воплощении. Квинтэссенция американского гения.

— Я этого слова никогда не произносила. Никогда. Даже при нашей первой встрече. И вам отлично известно, как я с ним встретилась, вы об этом читали. Разве нет?

— Разумеется. Но одно дело прочесть, другое — услышать от участника. Вы — единственный свидетель тех событий.

— Да, и мои показания вам уже известны. Вы что, думаете, я вам расскажу что-то, чего никогда еще не рассказывала? — Она фыркает. — Я получила грошовую открытку, мне предлагали участвовать в групповой выставке, там же перечислялись и другие приглашенные художники. Обо всех, кроме него, я слышала, так что я порасспросила знакомых и пошла к нему домой. Из любопытства. А там его картины — ничего подобного я не видела. Они меня ошеломили. Да вы все знаете. Я осталась у него, мы проговорили двенадцать часов кряду. Вот так вот.

Но она помнит все, что не вошло в рассказ — целый мир: особую гулкую тишину квартиры в тот день, бутерброд с яйцом и перцем, который она съела на обед, прореху на его рубахе, сквозь которую просвечивал живот. И то, что накануне ночью она не спала ни минуты, потому что ее бросил любовник, работа у нее не спорилась, а ее лучшая подруга, единственный ее союзник во враждебном мире, увлеклась никчемным бородачом-стихоплетом. Когда она шла следом за Клеем по коридору, под ногами у нее хрустел песок, сквозь давно немытые окна комнаты, где висели его картины, пробивалось солнце. Будь хоть одно из этих обстоятельств иным: не разочаруйся она к тому времени в политике, не будь она в отчаянии от неудач, родись она разбитной красоткой, все могло пойти иначе. Она могла бы вернуться в Вашингтон-сквер на ту же скамейку и до хрипоты спорить о Троцком.

Тогда — но об этом она никогда не говорит — у нее было ощущение, что она набрела на что-то такое же простое, как счастье: в самом звуке его голоса, округлых гласных западных штатов было обещание мира, где нет места призракам. Она свыклась с исковерканными словами, с гортанным говором своего детства, придавленного бедами штетла. Свыклась с защитной иронией своих гринвич-виллиджских друзей, как и она, детей иммигрантов, с их быстрым насмешливым хохотком, хохотком людей, от рождения знающих, что мир, дай только слабину, тебя достанет. Он был ничем не отягощен — ни историей, ни иронией. Она и представить не могла, что ему доводилось соприкоснуться с мерзостью, приходилось что-то скрывать.

Марк Дадли ободряюще улыбается:

— Вы, вероятно, помните в точности, о чем тогда говорили?

— О Пикассо. Матиссе. Существуют ли вечные истины, и способно ли искусство их явить. Тогда было в обычае говорить о таком.

Вот она в конце концов и приоткрыла завесу над тем, как они тогда жили, что за веру исповедовали в середине XX века. Но он смотрит на нее все с той же обворожительной улыбкой. И не спрашивает — а ведь должен был бы, — что за работы она в тот день увидела, не сохранились ли какие-либо из них. За все время, что он у нее пробыл, на ее картины он и не посмотрел, а они висят на стене прямо напротив него, зато не сводил глаз с шейкерских[15] стульев, словно прикидывал, сколько можно за них выручить.

— О чем вы думали тем вечером, когда пришли домой? — он старается ее подловить: смотрит, не покраснеет ли она, не скажет ли: «Я не ушла домой».

— О живописи. — Она смотрит ему прямо в глаза. — А с кем еще вы разговаривали?

— Пока ни с кем. Хотел, понимаете ли, в первую очередь поговорить с вами. Для меня это вроде как дело чести.

— В таком случае, с кем собираетесь поговорить?

— Пока не решил. Наверное, все зависит от того, какие вопросы будут занимать меня больше.

— Лжете.

— Мисс Прокофф, это вы уж слишком.

— Разрешите задать другой вопрос?

— Разумеется.

— У вас есть искусствоведческая подготовка?

— А вы, знаете ли, и сами могли бы брать интервью. Вы задали все, какие ни есть, неприятные вопросы.

— Итак, отвечайте.

— Формального образования, если вы об этом, я не получил. Но я почитал кое-кого из наших достопочтенных критиков и не уверен, что это изъян. Возможно, это даже некоторое преимущество. Просто поразительно, какой только ерунды не понаписали профессора. Откровенно говоря, я могу написать и получше.

— Потому что у вас есть здравый смысл?

— Что-то вроде. Я смотрю, что за работы передо мной. А не развожу теории вокруг да около.

— Итак, вы намереваетесь произвести переворот в искусствоведении?

— Ничего столь грандиозного я не замышляю. Но хотелось бы думать, что я мог бы вновь открыть дорогу увлеченному любителю.

— И тем не менее это никак не объясняет, почему вы остановились именно на нем.

— Простите?

— Отвечайте. Заинтересовал бы вас этот проект, не будь он пьяницей?

— Так-так, мисс Прокофф, — мнится ей или он и впрямь больше не старается жантильничать, — а что, если мы на минуту-другую прекратим препираться и переменим тему? — Он рассматривает свои изящные руки. — Знаете ли, — так, между прочим, — есть много людей, которые с радостью расскажут мне все, что им известно. О той девице, к примеру.

— Меня от этой темы избавьте.

— С удовольствием.

— А теперь я пойду наверх, вздремну. Нина вас проводит.

Если предположить, что в ноябре сорокового она, следуя по коридору за Клеем Мэдденом, волокла за собой груз всего своего прошлого, в таком случае начать надо с 1899 года, с Одессы, где ее отец вступил в революционную ячейку. Собиралась ячейка в пропахшем потом подвале без окон, все ее члены ходили в заношенных черных пальто. Ее отец был противником насилия и выписывал отрывки из работ Кропоткина с тем, чтобы распространять в народе. Благодаря счастливой случайности — у него заболела мать, и он в тот вечер остался с ней и собрание ячейки пропустил — его не арестовали заодно с другими, их захватили с запасом листовок и спустя несколько недель расстреляли.

А его вскоре переправили в Бремен, затем в Новый Свет, где он провел всю жизнь, и всю оставшуюся жизнь искупал вину за то, что выжил. С утра до вечера хлопотал по чужим делам: учил английскому недавних иммигрантов, подыскивал им работу, жилье, собирал одежду для их детей; давал в долг деньги из своей мизерной зарплаты штукатура, заседал в комитетах, работал в центрах социальной помощи. Чуть не каждый вечер его можно было застать на каком-нибудь сборище реформаторов. А в это время дома — чего он совершенно не замечал — его жена сходила с ума, опасаясь злоумышленников, запирала детей в чулан. Она месяцами кормила дочерей отбросами, извлеченными из мусорных баков рынка на Приткин-стрит. Как-то продала их башмаки и не выпускала из дому, держала дверь на запоре, чтобы к ним, не дай Бог, не наведался инспектор по делам несовершеннолетних. Ей слышались голоса, упреждающие о надвигающихся бедствиях. Она заложила обручальное кольцо своей свекрови, припрятывала серебряные доллары в носки и за плохо пригнанным кирпичом в дымоходе.

Но какое все это имело отношение к Клею Мэддену? Только одно: Белла пребывала в убеждении, что готова ко всему, снесет любую муку, тогда как на самом деле была, на свой манер, не менее простодушна, чем те давешние девчушки. Она гордилась своей закалкой и не знала: если ты пережил одно несчастье, к другому оно тебя не готовит. И что можно страдать, и каждый раз страдать по-разному.

Но она отнюдь не намерена объяснять это Марку Дадли. Она готова рассказывать — заслуживающим доверия людям — обо всем: об их борьбе, о тяжелых временах, даже о нищете, но рассказ неминуемо должен заканчиваться победой, одолением. И даже намека на ошибку в нем быть не должно.

В конце-то концов чего ради они к ней приходят: не меньше, чем посмертные судьбы картин Клея, их влечет история ее и его совместной жизни — преданность призванию, стойкость жертвы. Вот что возрождает веру людей в нечто большее, вот ради чего стоит бороться. Что до остального — пьянства, безумия, автокатастрофы, — все это расплывается, претворяется в туманные романтические легенды. Ей — так или иначе — придется остановить этого субчика: от него может быть нешуточный вред.

4

В каких только забегаловках ни зарабатывали себе цирроз стареющие выпускники Пратта, Купер-юнион и РИСД[16], все как один бывшие стипендиаты, сыновья фермеров, заводских рабочих и постовых полицейских в Расине. С нездоровой землистого цвета кожей, с тяжелыми руками. Предназначенные образованием к делу более высокого пошиба, они, чтобы заработать на прожитие, обшивали гипсокартоном стены, оборудовали малахитовыми столешницами и шкафчиками вишневого дерева кухни тех, кому повезло. Эти художники (жизнь художниц складывалась иначе, хотя отнюдь не легче), поднабравшись, могли поехать в Бостон или полететь в Чикаго — что вообще-то было им не по карману, — посмотреть на Курбе или Сёра, чьи картины они видели раз в жизни, и потом долгие годы упоенно вспоминали. Они могли с закрытыми глазами в точности воспроизвести округлый, как женская грудь, холм на пейзаже Клода Лоррена, а потом вскочить с кровати и отлить в раковину.

А позже могли убрать фигуру, если ее очертания выводили их из себя, написать на ее месте другую, получше, и, отступив назад, подумать — дело того стоило: они создали нечто истинное и прекрасное. Однако такие мысли посещали их лишь в тиши ночи, когда работа ума шла прежним ходом, как до постмодернизма. Днем вере не было места. Их благородное занятие, как и само благородство, ввергли в ничтожество, а Джесси Хелмс[17] и не подозревал, что дело зашло так далеко. В Англии самая лакомая и крупная премия ушла к паре провонявших мочой суспензориев; в МОМА[18] горели неоновые лозунги «Е..сь и живи. Соси и умри», куратор вознес их, как высказывания витгенштейновского[19] масштаба. Искусство превратилось в забаву, издевку, в тусовку, на которую им нет доступа, и они, неуклюжие и туповатые, топтались в викторианских потемках.

В результате, чтобы утешиться, они надирались в тех, что позахудалее, барах Сохо, поносили мир искусства, мафию гомосеков, интеллектуальных потаскух, Салле, Крюгера и Кунса[20]. На кой черт столько художников, на кой столько картин; один из них, почитывая на толчке «Искусство по воскресеньям» и «Раздел досуга» в «Таймсе», подсчитал, что, если верить им, в пяти районах Нью-Йорка проживает шестьдесят тысяч художников, а значит, по грубой прикидке, они пишут не меньше миллиона картин в год. Вряд ли потомки станут разгребать этот хлам, чтобы отыскать в нем нечто себе на потребу. «С самого сотворения мира не было шестидесяти тысяч художников», — презрительно фыркая, бросали они друг другу и снова брались за свое: костерили на чем свет утрату взыскательности, мастерства, всех сданных в утиль понятий, которые пытались так доблестно, так безрезультатно и, наконец, так яро утверждать.

Порицая одержавшие верх силы, себя они видели аутсайдерами, гонимыми бунтовщиками, на самом же деле были реакционерами, сыновьями рабочего класса, по недоразумению примкнувшими к угнетателям. Они возмущались падением стандартов, разрушением древнего искусства, искусства для избранных, не для широких масс, за что его и клеймили. Но сплотиться за спиной Хилтона Крамера[21] им было западло. И занимала их отнюдь не та философская дилемма, которая перед ними встала, а всего-навсего последняя мерзость в Уитни[22] («Е..м расизм» цветными мелками во всю стену), Гуггенхаймовский грант женщине, семь тысяч раз очертившей свою вагину, три желтых воздушных шара, то ли свисавших со стен, то ли лежащих на полу какой-то галереи в Западном Бродвее. Они так бушевали и горевали, что разбираться им было недосуг.

В разговорах они вечно толкли воду в ступе, мусолили одно и то же, а так как были неспособны хоть что-то изменить, спивались. В час, два, а то и три ночи они вываливались на улицу, послав нищего на углу куда подальше, забредали в круглосуточную греческую забегаловку перекусить сувлаки[23] и отправлялись восвояси на метро. А поутру в тяжком похмелье снова шли крепить гипсокартон, красить потолок — на свой манер они были люди пунктуальные, сказывалась профессиональная выучка, — обновлять лофт какого-нибудь юриста, обслуживающего индустрию развлечений, с неизменными Уорхоллами над диваном, и воображать, как они кромсают их ножами Стэнли[24]. До того дошли, что желанным выходом им представлялся лишь разрушительный: пристрелить артдилера или разнести лофт.

Вот в каком мире обитал Пол Догерти, хоть ему и не приходилось зарабатывать на прожитие, крася потолки. У него была гарантированная должность в Стони Брук[25], но он в порыве отвращения бросил ее, когда деньги, предназначенные на приглашение художников, перекинули на покупку ковра в аудиторию, вдобавок незадолго до этого открылось, что лишь один из его выпускников побывал в Метрополитене[26]. Годом позже, когда его сбережения оскудели, а на продажу картин, как оказалось, невозможно прожить даже впроголодь, он стал — выбирать особо не приходилось — преподавателем-почасовиком в двух заведениях ниже рангом, катил на своей раздолбанной машине черт-те куда, в муниципальные колледжи[27] на Лонг-Айленде, давал уроки там-сям. Но особого унижения при этом не испытывал: стать преподавателем живописи — такой амбиции у него не было.

Как и всех прочих, мир искусства — вот что его бесит. В пятнадцать лет он по воскресеньям исходил поутру с мольбертом и красками мельбурнские парки километр за километром в поисках нужного пейзажа. В школе его считали вундеркиндом, он был самым юным из всех, кого приняли в лучший художественный институт в городе, в восемнадцать он послал картину в Королевскую академию метрополии, и она попала на Летнюю выставку. В девятнадцать, нанявшись палубным матросом, он добрался до Гавра, оттуда автостопом до Экс-ан-Прованса и там обнаружил, что напротив мастерской Сезанна построили жилой квартал, застящий вид на гору Сент-Виктуар. В двадцать один он получил не только все возможные премии, присуждаемые выпускникам, но и медаль генерал-губернатора по разделу искусства. В двадцать три он, выиграв конкурс, расписал стену в опере. В двадцать пять уехал в Нью-Йорк, нимало не сомневаясь, что покорит и его. А теперь он не смог бы устроить выставку даже в Австралии: там его забыли, здесь, в сорок два, он с грехом пополам перебирается с одной бесперспективной выставки на другую в галереях, которые наследники галантерейщиков используют для списания налогов.

Порой он все еще верит, что делает что-то значительное. Порой, когда он смотрит на свои картины или читает, что о них говорили, он не сомневается: ему удалось раздвинуть границы, а раз так, он чего-то достиг, пусть и не очень многого, и однажды это станет ясно всем, кто понимает. Он тратится на краски, которые не испортятся с годами, готовит холст так, как делалось в былые времена, покупает, не считаясь с расходом, наилучший холст — все для того, чтобы пигмент не прожух, не покрылся кракелюрами, и когда его время настанет, — картины вот они. Однако порой у него закрадывается сомнение: а что, если даже думать так нелепо, что, если само понятие вечности устарело все равно как рыцарский кодекс. С таким же успехом он мог бы облачиться в доспехи и гарцевать на коне. А временами он опасается, что своими гениальными пятнами и брызгами Клей Мэдден положил живописи конец, подвел ее к черте, за которой пути нет. Если живопись кончилась до того, как он, Пол Догерти, еще и не начал, тогда его боренья всего-навсего — посмешище и больше ничего, он обречен на забвение и не по своей вине. Отчего он снова надирается, затевает драку и возвращается в Бруклин на метро, злобно пялясь на сидящих напротив горластых доминиканских недорослей: они-то еще ухитряются жить в свое удовольствие.

Лиззи на сборища в эти бары он никогда не берет. Для него они — отдохновение от ее наивности, ее истовой веры в его будущее, а бремя этой веры, хоть Лиззи ею ему и дорога, порой тяжко нести. Объяснить Лиззи, почему его так тянет эта грязца, этот смрад, почему так тянет часами торчать в полутьме с людьми, опустившимися еще ниже его, он не смог бы. Все чаще и чаще Пол, если он не с ней или не дает урок, пьян, небрит, немыт. Хандрить легче, если ты не принял душ, а что-то в нем срослось с бедой и даже находит в ней утешение. Похоже, это не настроение, а высшая форма познания. И в то же время он мечтает, мечтает неотступно, что настанет день, и все изменится, он позвонит ей и скажет, что его признали, у него выставка в потрясающей галерее. И с этого дня начнется настоящая жизнь; возможно, он даже попросит ее переехать к нему: вот о чем он мечтает, но что не может себе и представить, вот что, надеется он, станет явью, как только не нужно будет ничего скрывать.

5

— Он точно тебе не писал?

— Точно, точно, — бурчит Эрнест, — я еще не в полном маразме.

— Он наверняка свяжется с тобой рано или поздно.

— И что именно ему нельзя говорить? Что ты спрятала завещание под половицей?

— Не ерничай.

— Я пытаюсь понять, почему ты так всполошилась. Его пьянство сейчас уже ни для кого не секрет.

— Просто этот субчик мне не понравился.

— А тебе вообще мало кто нравится. И так было всегда.

— Да ну тебя.

— Это я не в укор.

— Сама не понимаю, с какой стати я тебе про него рассказываю… Он вознамерился написать пухлую претенциозную книжищу, где преподнесет всевозможные пакости под видом прозрений. Я тут почитала другие его книжонки и вычислила его приемчики. Он ухитряется рыться в грязном белье и в то же время делать вид, что он выше этого.

— Раз так, никто из тех, чье мнение для тебя хоть что-то значит, не примет его книжку всерьез.

— Ты же знаешь, это меня не утешает.

— Знаю. Но ничего лучше предложить не могу. Мне что, отказаться встретиться с ним?

— Пожалуй, нет. Просто постарайся запугать его. И не говори ничего лишнего.

— Я нынче мало что помню, разве что его картины. Не мог бы даже в точности сказать, как мы познакомились.

— А я могла бы. Могла бы, и в точности.

— Это потому, что ты мало читаешь.

Познакомились они где-то в 1942 в галерее на окраине, одном из немногих форпостов состоятельности в скудном мире искусства тех дней. Последние десять лет те же четыре сотни человек толклись в «Артистс юнион»[28] на танцульках, митингах против урезания фондов на «Настенную живопись»[29], на вечерах Гуггенхаймовской баронессы[30]. Половину из этих четырех сотен составляли художники, сто пятьдесят из них участвовали в Проекте, при том что треть из них могли в любой момент уволить, а потом снова нанять. К тому времени, когда Белла познакомилась с Клеем, она раньше или позже танцевала, спорила или маршировала с ними со всеми. А в тот период ее жизни — брючки в облипку, красная вырви глаз помада, когда она (после того, как скульптор-белоэмигрант съехал от нее, даже не оставив записки) пала духом, но держала хвост пистолетом, — и переспала не с одним из них.

Вот от чего он ее спас, во всяком случае, поначалу. Внезапно все, кроме него, показались ей незначительными, точно так же, как и споры, теории, политика и даже нескончаемый треп об искусстве, надолго отрывавший ее от мастерской. Ее восторг и его картинами, и жилистыми руками, и рассказами в постели о том, как табун диких лошадей пересекал каньон, мог бы длиться вечно, не войди у него в привычку пропадать по ночам, а едва начнет светать, колошматить в ее дверь, прося впустить. В первый раз, когда, отворив, она увидела, что его мотает по лестничной площадке из стороны в сторону, она сочла, что он не иначе как занемог, поранился, а то и покалечился. Вот как плохо она знала пьяниц.

Однако пятнадцатью месяцами позже ко времени их знакомства с Эрнестом она успела много чего узнать. Уже поняла, что ни мольбы, ни плач, ни угрозы уйти не действуют. Поняла, что не действуют никакие резоны, не действует хитрость, не действует и бешенство. Перестала прятать спиртное, выкинула гомеопатические катышки и витаминные настойки, предположительно помогающие от похмелья. И той зимой к ней наконец пришло прозрение: она поняла, что его пьянство никак не связано с ней.

Он позвал ее посмотреть картину, которую только что закончил, она рассыпалась в похвалах, он слушал ее, ослепительно, торжествующе улыбаясь, но, похоже, не слышал. И тут она поняла: в мастерской ему виделись не так заволокшие ее волны сигаретного дыма, как толпы призраков, причем призраков не тех, кто ушел, а тех, кто придет, — его будущих поклонников. Незнакомая доныне улыбка предназначалась им. И она поняла: чтобы получить то, чего хочет, ей придется принудить и мир поработать на него.

Она возобновила знакомство со своим прежним кругом. Он особо не артачился, таскался за ней на вернисажи в галереях, в Уитни, в МОМА, там, правда, забивался в угол — наблюдал. А на рецензентов, артдилеров и эту, куда более редкую птицу, коллекционеров (их она опознавала по костюму, посадке головы, манере демонстрировать, что они могли бы пойти и куда получше) охотилась она. Она освоила искусство их обхаживать, цитировала французских символистов, высказывала мнения, возмутительные ровно настолько, чтобы позабавить. В былые дни, пытаясь привлечь внимание к своим картинам, она шла напрямик и напролом, жгла взглядом, требовала подойти и посмотреть. Нынче она прибегала к дипломатическим приемам, ранее так ею презираемым, научилась хитроумно и тонко льстить. Прибегала к низким ухищрениям, — когда имеешь дело с пьяницей, волей-неволей их постигаешь.

С Эрнестом однако все сложилось иначе.

К тому времени, когда они с Клеем вошли в галерею, она не видела Эрнеста уже несколько лет, однако узнала сразу. В пору ее подработок официанткой в Виллидже, он особо бесил ее: из всех посетителей он один обращался с ней исключительно как с официанткой. Впрочем, он со всеми обращался как с официантками или как с учениками, которых надо то и дело школить, козлетоном читал художникам бесконечные наставления. Как-то, когда он разглагольствовал о Пикассо: «Скорее все же рисовальщик, чем художник: у него нет подлинной любви к цвету», она, поставив перед ним бутерброд с сыром, сказала, что он — полное говно, но он и бровью не повел.

И вот он здесь, стоит в углу, склонив голову, разглядывает сюрреалистическую картину: мозги, раскиданные по дну океана. Первым ее побуждением было: если удастся, вывести его из себя.

— Привет, — нахально бросила она, подойдя к нему, он поднял бровь. — Мы встречались в «Эксельсиоре», — при этом опустила, что работала там официанткой.

— А, да. — Он повернулся к картине.

— Ну и что вы поделываете нынче?

Он сложил руки на груди.

— Вообще-то, — ответил он нарочито небрежно, — пописываю критические статейки. Для «Спикера»[31]. Вот почему я здесь — подыскиваю, что бы сказать об этих картинах.

— И что — подыскали?

Он кашлянул.

— Я тут недавно, надо бы посмотреть на них подольше.

— А я бы знала, что сказать.

— Что же?

— Не следует так сознательно погружаться в свое подсознание.

— Понятно.

— Согласны?

— Пожалуй, в ваших словах есть доля истины. А вы сами художница?

— Да.

— Что ж, спасибо за ваше мнение.

— Я знаю, на чьи картины вам следует посмотреть.

— Не на ваши, я полагаю.

— Нет… но он здесь.

Она указала на Клея — он стоял напротив, привалившись к стене.

— Вот он. В будущем — великий художник.

Эрнест застонал.

— Какой ужас, недопустимо так говорить о человеке.

Она пожала плечами.

— Как бы то ни было, познакомьтесь с ним.

— Что вы думаете об этом? — спросил Эрнеста, указывая на самое большое полотно в зале, Клей.

Длинная, блестящая водоросль плетью обвивалась вокруг шеи какой-то твари — полурыбы, полуженщины. Глаза на ее чешуйчатой голове выскакивали из орбит.

— Я полагаю, художнику надо бы поменьше читать Фрейда и смотреть Дали.

— Ни черта он не видел. Даже не посмотрел.

По-видимому, Эрнесту, Бог знает почему, слова Клея пришлись по душе, у него даже вырвался смешок, что-то вроде придушенного кудахтанья.

— Сам он, по всей вероятности, сказал бы, что это — адские глубины сознания.

— Говорить он может, что угодно. Картину это не спасет.

— Раз так, почему бы нам не уйти отсюда? Полагаю, мы вдоволь насмотрелись.

В баре за углом, куда их повел Эрнест, играло джазовое трио, однако Эрнест не обращал на него никакого внимания. Препроводив их в кабинку, он уперся локтями в стол, подался к ним и, перекрывая шум, возвестил:

— Знаете, какие деньги будут вкладываться в Нью-Йорк после войны? Не Париж, Нью-Йорк станет центром мирового искусства. Оно там, где деньги.

Белла взвилась.

— Не там, где деньги, а там, где художники. Европейцы, что сюда приехали, залог перемен — в них.

— Все так говорят, но это неправда. И почему только художники так расстраиваются, едва речь заходит о деньгах?

Официант принес выпивку, Эрнест долго молчал, неспешно попивал свой «манхэттен». Затем пустился излагать — так они это поняли — историю отношений искусства и денег. Повествовал о Медичи, Генрихе VIII и Гольбейне, об Эль Греко[32] и его разоблачительном портрете папы. Порой Белла не понимала, к чему он ведет, в особенности когда взвывал саксофон, затем голос Эрнеста прорывался снова. До нее доносилось: «товарный фетишизм», «секуляризация религиозного порыва», она вроде бы слышала, как он сказал, что на самом деле Фрейд совершенно не представлял, что такое художественное переживание.

— Как и многие аналитики, он был не способен испытывать трепет.

Пока труба выводила соло, она мало что разобрала, но вроде бы он рассказывал, как поднималась с годами цена на некий пейзаж Сезанна. Однако когда музыка смолкла, он уже говорил об англичанах, о том, что у них никогда не было визуальной культуры. Не исключено, что причина в английской погоде, сказал он, сокрушенно качая головой, а то и в пресловутой нехватке чувственности.

— Вспомните их кухню. — Он закатил глаза. — Литература — враг искусства. За вычетом Тернера[33] все их так называемые художники — просто иллюстраторы.

Клей — а он все это время лишь кивал, супился и то закидывал ногу на ногу, то вытягивал ноги в проход, — ни с того ни с сего спросил:

— Так что вы думаете о Райдере[34]?

— Почему вы спрашиваете?

— Мне интересно, потому и спрашиваю.

Эрнест вздохнул.

— Трудный случай, верно? Эксцентрик. Великую череду не пополнил, большого влияния не оказал. И тем не менее…

— Тем не менее — что?

— Я бы не сбрасывал его со счетов. Он увидел что-то свое. Его борения подлинные.

— Вы хороший человек, — сказал Клей. — Хотите посмотреть мои картины?

— Конечно.

Эрнест заплатил, отодвинув их деньги в сторону, за выпивку, и несколько минут спустя они уже сидели в метро — ехали в центр. Даже Пикассо, вещал Эрнест, перекрывая лязг поезда, не вполне постиг, что такое относительность. Дряхлый, исхудалый пьянчуга поднялся, подсел к Эрнесту, примостил давно немытую голову на его плечо и тут же заснул. Всякий раз, когда Эрнест делал попытку отстраниться, старик еще больше оседал и снова припадал к Эрнесту. В конце концов Клей встал и решительно припер пьянчугу к спинке сиденья.

— Вот, оказывается, как надо, — сказал Эрнест с явным интересом.

Они гуськом — Клей впереди — поднялись на пять лестничных пролетов. Когда Клей включил свет в мастерской, Эрнест ринулся в комнату, сморгнул и замер. Не спеша переходил от картины к картине и наконец смолк; ноздри его слегка раздувались.

Клей меж тем опасливо провожал его глазами: судя по всему, самооценку Эрнеста он принял на веру. Белла, напротив, еще не решила, кто Эрнест — шут гороховый или пророк; теперь и она тревожно следила за ним, ожидая, какой приговор он вынесет.

— С вашего позволения выскажусь так. Сейчас ваши стремления обгоняют ваши возможности, — заключил он. — Замах не по хватке, и всякая такая штука. — Он замялся. — Одно несомненно: что-то здесь есть. Вы ищете собственный путь вглубь.

— Но проник ли я вглубь?

— Вы это всерьез?

— Не знаю. Наверное.

Эрнест покачал головой, вернулся к первой картине.

— Здесь следует заменить зеленый, он грязный, — сказал Эрнест. — Можно было бы взять синий… а то и коричневый. Добейтесь настоящей грязи и посмотрите, что получится.

— Я не об этом спрашивал.

— Никто не может сказать, как вам надо писать ваши работы до того, как они уже написаны. Однако как только вы их предъявите, их можно обсуждать. Спонтанность хороша, но в известных пределах. Так что послушайте меня, потому что я наверняка приду сюда еще.

— И что потом?

— Вы о чем?

— И что тогда?

— Откуда, черт подери, мне знать?

После чего они, как ни странно, стали союзниками. То, за что Клей других, других художников в особенности, осуждал, в Эрнесте его восхищало; ученость Эрнеста стала для него предметом гордости, и целых пятнадцать лет ей не удавалось поколебать его в этом.

— Картины пишешь ты, он может говорить о них — и больше ничего, — твердила она, но чуть погодя он уже кому-то рассказывал, что Эрнест за завтраком читает философские труды.

— Ей-ей, своими глазами видел, — говорил он: можно подумать, это нечто неслыханное.

Иногда он порывался прочесть что-то философическое, но, одолев страницу любимца Эрнеста Гегеля, вставал, глядел в окно, снова приступался к Гегелю, но, вскоре закрывал книгу и сидел, нахохлившись, то ли уязвленный своей несостоятельностью, то ли — и это не исключено — разочарованный: не обрел просветления, которого искал.

Эрнест меж тем, хоть он и возвещал миру, что Клей — великий художник, обращался с ним отнюдь не благоговейно. Что тоже долгие годы, вплоть до смерти Клея, подпитывало ее раздражение, но после его смерти всеобщее благоговение достигло таких ошеломительных высот, что она стала опасаться, как бы оно не погребло ее под собой. И вот тогда-то она наконец полюбила Эрнеста.

6

Марк Дадли, как и предполагала Белла, соврал, сказав, что начал с нее. К тому времени, когда он нанес ей визит, он уже выследил кое-кого из тех, с кем они водили знакомство, живя в Виллидже, ее коллегу по работе в АОР[35], медсестру, которая ходила за Клеем, когда он лежал в психиатрической лечебнице перед тем, как познакомиться с Беллой. Напал Дадли на след и двух стариканов, ее знакомых по Академии художеств[36], и бабульки из пригорода, — соученицы Клея по Художественной лиге[37], где он посещал один-единственный курс. Марк Дадли записал на диктофон их воспоминания, по большей части бессвязный лепет («Она вечно жевала жвачку, это я точно помню»; «Он за весь семестр ни слова мне не сказал»), секретариат расшифровывал эти пленки. Тем временем помощница — расследователь нашел ее в Монтане — рыскала в поисках знакомых семьи Клея в его детские годы. Как только она составит полный список, Дадли туда вылетит.

Разыскал он и адрес Беллиной сестры в Бруклине, чего ни один из его предшественников сделать не удосужился, и занес ее адрес и номер телефона в свой компьютер; однако, прежде чем наведаться к ней, решил посмотреть, как пойдет дело с Беллой. По той же причине он не предпринял попыток поговорить ни с кем из их знакомых по Айленду: выудишь что-то у местного умельца, а потом Белла не пустит тебя на порог, ну уж нет.

Но вот с кем ему повезло, так повезло — это с Софи Горовиц, лучшей Беллиной подругой в пору ее жизни в Виллидже.

— Своего рода влюбленность — вот что это было, ей-ей. Самый настоящий школьный роман, только было нам уже по двадцать три. — Женщины не разговаривали друг с другом без малого сорок лет. — Из-за него, из-за кого же еще. Не могла я видеть, как он с ней обращается, меня с души воротило, и я ей так и сказала. — Софи, крохотная, согбенная старушонка в инвалидном кресле, ожгла его глазами, и ему на миг показалось, что она то ли восстала из кресла, то ли взмыла вверх силой своего бешенства.

— Не любовь это была, а неволя. Неволя. Как в волшебных сказках. А ведь кто как не она учила нас бежать неволи, не бросать живопись, не жертвовать своей работой ради мужчины. Она была неукротимая, экая жалость, что вы не знали ее тогда. Но он — гений, отрезала она, это дело другое, а свелось все к тому же. Расскажи я вам, каково тогда было женщинам, вы бы не поверили и даже вообразить такого не могли бы. Наши родители приехали в Америку, чтобы нам жилось лучше, и мальчикам и впрямь жилось лучше, а вот в жизни девочек ничего не изменилось. Перед ней был пример ее матери: мать вышла замуж за великого, за большого человека, стала ему служанкой, жить так она не хотела, но жизнь матери повторила. Смех, да и только. Освоить бы ей Фрейда, глядишь, и помогло бы, но она верила не в Фрейда, а в искусство. И не надо больше об этом, не заводите меня.

Но он для того и приехал, чтобы ее завести. Однако в первый день, как он к ней ни подкатывался, говорить дальше о Белле она не захотела. А толковала о политике, об упадке левых, начиная с бунтарей шестидесятых и их ребяческих эскапад, о трусости нынешних демократов. Во второй раз она опять дразнила его, то что-то приоткроет, то уведет разговор в сторону: ясное дело, понимала — стоит рассказать ему все, что знает, только она его и видела. Он навострился брать такие интервью, беседовать с одинокими стариками, хранителями тайн, и раскалывать их. В его деле без этого нельзя, и тут он мастак.

Он уже навестил ее три раза в Ардсли, в перестроенном под дом престарелых особняке миллионера, там она в тренировочном костюме ядовито-розового цвета проводила день-деньской в инвалидном кресле на белой террасе. Остальные обитатели дома престарелых — они сидели в своих креслах, сгорбившись, обмякнув, устремив глаза в пространство, — тоже были одеты так, будто собрались на пробежку трусцой, правда, в отличие от них, она не бубнила себе под нос, не скулила. По всей видимости, она, единственная из здешних обитателей, не тронулась умом.

— Пейзаж, — говорит она, указывая на площадку для гольфа в сотне метров от них, где на ветру подрагивают ветви плакучей ивы. — Порой — Рейсдаль, порой Констебль, а порой — всего-навсего Хоппер[38]. Все чаще и чаще Хоппер. Пропадает ощущение великолепия. Никогда не старейте, мистер Дадли.

— Прошу вас, просто Марк.

— Пусть будет Марк. Вы уже посетили ее?

— Нет.

— Говорят, у нее страшнейший артрит, а танцорка она была каких мало, вы не знали? Ни одних танцев не пропускала, высмотрит себе кавалера и вытаскивает его на середину зала: хотела покрасоваться. Я любила наблюдать за ней. Он-то, конечно, не танцевал, ну она — не иначе как поэтому — и забросила танцы, когда они сошлись. И если б только танцы.

— А из-за чего вы ссорились?

— Ссорились мы часто. Я орала на нее, умоляла ее, чего только ни делала, разве что на колени не становилась. Она повадилась писать ему письма — ну, вы знаете, какие письма пишут мужчинам, когда они тебя мучают. Они жили вместе, тем не менее она писала ему письма, оставляла их на кухонном столе. «Так не может продолжаться», в этом роде. Силилась уяснить, в чем его проблемы, в чем — ее, в чем — их. Случалось, приносила письма мне, читала вслух. Сердце могло разорваться от них, от этих писем, такие они были разумные, она из кожи вон лезла, чтобы все понять, во всем разобраться. Потом он читал их и говорил: «Ты права», только ничего не менялось.

— И вы посоветовали ей бросить ему писать?

— С какой стати? Не в письмах суть. Ей необходимо было бросить его — вот в чем суть. Она вела дневник, очень откровенный, в таких школьных тетрадочках. Как знать, может, это ей помогало. Картин она в ту пору почти не писала. А потом он как-то наткнулся на одну из ее тетрадочек и, похоже, закатил такой скандал, что только держись. После этого она стала прятать их у меня. Взяла с меня обещание не читать их.

— А вы их прочитали?

— Тайком от нее — нет. Тогда — нет. Она велела мне спрятать дневники, чтобы они не попались на глаза Говарду — это мой муж, только тогда он еще не был моим мужем. Говард Аронов. Поэт. Я прятала их в ящик с бельем, в другие места вроде того. Тетрадочки в черных в крапинку обложках.

— А как ваш муж относился к Клею Мэддену?

— Да он его, можно сказать, и не видел. В войну Говард работал в Вашингтоне, в Писательском проекте[39], он помещался в каком-то особняке, в войну-то мы с ней и разошлись. Впрочем, нет, сразу после войны. Война закончилась, и тут мы поссорились в последний раз. Только что не насмерть.

— Но ведь вам случалось ссориться и раньше?

— Так — нет.

— В чем разница?

— Поссорились мы из-за евреев. Не хочу об этом говорить.

— А вы случаем не сохранили хоть одну из этих тетрадочек?

— Не исключено. Так что вы думаете о выборах? Как по-вашему, одержат эти гады республиканцы верх?

Между ней и Софи снова начались нелады. Софи придирчиво следила за ней и осуждала, причем если б за какое-нибудь одно прегрешение, а то за все — чохом. Уже который месяц так себя вела. Разговаривать, можно сказать, не разговаривала, лишь следила и выжидала — выбирала время, чтобы наброситься на нее. И Белла, хотя она если кому и открывалась до конца, так только Софи, уводила разговор в сторону, трещала о чем-то, что ее уже мало интересовало: о своей работе в АОР, где ее перевели на полставки, о шефе, который якобы донимал ее, — вранье чистой воды, потому что стоило ей выйти из офиса, и она напрочь забывала о нем.

На этот раз Белла надумала посмешить Софи, рассказав о своей, как она ее называла, сдельщине: она расписывала галстуки — рисовала на них коней. Ее нанимателя последнее время не устраивали хвосты ее коней. «Я не чувствую в них поэзии», — заявил он. Но Софи ее рассказ не позабавил. Она смотрела на Беллу с укоризной, ерзала на стуле, ей, похоже, не терпелось уйти.

— А почему бы ему не заняться галстуками? — Софи имела в виду Клея. — Тогда и у тебя нашлось бы время писать.

— Ты встречаешься со мной для вот этого?

— Чего этого?

— Вот этого самого.

— Я беспокоюсь за тебя, только и всего.

— Так не беспокойся.

— О войне ты даже не упомянула. Ручаюсь, ты о войне и не думаешь. — Софи закусила губу. — Знаешь, кого ты мне напоминаешь: грузчика, который тащит рояль вверх по лестнице.

— Что бы это значило?

— Не знаю. Просто так представилось. Ты никогда не признаешь, что с тобой приключилась беда.

— Софи, Бога ради.

— Это же напасть, ты что, этого не знаешь? Заколдовал он тебя, что ли?

— Оставь меня в покое хоть на пять минут.

Они уперлись друг в друга глазами. Но Софи тут же потупилась и начертала на мраморной столешнице восьмерку.

— Значит, мадам Дрейфус собирается устроить ему выставку. Блеск.

— Вроде бы.

— А как с твоей работой? Что с ней?

Белла поставила чашку.

— Не начинай, не надо об этом.

— Ты хоронишь себя заживо ради него.

— Нет.

— Как же нет, разумеется, хоронишь. А ведь кто как не ты, громче всех ратовала за нашу независимость.

— При чем тут я. Не обо мне речь. А совсем о другом.

— Чушь.

— И вовсе не чушь. Ты видела его картины. Они замечательные, сама знаешь.

— Ничего я не знаю. По-моему, в прошлом году и у тебя были вполне хорошие работы.

— Не смеши меня. Не такие, как у него.

— Значит, ты посвятила себя его гению.

— Я же не наивная девчонка, только-только из школы искусств. Знаю, что делаю. Который час?

— Десять минут седьмого.

— Мне пора. — Белла встала. — Сегодня вечером нам нужно быть у Рози, а мне еще черное платье гладить. Или ты мне и за это разнос учинишь?

— Ты сердишься, потому что понимаешь: я права. Потому что я хочу, чтобы ты относилась к себе серьезно. — И Софи вздохнула точь-в-точь, как не одно поколение страдалиц до нее, показывая, что и долготерпению есть предел. — Ладно, замнем. Я провожу тебя до угла.

Они бросили по монетке на стол, взяли сумки.

— Я ничего не знаю, — сказала Белла. — Да и кто может знать, что будет?

Обеим было ясно: Белла, пусть и неуклюже, задабривает Софи, не хочет, чтобы та махнула на нее рукой.

Они уже почти дошли до угла, где им предстояло разойтись, когда Софи нарушила молчание:

— А что, она и впрямь ненормальная или на нее наговаривают?

— Кто?

— Дрейфусша.

Белла замедлила шаг, задумалась.

— Иногда мне думается, она не ненормальней нас. Просто не научилась держать себя в руках, ей это было ни к чему. Вот и вываливает все, что другие скрывают.

— Но ты с ней якшаешься, ходишь к ней на приемы. Она тебе нравится?

— Мне бывает — не часто — ее жалко. А что до нравится, нравиться она никому не может.

— Уже легче.

— Почему?

— А потому, лапуля, если тебе стали нравиться такие дамочки, как Рози Дрейфус, дело швах. Геендикт[40]. В этом мире, если у человека очень много денег, в нем заводится порча — иначе и быть не может. А у нее денег с лихвой.

7

Полностью ее звали Розалинда — Розалинда Флейшманн Дрейфус — нешуточная величина, меценатка ранга Медичи, наследница несметных богатств, с шапкой мелкокурчавых волос и не знающими удержу, как у средневекового феодала страстями. За свои сорок три года она успела убедиться, что любить ее за так никто не станет; чаще всего она казалась законченной хищницей — сплошной напор, аппетиты и алая помада, но стоило защитной маске на миг сползти с ее лица, и оно становилось таким же отчаянным, как у женщин на фотографиях Уокера Эванса[41].

Что бы ей держаться компании богачей: они, невзирая на ее отвратные манеры за столом и грязную комбинацию, вечно вылезающую из-под юбки, привечали бы ее. Она плавала бы по Эгейскому морю на их яхтах, обедала бы с ними за лучшими столиками в лучших ресторанах, и рот ее лоснился бы от жира, а острые зубы жадно перемалывали кости. Но ее влекло искусство, духовная жизнь, а, по ее соображениям, они к твоим услугам — стоит только затащить в постель того или иного художника. Ну а потом, как и следовало ожидать, наступал крах. Она жаждала чего-то вроде очищения, художники чего-то куда более материального, а одно с другим никак не совмещалось.

Поняв это — еще бы не понять — она вознамерилась отплатить. Как по отцовской, так и по материнской линии ее род восходил к первонакопителям, мстительность была у них в крови, и она ее унаследовала, а вот их хладнокровие — нет. Она вопила, выла, вышвыривала в окно все, что попадалось под руку, кромсала картины, за которые выложила немалые деньги. Поговаривали, что однажды она, прямо как героиня Ибсена[42], сожгла единственную рукопись романа неимущего писателя, обнаружив его голым в постели с женщиной в своем доме на юге Франции, где разрешила ему пожить.

За несколько месяцев до войны она металась по Парижу, скупая по дешевке картины у их запаниковавших создателей. La Vautoure — Стервятница, так прозвали ее художники, которых она мурыжила до того, что они отдавали ей лучшие картины. Меж тем, когда она отплыла в Америку, она увезла с собой на «Франции»[43] не только картины, но и кое-кого из тех, кто подвергался опасности в первую очередь: троих коммунистов и троих евреев, некоторых с женами и детьми, визы для них она раздобыла чудом и с помощью колоссальных взяток. В Нью-Йорке она поселила новых иждивенцев, числом тринадцать, в доме неподалеку от Ист-Ривер, она купила его несколько лет назад, но никогда в нем не жила: ей не понравилась тамошняя лестница. Она привозила им бычьи хвосты для супа, черный хлеб, наняла учителя английского, однако благодарности от них, как и от всех предыдущих объектов своей щедрости, не дождалась. Карандаши были не той марки, свет — негодный для работы, почему она не предупредила, что у них будет одна кухня на всех. Между женщинами начались свары, ее призывали в них разбираться. Один из коммунистов, когда она попыталась его соблазнить, заперся в комнате на верхнем этаже — угрожал выкинуться из окна.

Спустя несколько месяцев они рассосались, сняли убогие квартирешки, когда подходил срок платить, без зазрения совести занимали у нее деньги. Ей остались набитые картинами ящики. Позже, когда в Европе началась война и вилла в Ницце стала недоступна, на нее снизошло озарение: надо открыть в Нью-Йорке галерею и выставлять там картины своих беженцев. И вот уже они поголовно собачились с ней из-за комиссионных и развески картин. А уж когда она объявила, что будет выставлять и американцев, гринвич-виллиджские, хоть они из кожи вон лезли, чтобы залучить ее в свои мастерские, стали потешаться в барах как над ее притязаниями покровительствовать культуре, так и над ее сексуальными повадками. Она настаивала, чтобы они заваливали ее в своих убогих комнатушках на верхотуре без лифта (в отличие от них, она верила в особую, присущую нищете чистоту), а не в ее спальне на Пятой авеню, вот что задевало их за живое. В итоге, наобещав выставки множеству художников, она нашла выход из этого тупика: объявила, что выбирать картины предоставит жюри. И вот тогда-то Гуго Клезмер, художник из эмигрантов, а его она и побаивалась, и ставила выше всех, превознес картины Клея до небес. Поначалу она, решив, что он шутит, заартачилась, но вскоре стала повторять за ним, как попугай: «самая оригинальная картина в зале», «первый подлинно американский художник».

Таким образом Клей и Белла были затянуты в орбиту Рози Дрейфус, в ее круг, пусть и не ближний, и, не слишком в него вписываясь, обретались там, отстраненно за ним наблюдая. Белла — Рози с ходу ее невзлюбила — не раз призывалась в галерею надписывать адреса на приглашениях, после чего ее распекали за скверный почерк, а однажды Рози даже стребовала с нее два цента за испорченный, по ее словам, конверт. С другой стороны, с Клеем, хоть в присутствии Рози он дергался и замыкался, она обращалась с подчеркнутой почтительностью, именовала его мистер Мэдден нежнейшим, прямо-таки девичьим голоском и, отрывая от работы, всякий раз рассыпалась в извинениях. Когда Клей надирался на вечерах, Рози — у нее была своя сеть осведомителей — спрашивала с Беллы, за доставку картин Клея тоже с Беллы. Приглашала их Рози лишь на самые респектабельные (для друзей с Парк-авеню) приемы. На свои пресловутые вечеринки, где джазмены, актрисы и итальянские графини курили гашиш в ванной, она их почему-то не звала. В тот вечер (а именно перед ним у Софи и состоялся с Беллой разговор о Рози) у камина в ее квартире сгрудились европейцы во главе с бледным, суровым Клезмером. У бара кучковалась, хлестала виски местная богема. Белла не отходила от Клея, оба прихлебывали сельтерскую из хрустальных бокалов, когда к ним подошли Блоджетты — чета, с которой они познакомились на одном из вечеров Рози. Мистер Блоджетт, юрист, крупный, розовощекий надоеда-весельчак, и миссис Блоджетт, хрупкая, поникшая дамочка, писавшая акварельки. Она стала повествовать своим шелестящим голоском о выставке маринистов:

— После нее меня прямо-таки потянуло на море. А вам приводилось писать океан, мистер Мэдден? Как по-вашему, может быть, всем нам нужно писать океан?

Клей — он чувствовал себя не в своей тарелке, но не тушевался — неловко пригнулся, чтобы лучше ее слышать.

— Отличная выставка, что и говорить, — только и сказал он.

Ну а Белла затараторила, сыпала морскими пассажами из Конрада и Уолта Уитмена. Она навострилась пускать в ход цитаты. Заодно не преминула сообщить, что Клей — горячий поклонник Мелвилла, сам он об этом упомянуть не удосужился.

К ним подплыла брыластая тетка — на ее дубленом лице выделялись ярко накрашенные губы, на платье сверкала бриллиантовая брошь — и завела с мистером Блоджеттом разговор о Сталинграде, где красные, по-видимому, задают немцам жару, он ей поддакивал. В комнату под руку с прыщавым блондинчиком впорхнула Рози.

— Это Энтони. Ему я не так противна, как всем вам.

Тут взвыл альтсаксофон: кто-то поставил пластинку. Несколько пар вскочили — начались танцы. Молодой художник, оторвавшись от бара, в одиночку затрясся-задергался в джиттербаге.

— Энтони будет помогать мне в галерее, — проворковала Рози, когда пластинка закончилась, — но сначала мы займемся каталогом, а на это уйдет время.

— Мы рассказали нашему другу из «Оуэнс, Меррилл»[44] о ваших картинах, — сказал мистер Блоджетт. — Он горит желанием их посмотреть.

— Направьте его ко мне, — ответила Рози. — Наблюдать, как люди пленяются моими картинами, — мое любимое занятие. Ими восхищался даже Джойс, притом что видит он, конечно, не так чтобы хорошо. Только нацисты их не оценили. Сначала я думала, что им не по нутру мои еврейские художники, но нет, оказывается, они сочли их декадентскими.

— Интересно, правда же, до чего серьезно немцы стали относиться к искусству, — ораторствовал сырой, пучеглазый коротышка в центре другой группы, неподалеку от них. — Но мало кто понимает, что нацизм по сути своей феномен эстетический.

— Блеск, — восхитилась Рози. — Но определите поточнее, что вы имели в виду.

Коротышка подошел к ним, его просто-таки распирало от самодовольства.

— Если вдуматься, ясно, что нацизм — это просто-напросто греческий идеал, который деформировался, будучи пропущен через линзу Ницше. Белокурая бестия, по ту сторону добра и зла, словом, безжалостный порыв к чистоте. Я подумываю написать об этом.

— Это Альфред Лерман, — сказала дубленая, — знаменитый ученый, недавно выпустил книгу о Курбе.

А миссис Блоджетт шепнула Клею:

— Перед такими мужчинами всегда робеешь.

Все благоговейно замолкли, но тут от группки у камина отделился Гуго Клезмер.

— Случись вам видеть развалины Роттердама, друг мой, думаю, вы не рассуждали бы об эстетике.

— Но ваши слова лишь подкрепляют мой тезис: если строго следовать своим эстетическим канонам, Роттердам неизбежен. Нацисты представляются нам безумцами именно потому, что проводят свои теории в жизнь, тогда как другие о них лишь разглагольствуют.

— Как это верно, — сказала Рози. — Профессор Лерман, вы гений. Энтони, налей мне вина.

Лерман милостиво улыбнулся Клезмеру.

— Я их, знаете ли, не защищаю. Просто этот феномен представляется мне интересным. Вам, насколько я понимаю, нет.

— Не исключаю, что лет через сто называть его интересным будет приемлемо, — сказал Клезмер. — Но сейчас, в наше время — нет.

Лерман пожал плечами, воздел руки.

— Если взять за правило не принимать ничего в личном плане, интересно может быть все. В особенности проблемы, связанные с эстетикой.

Послышался одобрительный шепот.

— Будь вы сейчас в Германии, как вы думаете, могли бы вы вести разговоры об эстетике? — вклинился в разговор Клей.

Лерман погладил подбородок, светскость ему никогда не изменяла.

— По-моему, ваши замечания нерелевантны. Суждение верно или неверно независимо от контекста.

— Вы, как я понимаю, еврей? Ваших соплеменников каждый день убивают. Как по-вашему, им были бы интересны эти ваши тонкие нюансы?

Рози вызверилась на Беллу: по-видимому, отнесла неуместный выпад Клея за счет ее недосмотра.

Лерман поднял руки вверх.

— Мой дорогой, я не беру на себя смелость говорить от имени какой-либо общности. Мои мысли — по-прежнему лишь мои мысли, даже в военное время.

Стриженная под горшок дама, смахивающая на собачку, зашла за спину Лермана, взяла его под руку — и под защиту.

— А почему это при таких взглядах вы не в армии? — налетела она на Клея.

Клей шагнул к ней.

— Потому что армия от меня отказалась.

— С чего бы? На вид вы, по-моему, вполне здоровы.

— Не ваше дело, — рявкнула Белла.

— Господи, это же просто смешно, — встряла Рози и обратилась к Клею: — А вам, я думаю, следует извиниться перед профессором.

— Нет, нет, извиняться совершенно не нужно, — сказал Лерман. — Это всего-навсего недоразумение. Мелкие разногласия на почве искусства.

Лерман уже собрался отойти от них, но тут Клей выкрикнул ему в спину:

— Засранец, вот кто ты такой. Ты бы не разнюхал, что перед тобой искусство даже, если бы в нем было двести кило весу и тебе подсунули бы его под нос.

Белла почему-то подумала о Софи. Все в едином порыве отшатнулись от них с Клеем, они остались посреди зала в полном одиночестве.

И тогда к ним подошел Клезмер.

— Как поживаете? — обратился он к Клею. Но тот будто онемел. — Я хотел познакомиться с вами с тех пор, как увидел ваши работы. — Клезмер поцокал языком. — Я не могу вести разговор в одиночку. Кто-то должен мне помочь. Получается так, что вы, — сказал он Белле. Она глядела на него во все глаза. — Почему бы нам не обсудить живописные места Нью-Йорка?

— Издеваетесь, да? Вы же считаете, что ничего живописного в Нью-Йорке нет.

— Не согласен. На мой взгляд, за вычетом деревьев, идеальный город. И в музеях не протолкнешься. Будь я при власти, я повысил бы цену на входные билеты, чтобы отвадить посетителей.

— Но это же недемократично.

— Вот именно. — Клезмер одарил ее сияющей улыбкой.

Тем временем Клей с тоской поглядывал на дверь; Клезмер скорчил гримасу.

— Зря терзаетесь, уверяю вас, — сказал он, патефон тем временем заиграл какой-то танец. — Художникам случалось говорить и кое-что похуже.

— Он прав, — сказала Белла. — И мне плевать. Пойдем потанцуем, — предложила она Клею, но он как будто не слышал ее.

— Почему бы молодой даме не потанцевать со мной, — сказал Клезмер. — А вы пока поговорите со Стефаном Пробстом. Он тоже ваш поклонник. Напомните ему, чтобы он, уходя, не забыл захватить зонтик.

Она и представить не могла, что Клезмер танцует, ну разве только что-то церемониальное, в духе восемнадцатого века, скажем, менуэт; вот как он марширует, щелкает каблуками — это да, но никогда и ни за что она не могла бы вообразить, что он отплясывает джиттербаг. Но вот поди ж ты, он — спина прямая, костистое лицо неизменно сурово, ноги в узких черных туфлях ритмически вскидываются — швырял ее вперед, оттаскивал назад. Споткнувшись, так он ее закружил, она упала ему на грудь и ощутила, какие хрупкие у него ребра. А потом пластинка закончилась, он вынул из кармана нечистый платок и утер лоб.

— Когда я слушал le jazz[45] в Париже, мне казалось, что все американцы от него без ума. А в Америке я обнаружил, что многие и не подозревают о его существовании, и это было одним из самых больших моих разочарований здесь. — Из патефона понеслись звуки буги-вуги, и он вернул платок в карман. — Не станцевать ли нам еще разок?

И они пустились в пляс, на этот раз она вмиг уловила ритм, ее плечи, руки, живот зажили отдельной жизнью от ног, двигались куда и как угодно. С каждым па ей казалось, что она не успеет вернуться к нему, но чудом успевала; содружеством, мало того, сговором — вот чем стал их танец, союзом против тех, кто осуждающе взирал на них, и они уходили в танце все дальше и дальше, соревнуясь с музыкой, двигаясь вопреки ей, опережая ее, пока не ощутили полную свободу.

Затем он церемонно — так, будто они и впрямь танцевали менуэт, — поклонился ей, и они снова пустились в пляс.

Тридцать лет спустя — Клезмер к тому времени давно умер — она пошла на его ретроспективу в МОМА, к тому времени она крайне редко посещала музей, чтобы почтить чью-то память, и в глаза ей бросился алый, а-ля средневековый стяг с цитатой из него: «Живопись от начала до конца — прежде всего ритм». И когда она в тяжелого шелка костюме, с тяжелым мексиканского серебра ожерельем на шее стояла в толпе, с нее будто спал груз, даже суставы больше не тяготили, ее тело словно подменили другим, чуть ли не невесомым. И она подумала, как странно, что Клезмер, суровый, аскетичный Клезмер с его редкими волосами и впалой грудью сумел внушить ей то, чего не удавалось больше никому: показать, каково это чувствовать себя красавицей.

8

В баре «У Мило» на Лафайет-стрит разговор в порядке исключения идет не о нравах мира искусства, а о женщинах. Подругам двоих художников приспичило завести детей: одна — ей вот-вот стукнет сорок — съехала, забрав свои горшки-плошки, будет подыскивать себе парня, который хочет завести семью. Другая не оставляет надежды его одолеть: она неделю кряду и убеждала, и упрашивала, и вела себя то ласково и рассудительно, то, заливаясь слезами, будила его посреди ночи.

— Думаешь: наконец-то вот она, ей дети и впрямь не нужны, такая она вся из себя независимая, чашку кофе не подаст, когда ты у нее в первый раз заночуешь, и ты рад-радехонек — надо ж как повезло, по крайней мере, эта не будет на тебя наседать — детей ей подавай. А что в итоге: все они одним миром мазаны.

— Ты когда до этого додумался? Сегодня?

— В тридцать семь. Вот когда у них это начинается. Знаю, ей нелегко. Ее сестра только что родила, у всех ее подруг дети. Только что бы ей не сказать мне лет пять назад, что ей дети нужны?

— Они ничего не могут с собой поделать: материнский инстинкт в их генах уже десять тысяч лет. Воспроизведение рода. Обустроить гнездо, подыскать, кто бы нарыл червей.

— Хрен с ними, с червями. А вот чего я не хочу, так это чтобы мне говорили, будто я загубил чью-то жизнь. Сам я ничего такого никому не говорил. Свою, чтоб ее, жизнь я могу загубить, и ничья помощь мне тут не требуется.

— Да они теперь сами не знают, что им нужно. Из-за этого гадского феминизма у них полная каша в голове.

— Да они никогда не знали, что им нужно. Это еще Фрейд сказал.

— Даже Фрейд не мог докопаться, что им нужно. Ну и что ты будешь делать? Подашься в геи?

— А что, это вариант.

Ярость они выплескивали друг на друга, однако отчаяние, оборотную ее сторону, открывали лишь женщинам, вот для чего те им были нужны, даже больше, чем для постели. Художник, чья подруга съехала, в воображении видел себя отцом: случалось, как и она, заглядывался на карапузов в метро, представлял, что живет в доме, схожем с домом его родителей в Мичигане, и его детишки носятся там вверх-вниз по лестницам.

— На что тебе твоя драгоценная свобода, что она тебе дает, кроме свободы быть несчастным? — бросила ему подруга, распихивая свитера по дорогущим чемоданам, набор которых ей подарила на Рождество мать. — Ты что, думал, заведи мы ребенка, ты стал бы несчастней?

— Не могу я, не могу, и все тут, — ответил он. — Не могу я поменять вот так свою жизнь, стар я для этого. Решись я, я хотел бы, чтобы все было по-людски, чтобы я мог их защитить, содержать и всякая такая штука. И не хотел бы, чтобы мои дети росли в этой трущобе.

На самом деле он опасался, что ему суждено вечно оставаться неудачником, что ему уже никогда не собраться с силами, обрести веру, надежду, любовь к жизни или что там еще нужно, чтобы завести детей. Бармен, он и сам лет двадцать назад был художником, а теперь проживал в Квинсе с двумя детьми, поставил ему выпивку бесплатно.

Тем временем Пол Догерти — а он порой предавался смутным мечтам: если в его делах произойдет перелом, завести детишек, учить их рисованию, — отчаянно ляпает краску на холст, хотя намерен завтра же его уничтожить. Собственно, это даже и не картина, а в чистом виде дань памяти, уважения; по той же причине он, когда пишет, пьет неразбавленное виски, однако слушает при этом Niebelungenlied[46], при том что она-то никакого отношения к Клею Мэддену не имеет.

Три часа назад ему, задыхаясь от волнения, позвонила Лиззи.

— Никогда не догадаешься, где я буду жить этим летом.

— В Лондоне, — ответил он, вспомнив про предложение ее профессора.

— А вот и нет, у Беллы Прокофф.

— Что-о-о?

— В офисе «Вакансии для студентов» вывесили объявление: ей нужна компаньонка на лето, ну я и позвонила. Представляешь, она меня вспомнила! Первого июня я приступаю к работе… Правда, чудесно?

— Погоди, так ли уж это чудесно? Говорят, она нравная.

— А я думала, ты обрадуешься. Неужели тебе не хочется познакомиться с ней?

— Хочется, как не хочется. Только я не понимаю, тебе-то зачем хочется ходить все лето за старухой?

— Затем, что она мне страшно понравилась, вот зачем. Когда я ей позвонила, она сказала: «Разумеется, я вас помню. Вы мне подходите». Сказала «разумеется» как отрезала, и это мне тоже очень понравилось. Терпения у нее ни крошечки, вот что замечательно.

— Ничего не скажешь, самое завидное качество в нанимателе. А что, если она сляжет? Будешь носить горшки?

— Не говори глупостей. У нее артрит, только и всего.

— Откуда ты знаешь? Ты что, видела ее историю болезни? К тому же запись «сиделка-компаньонка у вдовы художника» не очень-то украсит твое резюме. А как же твой профессор?

— Я поняла, что Карлейль никогда меня особо не интересовал. Даже миссис Карлейль[47], и та мне не по душе. И сидеть все лето в библиотеке я не хочу. Я и так проторчала там всю зиму.

— Но нанялась ты к ней вовсе не затем, — начал было он и осекся.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, не важно. — Он чуть не сказал: «Ты нанялась к ней ради меня», но спохватился.

Сказать так, похоже, не только рискованно, но в некотором смысле чревато обязательствами, за это не иначе как придется отвечать. По правде говоря, ему хочется, чтобы она нанялась к Белле Прокофф, хочется отвезти ее с пожитками туда под веским предлогом, что на поезде ей с багажом не управиться, хочется и самому познакомиться с вдовой. А больше всего хочется войти в мастерскую и постоять там, где Мэдден писал свои картины. Однако сначала он должен, как честный человек, попытаться отговорить ее.

— Не решай сразу, не пори горячку, ладно? Подумай сама: ведь тебе придется проводить с ней двадцать четыре часа в сутки. А потом еще поговорим.

Теперь он поворачивает рычажок, включает музыку громче. Горланя вроде бы по-немецки, подливает себе виски и отступает назад. Дерьмо, а не картина, ничуть не лучше тех псевдо-Мэдденов, которые во множестве малюют его ученики.

— Пропади оно пропадом, — говорит он и, выключая по пути музыку, идет к телефону.

— Слушай, я тут подумал об этой твоей работе, словом, ты права. Чудесное предложение. И ты — чудо. Что бы тебе прямо сейчас не приехать ко мне, я хочу тобой натешиться.

— Ты что, пьян?

— Пьян, но не в хлам, если ты про это. Писал картину, жуткая гадость получилась, не иначе как испарениями надышался. Опасная штука краска, может и убить. Свинец, что ли.

— Ты всегда так говоришь… Ты же знаешь, уже поздно ехать на метро.

— Незадача. И верно, поздно. Поезжай на такси. Деньги я отдам.

— Почему бы тебе не приехать ко мне?

Это вечный предмет их, хоть и не серьезных, препирательств. Он ни за что не соглашается ночевать у нее: когда он приходит, ее сожительницы смотрят на него волком, по утрам снуют туда-сюда — в ванную, из ванной. И он чувствует себя мерзким старикашкой, он уже не раз ей это растолковывал, но она все равно обижается.

— Нет, приезжай ты ко мне. Ну же, на такси.

В конце концов — он знал, что так и будет — она соглашается. Он моет стакан, убирает бутылку, проверяет белье в спальне — достаточно ли оно чистое; отмывает руки от краски в самодельной кухоньке, чистит зубы, затем решает помыть и голову, проводит расческой по темно-русым, как и у нее, волосам, по свалявшейся бороде.

Она никогда не пыталась ничего от него получить, ни в чем его не винила, не пилила, не вела счет, кто что сделал или не сделал, а теперь еще и — отрицай не отрицай — она жертвует собой ради него. Он, какой-никакой опыт у него имеется, знает: если женщина жертвует собой ради тебя, быть беде, большой беде, но теперь он хочет как-то воздать ей за все. И решает: он нарисует ее в постели, после близости, вытащит альбом, уголь и нарисует ее, обнаженную, во всей ее прерафаэлитской[48] прелести — волнистые волосы, овальное личико — и отдаст ей.

Он уже, бог знает сколько лет, если и рисовал модель, так только в учебных классах. Кто же в конце двадцатого столетия рисует тело, это так же не ко времени, как писать домишки под соломенными крышами. Но порой он томится постыдным — сродни запретному наслаждению для того, кто верен заветам абстракционизма, — желанием что-то нарисовать. А теперь ему кажется, ничего лучше и не придумать — это же все равно что собрать для нее букет луговых цветов, так же романтично, хоть ей этого и не понять.

Она посмотрит на его рисунок и скажет, все женщины так говорят: «Я у тебя такая толстая»; «Что, у меня и правда такой большой нос?»; «Что за грудь ты мне нарисовал?» Будет недовольна: на его рисунке она не такая красивая, как ей хотелось бы. Но когда-нибудь, когда ее дети — а она бросит его, чтобы обзавестись детьми, — будут озорничать и канючить, лоб ее прорежут морщины, а солидный муж начнет флиртовать в гостях с девушками помоложе, она достанет его рисунок и вспомнит, как они любились в его запущенном чердаке. И тогда, чего бы ей ни пришлось еще от него натерпеться, пока между ними не будет все кончено, она, возможно, его простит. Посмотрит, как он нарисовал ее грудь, губы, легкий пушок между ног, и поймет, что, если б мог, он никогда бы ее не отпустил.

9

Дневник точь-в-точь такой, как описала Софи: дешевая школьная тетрадка в крапчатой обложке, скверная, в линейку бумага. Бумага пожелтела, чернила выцвели — ничего не скажешь, досадно, — но почерк крупный, энергичный, слова на странице четко выделяются.

16 сентября

Сегодня йорцайт[49] моего отца. И весь день со мной был отец, и не мое, его горе. Горе всегда обволакивало его подобно невидимой дымке. Вдобавок еще и Клей не пришел домой, хоть и обещал: я сказала ему, какой сегодня день, и оттого сильно, как никогда, ощущала, что отец вот он, рядом. Сегодня он был строг, потому что он бывал и таким, при всей его доброте. Если я вела себя дурно, он спокойно — это и пугало — говорил: «Ну что с тобой станется?», и лицо у него делалось холодно-отстраненным. Вот оно и сталось. Все ночи напролет я только и делаю, что жду, когда он, вдрабадан пьяный, вернется домой. Час за часом меряю шагами коридор, прислушиваюсь, сочиняю в уме речь, которой встречу его. Речь гневную, но вполне разумную. Ты бы гордился мной, отец: какие логические доводы я привожу, убедился бы, что кое-что я все же у тебя переняла.

Я вот думаю: будь ты жив, сложилась бы моя жизнь иначе? Не хотелось бы, чтобы ты видел, как я живу, этого бы мне не перенести. Этого стыда. Возможно, ты бы пришел и увел меня. Вот, думаю, чего я всегда хотела: чтобы ты спас меня, но ты всегда спасал других — вдов, сирот, калеку, который переломал себе ноги, сверзившись с подгнивших лесов. Меня — никогда.

4 октября

Сегодня Клей не вернулся домой, и я пошла в кухню, смотрела на его бритву. Потрогала лезвие, чтобы удостовериться: достаточно ли оно острое. Потом вспомнила: резать вены надо в воде, так умрешь быстрее. Наполнила ванну, стала раздеваться. На самом деле умереть я не хотела. Хотела подгадать так, чтобы он пришел домой и обнаружил меня. Тогда бы он понял, что со мной делает.

Я все твержу, что брошу его. Думаю, мы — я не меньше его — верим, что я от него уйду. Но когда я так говорю, вид у него убитый, и я перестаю злиться. Иду варить кофе или напоминаю, чтобы он сходил в контору Проекта: справился, не возьмут ли нас назад, и мы оба знаем, что я его не брошу, пока еще не брошу.

29 октября

После Перл-Харбора я места себе не находила: боялась, что его заберут в армию. Оказалось, зря беспокоилась. Он рассказал, что два года назад провел три месяца в местной больнице, и не в вытрезвителе, а в самой что ни на есть настоящей психушке. Поместил Клея туда собственный брат, когда приехал в Нью-Йорк проведать его. Сегодня утром я сказала, что так продолжаться не может, и тут все и выяснилось. Последнюю неделю он что ни ночь приходил вдрызг пьяный и не в себе. Прошлой ночью он разбудил меня в три, чтобы объявить: он не желает больше жить в телесной оболочке. Шатался так, что того и гляди упадет, говорил медленно, с расстановкой, точно в трансе: он собирается освободиться от своего тела, ночью уведет его куда подальше и там бросит. Вот утром я и потребовала, чтобы он обратился к врачу, и тогда он рассказал про психушку. Когда его вызвали в призывную комиссию, запросили его карту, и все выплыло наружу, словом, он уверен: его не призовут. Я спросила, почему он мне об этом не сказал. А он и говорит: «Ну вот, теперь сказал».

19 ноября

Уже несколько недель он пьет без просыпа. Прошлой ночью его забрали в полицию: он швырнул камень в окно Эндрю Дэнфорта. Я не могла сказать полицейским, что все художники спят и видят как бы запустить камнем в Эндрю Дэнфорта: они его терпеть не могут — уж очень он перед ними заносится. А решился один Клей, до того надрался.

Клей сказал, что Дэнфорт всех поучал — вещал о сюрреализме так, точно сам его изобрел. Все талдычил: какая, мол, требуется смелость, чтобы погрузиться в свое бессознательное. Так что Клей удрал, завалился в какой-то бар на 14-й, а потом вернулся и давай швырять камни в окна Дэнфорта, орал: какого черта тот не выходит, он ему расскажет кое-что о бессознательном. Ну Дэнфорт и вызвал полицию. Словом, показал, чего он стоит, впрочем, это и без того не секрет. Клей так и остался школьником, разве что теперь галстук у него заляпан краской.

И это бы ладно, но утром, когда я пришла в полицейский участок взять его на поруки, он, похоже, не протрезвел: разорялся, оповестил дежурного, что тот еще о нем услышит — он прогремит. Дежурный даже не снизошел до ответа. Только подмигнул мне и закатил глаза. Я думала, мне все нипочем, но позже, когда я шла к Клейну рисовать плакат про оказание первой помощи, заметила, что иду, опустив голову: не могу глаз поднять. Ни на кого не могу смотреть.

Только на бродяг, греющихся у костра на 12-й улице. Их я больше не сторонилась, не боялась. Люди как люди, ни лучше, ни хуже других. Когда я сказала об этом Клею, он ответил:

— Тебе что, никогда не приходило в голову, что ты можешь оказаться на их месте? А я с тех пор, как приехал в Нью-Йорк, ощущаю: мне до них — один шаг. Ты что, не знала, что художникам доводилось спать под мостом? Притом талантливым.

28 ноября

В три утра всегда кажется, что одна ты не спишь, что тебя никто не услышит, а уж до бородача на небесах твои молитвы и подавно не дойдут. Знаешь, ничего никогда не изменится и случится все самое плохое.

Вчера ночью мне стало ясно, совершенно ясно, что ничего не изменится, а если и изменится, то станет не лучше, а только хуже, и так оно и будет, такая у нас будет жизнь. И я все думаю, ну почему у нас так, почему у нас, а потом подумала: ну а почему не у нас? И тогда я встала, сварила кофе, пошла в мастерскую. И там поняла, что расстаться с этими картинами не смогу. И здравомыслия, скорее всего, не обрету, вот уж нет, и счастливой, по-видимому, тоже не стану. Ну и ладно. С меня хватит и картин.

— Мисс Горовиц, вы не разрешите мне скопировать кое-что из дневника? А, миссис Аронов? Я их не заберу, сделаю выписки здесь.

Разумеется, включить в книгу все дневники никак нельзя: на это потребовалось бы разрешение старой карги, но осторожненько процитировать, это да, юристы объяснят, до каких пределов можно раздвинуть «добросовестное использование»[50]. Ну а остальное он перескажет своими словами. Ему видятся победные реляции на супере: «Впервые использованы личные дневники, к которым до сих пор не имел доступа никто… Душераздирающая история любви по первоисточникам».

— Этого я позволить не могу. Я хотела только, чтобы вы поняли, как он с ней обращался.

— Я не обману вашего доверия, будьте уверены.

— И причина вовсе не в его пьянстве, как принято считать. Он был болен. В войну я как-то поехала с Эрнестом Рейхингером на Айленд навестить их. Предполагалось, что там он бросит пить, вот почему они туда переехали, но было ясно — дела обстоят еще хуже. Он все поддевал ее, уговаривал показать свои картины Рейхингеру, а я же видела, что ей худо, работа у нее не ладится. «Ну хотя бы Софи ты можешь их показать, — не унимался он, — ей же нравится все, что ты ни напиши». Более унизительной сцены я в жизни не видела: он стоял, ухмылялся, а она вся съежилась. Точно собака. Невыносимо было оставлять ее там, мало за что в жизни я так себя корю. Потом я думала: почему я не вызволила ее, не увезла с собой в город, но тогда мне это даже не пришло в голову.

— Вы с ней об этом говорили?

— Тогда — нет. В тот раз нет. Нас всех, даже Рейхингера, словно парализовало. Мы смотрели на Клея и только. Но позже, да, говорила.

— И что она сказала?

— Сказала, что учится писать, постигает, что значит заткнуться и — хочется не хочется — работать каждый день. Сказала, этому научил ее он. — Софи нашаривает пластиковую чашечку на подносе инвалидного кресла, подносит ко рту, по ее подбородку течет оранжевый сок. — Ну вот, теперь вы все знаете. Расскажете в своей книге, как оно было на самом деле.

— Для этого я ее и пишу, миссис Аронов. А из ее дневников вы только этот нашли?

— Не стану больше разговаривать. На сегодня с меня довольно.

Он встает, нехотя кладет тетрадку на поднос.

— Надеюсь, вы разрешите мне прийти еще?

— Почему бы и нет? Нельзя сказать, что меня осаждают визитеры. Только насчет дневников больше на меня не наседайте. А то, глядишь, я их и сожгу, пожалуй, давно следовало бы их сжечь. К тому же он не всегда вел себя так, не хочу, чтобы у вас сложилось такое о нем впечатление. Это было бы неправильно. В другой раз, когда я их навестила, у них все было хорошо, он был хорош. Она выглядела потрясающе. Об этом вы тоже напишите.

— Когда это было?

— Сейчас уже не помню. Приходите, почитаете мне, вот это было б славно. Мои глаза отказали. Здесь есть аудиокниги, но все какая-то дрянь. Бестселлеры про убийства и все такое. Не могу я эту чушь слушать.

— С превеликим удовольствием. А что вы хотели бы послушать?

— Вечерами мы, бывало, читали друг другу, мой муж и я. Много чего читали. Стихи, разумеется. И Шекспира, впрочем, это тоже стихи. Начнем с Шекспира. А теперь, если погода хорошая, выкатите меня под дерево.

— Шекспир — это несколько общо, что вы имеете в виду?

— «Ричарда II», «Короля Лира», «Бурю» Выбирайте сами. И сонеты. «Ведь для меня ты — свет и красота,/А вправду — ночь и ада чернота».[51]

10

Чествуют Беллу в снятом Моникой ресторане, интерьер в нем выдержан в фиолетово-лиловых тонах, шторы в турецких огурцах с подбоем шелка цвета слоновой кости, на столах палевые розы в оловянных плошках. Верх буржуазного изыска, Боннар[52] нынешнего образца, такой декор в пору увлечения Марксом не вызвал бы у Беллы ничего, кроме презрения, зато позже, когда их с Клеем стали звать в богатые дома, она — не надолго — возжаждала персидских ковров, глянцевых ситцев в птицах и ягодах, и не так их, как сулимого ими душевного равновесия. Если тебя окружают такие вещи, в твоей жизни, мнилось ей, нет места вечным передрягам и подспудным унижениям, которые отравляют ее жизнь.

А сейчас ее умиляет и что Моника так потратилась, и что ее приветствуют с неподдельным удовольствием, и так бережно ведут к почетному месту.

— Мы очень-очень рады, что вы поправились, — щебечет моложавый куратор, по-видимому, искренне, зря она думала, что они ждут не дождутся ее смерти. Возможно, это их — самую малость — даже пугает. Уйдет она, уйдет Эрнест, и от старой гвардии не останется и следа. И что тогда: им придется прокладывать себе дорогу своими силами, без опоры на прошлое, а ведь только оно придавало основательность их начинаниям.

— Предлагаю выпить, — провозглашает попечитель Уитни, разгорячившись и от выпитого, и от благорасположения, — выпить за замечательную выставку и пожелать еще много-много выставок в будущем.

Сказать, что никаких выставок больше не будет, выставок новых работ, во всяком случае, или спросить, почему, если уж они в таком восторге от ее картин, они не купили ни одной для своих коллекций, было бы мелко. Ее живопись со всем надлежащим почтением отнесли по разряду реликта, типа ренессансных бронз. Нынче они нацелены на произведения порискованнее: выискивают приклепанные к стене запонками из золота в двадцать четыре карата кофейные чашки, накарябанные на драных простынях политические лозунги, фотографии заляпанных кровью ночнушек с кружавчиками — ошметки того, чему положил начало Марсель Дюшан[53], разродившись своим унитазом. Но сегодня она даже это готова им спустить.

Моника, сияя улыбкой, несколько бессвязно, зато кратко говорит о том, какая для нее честь устроить эту выставку; Белла скромно кивает, после чего, слава Богу, затеваются разговоры на отдельных столиках. Официант разносит мисочки холодного супа зеленоватого колера с мазками сметаны.

— Не могу определить своего отношения к дынному супу, — оповещает Беллу гость справа от нее, он иногда занимается картинами Клея.

Белла — она старуха, ей можно — фыркает:

— Фруктам нечего делать в супе.

Слева от нее розовощекий юнец — помнится, она встречала его где-то в городе — пискливым голоском раздраженно растолковывает кому-то: он же сказал Крису, что не может подставить ему плечо, тот обратился не по адресу.

Заметив, что Белла на него смотрит, он умолкает и поворачивается к ней.

— А у нас, знаете ли, много общего, — сообщает он. — То есть, помимо того, что само собой разумеется. — Не в силах представить себе, что же — само собой разумеется — их объединяет, она без особого интереса ждет, что он еще скажет. — Мы лечимся у одного врача, великого Лангсбаума.

— Слишком вы молоды для артрита, — осаживает его Белла.

— Конечно же, я для артрита слишком молод, но артриту до этого нет дела. Как бы то ни было, Лангсбаум рассказал мне, что среди его пациентов есть и малые дети, и кое-кто из них к десяти уже стал калекой. Вот ужас-то, правда?

Она соглашается. Задается вопросом: делали ли ему вливания золота и помогли ли они ему в отличие от нее. Боль, даже пока они соболезнуют друг другу, пронзает бедра, отдает в плечо, ложку ко рту и то подносить не хочется — так это мучительно.

— Мне говорили, что вишни творят чудеса, но чтобы они помогли, надо съесть не меньше тонны, — говорит он.

Она кривится.

— Благодарствую, я отказалась от знахарских панацей, сыта ими по горло.

А вот от чего она не отказалась бы — это от болезни поэффектнее, такой, чтобы прикончила одним махом, а не мало-помалу. Завтра та девчушка с розоволепестковой кожей в не вяжущейся с ней косухе приступит к своим обязанностям, но Белла даже думать об этом себе не позволяет. А когда все же думает, ей видятся такие девчушки, одна за другой, целая армия девчушек, бесконечная вереница помощниц, вторгающихся в ее жизнь. Утром просыпаешься, они — тут как тут, у твоей постели, вечером — изволь слушать про их планы на будущее. Даже мысль, что ее станут высаживать на толчок, пугает ее меньше, чем эта перспектива.

— Поговорим о чем-нибудь более веселом, — предлагает она, когда официант вносит баранину на ребрышках, разговор, однако, переключается на катастрофы глобального масштаба: уничтожение дождевых лесов, парниковый эффект, распространение атомного оружия. Когда рассуждаешь о всеобщей гибели, сокрушаешься о судьбе планеты, а не о своей, это помогает отвлечься. Но мысль о девчушке никуда не уходит. После девчушки придет черед сиделок, медбратьев, толкающих инвалидное кресло: вот какое будущее надвигается, и боль в суставах — его предвестие.

После мусса из белого шоколада, увенчанного веточкой мяты, гости отодвигают стулья, стекаются к ней. Эрнеста, отмечает она, тоже окружают поклонники, нагибаются пониже, чтобы его расслышать. Ей рассказывают, как осрамились Эндрю Дэнфорт и его последняя жена: они обвинили гостившего у них приятеля в том, что он украл один из ранних рисунков Дэнфорта, на самом же деле горничная сняла рисунок, чтобы стереть пыль, и не вернула на место. Сплетня ее порадовала, как и всякий чернящий Эндрю рассказ, но сегодня ей едва удается выжать из себя улыбку. Старые распри выдохлись, как выдохлась и она.

Головокружение возвращается, хотелось бы списать его на выпитое за ужином вино, но она знает: не в вине дело. Сосуды мозга остекленели, кислород не проходит. Вдруг ее молитвы и будут услышаны. Она кивает Монике, чья галерея оплатила ужин, говорит, что ей пора.

— Ну как можно, — сокрушается Моника. — Нельзя же уйти посреди своего чествования. Что-нибудь не так?

— Все замечательно, — Белла треплет ее по руке. — Просто я старая, быстро устаю, и мне надо бы прилечь.

— Тебе никогда не быть старой, — упорствует Моника.

Однако вызывается отвезти Беллу и отказа не принимает, хоть Белла и уговаривает ее не покидать гостей. Артритный юнец помогает Белле встать, неспешно ведет ее к двери. Все сгрудились вокруг нее, чмокают в щеки, долго, до боли, жмут руку. Она — чудо, твердят они, под конец это звучит уже как надгробная речь, последнее «прости».

— Проводить тебя наверх? — справляется Моника, когда они подъезжают к дому Беллы, но Белла уговаривает ее вернуться в ресторан.

— Точно?

— Точно-точно. Ничего со мной не случится, я всегда поднимаюсь сама.

А о том, что послезавтра она уже не смогла бы так сказать, умалчивает. И Моника после суматошного обмена поцелуями и благодарностями отбывает. Теперь остается только втащиться наверх, выпростаться — в последний раз — из платья своими силами.

Но сначала она позвонит сестре, той сегодня стукнуло семьдесят четыре. Наоми уже лет пять вдовеет, живет в цокольном этаже дома в хорошем районе Бруклина, километрах в трех от тех мест, где они выросли. Сын и дочь, чередуясь, навещают ее по субботам-воскресеньям, так что она может пичкать внуков ругелах[54], ахать и охать над их рисунками, потом лепить их к холодильнику магнитиками в виде фруктов. Когда Белла говорит, что Наоми прожила жизнь хорошо, та взрывается:

— Не морочь мне голову, шейне[55]. Сама знаешь, тебе такая жизнь была бы не по нутру.

— Я тебя разбудила? — спрашивает Белла, когда Наоми берет трубку.

— Ты что? Какой у меня сон. Собираюсь в честь дня рождения принять на ночь снотворное. Лучше подарка не придумаешь. Ну как прошло чествование?

— Прекрасно. Правда-правда, очень славно. О чем ты думаешь, Наоми, когда не можешь заснуть?

— О разных глупостях. Что не пригласила в гости мистера Зинке, когда умерла его жена, собиралась-собиралась, а его тем временем определили в дом престарелых. Что надо было подтянуть по математике внучку миссис Хейман: она отставала.

— О своих прегрешениях.

— Да, о прегрешениях. А ты?

— О том же, наверное. Внуки тебя поздравили?

— А то нет.

— Как они там? Расскажи.

— Джозеф подыскал работу на лето, будет продавать в разнос ножи. Кухонные. Не уверена, что это так уж хорошо. Ты же знаешь, Бруклин нынче… Шейне, тебе плохо?

— Да нет, все хорошо. Если не считать суставов.

— С каких это пор тебя стали интересовать бруклинские новости? Сдаешь, что ли? От моих внуков только и слышишь: «Он так сдал, совсем не фурычит». Слышала такое?

И Беллу, отринувшую идишкайт лет семьдесят назад, на время спасает от одиночества ломаный говор ее детства, с его насморочными «х», стоящими, будто кол в горле.

Она желает Наоми доброй ночи, начинает взбираться наверх, на полпути на минуту останавливается, смотрит на картину на площадке — автопортрет, она написала его за два года до того, как познакомилась с Клеем, на нем лицо у нее высокомерное, презрительное, рука поднята, кисть нацелена на зрителя точно пистолет. Но интересует ее, конечно же, не лицо, не поза, а выразительность формы, если б не это свойство, учителя никогда не говорили бы, что она пишет как мужчина. Может, лучше было бы держаться своей тогдашней манеры, а не вступать в бой с модернизмом, изо всех сил пытаясь создать нечто новое. Радости ей, во всяком случае, эти бои не принесли. А потом она встретила Клея, и все переменилось. Изначально присущая ей страсть на долгие годы ушла из ее работ. А когда он умер, она продолжала писать его картины — те, что ему уже не суждено было написать, и не могла остановиться. Она не пыталась, как утверждали критики, подражать ему. А пыталась представить, что он стал бы писать дальше. И не могла, и никто не мог.

На Айленде его картин нет, ей недостает их. В нью-йоркской квартире с ее стальными дверями на запорах, с круглосуточным привратником, с тревожной сигнализацией (поставить ее потребовала страховая компания) она может смотреть на картины везде, хоть в спальне, хоть в гостиной или, как ее именует Эрнест, салоне. Раз в год она наносит ритуальный визит в хранилище, выбирает картины, которые повесит у себя на этот раз. Когда же речь заходит о продаже, она дорожится, долго ни на что не решается. Уже было скажет «да» и коварно бьет отбой. Думают, это у нее такая тактика, чтобы поднять цену еще выше, но нет, никакая это не уловка: для нее они духи, обереги. Никому, сколько он миллионов ни выложи, они не обойдутся так дорого, как ей.

Отвернувшись от картины, она, тяжело опираясь на перила, преодолевает ступеньку за ступенькой. Она уже, можно сказать, на площадке, но тут головокружение, еще более сильное, чем прежде, возвращается, рука слабеет. Ее шатает, одна ее нога на площадке, другая на верхней ступеньке, и тут ноги у нее подкашиваются, руки хватают пустоту, и она падает навзничь. Но прежде, чем рухнуть на пол в холле, ударяется щекой о перила, и боль солнечным жаром охватывает голову. С минуту ей кажется, что она ничего не повредила, что черные зигзаги, пляшущие перед глазами, вот-вот исчезнут. Ей даже кажется, что она сможет добраться до гостиной, где телефон, и позвать на помощь. Однако, когда она порывается подняться, перед глазами все вертится, плывет, ее мутит, и на стене она видит не свой портрет, а грязноватую картину — сценку на Монмартре, слабую имитацию слабого Утрилло: белые крапушки церкви, красные женских платьев, густая мазня, не живопись, а каша какая-то.

Та картина висела в номере ее парижской гостиницы, она тогда уехала в Париж решить — уйти ли от него навсегда. И пока в четвертую ее ночь там она лежала, уставясь на эту картину, не в силах уснуть, он пьяный вусмерть, гикая, хохоча во все горло, со скоростью сто пятьдесят километров в час огибал поворот. А когда она, сняв картину, засовывала ее в гардероб, он уже вылетел со сломанной шеей на песок, а любовница, выбираясь из-под опрокинувшейся машины, вопила, звала его.

Сосуды в голове, кажется ей, сейчас лопнут, в ушах шум, ее окутывает темнота. Она пытается поднять голову — посмотреть на себя молодую, но на стене ни ее картины, ни его картины, ни той, парижской, нет. Впрочем, это уже не важно: теперь, когда на нее давит холодный пол, а кости торчат наружу, вера в целительную силу искусства ее покинула.

11

Из первого общего впечатления кутерьмы, гама сперва выделяются отдельные слова, затем целые фразы, однако мысли все равно путаются.

— Так или не так, но ты всегда терпеть не могла мою мать, — сетует мужской голос, женский обрывает его: — Это она меня терпеть не могла.

По полу со скрипом волокут деревянный стул. Пронзительный, плаксивый голос вопит, срываясь, зовет на помощь. Кто-то хватает Беллину руку, принимается считать.

Меж тем глаза у нее ничего не видят, голова идет кругом, она то возносится, то обрушивается вниз, на кромке сознания вздымается волна, она вот-вот поглотит ее. Но слова прорываются и сквозь нее.

— Это я, Енох, мама, ты меня слышишь? Я с тобой.

— Ей подыскивают отдельную палату.

— Ей сейчас без разницы — что отдельная палата, что телефонная будка. Да ты посмотри на нее.

— Так-то оно так, но она важная шишка и отдельную палату ей подыщут — куда они денутся. В детстве я жил через дорогу от нее.

— И что?

— И то. Не знаю, что. Когда она уходила, я подкрадывался к ее дому, заглядывал в окна. Помню, у нее на стене висела большущая картина — точно малец пальцем намазюкал.

В Беллину руку что-то вкалывают, ее обдает жар, окутывает молочной пеленой сон. Нет, нет, она не должна заснуть. Нельзя расслабляться: в одном из голосов сквозит неприязнь. Она разрывает пелену сна, в горле комом стоит рвота.

— Ма, вернешься домой, я тут же посажу те цветы. Прямо у крыльца, как ты хотела.

— Господи, ты только глянь на монитор. Где Шостак?

— Хотел соснуть часок-другой.

— А ну, ноги в руки и за ним.

Кровь шумит в ушах, застилает глаза, ядовито-алая в черную крапинку: видно, она все же потеряет сознание. Но минуту спустя в палату, тяжело ступая, входит Шостак, недовольно прочищает горло. По тому, как он дышит, как ходит, она понимает: решения здесь принимает он, ее судьба в его руках.

— Кто ее врач?

— Он из города. Бернстайн или как там его. Ганон перед уходом говорил с ним.

— Только никто не знает, что Бернстайн ему сказал? Обычная история. Чтобы что-то согласовать, так нет. Господи ты Боже мой. — Он фыркает. — О’кей. Раствор Рингера с лактатом Д 5. Калий-натрий в норме. Тотчас.

По полу с лязгом катят какую-то громадину, ее кровать сотрясается.

Женщина напротив снова кричит:

— Помогите… Помогите кто-нибудь.

— Ма, успокойся, я здесь.

— Поторопи их.

Волна спадает, шум в голове стихает, она ощущает лишь страшный холод, неприятный металлический вкус во рту.

— Что вы со мной делаете? — спрашивает она, слова крутятся в голове, но до губ не доходят.

— О’кей, — роняет Шостак, он сопит. — О’кей, дела идут на лад. — И грузно шагая, удаляется, она даже не успевает сказать, что дела вовсе не идут на лад: она снова падает, тонет, красный огонь бьется, гудит у нее в голове.

— Ты что здесь делаешь?

— Не мог же я уехать в город, не узнав, что случилось.

— Тебе здесь нечего делать.

— Мне хотелось увидеть ее. А то она умрет, а я ни разу не увижу ее, не мог я такого допустить.

— Ты хочешь увидеть ее из-за него, вот что.

— Ш-ш-ш. Она может нас услышать.

— Но это так.

— Какая разница?

— Еще какая. Сама по себе она тебя не интересует. И напрасно. Она — чудо что такое, ему очень повезло с ней. Уйди, прошу.

— Я останусь, посижу с тобой. Подержи ее за руку. Ну же. Вдруг она что-то чувствует, откуда нам знать. И слышать нас она может, такое бывает. Мой отец слышал все, даже в коме.

— Откуда ты знаешь?

— Я это чувствовал, вот откуда. А как-то раз, когда я сказал врачу, чтобы тот оставил отца в покое, он сжал мою руку.

— Значит, он не был в коме.

— Нет, был. Не злись, не надо.

— Просто я все думаю: ну почему я не была там. Приехать бы мне днем раньше, ничего бы не случилось.

— Глядишь, она еще выкарабкается.

Белла огромным усилием открывает глаза, но они этого не замечают: он отводит прядку волос от лица девчушки, она ловит его руку, неловко прижимает к щеке, смотрит на него, взгляд предназначен только для него, не для чужих глаз. Она забыла про Беллу, но у самой Беллы что-то всплывает в памяти, какая-то пронзительная, ни на кого не обращенная нежность. Теперь девчушкины губы шевелятся, но слов ее Белла не разбирает, она слышит не девчушкин, а другой резкий, гортанный голос, этот обрывок воспоминаний с чем-то связан, но с чем, она не может определить.

«Молитв я не алкал, и комом в горле/ „Аминь“ застряло»[56]. Откуда этот голос? Она силится вспомнить, но голос пропадает, ее снова обдает жар, комнату полнит слепящая белизна, пылание зимнего солнца. Из моря света выплывает бородатое лицо — ни дать ни взять Иисус на картинах старых мастеров, девчушкина кожа становится прозрачной.

— Помогите, — стонет мать Еноха, и мужчина отдергивает руку, поворачивается к ней, при будничном свете воспоминание прорывается.

Маркус Соколов, ее первый деспотический возлюбленный. Ум у него был мрачного склада, он его старил: в голосе его, казалось, звучали стенания всех евреев, живших от начала времен. После того как он рассказал ей, что думал Платон о предсуществовании души[57], она пребывала в убеждении, что его душа прожила множество жизней, но поделиться этим соображением с ним не осмелилась, боялась — он обольет ее презрением. Остерегайся полагаться лишь на темперамент, посмотрев ее рисунки, поучал он ее, остерегайся налегать на чувства в ущерб интеллекту. Если она хочет стать настоящим художником, ей следует выработать строго аналитический подход. Он советовал ей выучить греческий.

И все-то он кого-то цитировал: Фихте и Маркса, и Шеллинга своим гортанно-скорбным голосом с сильными призвуками, модуляциями Старой родины, где никогда не был. И всю жизнь она бережно хранила в памяти его рассказы (про то, как Бетховен отказался снять шляпу перед императором[58], про теорию «Вечного возрождения»[59] Ницше), точно нечто сокровенное, ключи к пониманию тех глубин его сознания, постичь которые — и они оба это знали — выше ее разумения.

Говорил он о себе крайне редко, со странной смесью горечи и гонора. Он почти, но не вполне гений, — надо же, чтобы так не повезло, объяснял он, — никакого выдающегося дара у него нет, есть разные талантики, но на них, даже всех вместе взятых, судьбы не построишь. Так что, ничего не попишешь, ему остается только стать полезным членом общества, делать добрые, тривиальные дела, пусть даже это дает меньше пищи уму. И лишь доказав, подобно средневековому рыцарю, что достоин, он сможет добиваться любви той идеальной девы, чей образ с тринадцати лет, все совершенствуя, он рисовал в воображении, и, конечно же, завоюет ее.

Она, ясное дело, будет красавица, но не вульгарная красотка из тех, на которых пялятся на улице, а существо тонкой нервной организации, не от мира сего, с матовой кожей и серо-зелеными глазами, затененными длинными темными ресницами, ресницам он почему-то придавал особое значение. От нее строгого аналитического подхода он не требовал.

Белла, даже оставив надежду, еще целых два года пребывала в тоске, но предполагала, что он ее страданий не замечает. Однако, когда он как-то без особых на то причин довел ее до слез и она сказала, мол, это пустяки, он запротестовал:

— Никакие не пустяки, вовсе не пустяки, — и добавил: — Ты же знаешь, все проходит. Станешь старше, разлюбишь меня.

Но она знала: этому не бывать. Он для нее светоч, недосягаемая вершина ее желаний; не любить его — означало погрузиться во тьму.

Уехав из Браунсвилл[60], он решил задачу, как стать полезным членом общества: в два года закончил юридический институт и включился в борьбу против сильных мира сего. Отстаивал права шахтеров, негров и согнанных с земель фермеров в Кентукки, Алабаме и Северной Дакоте. Наезжая в Нью-Йорк, выступал с пламенными речами перед залами, битком набитыми соратниками, призывая их встать с ним плечом к плечу, покинуть душные комнатенки, не тратить силы на споры, а подняться на борьбу. Белла читала его речи в «Дейли уоркер»[61], но на выступления не ходила: не иначе как из чувства самосохранения. Даже после всех этих лет, после всех мужчин, которых она водила к себе, понимала: услышать его голос вновь небезопасно. Позже она узнала, что он порвал со сталинистами из-за московских процессов, затем услышала о нем лишь после войны, когда он вылупился в качестве своего рода альтернативы Фонду Форда[62]. Поскольку, отслужив в Управлении военной разведки, он женился на романтической деве — воплощении его мечтаний — высокой, застенчивой богатой наследнице, чьи стихи изредка печатали литературные журналы, и на ее капиталы создал программу грантов имени ее семьи. Грантами он распоряжался самолично, оплачивал проекты, слишком мудреные для других фондов: бесперспективные физические эксперименты, художественные школы в трущобах, переводы книг писателей Восточной Европы, убитых нацистами. В минуты крайнего отчаяния Белла даже подумывала — не обратиться ли к нему за вспомоществованием Клею.

Было это в последнюю зиму перед смертью Клея. Руки у него непроизвольно тряслись, он часами беззвучно плакал, даже когда бывал трезв, а трезв он бывал лишь поутру.

В последней попытке вылечить его, хотя с надеждой на это она давно распростилась, ей удалось раздобыть на время квартиру в городе, на Макдугал-аллее, чтобы он мог три раза в неделю посещать психиатра. Несмотря на визиты к психиатру, на Беллины заботы, на преклонение художников помоложе, складка, прежде прорезавшая его лоб, лишь когда разговор заходил о чем-то жизненно важном, теперь не разглаживалась даже во сне. И если ей что и удалось, так только обратить его самоистребление в действо на публику.

Однажды вечером, когда он кочевал из бара в бар, а она сидела дома с циститом, она принялась вертеть рычажки телевизора — в те дни еще новинки, — и на экране, словно по волшебству, вырисовался Маркус Соколов. На миг ей почудилось — ощущение, что и говорить, жутковатое: стоит повернуть рычажок, и на экране возникнет отец, а то и рыбная торговка с рынка на Приткин-стрит. Маркус был такой же угрюмый, как и в те годы, когда она его знала, в темном элегантном костюме, даже лицо его, лицо старика уже в семнадцать, почти не изменилось, разве что вдоль носа глубже пролегли морщины.

— Совершенно ясно, что в нашем сознании неминуемо произойдут революционные сдвиги, — брюзгливо вещал он, интервьюер тем временем силился удержать на лице улыбку. — Греческая, ренессансная, просвещенческая модель изжили себя, как ностальгически мы их ни вспоминали бы. Требуется нечто куда более всеохватное.

Говорил он так же строго и отвлеченно, как и прежде, и так же, как и прежде, был далек от обыденщины мира с его глупостью и мелочностью. Ее, Бог весть почему, обрадовало, что жизнь его не обломала и он ни на гран не поколебался в своих убеждениях. И ей вспомнилось (блаженное воспоминание): она — ей шестнадцать — лежит на кровати, пытается совладать с тем, что он, как это ни ужасно, ее не любит.

От своих порывов она, похоже, горела всю жизнь как в лихорадке; тяга к свету, которого ей не суждено достичь, составляла ее суть. У других женщин были дети, у нее — одержимость. В тот вечер на Макдугал она поняла, что больше не любит Клея, она потерпела поражение — вот итог, и вместе с тем поняла, что, как ни странно, никакого значения это уже не имеет: бессмертие отныне в ее, целиком и полностью в ее руках. Но поведения своего не изменила: по-прежнему боролась за него, как за себя, сознавая при этом, что смысл ее жизни не в нем. В ее жизни был смысл и до него, будет и после его смерти, а его смерть не заставит себя ждать.

Ну а если ее смерть близка, то почему бы не умереть сейчас, эта парочка у постели может ее благословить. Они вполне сойдут, еще как сойдут. Гул в ушах нарастает, свет снова меняется: то перламутрово розовеет, то ярко вспыхивает, он должен бы слепить глаза, но нет, не слепит. И впервые за долгие годы ее охватывает радость, накатывает волной, поднимает, все ширится и ширится.

Так вот, оказывается, чего она хотела, вот чего ждала все эти годы.

И тут, невесть откуда, в палате снова возникает Шостак, а за ним целый взвод, они шумно топочут, надвигаются на нее.

— Побыстрее, — кричит Шостак, голос у него срывается, и огромная махина, прямо танк, громыхая, едет к ней. Палата сотрясается, и что-то страшное обрушивается ей на грудь, что-то такое тяжелое, что, того и гляди, переломает ребра. Она вскрикивает, во всяком случае, пытается вскрикнуть, спина ее изгибается дугой, жар обдает бедро, пах, стреляет в голову, боль такая, что она не может дышать. Жар спадает, нервные окончания распрямляются.

— Черт, — раздается чей-то голос над ее головой, а тем временем женщина напротив зовет на помощь.

Она вернулась в неприглядную страну живых.

12

На окраине старинной деревеньки над богатой виноградниками долиной Луары, среди раскинувшихся на тысячи акров садов и лесов, высится медового окраса Chateau Ste. Hilaire[63]. В его каналах плещутся лебеди и утки, на террасе, выходящей на реку, в выветрившихся каменных вазах цветут розы. В 1569 году в одном из покоев замка родная мать отравила благочестивую принцессу, отряхнувшую от ног прах погрязшего в беспутстве двора. Здесь под защитой рвов и башен, в окружении Пуссенов, Энгров и гобеленов — они перешли к ней вкупе с замком, — встречает свое девяностолетие Рози Дрейфус, в 1957-м получившая гражданство Франции, в 1972-м удостоенная Ордена искусств и литературы.

Тридцать лет назад ее единственная дочь — на пресловутых вечеринках Рози она никогда не появлялась — покончила с собой в двадцать шесть лет; вскоре, хотя связь между этими событиями не вполне прослеживается, Рози Дрейфус продала свою коллекцию современного искусства и ретировалась в невозвратное прошлое. Покой — вот, чего я хочу, говорила она, хочу благости, устоев и здравомыслия Старых мастеров, однако поговаривали, что она просто-напросто струхнула.

Надвигалась старость, она наполовину оглохла, охромела, на три четверти ослепла, и ей хотелось бы нести горе по вечно прокрадывающейся в ее сны дочери и мудро, и величаво. Однако порой былые счеты, как она ни старается их забыть, напоминают о себе, и желчь вновь вскипает. Ехидное упоминание в присланной книге о ее постельных эскападах или галерее, неуважительное замечание о ее вкусе, перевранная фраза или завышенная цена — растравляют рану, и она вновь жаждет отмщения. Вот тут-то какой-нибудь журналист, которого она месяцами не пускала на порог, глядишь, и получает письмо, призывающее его предстать пред ее очи: она готова дать ему интервью.

Таким же манером в одно погожее июньское утро получает аудиенцию и Марк Дадли, и вот уже надменная французская секретарша проводит его по длинной, выложенной изразцами галерее, по резной красного дерева лестнице, а там и за двойные, старинной работы двери. В покое, где взгляд первым делом утыкается в гобелен во всю стену с пронзенным стрелами святым Себастианом, его ожидает Рози — она в ажитации, дышит часто-часто, шелковый тюрбан на ее усохшей головенке съехал набок.

Прямая, как палка, она восседает в коричневом кожаном кресле (со скамеечкой для ног и опускающим спинку рычагом сбоку), перенесенном не иначе как из американского предместья. Ее мертвенно-бледная кожа изборождена морщинами, их бесчисленные крестики складываются в абстрактный рисунок, вялый, мокрый рот цвета сырой печенки. Зато ее платье — произведение искусства: длинный лиловый кафтан расшит цветами, птицами и бабочками, рукава разлетаются, из них выглядывают — ни дать ни взять мумии зверьков — ее ручки.

— Он здесь? — нетерпеливо осведомляется она и велит секретарше оставить их; на выходе та, не понижая голоса, наставляет Марка: говорите громко, мадам практически оглохла.

— Спасибо, Мари-Франс, вы мне не нужны, — распоряжается Рози и подается вперед вроде бы к Марку, но определить, где он, не может. — Садитесь, садитесь.

Он осторожно опускается на резное китайское креслице, рассыпается в благодарностях, она манием руки обрывает его.

— Вы читали последнюю книгу, как ее, Сондберг?

— «Средство от безумия»… Разумеется.

— Так вот, да будет вам известно: это сплошное вранье.

— Прошу прощения, мадам, но я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

— Я что, неясно выразилась? Я сказала: она все наврала.

— О чем?

— Обо всем… всем-всем. Позовите Мари-Франс, будьте добры. Звонок вон там.

Он вскакивает, нажимает кнопку на бархатной подушечке, висящей обок кресла у нее под рукой.

Мари-Франс мигом возвращается, вид у нее угрюмый.

— Что угодно мадам?

— Принесите книгу, ту, что читали мне вчера вечером. Я хочу, чтобы вы прочли этому человеку кое-что оттуда. И побыстрее.

Снова оставшись наедине с Рози, он предпринимает еще одну попытку завязать разговор, плетет что-то о красоте замка, но она снова обрывает его.

— Вранье, — говорит она. — Все вранье. — И пока Мари-Франс не возвращается, сопит, барабанит пальцами по подлокотнику.

— Прочтите ему тот кусок. Вы знаете, какой.

Мари-Франс прочищает горло.

— Возможно, мсье предпочел бы прочесть его сам?

— С какой стати? Читайте.

— «А был и такой эпизод, — начинает Мари-Франс, — Рози Дрейфус заманила художника Германа Метцгера в свою поистине дворцового великолепия спальню обещанием устроить ему весной выставку у себя в галерее. Впоследствии Метцгер, разоткровенничавшись с друзьями, сказал, что ни за какие коврижки не согласился бы повторить этот опыт. По-видимому, кто-то донес Рози, и она отменила выставку Метцгера, а его уведомила запиской, что его работам недостает величия. „Я взяла за правило выставлять лишь гениев, вы — не гений“, — так помнится ее послание Метцгеру».

— Спасибо, Мари-Франс, вы мне не нужны, — командует Рози, секретарша закрывает книгу и удаляется.

Рози снова подается вперед, да так резко, что того и гляди упадет.

— Все вранье, — говорит она, обдав его водопадом слюны. — Все от первого до последнего слова.

— Мадам, не разрешите ли включить диктофон?

— Разрешаю. Я же хочу, чтобы это стало известно. Я была знакома с ее отцом, как бишь его, Сондбергом, он все наседал на меня, чтобы я устроила ему выставку, а я не захотела. Ему недоставало таланта. Сноровка, чувство композиции, кое-какие способности имелись — что да, то да, но этого мало. Вот почему она так пишет обо мне. Впрочем, они все меня ненавидят.

— За что, как вы думаете?

— Откуда мне знать? Мы люди малоприятные, мистер Дадли. Все до одного.

— Как вы считаете, то же относится и к Мэдденам?

— A-а, Мэддены. У нее ни кожи, ни рожи, амбиций сверх головы, она много кому силки расставляла, но никого не поймала. А ему — самое место в психушке. Он даже разговор нормально поддержать не умел. Одеться толком не мог. Она в него вцепилась, знаете, какая у таких, как она, хватка, впрочем, не исключено, оно и к лучшему. По крайней мере, он был под присмотром. А присмотр ему был ох как нужен. Но я вас не за этим звала. Я хотела рассказать вам о Германе Метцгере. Это он ко мне подъезжал, а я ему дала от ворот поворот. Я сплю только с гениями, так ему и сказала. Вот откуда пошел слух об этой записке.

— Я, безусловно, это отмечу. Однако не могли бы мы ненадолго вернуться к Клею Мэддену…

— Она пришла, села ко мне на кровать…

— Кто?

— Знаете, кто. Она. Сидела у меня на кровати, пока не выудила деньги.

— Вы имеете в виду пособие?

— Нет, пособие я ему уже выплачивала. Деньги на этот жуткий дом, который ему вздумалось купить. Я слегла с плевритом, была, можно сказать, при смерти, а она врывается ко мне — деньги ей подавай. И с этим, как его, Сондбергом я тоже не спала.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Все они сочиняли, будто я с ними спала, рассказывали друг другу всякую похабель, взбадривались так. А на самом деле я предпочитала гомосексуалистов. С ними беды не знаешь. Вдобавок они занятные. И вечеринки устраивали что надо. А гетеросексуалы, те вечеринки и вовсе не устраивали, предпочитали ко мне на вечеринки ходить.

— Не могли бы вы рассказать о вашем сотрудничестве с Клеем Мэдденом?

— Нет настроения. Возможно, в другой раз.

— Разумеется, воля ваша, но вы понимаете, что написать эту книгу, не упомянув о вашем соглашении, я не могу. Вот я и подумал: вы же, наверное, предпочтете, чтобы эти сведения я получил от вас.

— Да я уже тысячу раз об этом рассказывала. Я открыла его, устроила его первую выставку, вы все это знаете. Потом она пристала ко мне как с ножом к горлу, ну я и назначила ему пособие. Распоряжаться его картинами я права не имела, а деньги, чтобы он их писал, давала.

— Вы первая поверили в него?

— А кто причиной — она, не кто иной. Ведь от нее, пока она своего не добьется, не отвяжешься. Так и с домом получилось. Она уехала, поселилась с ним в глухомани, черт-те где. Там даже электричества не было. А она ведь городская штучка, деревни и не нюхала. И смех и грех. Нет-нет да и подумаешь: каково ей-то там, не рехнулась ли она на пару с ним. Не сказать, чтоб я за нее беспокоилась, просто любопытно было. Ей еще повезло, что он ее не убил. Хотя вроде бы пытался.

— Когда это было?

— Я выписала чек только, чтобы от нее отвязаться. А она хоть бы спасибо сказала, но нет, хвать чек — и была такова. Вот она какая! Ее родители торговали старьем вразнос где-то в Бруклине. Учиться она не училась: не ходить же в школу босиком. Зато на деньги у нее нюх, дай Бог. Она из Ostjuden[64], благодаря этим сквалыгам у нас у всех репутация хуже некуда.

— Помнится, после его смерти вы подали на нее в суд.

— Бог ты мой! Тот процесс. Несколько лет назад о нем вышла книга, так вот все, что в ней рассказывается, — вранье, вранье от начала до конца. Вы включили эту свою машинку?

— Конечно.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы опубликовали все, что я скажу, дословно… Говорили, будто я то ли отдала картины, что отошли ко мне по нашей договоренности, то ли продала их за гроши. А суть в том, что я и половины тех картин, на которые имела право, не забрала: мне негде было их хранить. Договор у нас был вполне четкий: картины хранятся у них, ну а если им удастся одну-другую продать — отлично, в таком случае я выплачиваю им комиссионные. Мне и в голову не пришло закрепить наше соглашение письменно. Он не вор, безумец — это да, но, видит Бог, уж никак не уголовник. Не то, что она. Она наняла ушлых юристов.

— Все, что она говорила в суде, по-вашему, ложь?

— Ложь? Это еще слабо сказано, она разыграла для судейских настоящий спектакль. Явилась этакой водевильной вдовицей — платье из дерюги, заношенное пальто. Чулок и тех не надела. Господи, самой Эдит Хед[65] ее лучше не обрядить. А тут я — костюмчик от Шанель, меховая шубка… Ловко придумано, ничего не скажешь. А ведь она к тому времени стала куда богаче меня… У нее миллионное состояние, да-да, у нее пачки замусоленных долларов под кроватью. Как бы там ни было, ее план сработал. Я проиграла. А потом у нее хватило наглости прислать мне его набросок, что вы на это скажете?

— Что вы с ним сделали?

— Продала, что ж еще? Этих денег хватило на дивного Энгра, правда, пришлось немного добавить.

— У вас есть еще его картины?

— Ни одной. Ничего нет. Я видеть их больше не могла, картин этих типов. Вставала посреди ночи, включала свет, смотрела — и меня пробирал страх. От них исходила угроза. И больше всего от его картин. Ведь он и впрямь был безумец. Он не прикидывался, а это, что ни говори, страшит. Искусство должно быть не безумным, а спасать нас от безумия. Вот к какому выводу я тогда пришла, а все давай сплетничать, что я тронулась умом. А потом в один прекрасный день дело и вовсе приняло серьезный оборот. Вам надо посмотреть на моего Ван Дейка, на моих Пуссенов. Я велю Мари-Франс провести вас по замку перед уходом. Никто не понимает, как дивно писал небо Ван Дейк.

— Вы ничего больше не хотите рассказать о Клее Мэддене?

— Я его толком не знала. И не хотела знать. От таких, как он, держишься подальше.

Однако в тот вечер после ухода Марка Дадли, вдруг разбередив ее, всплыло одно воспоминание, хотя о Клее Мэддене она уже много лет всерьез не думала. Вереницей сценок — так он виделся ей теперь: вот он напился, вот он на одном из ее приемов — то слова из него не вытянешь, то он с кем-то схлестнулся, что-то буркает, обливается потом, словом, персонаж из дурного фильма, не имеющий никакого отношения к тому, что он писал.

А сейчас ей припомнился один день в начале пятидесятых, он тогда приехал в город купить красок и сходить к своему — их у него перебывало видимо-невидимо — мозгоправу и забрел в ее галерею. Она была одна, накануне с треском уволился последний ее помощник, болтала по телефону — плакалась сестре на фортели своего любовника, когда он возник в дверях — в тесноватом твидовом пиджаке, в руках что-то вертит. Она повесила трубку, ждала, что он скажет, но он беспомощно смотрел на нее, лоб его собрался мелкими морщинами.

— Хотите посмотреть выставку? — спросила она: демонстрировала, какая она терпеливая.

Он покачал головой. Посмотрел в окно, потом на нее и снова в окно; сощурился так, словно свет резал ему глаза. Она было испугалась: мало ли что ему взбредет.

— Что это у вас в руке? — опасливо осведомилась она, он разжал руку: на ладони лежал гладкий серый камешек.

В конце концов — они глядели друг на друга добрые три минуты — она спросила:

— В чем дело? Вы ведь ко мне пришли не просто так?

Он кивнул. Она закрыла глаза.

— Как хотите, но я не могу играть в угадайку. Так что скажите, что вас ко мне привело.

— Ваша дочь, — сказал он.

Со смерти ее дочери прошло десять недель. Похороны, соболезнования, цветы — все было позади, до великих перемен — переезда во Францию, продажи коллекции — оставалось восемь месяцев. Она и вообразить не могла, что бы такое он мог сказать.

— Я один раз видел ее. В тот день я вешал картину у вас дома. Она была, как я, — и он замолк.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Без кожи, — сказал он. — Вы не виноваты, она родилась такой. Я это сразу понял. Я думал о ней.

Лоб его разгладился, веки задергались.

— Я пришел сказать, что мне жаль. Но может быть, ей теперь хорошо. Может быть, ей так лучше.

— Хотите кофе? — спросила она, и он хрипло хохотнул.

— Как же, как же. Кофе, оно все разрешает.

Она вышла в заднюю комнату, где держала электроплитку, принесла две чашки подогретого эспрессо на подносе. Он расхаживал по залу, разглядывал картины молодого парня — его открыл ее последний помощник.

— Что скажете? — спросила она, он пожал плечами.

— Не исключено, когда-нибудь он и напишет что-то стоящее. Ничего не могу сказать.

— А что у вас? Работается?

Он помотал головой.

— Я уже год как толком не писал.

— Мне жаль, — повторила она, не найдясь, что сказать, его слова, и он снова пожал плечами.

— Но общий замысел это, пожалуй, не слишком изменит.

Тут в галерею вошла ее дальняя знакомая в умопомрачительной огненно-красной шляпке от Лилли Даш[66], и он залпом выпил кофе и, махнув рукой, ушел.

Больше она его не видела. Следующей весной она уехала во Францию, а потом узнала, что он погиб: разбился на проселочной дороге при каких-то на редкость неблаговидных обстоятельствах. Это было тем летом, когда она переехала в замок, тем летом, когда она купила своего первого Пуссена и похоронила прах дочери в урне у озера. Весть о смерти Клея Мэддена в ту пору особо ее не тронула: так, еще один скверный исход, о котором можно посудачить с гостями, наезжавшими из Америки, и только, но сейчас она сожалеет, что не рассказала Марку Дадли про тот день в галерее. Когда женщина в красной шляпке ушла, она закрылась в ванной и долго плакала.

При свете севрских ламп — свет она запрещает выключать даже когда отходит ко сну, — она с трудом различает бархатную подушечку со звонком (на ночь ту перевешивают на кровать). Протягивает руку, нашаривает кнопку, вызывает Мари Франс — продиктовать письмо.

13

Лиззи вот уже четыре дня ночует в доме у бухты одна — ждет, когда ее уведомят, что Белла Прокофф сможет вернуться домой. Ночью, просыпаясь в своей узенькой кроватке в гостевой комнате, она поражается охватывающей ее тишине, такой плотной, что кажется, время остановилось. Днем, при свете, ее удивляет непривычный запах дерева, просторность незахламленных комнат. Необычно в доме и полное отсутствие техники: здесь нет ни компьютера, ни блендера, ни автоответчика, телевизора и того нет, лишь два портативных приемника — один на сосновом столе в гостиной, другой — на кухне. Привезенного с собой «Эппла» она стыдится — от него попахивает пластиком, он попискивает, мигает красным огоньком — и прячет его подальше в чулан.

— Возможно, завтра, — что ни утро говорят ей врачи, и она не уезжает, при этом не пытается — а ведь как хочется — ничего разузнать: не откидывает крышку старинного секретера, не роется в кладовках, словом, удерживается. На площадке наверху лестницы висит портрет хмурой молодой женщины, выполненный сильными ударами кисти. Лицо ее — клубки цвета, глаз не прорисован, отчего лицо кажется еще более презрительным; на ней красное платье, в руке — кисть. Лиззи рассмотрела подпись — еле заметные Б.П. — в правом нижнем углу, и всякий раз, поднимаясь, задерживается у картины. Порой, когда она бродит по прихожей, ей представляется, как она выдвигает ящики видавшего виды дубового комода у окна в Беллиной спальне, а там — связки любовных писем, перетянутых шелковой ленточкой, или старых фотографий, а на них Белла с Клеем Мэдденом идут рука об руку. Но нет, ни за что на свете она не станет шарить по дому.

Как бы там ни было, днем ее удерживает от греха Нина. Лиззи уверена: Нине не нужно стараться быть доброй, она такая от природы. Очерк ее лица, серые глаза, даже лоснящиеся черные волосы до плеч, гладкие, строго разделенные пробором, и те говорят о ясности духа. Лиззи уже только что не влюбилась в Нину, притом что на ее попытки завязать разговор Нина не откликается. Хлопочет по хозяйству так вдумчиво, с такой сосредоточенностью, которую требует разве что молитва.

Наконец на пятый день врач говорит не «возможно, завтра», а «завтра», и Нина принимается резать овощи для супа, печь ржаные булочки; в уборной устанавливают особое сиденье со скамеечкой и перильцами, больничную кровать — ее поставили в столовой — застилают. Лиззи, а ей хочется внести свою лепту, отправляется на кухню, оттирает проволочной мочалкой красную кастрюльку из-под супа и повреждает эмаль. Нина говорит, мол, ничего страшного, но она огорчена, этого не скрыть.

Наутро, перед тем, как им ехать в больницу, Нина взбивает подушки на красном бархатном диване, складывает их горкой в углу.

— Ей так нравится? — спрашивает Лиззи: хочет во все вникнуть.

— Да нет, — говорит Нина. — Это я для себя. Она таких вещей не замечает, у нее на уме высокие материи. Вот нарву цветы, и можем ехать. А любит она, чтобы в доме были цветы ну и планировать, где что посадить в саду. У нас с ней такие споры из-за садовых бордюров — не приведи Господи.

Это самая ее длинная речь за все пребывание Лиззи здесь.

— А я даже не знаю, что такое эти садовые бордюры.

— Зато вы, наверное, знаете толк в высоких материях. Сможете поговорить с ней о них.

— Да уж, ничего не скажешь, вляпались вы, — подтрунивает над Лиззи Белла, когда они остаются наедине.

— Вы о чем?

— Не на такую работу вы рассчитывали, верно? Не думали стать сиделкой у прикованной к постели старухе.

Она возлежит на больничной кровати, куда Лиззи с Ниной переместили ее перед тем, как Нине уйти. Раздеть ее Белла, однако, попросила Нину, Лиззи выслали на кухню.

— Я не против, — говорит Лиззи, сама понимая, как неубедительно звучит ее ответ. — И вообще, вы ведь только ушиблись. Неделя-другая, и вы встанете. Так они сказали.

— Дайте мне пилюлю, ту, желтую. Возможно, я и встану через неделю-другую. А возможно, у меня будет тромб в мозгу. При сотрясении мозга такое не редкость. Вдобавок я старая. Поэтому оправлюсь не так быстро, как, скажем, вы, случись нечто подобное с вами. Поэтому мой вам совет — подумайте хорошенько. Вас ждет в лучшем случае скукотища, а может быть, и кое-что похуже. Если откажетесь сейчас, я вас пойму.

— Но кто же будет ходить за вами?

— Полагаю, какая-нибудь сиделка. Не воображайте, что вы незаменимы. Да и на вид вы не слишком крепкая, так что проку от вас будет мало. Что, если мне, к примеру, посреди ночи захочется в уборную?

— Нина купила судно.

— Вас нанимали не судно выносить, — обрывает ее Белла.

Точка в точку то же говорил Пол, вспоминает Лиззи и вспыхивает.

— Я не против, — повторяет она, на этот раз более решительно. — И потом, к чему думать об этом сейчас. Посмотрим, как у нас заладится.

— Но вы, сдается мне, брезгливы. А я не хочу, чтобы вы тут мученицу из себя разыгрывали. Так что уходите сразу, как только вам заблагорассудится. Ни обид, ни упреков не будет. И я заплачу вам за полмесяца. Кстати, чем вы заполняли время в мое отсутствие?

— Много читала, — отвечает Лиззи, — записалась в городскую библиотеку. Гуляла по берегу.

— Может быть, купить для вас телевизор?

— Нет, право, не надо.

— Я ничего не имею против телевизоров, просто не обзавелась привычкой их смотреть. Вы и впрямь не скучаете по городу?

— Нисколько.

— Значит, мы с вами совершенно разные люди. Когда мы с ним впервые сюда приехали, я чуть с ума не сошла. Особенно меня доводила тишина. Такая тишина в фильмах ужасов перед тем, как убийца поднимется по лестнице, чтобы всех порешить. Я тосковала даже по шуму автобусов за окном. Но вы, по-видимому, выросли не в городе?

— Нет.

— Компанейской вас не назовешь. Но раз уж обстоятельства нас свели, почему бы нам и не поговорить. Итак, где прошло ваше детство?

— В Фэрфилде, — отвечает Лиззи.

Белла смеется.

— Что тут смешного?

— Так я и знала, что вы из Коннектикута. Вы из богатой семьи?

— Не то чтобы богатой, но со средствами. То есть деньги проблемой не были.

— А что было?

Лиззи колеблется: не съязви Белла насчет Коннектикута, она ни за что не стала бы ей открываться.

— Когда мне было четырнадцать, маму сшибла машина, и она так и не оправилась. Ее много раз оперировали, перепробовали все возможные лекарства, но у нее было повреждено так много отделов мозга, что врачи не знали, когда какой откажет. Иногда у нее двоилось в глазах, иногда ее шатало, то она говорила хорошо, то язык ее не слушался. А потом у нее случилось кровоизлияние в мозг, и она умерла.

Лиззи впервые говорит о матери вот так — сухо, без слез, не описывая, как мужественно держалась мать, как чуть не до последнего дня посмеивалась над собой. Она смущена: уж не разоткровенничалась ли она только, чтобы доказать Белле — не ей одной пришлось страдать.

— Сочувствую, — говорит Белла.

— Спасибо.

— При чем тут спасибо… Ну а мужчина в больнице, он кто?

— Господи! Вы его видели.

— Как я могла не видеть его? Он же сидел прямо у моей кровати. И кто он?

— Художник.

— A-а. Теперь вспомнила. Вы сердились на него, говорили, что я интересую его исключительно из-за Мэддена. Со мной такое не впервой, тем не менее благодарю.

— Ну что вы.

— Он говорит с акцентом, верно?

— Он австралиец.

— А я, пожалуй, не знакома ни с одним австралийским художником. Вы приводили его в мастерскую, когда он навещал вас?

— Да. Видите ли, он привез меня сюда в тот день, когда я должна была приступить к работе, но нам никто не открыл, и мы пошли к вашему соседу, а сосед сказал, что вас увезли в больницу. Я решила остаться и попросила его выгрузить мои вещи, но он поднялся наверх. Я не думала, что он туда пойдет.

— Вы провели его в мастерскую до или после того, как наведались в больницу?

— После… Но почему вы…?

— Пытаюсь реконструировать события. Интересуюсь, что вы за человек: как-никак мне придется полагаться на вас. Расскажите, чем вы там, в своем университете, занимаетесь? Вряд ли исключительно искусством сороковых годов двадцатого века.

— По преимуществу английской литературой, а именно девятнадцатым веком.

Белла смотрит на нее испытующе.

— Вы пришли ко мне, как я поняла, взять интервью для своей диссертации по истории искусств.

— Правда… Но вообще-то это Хизер искусствовед. Я пришла за компанию.

— Выходит, вы меня обманули.

Лиззи опускает голову, думает — не рассказать ли Белле о том, что значит для Пола Клей Мэдден, но не может собраться с духом.

— Замнем. А как вам Нина, вы ладите?

— Она просто чудо.

— Хорошо, раз уж вы здесь задержитесь, почему бы вам не пригласить этого вашего австралийца на уик-энд, а то не ровен час заскучаете.

— Вы очень добры, — чопорно благодарит она Беллу, но тут звонит телефон, и она опрометью бежит в гостиную.

— Сообщите, что я иду на поправку, потом передадите мне, что скажут.

— Дом Беллы Прокофф, — Лиззи повторяет это раз за разом весь день.

С тех пор как Белла вернулась, звонили уже раз двенадцать: из Гуггенхаймовского музея, из Художественного центра Уокера[67], из музея Роз при Брандейсе[68], из самых разных галерей; все звонившие, заметила Лиззи, называли не только себя, но кого или что они представляют. Белла наказала ей записывать телефоны и говорить, что она им отзвонит, когда будет себя лучше чувствовать.

— Могу я поговорить с мисс Прокофф? — голос у мужчины раздраженный.

— Извините, сейчас она не может подойти к телефону.

— Это почему же?

— Потому что она не может встать с постели.

— Это кто, Нина?

— Нет, это Лиззи.

— А вы кто?

— Я выпускница университета, мисс Прокофф наняла меня на лето.

— Вот оно что… Раз так, скажите, как она.

— Кто этот зануда? — кричит Белла.

— Могу я передать мисс Прокофф, кто звонит?

— Можете. Эрнест. И спросите, когда она, чтоб ей пусто было, установит телефон у кровати?

— Это Эрнест. Он спрашивает, когда вы наконец установите телефон у кровати.

— Передайте, что я подумываю об этом. Скажите, я позвоню ему, как только смогу.

О чем Лиззи и оповещает Эрнеста, но от него не так-то легко отделаться.

— Как она, прошу рассказать поточнее.

— У нее ушиб позвоночника ну и бедра, вот и все. И еще сотрясение мозга. Сломано только одно ребро.

— Это, барышня, мне известно. Я звонил в больницу два раза на дню. Я спрашиваю, как она сейчас.

— Она лежит. — Лиззи растеряна.

— Это вы мне уже сообщили. Она в сознании? У нее боли? Она может двигаться?

— Двигаться она может, но с трудом.

— Спасибо за информацию, — Эрнест вешает трубку.

— Бог ты мой! — говорит Лиззи, снова подсаживаясь к Беллиной постели. — Какой неприятный человек.

— Эрнест — один из самых любимых моих друзей, — говорит Белла. — Не будь его, я бы давно свихнулась. И дайте мне еще одну таблетку, ту, желтую. Одна явно не подействовала.

— Вы же приняли ее всего несколько минут назад.

— Все они не действуют. — Беллино лицо искажает гримаса боли. — Какой сегодня день?

— Одиннадцатое.

— Точно?

— Да.

— Значит, сегодня годовщина моей свадьбы. Сорок первая. Верится с трудом? — Она насмешливо вскидывает бровь, смотрит на Лиззи.

— Вы поженились здесь? — спрашивает Лиззи, не осмеливаясь спросить ни о чем более личном.

— Нет, в одном из захолустных городишек на Гудзоне. В Ардсли.

— Там жили ваши родители?

Белла фыркает.

— В Ардсли мне удалось найти священника, который согласился нас поженить. Он непременно хотел сочетаться в церкви, но я же еврейка, а он не переступал порога церкви лет пятнадцать, так что нам везде отказывали. А тот священник — он был унитарий[69] — согласился нас поженить, ну мы сели на поезд и поехали в Ардсли.

— Только вы с ним, и больше никого?

В Беллиных глазах проскальзывает подозрение.

— Столько вопросов, почему?

— Пытаюсь представить, как это было.

— И не пытайтесь. Время было совсем другое. Шла война. Да и люди были другие. — Голос ее вдруг слабеет: видно, таблетки все же оказали действие. Чуть спустя ее голова падает на грудь; Лиззи уже собралась выйти, как вдруг Белла снова заговорила, но, что она говорит, Лиззи разбирала с трудом.

— Священник на вид — вылитый Икабод Крейн[70]… Я все смотрела на его нос, а в голове крутилось: это не в счет, это не настоящая свадьба. Но он был хороший, очень хороший человек… Нельзя… А потом всю дорогу до станции за нами тащился песик, колли, и он боялся, что пес не найдет дорогу назад. Свидетельницей у нас стала женщина, которая убирала могилы за церковью, она отряхнула землю с рук. Потом он сказал: всегда… всегда прощайте друг друга… Ты поняла. Ты, Белла… У меня было такое чувство, точно я признаюсь в преступлении. Ты, Белла, берешь этого мужчину…

Голос ее затихает. А Лиззи видится, как она стоит там — прямая, плечи расправлены, подбородок вздернут. Ты, Белла… Ты, Белла, ты берешь этого мужчину в мужья? Да, беру.

14

Кошачьи, зеленовато-голубые, мерцающие глаза на дряхлеющем — прямо при тебе — лице; стоит ей засмеяться, и кожа под подбородком предательски трясется. А вот улыбка у нее милая, трепетная, та же, что и тридцать лет назад. Точно такая же улыбка в придачу к цветастым тортикам и лифчику у нее на снимке, благодаря которому — других оснований нет — она может войти в века.

Это последний, за неделю до гибели, снимок Клея Мэддена. На нем он уже не тот жилистый ковбой с зажатой в углу рта сигаретой, вид у него потерянный: глаза опухли, волосы клочковатые, скверно остриженные, лоб в страдальческих складках. Навалившись на руль, он выглядывает из окна машины, а Марни Райан — она вспорхнула на кузов — кокетливо делает ручкой. Теперь, задним числом, ясно, что жить ему осталось недолго, ясно это было, по свидетельству многих из тех, кто его знал, и тогда, неясно одно: что она себе думает, с какой стати она — а ей, судя по всему, невдомек, что с ней человек в крайнем отчаянии, — с этими ее длиннющими крашеными ногтями, с этой ее зазывной позой там.

— К сожалению, мне нечем вас угостить, — сухо говорит она, но, как только он предлагает пойти куда-нибудь выпить, сразу оживляется.

— А что, прекрасная мысль. Впрочем, не могу же я идти вот так… Как по-вашему?

— Почему бы и нет? — галантно возражает он, хотя видит — еще бы не видеть, — что ее длинная хлопковая юбка вся в кошачьей шерсти, так же, как и продавленное кресло, накрытое заношенной красной шалью, куда она его усадила.

— А что… оно бы и неплохо отвлечься. Подождите, я в момент переоденусь.

В ожидании он шныряет по комнате точь-в-точь такой, как те бесчисленные конурки, где он курил травку, пока совсем недолго числился студентом Лестерского политеха. Хотя Марни Райан, несомненно, продукт пятидесятых с этой ее типичной для того времени игривостью уже не по годам, обстановка комнаты — линялое индийское покрывало на диване, бархатные драпировки, расшитые разноцветными блестками, белый афганский коврик в синих и красных узорах — приводит на память пришедшее на смену пятидесятым более раскованное десятилетие. Все здесь мятое, обтрепанное и явно несет службу сверх положенного срока. Его помощница разведала, что через год после смерти Мэддена она вышла замуж за девятнадцатилетнего студента Нью-Йоркского университета, но через несколько месяцев бросила его; в 1969 съехалась со своим учителем йоги, позже сдавала на пару с ним комнаты с завтраками на Виргинских островах. Последние двенадцать лет перебивалась с петельки на пуговку, все ее доходы — мизерное наследство от брата, за которым она ходила, пока он болел раком, да время от времени подработка корректурой в одном медицинском журнале.

Но когда десять минут прошло, а она так и не вышла, он направляется к облупленной белой полке в углу, отыскивает среди книжек Керуака, Кеннета Пэтчена[71] и Гинзберга первый том Карлоса Кастанеды[72], на котором ее знакомство с современной литературой, по-видимому, окончилось.

Она знает, что на лиловом платье под мышкой дыра, на левой груди — пятно, знает, что ее духи шибают в нос, что с тех пор, как они пришли в ресторан, она слишком много хихикает, слишком бурно жестикулирует. К тому же она заказала «манхэттен», а его давно никто не пьет. Знает все, но это ничуть не помогает. Ей известно, что мужчины не понимают, когда ведут себя глупо, женщины, напротив, всегда понимают, и в этом главное различие между ними и еще одно их, мужчин, преимущество.

Официант приносит заказ. Она пригубливает бокал не сразу.

— Вы не против, если я буду вас записывать?

— Здесь?

— Диктофон совсем маленький, его не заметить, к тому же я его закамуфлирую, — он ловко прячет диктофон за оббитую вазочку с единственной розой, — так что его никто не увидит.

— Что ж, я не против.

— Ну а теперь расскажите мне о Клее Мэддене.

— Нет, нет, это так не делается… Вы должны задавать мне вопросы.

— Это почему же?

— Так способнее отвечать, вот почему.

Она опасается, как бы, выпив, не наговорить чего лишнего, не переключиться с Клея Мэддена на Стюарта Холлиса, ее последнего любовника, сегодня утром, когда она ему позвонила, к телефону подошла какая-то баба с немецким акцентом. Он даже не очень-то ей и нравится: только и знает, что рассказывать, как прижал к ногтю врагов на работе, да и в постели на него не угодить, но она рассчитывала, что он не будет ходить на сторону, слишком боится заразиться. Вот и не придала значения тревожным знакам: молчащему в полночь телефону, банке кондиционера, мед с маслом жожоба, на полке в душе, притом что у него и волос-то практически нет. Даже он ее обманывает, большего унижения и представить нельзя.

— Будьте здоровы, — говорит Марк Дадли, когда она чихает.

— Спасибо.

И вдруг ей вспоминается, так ярко, как уже много лет не вспоминался, тот, совсем особый, день, и она сама в тот день — взбалмошная, артачливая: она уже три часа таскалась за подругой Кэрол из галереи в галерею. Ноги в босоножках на высоченных каблуках ныли, а стоило ей разахаться перед какой-нибудь картиной, как Кэрол тут же обнаруживала в ее композиции изъяны или заявляла, что все это жевано-пережевано, а то и делала кислую мину. Так же было и с книгами. Если Марни говорила, что прочла книгу — просто потряс, Кэрол в ответ сообщала, что это полная ерунда, вот она прочла книгу так это книга, а Марни о ней, конечно же, и не слыхала. А про одну из картин, перед которой Марни остановилась, Кэрол сказала, что это подделка под Клея Мэддена, ну Марни и спроси, кто такой этот Мэдден.

— Чуть не самый великий из живых художников, — объявила Кэрол. — Во всяком случае, самый великий американский художник.

— Ты с ним знакома? — спросила Марии.

— Видела и не раз. Он, как и все они, вечно торчит в «Бристоле».

— Так чего б нам туда не пойти?

Они потягивали лимонад в баре за столиком по соседству с кухней, когда Кэрол толканула ее, указав на дюжего небритого мужчину.

— Вот он. Вот Клей Мэдден.

— Пойду поговорю с ним, — сказала она, мигом встала, и Кэрол не успела ее удержать. Так бывало в школе: что только не выкинешь «на слабо», чтобы утереть всем нос. И пусть Кэрол давит авторитетом, устанавливает, кто талант, а кто гений, пусть себе судит-рядит, что непреложно, а что нет, но заговорить с Клеем Мэдденом у нее кишка тонка.

— Я, как увидела его картины, сразу поняла, — она снова прикладывается к «Манхэттену», — что должна с ним познакомиться. Его картины, они были словно для меня написаны, словно мне судьба была их увидеть. А потом однажды вечером я сидела в баре с подругой, актрисой, как и я, но она, кроме того, изучала живопись, много чего знала про всякое искусство. Она указала мне на него, и я поняла: мне во что бы то ни стало нужно с ним поговорить. Нужно сказать ему, что значит для меня его творчество.

Вообще-то она сказала лишь «приветик»: захотела проверить — клюнет ли на нее знаменитость, настолько ли она хороша собой. Но его лицо ее потрясло, такое на нем было отчаяние. И она устыдилась: ясно же, что у него и так проблем хватает, а тут еще она навязывается. Она уже собралась уйти, бормотнула что-то извинительное, но он повернул ее к себе, сказал:

— Погодите, не уходите. Как вас зовут?

Марк Дадли подается к Марии, вглядывается в нее.

— Я никак не могу к нему подобраться, вот в чем загвоздка. Все факты разузнал, а они не складываются, все равно как головоломка, когда все кусочки у тебя есть, а картинка не получается.

— Он был очень сложный, — говорит она многозначительно: понимает, чего от нее ждут.

— Это я знаю. Но я что подумал: вдруг именно вы мне поможете. Что, как вы и есть ключ к разгадке? Расскажите, какой он был на самом деле.

Она озадаченно смотрит на него: какой-то у него чересчур искренний голос.

— Кто же может сказать, каков человек на самом деле, — пытается отговориться она.

— Раз так, расскажите все, что можете. Что он вам сказал в тот первый вечер, что говорил о своих картинах, как смотрел на вас в постели, что угодно. Пожалуйста. — Он накрыл ее руку своей, и тут до нее доходит: он же ее клеит, вот к чему он подпускает задушевности. Задумал, переспав с ней, разнюхать, каким был Клей Мэдден, он не первый, кто к ней с этим подъезжает, но чтобы так стараться, этого, уже Бог знает сколько лет, не случалось. Впрочем, останься он у нее до утра, она не станет названивать Стюарту Холлису в два ночи, а это уже неплохо.

Она склоняет голову, ее губы раздвигает медленная ломкая улыбка.

— Вот что он мне сказал как-то ночью — он был тогда у меня. Сказал: когда пишет, он слышит, как у него в голове гудит ветер.

— Это просто поразительно.

— Так он и был поразительный человек.

На самом деле Клей Мэдден ничего подобного не говорил, это вранье, как и все, что она о нем рассказывает. По правде говоря, когда он бывал с ней, он чуть не все время рыдал, иногда, правда, сидел и подолгу смотрел на нее. Просил ее задернуть синие бархатные с бахромой шторы, купленные на блошином рынке, и сесть на подоконник, а сам устраивался на кровати и, опершись на спинку, смотрел-смотрел на нее. И она чувствовала, что только смотреть на нее, касаться ее — уже подарок, а отчего так, что было в его взгляде, ей не объяснить. Вот почему не важно, чего он мог или не мог в постели: ни с кем, никогда она не чувствовала себя такой красивой, как с ним.

— Я что имел в виду — просто поразительно, до чего мрачная картина. Это же говорит о страшном одиночестве.

Она сердится: тоже мне открытие.

— А никто его за Мистера Бодрячка[73] и не держал.

Чары снова рассеялись. И она, все больше расстраиваясь, гадает, с кем сейчас Стюарт, не со своей ли немкой, и какая она: небось молодая, шустрая, и все у нее в аккурате — и лифчики булавкой не скалывает, и простыни у нее чистые.

Отстраненным — спьяну — взглядом он замечает, что тело у нее рыхлое, увядшее, шея морщинистая, дряблая. Он притягивает ее к себе, она было протестует, вырывается, но он затыкает ей рот поцелуем и подталкивает к спальне. До не застеленной кровати с несвежим цветастым бельем добраться можно, лишь лавируя между стопками захватанных журналов и кучками накопившегося не меньше, чем за неделю, белья. И снова всплывает воспоминание: примерно так в его студенческую пору выглядели все спальни.

А сам тем временем думает: ближе к Клею Мэддену мне не подобраться, и это так его возбуждает, что он в нетерпении, не церемонясь, рвет на ней платье. Она пятится, тянет платье через голову, но оно зацепляется за застежку лифчика, и ему приходится прийти ей на помощь. Пока она, барахтаясь в платье, что-то глухо кудахчет, он, оторопев, разглядывает ее черные шелковые панталоны с прорехой.

Но вот уже все препоны позади, они в постели, вот она уже освободилась от всех одежек, он зарывается в ее оплывшие телеса, и мыслями его снова завладевает Клей Мэдден. Я иду по следу его призрака, пьяно повторяет он, и тут ему является видение — не кто иной, как Белла. То, чем он сейчас занимается, для нее — нож острый, лучше способа сквитаться с ней не сыскать. И от этой мысли доходит до нужной кондиции.

После Марни Райан падает на него, тычется лицом ему в шею.

— Ты много о нем думаешь? — спрашивает он, не преминув подпустить сердечности.

Она приподнимает голову.

— Да нет. Это ж сколько времени прошло.

— И тебя не мучат кошмары, ты не вспоминаешь катастрофу и все прочее?

— Больше не мучат. Привыкла.

— А ты кому-нибудь об этом рассказывала, как на духу? Почему бы тебе не рассказать мне подробно, как это было, глядишь, и сама все лучше поймешь.

— Бог ты мой! Чего тут понимать? — кобенится она. — Темнотища была — выколи глаз. Он был пьян, хохотал без остановки точно помешанный, ну и съехал с дороги. И ничего он не сказал, никаких прощальных слов миру не адресовал. Меня уже миллион раз об этом спрашивали. Ничего больше добавить не могу. И никаких тайн тут нет.

— Не может не быть. Об этой катастрофе ходят легенды.

Она переваливается на спину.

— Только потому, что он умер. Хотят эту катастрофу романтизировать, сочиняют, будто она чем-то отличается от других катастроф на других сельских дорогах. А то утверждают, что она — символ всей его жизни. Ничего подобного. Кто сидел за рулем — вот в чем ее единственное отличие. Понятно?

Ее неожиданная речистость хоть и впечатляет его, но никак не убеждает.

— Конечно же, его гибель символична. Буйный конец буйной жизни. В высшей степени американская смерть — разбиться на проселке на хот-роде[74].

— Не было у него никакого хот-рода. И не проселок это был, а шоссе.

— В принципе это дела не меняет.

— Тогда так и напиши, как сказал, чем плохо? А все жуткие подробности побоку.

— А ты расскажи мне все своими словами, ладно? Что же там случилось?

— Сейчас и думать об этом не хочу.

— Ну не сейчас, так потом.

— А у нас это потом будет? Или ты исчезнешь — и ищи свищи.

— Не исчезну, — пылко заверяет он, когда она поворачивается к нему спиной.

— А когда придешь? — Она снова залезает на него, мусолит его шею.

— Скоро, — говорит он, она тем временем сползает пониже. Он ерзает, слегка постанывает. В следующий раз во что бы то ни стало выведаю, что же именно у них в машине тогда произошло.

15

Спустя неделю после Беллиного возвращения Лиззи, войдя в кухню, видит, что у Нины — она хлопочет у плиты — ручьем текут слезы.

— Не надо, — говорит Нина, когда Лиззи, преодолев робость, неловко гладит ее по плечу. Она-то думала, что Нина безмятежно счастлива — иначе и быть не может. — Прошу вас, не надо. Прошу, уйдите.

Глаза у нее красные, опухшие, прекрасные лоснящиеся волосы не чесаны.

Лиззи возвращается в гостиную в растрепанных чувствах.

— А где мой чай? — осведомляется Белла.

— Я про него забыла.

— Что значит — забыла? Вы же пошли на кухню за ним.

Лиззи опускает голову.

— Не стойте истуканом, — говорит Белла. — Это из-за Нины, верно? Что с ней?

— Ничего.

— В таком случае где она? Почему не пришла поздороваться?

Лиззи молчит.

— Скажите ей, чтобы пришла сюда, — распоряжается Белла. — А сами идите-ка гулять. Побродите по берегу. Морской воздух пойдет вам на пользу.

Лиззи плетется на кухню за Ниной, та смотрит на нее с укоризной.

— Я ничего ей не сказала, — говорит Лиззи и сама чуть не плачет. — Она и без меня все знала.

— Не вы виноваты. — Нина удручена, сморкается. — А я. Знала же я, не надо было мне сегодня приходить.

— Значит, он взялся за свое, — говорит Белла, едва Лиззи закрывает за собой дверь.

— Да нет же.

— Он тебя побил.

— Да нет же. Смотрите. — Нина поворачивает голову туда-сюда, поднимает голые руки, вертит их так-сяк. — Видите? Он меня и пальцем не тронул.

— В этот раз, возможно, и не тронул. Но раньше бил и опять побьет. И тебе меня не переубедить.

— Вы его каким-то чудовищем выставляете, словно он прямо и не человек. Почему вы его так невзлюбили? — По Нининому лицу катятся и катятся слезы.

Белла пробует подступиться с другой стороны.

— С чего ты взяла, что я его невзлюбила, вовсе нет, — говорит она более мягко. — Просто мне хотелось бы, чтобы тебе было хорошо. А тебе плохо. Вот что меня беспокоит.

— Это потому, что ему и самому плохо, — говорит Нина и плачет навзрыд. — Господи! — Она нашаривает на Беллиной тумбочке бумажную салфетку, утирается. — Извините. Я не хочу, не хочу, чтобы вы меня видели вот такой.

— Обо мне не беспокойся, — говорит Белла. — На моем веку мне доводилось видеть, как люди плачут.

Нина протяжно вздыхает.

— Но том, как держать удар, мне тоже кое-что известно, — сообщает Белла.

— Да… Я знаю, мне говорили.

— Не сомневаюсь. — Белла суха. — Не сомневаюсь, они много чего тебе наговорили.

— Так я им и поверила, — вдруг взрывается Нина. — Знаю, все было не просто, иначе, чем у них выходит. Знаю, у вас на то были причины.

— Причины есть у всех. Только порой они не очень-то веские. И ты об этом подумай, вот чего я хочу.

— Это вы на что намекаете? Чтобы я его бросила? Это что ж — все равно как если б я платье купила, а потом вернула в магазин и поменяла на другое? Знаю я людей, для которых брак все равно что платье. Но мне они не пример, я такой быть не хочу.

— И не будешь, поверь мне.

Но Нина, по-видимому, ее не слышит.

— Когда нас венчали, я сказала: в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни. Пока смерть нас не разлучит. Это же не просто слова, ты же обязательство даешь. И я дала обязательство. И от него не отступлюсь.

Белла отвечает не сразу.

— Раз так, объясни мне, почему ему плохо?

— Потому что он не может себя показать — не было случая. А он много чего умеет, это же несправедливо. Умеет чинить вещи, какие никому не починить, и он столько всего напридумывал, как что построить, и он может резать по дереву, как сто лет назад резали. У него есть старая книга, и в ней разные образчики, вы бы посмотрели, какие он вещи вырезает, просто чтобы попрактиковаться. И… и еще, не знаю, как и сказать, но он столько всего знает. И он умеет выследить зверя в лесу не хуже индейца.

— К сожалению, на это умение, — говорит Белла, — сейчас спроса нет.

В глазах Нины обида.

— Не хочу больше об этом говорить. Что хотите на завтрак? Пожарить вам оладьи?

— Что-то я сегодня не расположена к оладьям. Сойдет и корнфлекс.

Минуту спустя Нина возвращается с подносом, на нем, кроме чашки чая и корнфлекса, три розы в синей вазочке: когда они только переехали сюда, Клей нашел две половинки в груде мусора, склеил и, чтобы ее задобрить, преподнес как-то утром — накануне вечером он вернулся пьяный вусмерть.

— Хотите, я позвоню Дику Гудричу? — меняет тему Нина. — С тех пор как вы попали в больницу, он садом не занимался.

— Твой муж — столяр, верно?

Нина опасливо кивает.

— Раз так, не смог бы он кое-что для меня сделать? Мне нужны перила, чтобы передвигаться по дому. И что-то вроде лифта — поднимать меня наверх. Хочу перебраться в спальню.

— Зачем это вам?

— Ты сказала, у него не было случая себя показать. Так вот, будет у него случай.

— Хорошо, — не сразу отвечает Нина. — Я спрошу его.

— Не откладывай.

Лиззи тем временем обследует дюны, целенаправленно выискивает укромные уголки, где они с Полом могли бы уединиться: о близости в доме, где в комнате под ними спит, а может, и не спит Белла, не может быть и речи. Когда Лиззи возвращается, Беллу она застает на подъеме — такой деятельной с тех пор, как та вернулась из больницы, она ее не видела. И остаток утра Лиззи составляет списки: кто позвонил, кто написал, кто прислал цветы, разбирает счета за последние несколько недель.

Потом они сидят на кухне, едят Нинин гороховый суп.

— Сегодня днем придет Нинин муж, — сообщает Белла и объясняет, что он будет делать. — А потом нам с вами надо разработать какой-то распорядок дня. Я хочу, чтобы вы купили мне книги. Что бы вы посоветовали? Джейн Остин? Как по-вашему, она мне понравится?

— Не очень.

— В таком случае что мне прочитать? Пруста? Генри Джеймса? Я и их не читала.

— Можно попробовать. — В голосе Лиззи сомнение. Ее вдруг осеняет: Белла с литературой несовместима. Литературе недостает открытости, слишком много в ней подразумевается, слишком мало говорится напрямик. Все эти уловки, околичности, путем которых только к концу романа выясняется, в чем собака зарыта, нечего и думать, что Белла смирится с такими увертками. Пруст будет ее бесить, на Генри Джеймса у нее не хватит терпения.

— А как насчет Драйзера? — спрашивает Лиззи, хотя сама она от Драйзера не в восторге.

— Почему вдруг Драйзер?

— Просто мне кажется, что он вам понравится. А может быть, Диккенс?

— Давайте начнем с Диккенса, — говорит Белла. — Я, конечно, читала «Повесть о двух городах» и ту, про Скруджа. Мы проходили их в школе. Так что выберите что-нибудь другое.

Потом ей приходит в голову обучить Лиззи игре в кункен. Она разбивает ее наголову в третий раз, когда в гостиную входит Нина, а за ней блондин с патлами до плеч, глаза на его испитом лице ярко синеют.

— Вы не помните Сэма? — Нина явно робеет, и Белла, не откладывая карт, поворачивается и вперяет в него взгляд.

— Разумеется, помню. Лиззи, это Сэм Хейзен. Лиззи Доусон.

— Привет, Лиззи, — говорит Сэм и часто моргает. — Привет, миссис Мэдден. Вы сегодня молодцом.

— Спасибо, — говорит Белла. — Как поживаете?

— Как поживаю, как поживаю… Стараюсь поменьше об этом думать. Знаете, как оно: спросят, как поживаете, Сэм, а я потом весь день ломаю голову, как же я поживаю, ну и что в итоге? Что я могу вам сказать: сердце бьется, пульс нормальный, и больше ничего. — Он притоптывает ногой, повинуясь какому-то внутреннему ритму. — Так что насчет перил, какие вам желательны? Хорошие, отполированные, с фасонистыми скобами или сойдут какие попроще, из скобяной лавки? Чтоб вы знали, на что похожи те, из скобяной лавки, я принес одну — показать вам. — В руке у него толстая скоба из неструганой сосны. — Выберете такие, к ним можно подобрать и перила. Просто неотесанные палки. Или вам красота надобна? — Глаза его тем временем, ни на чем не останавливаясь, обегают комнату.

— Пожалуй, нет, — говорит Белла. — Я об этом не думала.

— Как так, вы же художница. А то я сооружу какое-нибудь непотребство, а потом вы поймете, что жить с ним не можете. Если хотите дубовые, пофасонистее, или вишневые, они вдвое дороже. Не четыре, а восемь долларов за полметра. Моя работа в любом случае будет стоить одинаково.

— Давайте остановимся на дубовых.

— На дубовых так на дубовых. Завтра я все куплю и в момент поставлю.

— Мне еще нужно как-то добираться наверх.

— А то, а то. Нина мне сказала. Что, если поставить кресельный подъемник, как это вам? Вот только из дуба их не делают. Я просмотрел каталоги в магазине. Там все подъемники металлические, уродство страшное, одно слово говно, извините за выражение, и цена на них ни с чем несообразная. Вам бы лучше заказать мне деревянный подъемник. Кресло как кресло под старину, только на роликах. Я бы его подогнал под размеры лестницы, купил бы махонький моторчик, наподобие тех, что в стиральные машинки ставят, он бы кресло и поднимал.

— Вы уверены, что такой подъемник будет работать?

— На все сто. Прикрепляем мотор к креслу, протягиваем трос доверху лестницы, и все дела. Чего проще. Нужно только купить для кресла дерево полегче, скажем, ясень или что-то вроде, и я примусь за дело.

— Сколько времени у вас на это уйдет?

— Дня два. От силы три. Значит, так: я показываю вам каталоги, и мы выбираем самый дешевый вариант. Столько я с вас и возьму. А захотите, я могу кресло и резьбой украсить. Будет что твой трон.

— Нет, трона не надо. Просто возьмите с меня за время, которое потратите.

— Я бы предпочел сделать по-своему и посмотреть, что получится. Так мне будет интереснее.

Наступает пауза, Сэм тем временем продолжает обшаривать глазами комнату. Барабанит пальцами по столу. Белла откашливается. И тут Сэм нарушает молчание:

— А вы знаете, что по городу шастает один тип, расспрашивает всех о мистере Мэддене?

Белла аккуратно откладывает карты.

— О чем именно?

— Не знаю. Я его не видел. Но разговорился у Фелана с ребятами, которым он ставил выпивку. Да и в магазине сегодня утром мне о нем рассказали.

— Англичанин?

— Во-во. Вы его знаете?

— Не сказала бы. Встречалась с ним. Что они ему рассказали?

— Не знаю. Все то же, наверное. Вы же знаете, какие истории ходят про мистера Мэддена. А тот тип ставит им выпивку. — Сэм фыркает. — У него вроде бы есть какие-то записки, их ему ваша старая подруга дала.

— Это вы о чем? Какие еще записки? — говорит Белла — ее вечная ирония куда-то подевалась.

Лиззи обеспокоенно смотрит на нее.

— Какие-то дневники, вы вели их лет сто тому назад. Во всяком случае, так он сказал Лу Прескотту. — Похоже, и Сэм заметил, что Белла изменилась в лице, только его это никак не трогает. Он не сводит с Беллы глаз, видно, с тех пор, как пришел, впервые чувствует себя вольготно.

— Где он? — спрашивает Белла все тем же срывающимся голосом.

— Уехал, не иначе. Но наверняка вернется. Во всяком случае, так он им сказал.

— Приведите его ко мне, ладно?

— Когда он вернется?

— Да.

— Если он согласится. Не на аркане же его сюда тащить.

— Согласится, будьте уверены, — отрезает Белла. — Насчет этого не беспокойтесь. Скажите только, что я хочу с ним поговорить. И он придет как миленький.

16

«У Мило» барахлит кондиционер, так что художники ярятся пуще обычного: поносят, на чем свет стоит, глобальное потепление, озоновые дыры, халтуру во всех областях американского производства.

— Никто больше не работает так, чтоб гордиться своей работой.

— Да с какой стати им гордиться, если они всего-навсего обслуга при машине.

— Так-то оно так, только та машина, чья они обслуга, почестнее той, которую обслуживаем мы.

Пол — с него течет градом пот — точит лясы в баре с Колином, тем самым, от которого ушла подруга. У них уже несколько минут идет спор: Альцгеймер ли у Беллы Прокофф и ее скоро скинут со счетов, стерва она от природы или у нее поехала крыша от того, что творится в мире искусства. Колин твердит, что она стервой родилась, стервой и помрет, не потому, что так уж убежден, а потому, что зол на весь мир; Пол — из верности Лиззи — защищает Беллу. Его поездка в дом Беллы Прокофф в этот уик-энд вызывает интерес в баре.

— Как бы там ни было, передай привет призраку Мэддена, — подытоживает их спор Колин и направляется через весь зал к стриженной под машинку даме в углу, уткнувшейся в книжку Барта[75].

— Что вам угодно? — спрашивает она, отрываясь от книги.

— Потолковать с вами о семиотике.

Когда Пол заглядывает в «У Мило» в следующий раз, Колин, ухмыляясь, подманивает его к себе.

— С тебя причитается, старик. Еще как причитается.

— Это ты о чем?

— Поставишь «Гиннес», узнаешь.

Пол покупает им по кружке «Гиннеса», несет их, расплескивая, к столику Колина.

— Ну вот, рассказывай.

— Ты знаком с Сашей Бородин? Той, что путалась с Гершнером? — Пол качает головой. — Не суть. Дело в том, что она открывает галерею в Фуллере[76]. И предложила мне следующей осенью участвовать в групповой выставке. Так что я был у нее сегодня, и она завела со мной разговор о Белле Прокофф, мол, она протянет от силы месяца три и все такое. — Он отхлебнул глоток. — Славная штука, что да, то да.

— Ну и что?

— Ну я ей и сказал, что мой приятель в этот уик-энд направляется к Мэдденше, и она страх как возбудилась.

— Это все? И ради этого я выложил четыре доллара за твой «Гиннес»?

— Не пыли. Тебе что, связи не нужны? Она знает практически всех, открывает свою галерею на 57-й, чего тебе еще? Вдобавок она дамочка масштабная. Медуза Горгона высшей марки.

— Однако посмотреть мои работы она желания не изъявила? Может, ей нужен телефон Беллы Прокофф, только и всего.

— Она твои работы знает. Помнит даже того критика из «Артньюс», ну того, который написал, что твои работы — неслыханной силы подрывной акт или, как, бишь, он там загнул, и что они заставляют нас притормозить и задуматься. Дурак будешь, если не позвонишь.

— Майкл Соренсон, — говорит Пол и, видя, что Колин обалдело таращится на него, поясняет: — Тот парень из «Артньюс». Не суть. Так, какой у нее номер?

Колин накорябывает номер на бумажной салфетке, передвигает ее через стол. Пол подозрительно разглядывает номер.

— Как, ты сказал, ее зовут?

— Саша Бородин. Манящее имечко — второй ее козырь, больше никаких козырей за ней не числится. Только не распаляйся понапрасну, не рисуй себе экзотическую русскую еврейку или что-то эдакое. Говорю тебе, она первостатейный кровосос. Даже у Стриндберга[77] не хватило бы фантазии вывести такую суку.

Разговор производит на Пола должное впечатление, так что назавтра утром он звонит Саше Бородин, и в результате два-три дня спустя, ему уже манием руки указывают на полосатый шезлонг в ее пока еще не открытой, совершенно пустой, если не считать блестящего черного стола, галерее. За столом в черном кожаном кресле восседает Саша Бородин собственной персоной — мертвенно-бледная кожа, огненно-рыжие волосы: как есть описанный Колином вампир. Едва Пол сел, она крутанулась в кресле и повернулась к нему спиной.

— Слушай, — говорит она в трубку. — Некогда мне заниматься этой хренотенью. Не дергайся ты, и все тут. Что ты на себя напялишь, до этого никому нет дела, кроме других таких же безвкусных тетех, а им Бог знает что мерещится.

Вешает трубку и поворачивается к Полу.

— Значит, так. Я знаю, кто вы. Только не помню, как вас зовут. Так что назовитесь. Так вот, Пол, слушайте. Сделаете одно дельце для меня, и я, глядишь, помогу вам. Я была на вашей выставке в галерее Брэкстона пару лет назад, даже сделала пометку у себя в книжке: думала, вы в тот сезон войдете в обойму. Значит, не выгорело? Но ляпать краску на холст вы умеете. Ту картину, где вы играете с сезанновской формой, я и сейчас помню. Значит, так, поможете мне, будете участвовать в групповой выставке, это мне раз плюнуть, и посмотрим, как оно пойдет, если я начну вас продвигать. Ну а следующей весной включу вас в парную выставку, почему нет? Заинтересовались? Еще бы не заинтересовались. Застоялись, я так понимаю? Рветесь в первачи? То-то и оно. Значит, согласитесь.

Пол потерянно смотрит на нее, на ее вострый носик, на ярко нарумяненные щеки. Язык ее то и дело выскакивает изо рта, облизывает губы — ни дать ни взять терьер в погоне за добычей.

— Посмотрели бы вы сейчас на себя, — говорит она. — По-вашему, так говорить не след? Не трепыхайтесь, лапуля, когда надо, я могу засрать мозги богачам. Подкатиться умею не хуже других. А с художниками церемоний не развожу: не трачу время попусту. Мир искусства — последняя цитадель капитализма без прибамбасов, надеюсь, вы это поняли? Никакого тебе вертикального партнерства и всей той байды, которой учат в бизнес-школах. Тут сто тысяч поставщиков, они спят и видят, чтобы явился кто-то вроде меня и растормошил покупателей, вызвал спрос. Значит, так, вы должны докопаться, что у Прокофф в загашнике. Как вы это сделаете — не моя печаль. Будете шарить под кроватями, подслушивать телефонные разговоры — ради Бога. Проявите креативность. Я только что получила открытку с текстиком: «Желаю Вам креативного лета», правда, жуть? Вы что, онемели?

— А что я должен сказать? Я ведь даже не знаю, что надо разыскать. Мэдденов?

— Разумеется, Мэдденов. Что ж еще? О чем еще я стала бы говорить? В гостиной они у нее не висят, пусть она и психованная, но не настолько. Но где-то она их держит, только никто не знает, что у нее в загашнике, точно не знает. Часть картин она хранит в банковском сейфе, дюжину, не меньше, но я чую: где-то она припрятала и еще кое-что. О многих картинах до сих пор ничего неизвестно, о тех ранних, на которые в свое время никто не позарился. Не может такого быть, чтобы он их все уничтожил или записал. Один мой знакомец — он у нее работал, помогал ей, — так вот, он смекнул, что у нее где-то имеется запасец. Вынюхал, поняли?

— Что вы собираетесь предпринять, когда узнаете про тайник?

— Вы что, думаете, я потребую от вас свернуть одну из картин в трубочку и приволочь ко мне? Ну нет, я меру знаю. Значит, вы мне доложите, что и как, а я буду действовать, исходя из этого. Может, попробую подсыпаться к ней, уломать выставить его ранние работы. До сих пор не было ни одной порядочной выставки его фигуративных работ. Но это — стратегия, вас она не касается. Ваше дело — разведать, где и что, тактику тоже разработаю я. А что у вас за акцент, откуда вы его вывезли?

— А что у вас за лицо? — хочется ему спросить. Надо побыстрее уносить отсюда ноги, пока он сам окончательно не потерял лица.

— Из Австралии, — отвечает он, вставая.

— Вот как. Согласитесь, не слишком удачный. Помесь нытья и рыка. — Она оглядывает его с ног до головы, словно прикидывает: приглянется ли он ее коллекционерам. — А вы здесь легально или как?

— Совершенно легально.

— Ладно. Сядьте, если хотите. — Он пристраивается на краешке стула, она тем временем продолжает: — Значит, так, нельзя сказать, чтоб вас совсем уж не заметили, просто никто не потрудился вас раскрутить. Никто не позиционировал вас на рынке. От Брэкстона в этом смысле толку мало: он слишком богатый, ему напрягаться ни к чему. Небезынтересно было бы посмотреть, как оно пойдет, если я вас подопру — у меня есть вес.

— А если я ничего не найду?

— В таком случае привет, приятно было познакомиться. Но если мочи нет, как хочется пробиться, добудете все, что нужно. Так делаются дела у нас в Америке. Словом, звякните, когда что узнаете. — Она снимает трубку, нажимает кнопку. — Послушай, лапуля, — манием руки она указывает Полу на выход, — я получила твой текст для каталога, ты что, смеешься? Что ты мне подсунул — такие стишата сопляки пишут в школьную газетку, ковыряя в носу на уроке геометрии.

И вот он снова на 57-й, где, похоже, в самом воздухе стоит запах денег: прохожие здесь все как на подбор поджарые, холеные точно гончие, и лоснятся точно новехонькие машины. Дует ветер, метет в глаза песок, мимо него, слегка пригнувшись, точно готовясь к бою, торопятся пешеходы обоих полов. Глаза у них непроницаемые. А потом навстречу ему спешит Лиззи, в шоколадного цвета платье, шелковом кремовом пиджачке, в руке у нее красный дипломат, пепельные волосы разметаны ветром.

Разумеется, это не Лиззи, не его Лиззи, а иное ее воплощение — Лиззи, какой она была бы, если бы ее тянуло не к сестрам Бронте, а к приобретению контрольного пакета акций. Судя по решительно вздернутому подбородку, поблескивающим геометрического рисунка серьгам, сегодняшняя сделка ее ничуть не возмутила бы. Она рассудила бы, что продать своего кумира и его принципы наиболее готовому раскошелиться, а то и единственному на них претенденту, только разумно. А вот Лиззи эта сделка возмутила бы. Она верит в искусство, благородство, несгибаемость человеческого духа.

В поезде по пути в Бруклин Пол, вернувшись в мир нерях и оборванцев, принимается сочинять письмо Саше Бородин, запоздалое утверждение своей неподкупности: «Там, у вас в галерее, я не иначе как спятил, — так он напишет. — На меня нашло помрачение. Вот до чего доводит художника мир искусства 1980-х». Однако, добравшись домой, он, вместо того чтобы засесть за письмо, набирает, не дожидаясь, когда можно будет позвонить по дешевому тарифу, номер Лиззи.

— Дом Беллы Прокофф.

— Господи, ты говоришь прямо как прислуга. Не допускай, чтобы она превратила тебя в прислугу.

— А, это ты, — радуется Лиззи, потом, видно, соображает, который час, и спрашивает: — Что-нибудь случилось?

— Все в порядке. Просто захотелось поговорить с тобой.

— Ты приедешь на уик-энд, ничего не изменилось?

— Конечно же, приеду.

— Помнишь, как сюда добираться?

— Конечно же, помню.

— Вот и хорошо, — по ее краткому ответу он понимает, что она не одна.

— А этот тип приходил еще? Тот биограф?

— Пока нет.

— Чем вы занимаетесь?

— Читаем «Холодный дом»[78].

— По мне так лучше снотворного не найти.

— Как идет работа?

— Хреново. Но вполне возможно, я буду участвовать в групповой выставке на 57-й. В новой галерее, в Фуллере. Полной определенности пока нет, но владелице мои работы и впрямь нравятся.

— Но это же чудесно!

— Ну… это мы еще посмотрим.

— Когда ты про это узнал?

— Сегодня. Я только что вернулся из галереи. — Воображение рисует ему Сашу Бородин, из ее тонких губ то и дело выскакивает язык. Нет, не терьер, а ящерица. Мухоловка.

— Так вот почему ты позвонил. — Лиззи на седьмом небе.

— Наверное. А сейчас мне, похоже, надо уйти. Позвони мне поскорее, договорились?

— Конечно, позвоню.

— Когда сможем поговорить.

После чего он — в приступе раскаяния — пытается работать; даже разворачивает холст, написанный по мотивам сезанновских гор, разглядывает его, хочет убедиться: так ли он хорош, как ему мнилось, когда он его писал. Но картина кажется ему слишком рассчитанной, натужно умственной, не данью восхищения, а претенциозной шуткой для междусобойчика: своей похвалой Саша Бородин каверзно отравила впечатление от нее.

Саше Бородин ничего не стоит перед групповой выставкой вломиться к нему в мастерскую, сказать, что ей нужно больше работ в таком роде или более чувственных по форме или больше красного, зеленого и лилового. От этого, как ни старайся, возвратить радость, которую он испытал при мысли, что его работы увидит свет, не удается. Думать о славе и Саше Бородин одновременно — исключено. Все, чего он алкал все эти годы, мечты о том, как его вознесут и восхвалят, низведены — и до чего: до перспективы, и то не слишком надежной, выставить свои работы в дорогой галерее при хорошем освещении. Вот ради чего он пошел на эту фаустовского толка сделку, вот какова на рынке цена его души.

Будь здесь Лиззи, она могла бы процитировать Мильтона: «Не в этой жизни истинная слава стяжается по праву»[79]. Но Лиззи на Лонг-Айленде небось разрумянилась, рада за него. А будь она здесь, он ни за что не признался бы ей, о чем его мысли, ему пришлось бы прикинуться, что его заботят лишь плотность цвета и текучесть линии, лишь красота и бессмертие. Чем ниже он опустится, тем бережнее будет лелеять ее представление о нем; если что и останется от его высоких порывов, так только их отражение в ее глазах. Бедная Лиззи. Но роль чистой помыслами девы подходит ей как нельзя лучше. К тому же она молода и вполне может ухлопать год-два, прежде чем двинуться дальше.

Он скатывает холст, ополаскивает лицо и направляет стопы в «У Мило».

17

«Мама в подвале зелье варганит, папа на улице власти ругает… Не хочу я горбатить на Мэггину маму, она вертит, как хочет, Мэггиным папой»[80], прилаживая скобы для перил, Сэм Хейзен слушает на своем бумбоксе песни, популярные в шестидесятых. Сначала вопил-надрывался «Джефферсон Аэроплейн»[81], теперь ноет-воет Боб Дилан. Лиззи никогда бы не поверила, что Белла разрешит такое у себя в доме, но пока та и слова против не сказала.

Сегодня утром она велела Лиззи подвести ее к столику с телефоном, сказала, что ей нужно сделать один звонок, и услала всех в сад. Днем ей отзвонили, и на время разговора она снова выставила их. Однако Лиззи, вернувшись за темными очками, услышала, как она говорит:

— Откуда мне знать? Я ее тридцать восемь лет не видела.

Тем временем Сэм — а он в придачу к перилам принес еще и выдранную из книги фотографию резного елизаветинского кресла — весело постукивает молотком, насвистывая в такт музыке. Попозже днем, когда Белле звонят во второй раз и троица снова топчется за дверью, Сэм вытаскивает из кармана косяк и спрашивает Лиззи, не хочет ли она курнуть. Нина уставляет глаза в землю, а Лиззи вежливо отвечает, что она бы не прочь, но сейчас она здесь, чтобы ходить за Беллой, и это было бы нехорошо.

— Не скажите, и старушке пошло бы на пользу, если б вы взбодрились. Бог ты мой, дух у вас тут такой тяжелый, хоть святых выноси. И она бы скорее выздоровела, дышись тут вольнее.

— Просто мне надо быть начеку: мало ли что ей понадобится.

— Зря беспокоитесь: моя травка не той силы. Что жаль, то жаль.

Тут Белла снова зовет их в дом, и разговор обрывается. Однако когда Сэм и Нина уже собираются восвояси, а Лиззи разогревает на кухне суп Белле на ужин, он заходит ей за спину.

— Чего там, берите, — говорит он, выкладывая косяк на столешницу. — Курнете на ночь.

— Правда не могу, — говорит Лиззи, ей не по себе: он стоит чуть ли не впритык к ней.

— Косячок бы вас развязал, а то какая-то вы смурная. Я вас напрягаю? Вот уж чего не хотел бы. Просто вы мне нравитесь.

— Вы мне тоже нравитесь, — бормочет Лиззи, но всеми фибрами души желает, чтобы он поскорее ушел.

Тут в двери кухни встает Нина, и Лиззи чувствует, как в лицо ей бросилась краска.

— Уговори ее взять у меня косячок, — говорит Сэм. — Надо же ей расслабиться.

— Я не хочу, — лепечет Лиззи.

— Сэм, не надо, — просит Нина.

Он сует косяк в карман, пожимает плечами и уходит. Нина задерживается.

— Вы ничего не скажете, нет?

— Вы имеете в виду — ей? Нет, конечно.

— Уж очень она к нему строга.

— Я ничего ей не скажу, правда-правда, — уверяет Лиззи.

Нина, рассияв в улыбке, убегает.

Тем временем в гостиной Белла перемещается, упорно передвигая одну за другой руки, вдоль привинченных Сэмом перил. Лиззи — она следит за Беллой с порога — видит, как та прикладывает руку к пояснице, морщится и чуть спустя неуклонно идет дальше.

— Вы сегодня много практиковались, может быть, хватит? — спрашивает Лиззи. — Вы переутомитесь.

— Я должна попрактиковаться. Завтра мне предстоит далекая поездка.

— Куда?

— Пока не знаю точно, куда. И когда — тоже не знаю. Мне надо повидать одного человека. Старого друга. Вы отвезете меня, когда я узнаю, куда.

— А этот человек не мог бы приехать к вам?

— Сомневаюсь. Не исключено, что она и видеть меня не захочет.

— Это та подруга, у которой ваши дневники?

— Не вольничайте!

Этим вечером за очередной партией в кункен, Белла спрашивает:

— Как по-вашему, Сэм Хейзен на наркотиках?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы имеете в виду, что я имею в виду? Разве не ясно? Как по-вашему, он наркоман?

Между травкой и наркоманией, убеждает себя Лиззи, существенная разница, и Белла не иначе как имеет в виду героин или что-то вроде, поэтому твердо отвечает:

— Определенно нет.

Белла устремляет на нее пронизывающий взгляд.

— Но, по-вашему, он принимает наркотики?

— Их все принимают, — выпаливает Лиззи. — Я хочу сказать, время от времени. И он, наверное, тоже.

— В таком случае почему он не может ни минуту постоять спокойно?

— Нервничает, я думаю.

— В самом деле? — говорит Белла. — Ну это вряд ли. Какие наркотики вы принимали?

— Простите?

— Мне любопытно. Вы сказали, что все принимали наркотики. Значит, и вы тоже.

— Я курила марихуану.

— Мы называли ее чайком. А что еще? Кокаин? Экстази? ЛСД?

— Понемногу.

— Достаточно, чтобы определить — сидит человек на наркотиках или нет?

— Не знаю, — отвечает Лиззи, голос у нее убитый.

— Не драматизируйте. Я не собираюсь сдать его ФБР. А сейчас иду спать. Если вы мне понадобитесь, я вас позову. Во всяком случае — услышите грохот, спуститесь вниз.

Час спустя, когда Беллин храп доносится наверх, Лиззи прокрадывается к телефону. Двери между ней и Беллой нет, поэтому говорить свободно не удастся, зато она, по крайней мере, услышит голос Пола — все легче.

Прикрыв трубку ладонью, Лиззи вываливает и как Сэм всучивал ей косяк, и как Нина просила ее ничего не рассказывать Белле, и как Белла ее расспрашивала.

— Он тебя завлекает.

— Глупости, — отрезает она, хотя и сама так думает. — В соседней комнате была Нина.

— Ну и что? Приеду, я с ним разберусь. Как у вас с погодой? Солнце светит?

— Вроде бы. Ты точно приедешь?

— Разумеется. В пятницу.

— Есть одна загвоздка: возможно, в пятницу мне нужно будет ее куда-то отвезти. Ей надо кого-то навестить. Но сейчас я не могу говорить об этом.

— Так что, мне не приезжать?

— Что ты! Просто я надеялась, что эта поездка не придется на пятницу. Не терпится тебя увидеть.

— А мне тебя. И очень хочется познакомиться со старухой не накоротке. Так что до пятницы. Тогда и поговорим.

— Что нам мешает поговорить сейчас?

— Какой смысл. Ты шепчешь все равно как в церкви. И потом, я пишу — как бы краска на палитре не засохла. Дорогущая. Красный кадмий.

Стоит Полу сослаться на работу, и Лиззи неизменно отступается, но на этот раз, едва она кладет трубку, как ее захлестывает обида. Вот если б он захандрил, уж как рьяно кинулась бы она его подбадривать, с какой любовью, с каким пониманием. Она бы висела на телефоне час за часом, пока он не воспрянет духом. Она лежит на узенькой кроватке в гостевой, держит так и не раскрытый «Виллетт»[82] и вспоминает, как после первой их ночи они шли по Бродвею завтракать, столкнулись с Хизер, и та увязались за ними. Позже, когда они сидели на ступеньках Батлеровской библиотеки[83], Хизер сказала: «Ты с ним нянчишься. Впрочем, дядечкам на возрасте, видно, это и нужно».

— Так, где ваш друг будет спать? — спрашивает ее наутро Белла. — Этот ваш художник, напомните, как его зовут.

— Пол. Пол Догерти.

— В гостевой вам вдвоем будет тесно — кровать там узкая, а пустить вас в свою спальню мне что-то не хочется. В смысле вдвоем. Знаете что, перебирайтесь-ка вы в мою спальню, а его поместите в гостевую.

— Спасибо.

— На моей кровати надо переменить белье. Возьмите у Нины чистое.

И вот Лиззи в первый раз входит в спальню, в ней слегка попахивает какой-то мазью, а вот и комод, где хранятся, а может, и не хранятся их снимки. Фотографии Клея Мэддена, разумеется, тут нет, даже на шатком секретере, он у Беллы вместо прикроватного столика. Стены и те голые, лишь у окна висит маленькая абстрактная картина в серо-зеленой гамме с буквами Б.П. в углу.

А вот и кровать, старинная, темного дерева, высокая, по углам ее четыре столбика, венчающиеся резными ананасами; кровать и короче, и уже современных — очевидно, здесь Клей Мэдден с Беллой и спали. Прежде чем стянуть с кровати старомодное синее одеяло за отороченный лентами край, Лиззи почтительно обходит кровать кругом.

В дверях возникает Сэм, нога его, как всегда, ходит вверх-вниз в ритме стаккато.

— Помощь не требуется?

— Нет, я справлюсь, — говорит Лиззи, он тем не менее входит, приподнимает матрас, чтобы ей легче было высвободить простыню. Она стягивает простыню, тем временем он нагибается и вырывает простыню у нее из рук.

Лиззи аж подпрыгивает.

— Что это с вами, барышня? Вы всегда такая дерганая?

— И вовсе я не дерганая.

— А то нет. Не иначе как из-за меня. Вам не по себе и не иначе как из-за меня? Вот уж чего не хотел бы. Просто вы мне нравитесь, только и всего.

Она снова отвечает, что и он ей нравится, и на этот раз добавляет:

— И я люблю Нину.

Он смеется, барабанит пальцами по столбику кровати.

— Конечно, любите. Кто ж не любит Нину? Разве что злыдень какой-нибудь. Вы что, думаете, я этого не знаю? Думаете, не знаю, что мне, как ни старайся, нипочем таким не стать. Только временами мне метится, что я все равно как Иуда, понимаете, о чем я? Словом, пригвождаю ее к кресту.

— Мне нужно взять белье, — говорит Лиззи и робко продвигается к двери.

— Конечно, нужно, а то нет. Если хотите, я уйду. Только скажите.

Лиззи выбегает из комнаты.

К обеду Сэм приносит из своего грузовичка бутылку вина и понуждает всех, даже Беллу, выпить.

— Ну же, от этого кровь побежит быстрее, — говорит Сэм и подмигивает.

Потом сообщает Белле, что обошел ее владенья и обнаружил там заросли люцерны, а от люцерны, говорит он, для артрита пользы побольше, чем от любых таблеток.

— Ей индейцы врачевали, а они были почище наших докторишек. Эти ребята, они свое дело знали туго.

Тут звонит телефон, Лиззи вскакивает, но Белла удерживает ее.

— Отведите меня к телефону, — велит она Сэму и протягивает ему руку. Но он подхватывает Беллу, презрев ее протесты, вместе со стулом и относит в холл.

Когда он возвращается, на лице его играет ухмылочка, и Лиззи как можно более шумно отодвигает стул и принимается, громыхая вилками-ложками, чтобы заглушить Беллин голос, собирать посуду. Тем не менее разговор слышит и она.

— Не сомневаюсь, это она самая, — говорит Белла. — Повторите адрес… Так, а теперь номер телефона. Передайте дословно, что они вам сказали… Так, хорошо. Вышлите мне счет.

Минуту спустя она кое-как доволакивается до кухни.

— Какой сегодня день? — спрашивает она.

— Четверг.

— В субботу вы отвезете меня, куда я скажу.

Лиззи не напоминает ей, что в субботу здесь будет Пол, но, оказывается, Белле и напоминать не нужно.

— Можете взять вашего друга с собой, если хотите. Как только мы туда приедем, вы мне больше не понадобитесь. Так что вы сможете побыть вдвоем.

— Куда мы поедем? — спрашивает Лиззи.

Нина тем временем уходит в прихожую за Беллиным стулом.

— В Ардсли.

— Вы же там вышли замуж.

Белла кривится.

— Я прекрасно помню, где вышла замуж. Что у нас на десерт?

Позже она просит Лиззи отвести ее в гостиную, долго сидит там и, не произнося ни слова, смотрит в окно, где белка носится по шпалере вверх-вниз.

— Вы плохо себя чувствуете? — тревожится Лиззи.

— Устала, только и всего, — отвечает Белла, но это не так.

Бурную радость при мысли, что она вновь увидит Софи, свою подругу, больше чем подругу, сможет вернуть утраченный кусок жизни, если только сумеет найти верные слова, вот что на самом деле она чувствует, вот что захватило ее врасплох. «Я просто спятила в тот день», или «Ты была права» — она скажет что-то совсем простое, в этом роде.

— Ты хочешь всегда быть права, тебе плевать, сколько людей умрет, лишь бы ты была права, — орала она на Софи в кухне на Бэнк-стрит, когда видела ее в последний раз.

Война в Европе тогда только что закончилась. Газеты начали печатать фотографии концлагерей, и ее что ни ночь будил собственный крик. Клей попытался было ее утешать — подвигнулся раз в кои-то веки, — но об этом она не могла говорить ни с ним и ни с кем из знакомцев по Лонг-Айленду. Неожиданно они стали Другими, им она не могла объяснить, почему оплакивает, не в силах остановиться, эти горы трупов в Польше, почему не вправе перестать. Софи — вот кто ей был нужен.

Так что в ту среду, солнечным утром, она села в поезд и поехала к Софи.

Однако Софи не пожелала ее утешать, не пожелала даже — а ведь могла бы — сказать, что, если б она и попыталась, все равно ничего бы не изменила.

— Хочешь, чтобы я сидела с тобой шиву[84], ты этого хочешь? А где ты была раньше? Раньше должна была прийти — оплакивать их. Ты знала, что творится, все знали. Устраивались собрания, митинги, в «Таймсе» и то об этом писали. Но когда я заговорила с тобой об этом, ты и слушать меня не захотела. Почему? А потому, что это творили не с ним. Тебя трогали лишь его страдания.

— Заткнись, — твердила Белла. — Софи, Бога ради, заткнись.

Но Софи, конечно же, не заткнулась.

— Как ты живешь — это же предел падения. И я не скажу, что так и надо, — не дождешься.

Она схватила сумку, вылетела из квартиры. И всю дорогу до Пенсильванского вокзала, проталкиваясь сквозь толпу, думала: мало она обругала ее, уходя, надо бы посильней. Вместе с тем у нее стояла перед глазами картина, висевшая над столом в кухне, явно Софи, хоть и выдержана она была в более темных тонах, чем ее довоенные картины, формы там были более крупные и гнетущие. Ей хотелось сказать Софи, что картина ей понравилась.

Ей до сих пор снится, как она встречает Софи на улице, и та поворачивается к ней спиной: она ее не простила; снится, но гораздо реже, что они помирились, болтают, прерывая друг друга, смеются, а над ними небо голубое, точно на картинах Джотто[85]. Она вспоминает, как Софи однажды сказала: когда умрет, она — еврейка-не еврейка, — а перенесется в мир Фра Анджелико[86], и пусть только попробуют ее не пустить. Вспоминает, как в полночь мчала на Бэнк-стрит: не могла — иначе не заснуть — не поделиться с Софи: рассказать, что ей открылась природа страдания, что в ее работе случился прорыв. В то время ей и в голову не приходило, что это любовь. Любовь — это было нечто иное, более мучительное, предназначенное исключительно мужчинам. А теперь, будь у нее выбор, она предпочла бы, чем любого из них, вернуть Софи. И если Софи позволит, вдруг ей и удастся об этом сказать.

18

— Знаешь, чего я хочу? — спрашивает Марни.

Вот уж что его нисколечко не интересует, и она это знает, но точка невозврата давно пройдена: ее несет. Она изголодалась — слова, руки, все выдает ее. Ей невтерпеж, ее пальцы сами собой тянутся к Марку Дадли, ползают по нему, а он лежит молча: отказывается утолить ее голод.

Да и она обходится с ним не лучше: отказывается — уперлась, не сдвинешь — отвечать на его расспросы про ту катастрофу, оттого, видимо, он и отгородился от нее стеной холодности, неприязни.

— Хочу жить в просторном старом доме за городом и чтобы там было полно зверья. Гнедые лошади. Большие мохнатые собаки. Яблоневый сад. Огромный каменный камин. А на людей глаза бы мои не глядели, не увижу ни одного — скажу спасибо. Такая мечта у меня еще с детства. Нас было восьмеро детей. Мы с сестрами жили втроем в одной комнате, и я все думала: «Вот будет у меня свой дом, никого даже на порог не пущу».

Он нарочито зевает, вынимает руку из-под головы, чешет яйца. Потом, не касаясь ее, подкладывает руку обратно под голову. Она вздыхает, приподнимается, упираясь на локоть.

— Знаешь, а у него в детстве были лошади. Он мне рассказывал про них. — Дадли пошевелился, но говорить, ничего не говорит. — Хочешь, расскажу про его лошадей?

— Не так чтобы очень.

— Про тот вечер я не могу говорить, нет и нет.

Он наконец поворачивается к ней.

— Раз так, расскажи про Беллу Прокофф?

— Про что? Что про нее рассказать?

— Он говорил с тобой о ней, иначе и быть не может. Жаловался, оправдывался — мало ли что. Ты, как водится, расспрашивала про нее. Подружки всегда расспрашивают про жен, нет, что ли? Насколько я знаю.

— Что ты хочешь этим сказать? Что ты женат?

— В данный момент нет. Так, наблюдение над жизнью.

— Не понимаю, почему ты во всем видишь одну низость.

— Так уж я устроен. А теперь расскажи, что говорил про Беллу Прокофф.

— Он не… Мы ни о чем таком не говорили. Он говорил, что когда-нибудь мы будем вместе, и я на него не нажимала — мне этого хватало. Я же была совсем молоденькая, верила, что все как-то образуется.

— Я знаю, что один раз он привел тебя туда, к ним домой. Когда она еще там жила.

— Господи, кто ж тебе это рассказал?

— Один из тех, у кого я брал интервью. К тому же это выплыло на следствии, после его смерти, ты что, не помнишь?

— Нет, не… И потом, какое это имеет отношение к катастрофе?

— Не знаю, но это есть в расшифровке стенограммы.

— Раз ты читал стенограмму, ты знаешь больше меня. Я ничего не помню: дело давнее.

— А ты напряги память. Вот он приводит тебя в их дом, как это было? Он познакомил тебя с ней? Сказал: «Это Белла, моя жена?» Или что? Что-то же он должен был сказать, прежде чем повел тебя туда.

Она падает на подушку, зарывается в нее головой.

— Он сказал: «Хочу показать тебе мою мастерскую. Мы зайдем туда и тут же уйдем».

— Не слышу, что ты говоришь.

Она приподнимает голову.

— Я сказала: он мне объяснил, что мы зайдем в его мастерскую и тут же уйдем. Мы так и сделали.

— А он не сказал: «Там сейчас моя жена». Ну же, колись. Не может такого быть, чтобы за все время, пока вы были вместе, он совсем о ней не говорил.

— Говорил, что ему ее жаль, что у них сейчас разлад, но что у нее никого другого нет. Говорил, что не может бросить ее и, невзирая ни на что, всегда будет заботиться о ней. Но он хотел быть со мной, хотел, чтобы мы жили вместе, вот что важно. Ты доволен?

— Доволен. Значит, он повел тебя в мастерскую, и что потом?

— Потом… мы смотрели картины, над которыми он тогда работал. Об одной картине он сказал, что она моя, она вся такая лиловая, а внутри много серого, с тонкими, точно кружево, оранжевыми штрихами. Красивая, глаз не отвести. Когда он ее писал, он думал обо мне, так он сказал, вот почему она моя, и, что бы с ним ни случилось, он хотел бы, чтобы эта картина была у меня. Ну а она, ясное дело, не отдала картину, даже когда я через знакомых попросила отдать ее. Но эта картина навеки врезалась мне в память. И картина эта моя. Она так и не продала ее, наверняка боится, что тогда не миновать скандала. Небось хранит ее где-нибудь в сейфе.

— Я думал, он тогда больше не писал.

— Он так не говорил. Он показал мне картины, над которыми работал, а после его смерти на них поставили более ранние даты, чтобы считалось, что он тогда уже не работал, но… Не знаю. Я думаю, работал. Помню, какие-то картины были составлены в угол, он их поворачивал, показывал мне. Вот как оно было. А потом мы сели в машину и уехали.

— Так ли это было?

— Конечно, так.

— В стенограмме значится, что Белла Прокофф вызвала полицию и велела вышвырнуть тебя из дому.

— Гад ты.

— Вот как оно было, а ты, видать, про это запамятовала.

— Гад ползучий, вот ты кто.

Полицейский конфузился, отводил глаза в сторону, тер подбородок, смотрел вдаль, на болота, мямлил что-то вроде: ты, мол, девушка разумная, не останешься там, где тебя не хотят видеть. Клей тем временем орал: «Это мой дом, кого хочу, того и привожу». Так недоросли, так несмышленыши бунтуют против матерей. А Белла стояла на крыльце, презрительным взглядом прожигала ее буквально насквозь, она прямо вся скукожилась изнутри. Белла была в каком-то буром балахоне, поношенной мужской кацавейке с кожаными пуговицами, голова туго повязана платком. Увидев, какая Белла старая и некрасивая, она испытала шок. Она — в цветастой юбочке, белой кружевной блузочке, со свежим маникюром, блестящие светлые волосы красиво уложены — считала, что все козыри у нее на руках, и тут впервые устыдилась. В ту пору никто не смог бы убедить ее, что смазливого личика мало, что настанет день, когда она еще позавидует Белле Прокофф, чья кацавейка так ужаснула ее.

Марк Дадли испытующе смотрит на нее, улыбается, и улыбка у него гадкая.

— В чем дело? — спрашивает она и садится. — Ты о чем думаешь?

— О тебе и о нем, — говорит он и легонько поглаживает ее между грудями. — Сказать тебе, что я об этом думаю?

— В каком смысле?

— В таком, что я наконец сообразил, как оно на самом деле было. Хочешь послушать?

— Не знаю. — Она отодвигается от него. Натягивает простыню, прикрывает грудь. — Не уверена.

— Хочешь, как не хотеть. — Он откидывается на подушки, так чтобы не касаться ее, снова подкладывает руки под голову. — Этот мужик, ему, понимаешь ли, за сорок, он — так все считают — великий художник, одна беда: писать он больше не может. Совсем не может, что факт, то факт. И про это опять же все знают и ждут не то чтобы он написал что-то грандиозное, не то чтобы грянулся со всей высоты. Он все понимает по их глазам, понимает, что добра ему они не желают, а хотят, чтобы он грянулся, упал, чтобы стал с ними вровень, и допустить такого он не может, он должен доказать, что они обманулись в своих ожиданиях.

— Все было вовсе не так, — говорит она, но слушать ее он не хочет.

— И тут он встречает эту красотулю ирландку, совсем молоденькую, спелую, с аквамариновыми глазами, и она его боготворит. Ей невдомек, что он не то кончился, не то живет в страхе, что так оно и есть. А для нее он — бог. И он вдруг начинает смотреть на все ее глазами, ему вдруг кажется, что он еще величина, какое-то время, во всяком случае. Она угождает ему во всем — и в постели, и вообще, и он надеется, что это его возродит, но не тут-то было. Спать с ней он спит, но это вовсе не значит, что он сможет писать. Тогда он начинает ее поругивать, а вероятно, и поколачивать, мытарить, и все потому, что она ему не помогла, а вероятно, и потому, что она ни о чем не догадывается, не знает, что он неудачник, и презирает ее за это.

— Бред, — говорит она, — ты все не так понял.

И она вспоминает, как оно было на самом деле, как он сидел в ее комнате с бархатными шторами, по лицу его текли слезы, и она вставала с подоконника, утешала его, гладила по спине, по голове, по плечам, шептала, что все хорошо. Она любила его, потому что из всех ее мужчин только он один мог вот так, не стыдясь, плакать при ней.

— Эта ваша великая любовь — не Бог весть что, не такой уж это пламенный роман, верно я говорю? Он тебя держал напоказ, не для чего другого. Да иначе и быть не могло: он же не просыхал, а всем известно — у пьяниц с этим делом неполадки. У них то не встает, то они засыпают, не кончив, то всю постель заблюют. Что ли, не так? Ведь так оно было?

— Нет. Ничего подобного.

— И сколько же годков ты живешь-кормишься этой легендой?

Больше всего ее изумляет даже не его злобность — добрым он ей никогда не казался, таких иллюзий у нее не было, — а то, что он решительно все исказил. За его муку, а она не отпускала Клея Мэддена ни на миг, вот за что она в него влюбилась, ей она распахнула объятья, это и привело его к ней, когда сил у него уже совсем не оставалось. Один человек, француз, она переспала с ним всего раз (познакомилась в баре отеля), сказал: «У тебя дар сострадания», и был прав, так оно и есть. Дар ее вовсе не в постельных делах, а в сострадании.

Что за жизнь прожил Марк Дадли, если он не верит, что бывают и не гнусные тайны? Ей хочется рассказать ему про свою жизнь после смерти Клея Мэддена, про всех мужчин, которые рвались переспать с ней из-за него. И она выскочила за первого же парня, который был ей не отвратен в постели, за первого же, который, когда она плакала, не пытался растормошить, рассмешить ее.

— Расскажи мне про тот вечер в машине, — говорит Марк Дадли. — Ну же. Я должен это знать.

Он нажимает, наседает на нее, но она глядит на его член — он серпиком валяется на простыне, и, похоже, ему нипочем не встать. Да и его яйца, розовые, беззащитные, такие милые и безобидные — не то что его голос, — и она не может удержаться от смеха. И вот она уже обессиливает от смеха и думает про немку, которая взяла трубку, когда она позвонила Стюарту Холлису, про кацавейку Беллы Прокофф, про свой неутолимый голод, думает, как все-все это нелепо. По щекам ее текут слезы, она хохочет, задыхается и не может остановиться, даже когда он орет, поносит ее, не может остановиться, даже, когда он вскакивает и начинает одеваться.

Остановиться нельзя, иначе она того и гляди не удержится и расскажет ему про тот вечер. В обмен на еще одну выпивку, на еще один поцелуй, на еще одну ночь она может дать слабину. Но, по-видимому, опасность миновала. Он мотается по комнате, хватает носки, туфли, бумажник. Он вот-вот уйдет, и тогда можно будет остановиться.

В тот вечер Клей Мэдден сказал всего-навсего: «На х..» — и повторял это снова, снова и снова. «На х… на х… их всех, с меня довольно», — вот что он сказал напоследок, вот что выкрикивал в бешенстве, вот что она утаила от следствия. Слова эти, так ей казалось, могут умалить величие его смерти. Она слышит, как Марк Дадли, уходя, хлопает дверью, и пугается, но тут же спохватывается: победа за ней. Раз уж ей судьба быть шлюхой, шлюхой преуспевающей она стать не хочет и не станет.

19

Лиззи не верится, что Пол наконец-то здесь, в Беллиной гостиной, что это она их свела. За последние полчаса она извелась: и гордилась, и пугалась, стоило им открыть рот. Слишком они оба резкие, слишком вспыльчивые, слишком прямые, слишком нравные — как бы они не схватились. Рядом с такими яркими натурами она кажется себе блеклой, зато она более пластична и оттого менее уязвима.

— Потом у меня появилась аспирантка, которая не видела ни одной картины Сезанна, — рассказывает Пол. — А когда я объяснил, что ей не следует заниматься живописью, раз она не знает Сезанна, она обвинила меня в сексуальном домогательстве. Представляете? Представляете себе, чтобы Сезанн получал эту говенную степень магистра искусств? Мир сошел с ума.

— Мир не сошел с ума, он всегда был безумным.

— Не до такой степени. По крайней мере, требовалось быть частицей чего-то реального, еще не все было надувательством. Спорю, вы не встречали художника, который не мог бы ничего сказать о Сезанне.

— Не завидуйте мне. Я теперь не могу писать. Руки не двигаются. Попробуйте-ка так пожить. Какой погожий, золотой денек выдался, сколько солнца. Пусть Лиззи уведет вас в сад, — говорит Белла.

— Идемте с нами.

— Не могу рисковать. Боюсь споткнуться.

— Не бойтесь. Просто обопритесь на меня, я за вами пригляжу.

Он мигом поднимает ее с кресла, и она, опираясь на него, с трудом продвигается к двери в сад.

— Вот так, — подбадривает он ее, пригибаясь, чтобы ей было удобнее. — Отлично. А теперь осторожнее. Тут ступенька. Когда пойдем по траве, становитесь на всю ступню.

Выйдя за дверь, Белла обращается к Лиззи, неотступно следующей за ними.

— Достаньте из сарая шезлонги. Их там четыре.

Пол переводит взгляд с одной на другую, с лица его не сходит улыбка. Когда Лиззи возвращается с шезлонгами, он сперва устраивает Беллу поудобнее в одном, затем расставляет второй для Лиззи, двигает его туда-сюда, чтобы ее не слепило солнце. Лиззи и не помнит, когда она была так счастлива.

— Вам шляпа не нужна? — спрашивает Беллу Пол и садится сам.

— Да нет.

— Красота какая, — говорит он, и взгляд его задерживается на мастерской.

— Город хочет, чтобы я передала им дом и все прочее, вам это известно? Отписала в завещании.

— Зачем это им?

— Сохранять. Открыть дом и мастерскую для посетителей. Вот только их содержать им не на что, и они хотят, чтобы я заодно завещала им и деньги.

— А вы не хотите?

— Я не намерена продать картины Мэддена, — отрезает она, — ради того, чтобы они обзавелись музеем.

— Значит, не завещаете, — он отзывается не сразу.

— Деньги у них водятся, так что, если б им и впрямь хотелось учредить музей, средства они могли бы собрать. Если к этому есть достаточно широкий интерес. Видите вон те красные цветы? Рядом с лилиями. Они, как и вы, из Австралии.

— Возможно, им здесь лучше.

Тут на лицо Беллы садится оса, она пытается согнать ее, та жалит ее в руку, настроение у Беллы портится, и Лиззи отправляется искать какое-нибудь снадобье, чтобы опухоль спала.

— Не цацкайтесь со мной, — ворчит Белла. — Идите в сад, а я попытаюсь заснуть. Мне надо хорошенько отдохнуть. Она вам сказала, — обращается Белла к Полу, — что на завтра у нас намечена вылазка? Путешествие в поисках моего прошлого.

Лиззи хочет увести Пола на берег — там они могли бы уединиться, но едва они выходят за порог, как к дому на своем изъеденном ржой грузовичке подкатывает Сэм, опускает окно, гудит.

— Лиззи, девонька, приветик! Приветик, Лиззин дружок! Куда путь держите?

— К заливу.

— Не советую, там кишмя кишат дамочки со своими выводками. А я могу показать вам кое-что особенное, ну как?

— Не стоит труда, — говорит Лиззи.

— Да я со всем моим. Залезайте. Я вам такое покажу, чего никто не видел. Обувка у вас подходящая?

Пол уже дергает дверцу грузовичка; Лиззи садится рядом с Сэмом, и грузовичок, разбрызгивая во все стороны гравий, срывается с места.

— Так вы, значит, художник, — говорит Сэм и прибавляет скорость. — Рисуете все такое? — он величаво обводит рукой окрестности. — Море и прочее.

— Уже нет.

— Видать, никто уже ничего такого не рисует. Головастые, во всяком случае. Понять бы почему. Думаете, природе уже нечему вас научить?

— Разумеется, есть. Но это вовсе не означает, что я должен ее рисовать.

— Будь я художником, я бы рисовал одно и то же дерево всю жизнь. И я даже знаю, какое дерево. Хотите на него поглядеть? Оно отсюда недалеко.

— Спасибо, нет, — говорит Лиззи. — Она прикорнула, того и гляди проснется.

— Вы с Ниной два сапога пара. Она вас держит в строгости, в узде, можно сказать. Ее хлебом не корми, дай покомандовать.

— Не любите ее? — спрашивает Пол.

— Вовсе нет, люблю, потрясающая старуха. Но нельзя позволять ей помыкать тобой, не то конца краю этому не будет. Немудрено, что он от нее гулял.

— Кто?

— Мэдден, кто ж еще? Завел зазнобу на стороне.

— Это всем известно, — говорит Пол. — Но вы не могли его знать. Малы еще были.

— Мне шел шестой, когда он умер. И я его очень даже хорошо помню. У моего отца была автомастерская, и Мэдден к нам заглядывал, он сваркой интересовался. Я ему почему-то приглянулся, он выговаривал отцу: мол, он плохо со мной обращается. Не понимает, как ему повезло с сыном. А случалось, катал меня на машине. Возил на берег. И всякое такое. Вдобавок подарил мне первого в моей жизни пса.

— Да ну?

— Ага. Он подобрал где-то в бухточке пса, дворнягу, но, видать, там и колли поучаствовал, а собственный его пес взревновал, вот какое дело. Так что он привез этого пса в мастерскую и уломал папашу разрешить мне оставить его у себя. Умнющий был пес, когда он сдох, я плакал, как маленький.

— А что еще вы о Мэддене помните?

— Вы что, подсели на него? Теперь к нам много таких наведывается. И старики — есть тут такие, — чтоб им кружку пива поставили, плетут про него небылицы для тех, кто наезжает сюда на лето.

— Я вам две поставлю, только расскажите о нем что-нибудь еще.

— Он что, ваш кумир или что?

— Ну да. Мой кумир номер один. А я только что сидел в саду с его вдовой, а сейчас еду с парнем, которому он подарил первого в его жизни пса. Да я вам выпивки поставлю — залейся — до того мне хорошо.

— Я вас везу в одно местечко, — помолчав, говорит Сэм, — которое он мне показал. Сказал, место, мол, это особое. Когда он умер, я пошел его искать и не отыскал, а как мне двенадцать стукнуло или около того, снова его нашел. Играл с ребятами в индейцев. Мы выслеживали оленей и вышли на прогалину. И я мигом понял, где я. Дух там такой. Можете помолиться там за него, хотите?

Сэм резко сворачивает с дороги на узкую не мощеную тропу. Ветровое стекло скребут ветки, из-под колес вылетают клубы пыли. Сэм хохочет во все горло, молотит кулаком по приборной доске.

— Придержите шляпы, — орет он, когда грузовичок, потряхиваясь на трех колесах, ухается вниз по склону, врезается в купу деревьев и чуть спустя останавливается.

— Лады, господа хорошие, на выход. Здесь цивилизация кончается, здесь правит зверье.

Сэм с Полом выпрыгивают, предоставив Лиззи выбираться своими силами. К тому времени, когда она осторожно выползает из грузовика, спотыкается о куст, падает, встает на ноги, они уже на опушке.

— Видите этот куст? Это дикая люцерна. Я сказал миссис Мэдден, что индейцы пользуют ею от артрита. Вы что-нибудь о люцерне знаете?

— Ровно ничего не знаю про растения.

— И зря. Могли бы сами готовить краски, как старые художники.

— Не исключено, что когда-нибудь я и приду к этому.

— Будь я художником, я бы все делал сам, начинал с нуля. Замешивал бы краски на яичных белках.

Запыхавшись, Лиззи наконец нагоняет их. Чем дальше она углубляется в лес, тем там холоднее и сумрачнее. Ей, пожалуй, лес не нравится. Но вскоре начинает светлеть, перед ними открывается залитая солнцем полянка, она пестрит синими, красными цветами, едва они вступают на нее, как в воздух взлетает стайка белых бабочек.

— Ну вот. Вот оно, то самое особое место, — объявляет Сэм. — А вот и дерево. — Он указывает на гигантский старый клен, высоко вознесшийся над обступившими его низкорослыми деревцами, по другую сторону прогалины. — Можно улечься под этим кленом — так он, наверное, тут лежал, травку покурить, на небо посмотреть. Ну же, Лиз. Садитесь сюда, на мох, тут мягче всего.

— Я боюсь, она проснется, а меня нет.

— Так Нина же там. Что, Нина не сумеет ее обиходить? Вдобавок мне не с руки туда приехать, пока она спит. Хочу показать ей рисунки кресла, каким я его вижу.

— Какого кресла? — любопытствует Пол, и Сэм описывает трон из лиственницы и вишневого дерева, который он сконструировал, чтобы Белла могла подниматься и спускаться по лестнице на второй этаж.

— Я тут подбирал для него тросы. И узнал: есть такие облегченные пластики, что прочнее металла.

Пол поддакивает: мол, просто удивительно, какие композитные соединения нынче производят. А Лиззи думает: до чего ж мужчинам интересно друг с другом и до чего ж скучные у них разговоры, но тут Сэм вскакивает:

— Хотите забраться на этого великана?

— Да я уже лет тридцать не лазил по деревьям.

— Ну и что. А он бы полез. И долез бы до самого верху. Вот что им было невдомек, не понимали они его. А он удержу не знал. И не стал бы просиживать штаны и разговоры об искусстве разговаривать.

— Идет. Уговорили.

— Лады. — Сэм поворачивается к Лиззи: она было собралась остановить Пола. — Будьте спокойны, я за ним послежу.

И слово свое держит. Лиззи провожает их глазами и видит, как Сэм, прежде чем дать Полу знак лезть выше, раскачивается на ветке, проверяет, достаточно ли она крепкая. Тем временем Пол — вне себя от восторга — ухает, гикает.

— Здорово, — кричит он ей. — До чего ж здесь здорово!

И вот он на вершине, балансирует на верхней ветке, его силуэт вырисовывается на фоне неба, он задирает голову, его борода, волосы блестят на солнце. И Лиззи знает: она запомнит его навсегда таким.

— Спасибо, — когда они уже идут к грузовику, Пол не без торжественности благодарит Сэма. Пожимает его плечо. — Если б не вы, мне б никогда не залезть на дерево Мэддена, спасибо.

— Да ладно, — говорит Сэм и подмигивает Лиззи, а ведь до этого она чуть было не прониклась к нему симпатией. Но сейчас она с тяжелым сердцем смотрит на Пола: ей хочется его предостеречь.

Позже, уже дома — Пол в это время разговаривает с Беллой — Сэм на кухне заходит ей за спину.

— Нравится мне ваш художник, парень что надо. Зря только он так серьезно к себе относится. А вы по нему сохнете, верно? Оно и видно. — И выкладывает на стол квадратик в фольге. — Я обещал ему эту штуку, но он сейчас с миссис Мэдден, так что передам через вас, договорились? Ну же, берите — и вперед! Побалуйтесь всласть, — хохочет-заливается он.

20

— Как ты, Софи?

— Как видишь.

— Не предложишь мне сесть?

Софи лишь пожимает плечами.

— Софи, я должна сесть, мне трудно ходить.

— За чем дело стало — садись, я тебе не мешаю.

На огибающей дом террасе нет ни свободного стула, ни служителя. Зато неподалеку уныло таращится на поле для гольфа краснолицая толстуха с белесыми волосами, она состоит при иссохшей старушке в таком же тренировочном, как у Софи, костюме (только сегодня на Софи зеленый, а на старушке — розовый), та нашаривает на подносе инвалидного кресла стакан с ядовитого цвета жидкостью. Лучше умереть, думает Белла, чем кончить так. Надо изыскать способ умереть вовремя.

— Вы не могли бы мне помочь, это займет у вас всего минуту? — просит она толстуху, та тупо смотрит на нее.

— Мне необходимо сесть, — говорит Белла, уже сердясь. — Вы не могли бы принести мне стул?

Толстуха передергивает плечами, встает и, колыхаясь на высоких каблуках, уходит в дом. Чуть спустя возвращается с обшарпанным пластиковым стулом, ставит его, треснув им об пол, довольно далеко от Софи, так что им пришлось бы перекрикиваться.

Белла благодарит ее и, опасаясь упасть, опускается на стул.

— Ты не могла бы подъехать поближе? — просит она Софи.

— Вижу, ты привыкла командовать.

— Просто твое кресло на колесах, мое — нет.

Софи, сопя от натуги, нажимает на рукоятку с правой, потом с левой стороны и придвигается к ней сантиметров на двадцать. С минуту они разглядывают друг друга. Белла отмечает, что морщины покрыли лицо подруги частой — ни дать ни взять, карта — сеткой, и ее посещает мысль: а ведь Софи выглядит старше ее, мысль недостойная. Искупая этот грех, она говорит:

— Ты не очень изменилась. Я бы тебя узнала.

— Я бы тоже тебя узнала. Правда, я видела твои фотографии в газетах.

Они снова замолкают.

— Я много думала о тебе. Ты мне снилась.

— Очень может быть. Но ты не приехала. Когда этот журналист заинтересовался твоими дневниками, я подумала: «Вот оно, сейчас она приедет». Так что ничего случайного тут нет.

— Я не знала, где ты.

— Не оправдывайся.

— Ты вполне могла со мной связаться, если б хотела.

— Не я с тобой, а ты со мной должна была связаться. Ты же взвилась и в сердцах убежала.

— Потому что ты меня оскорбила. Сказала, что стыдно жить так, как я живу. Сказала, что я хуже гоев. — Внезапно они, совсем, как прежде, впиваются друг другу в глаза. В Беллиной памяти живы все поношения, которыми Софи осыпала ее в июне 1945 года, да и Софи — она знает — помнит все ее грехи военных лет и по-прежнему считает, что им нет прощения.

Первой нарушает молчание Софи.

— Ну что ж, ты получила все, что хотела, — говорит она. — Он — известный всему миру гений, как ты и предрекала.

— А тебе никогда не случалось кого-то простить?

— По-твоему, раз я старая, мне следует быть преисполненной благостыни? Мир день ото дня все хуже и хуже, а я, видите ли, должна закрывать на это глаза.

— Я не в ответе за весь мир, Софи, и не вымещай на мне злость. Я старуха. Ты могла бы быть и поснисходительнее.

— Я стараюсь, очень стараюсь, поверь. Кстати, как ты сюда добралась?

— Меня привезли.

— И ты велела им вернуться за тобой через полчаса? Через час? Сколько времени, по твоим расчетам, понадобится, чтобы выудить у меня эти тетрадки?

— Господи, Софи, а я-то думала, если кто кого и обидел, так это ты меня.

— Будь так, я бы тебя уж как-нибудь да разыскала. Сказала бы, что пожалела о нашей ссоре еще сорок лет назад.

— Ты никогда ни о чем не жалела, впервые от тебя такое слышу.

— Разве? Жалею об очень многом. Жалею, что кончаю свои дни в этом заведении. Жалею, что не родила ребенка. Жалею, что наговорила много, чего не следовало, Говарду и не могу взять свои слова назад.

— Я купила его книгу.

— Вот как? Повысила уровень продаж на десять процентов.

— На нее был хороший отзыв в «Таймсе».

— Оставь свое снисхождение при себе. Один короткий абзац. В обзоре шести книг. На рецензию не тянет.

— Тем не менее критику книга понравилась.

— И стихи он похвалил не те. Ранние, еще довоенные. Поздние куда сильнее.

— Они всегда хвалят не то.

— А как насчет моих работ? Что с ними станется?

— У кого они сейчас?

— В основном, на складе. В Йонкерсе[87]. За исключением кое-каких литографий, их пытается продать одна женщина с Брум-стрит[88]. А когда я умру, племянница выберет одну картину для своей гостиной, остальные выкинет. Мои картины ожидает помойка — вот так-то.

— Я хотела бы их посмотреть.

— Да? Чего ради? Когда я думала о том, как ты приедешь, я решила: заставлю ее устроить мне выставку в обмен на дневники. Заключу сделку с моей знаменитой подругой. Такова теперь, так мне говорят, жизнь. Сплошной торг.

— Какой может быть торг? Я посмотрю, что могу сделать.

— Ты знала, что я в любом случае отдам тебе дневники. Журналист этот мне не понравился, уж слишком он угодливый.

— Угодливый — это бы еще ладно, все куда хуже.

— Очень даже может быть. Но он слабак, это видно невооруженным глазом. По-моему, тебе не стоит из-за него беспокоиться.

— А из-за чего, по-твоему, мне стоит беспокоиться?

— Разве ты не счастлива, шейне?

— Конечно, нет.

— Ну хоть самую малость? Быть богатой и знаменитой, что ни говори, приятно. Все тебя обхаживают. Во всяком случае, хоть самую малость, а приятно. Тогда старость не так унизительна.

— Я больше не могу писать, руки скрючило. Мне и застегнуться-то трудно.

— Что ж, я тоже не могу писать, только меня никто не обхаживает. Ты не хочешь признаться, что в этом есть своя приятность, ведь тогда я могу тебе позавидовать, что ли, не так? Ну и прикидываешься, что мы в одном положении — оно спокойнее. А мне хотелось бы понять, каково оно быть в твоем положении, что ты чувствуешь? С годами мне все больше хочется знать, что чувствуют другие люди, а они все меньше делятся со мной. В старости тебе не говорят правды, и это горше всего.

— Мне тоже врут. Расписывают, как им нравятся мои картины, а нужны им не мои, а его картины. Вот оно как.

— Говорят, в то лето, когда он погиб, ты ушла от него навсегда?

— Вот как?

— Это правда?

— Не знаю, как я поступила бы. Я уехала, чтобы попытаться жить без него и принять решение. А уехать меня заставил Эрнест. Помнишь Эрнеста?

— А то. Но он никогда не заставил бы тебя уехать, если бы ты сама не хотела. Никому еще не удавалось заставить тебя сделать что-то против твоей воли.

— Нет. Но однажды он приехал к нам, долго орал на меня: мол, какого черта я здесь остаюсь. И привел стихи, те, что Говард прочел в день, когда мы познакомились. Помнишь, какие? О сердцах, что стали каменными.

— Жертвуешь бесконечно/ И каменным сердце станет[89].

— Вот-вот.

— Только Говард любил не это, другое место. Про то, как он пишет об этом стихи. И про грозную красоту[90].

— Как бы там ни было, Эрнест тогда прочел эти.

— Значит, ты уехала, чтобы все обдумать.

— Вот именно.

— А потом он умер. Когда мне сообщили, я поняла: теперь она будет вечно себя казнить. Думать, что, если бы она не уехала, он бы не погиб. Но ты думала бы так, если бы и не уехала.

— Конечно.

— Утешить нас мертвые не могут, а обвинять не прекращают — вот какая штука, вот что страшно.

— Но ведь и мы их обвиняем.

— Выслушай меня. Я хочу напоследок хоть раз выбраться отсюда. Ты можешь это устроить?

— Разумеется, могу. И устрою. Если хочешь, на этой же неделе.

— С инвалидным креслом это не так-то просто.

— Я все устрою. Найму специальную перевозку, водителя. Все, что понадобится. Для чего, как не для таких случаев, хорошо иметь деньги. Куда ты хочешь поехать?

— Ну, так далеко я в мыслях не заходила. Думала только, как бы выбраться отсюда. Снова очутиться где-нибудь на улице, поглядеть на людей. Но в Нью-Йорк я не хочу, вернуться в Виллидж[91] мне, пожалуй, будет тяжело. Так куда бы мы могли поехать? В Уайт-Плейнс[92]? Нет, Уайт-Плейнс не годится. Лучше куда-нибудь вроде Баффало, такой себе средней руки захудалый городишко, меня там ни одна живая душа не знает. Вот что мне надо. Но не слишком ли это глупо, а? Что-то вроде детской мечты удрать из дому.

— Если хочешь, можно поехать и в Баффало.

— Да нет. Бред какой-то.

— Раз так, я могла бы увезти тебя на Айленд. Ты пожила бы несколько дней у меня. Но народу там не густо, маловато пищи для наблюдений. Только те, кто наезжают летом из города.

— А у тебя есть помощник? Кто высаживал-усаживал бы меня, а то с креслом большая возня?

— Есть.

— И я могла бы посмотреть на твои картины.

— Если хочешь, мы могли бы привезти твои картины. Из Йонкерса. И тогда я бы их кое-кому показала.

— Идет, — говорит Софи. — А теперь хочешь заполучить свои дневники?

— Ты вовсе не обязана отдать их мне. Просто не отдавай их ему. Я ведь думала: а вдруг ты их уже отдала.

— Я разрешила ему посмотреть парочку тетрадок, и все. Взять с собой не разрешила. Но ты забери их, они — твои.

— Даже не знаю — хочу ли я их вернуть.

— Может, тебе и не стоило бы их читать.

— Что, там все так ужасно?

— Они тебя разбередят: ты тогда была такой несчастной.

— У меня перед глазами стоит, как я несу их тебе на Бликер-стрит, а там итальянка, высунувшись из окна чуть не по пояс, перекрикивается с подругой. Я и сейчас думаю: а ведь и я могла быть такой, могла бы выйти за мясника, нарожать ему детей, и они бы также перекрикивались со мной.

— Ты вечно думала, что могла бы выйти за портового грузчика, могла бы стать модельером, девушкой по вызову, ты и сейчас решаешь, кем бы еще стать, когда вырастешь. Ты думала, что стала, кем стала, по чистой случайности.

— А ты всегда говорила, что это не так.

— Я была права.

— Прости меня, Софи.

— Чего уж там. Сейчас ты здесь, и я рада. Когда уйдешь, я, может, опять разозлюсь, а сейчас все хорошо. Отлично.

— Когда ты хочешь приехать ко мне?

— Тебе решать.

— В любое время.

— Время выбирай ты.

— Тогда в следующую среду. Я заберу тебя в полдень.

— Тебе надо будет выписать меня. Подмахнуть какие-то бумаги.

— Это можно сделать и сейчас.

— Нет, давай я сначала переговорю с ними. Скажу, что ты берешь на себя всю ответственность за меня, и подпишу соответствующую бумагу. Сниму ответственность с них. Тогда они не станут возражать. Доктор меня отпустит, он немножечко менч[93]. Пусть немножечко, но этого достаточно.

— Похоже, твое заведение не такое уж и плохое.

— Все дело в людях. Не люблю стариков. — Она смеется. — Нам, наверное, лучше проститься сейчас, пока не заявилась моя племянница. Мне, пожалуй что, лучше соснуть перед ее приходом. Столько волнений.

— Хорошо, — говорит Белла и тут ощущает, что и она на пределе: как она встанет, ей и представить трудно. Она нашаривает палку, та висит на спинке стула, и, собрав все силы, поднимается. Сейчас я упаду, думает она, прямо здесь, на террасе, на глазах злорадствующей толстухи. Покачусь по ступенькам и сломаю шею. Однако она не падает и не умирает. А, преодолевая боль, ковыляет вниз по лестнице, выставляя вперед трясущуюся руку с палкой, тем временем чуть поодаль на просторной лужайке, тянущейся до поля для гольфа, топчутся Пол и Лиззи, раскрасневшиеся, умиротворенные, и она понимает, что они любились где-то в поле, на заднем сиденье машины или в каком-нибудь еще малоподходящем месте.

21

В самом захудалом из местных питейных заведений, темноватом баре с растрескавшимся линолеумом и допотопным музыкальным автоматом Сэм наблюдает, как Дадли, эта Беллина богиня возмездия, обрабатывает местных выпивох. Для начала он оповещает бармена, что намерен узнать все досконально о смерти Клея Мэддена. Затем взывает о помощи к пьянчугам, лупящимся в телевизор, где показывают соревнования по гольфу: кто из них знал Клея Мэддена лично? Кто мог бы пролить свет на события его последнего лета? Брайан Роджерс — когда-то он время от времени подрабатывал у соседа Мэдденов — сейчас прихлебывает уже не «Молсон»[94], как обычно, а «Джек Дэниелс», что конфузит его не меньше, чем радует. Свои воспоминания, подозревает Сэм, Роджерс — не упускать же такой случай — сочинил.

— Я ей напрямик выложил: ты, мол, сама не понимаешь, как вляпалась, так что собирай-ка свои манатки и вали отсюда по-быстрому, — это Роджер повествует о Марни Райан.

— Помните, что она сказала?

— Слово в слово нет, — признается Роджерс. — Но она сникла, это я помню. — Глаз он не поднимает, вертит стакан в руке.

— Как вам казалось, он был в нее влюблен? — допытывается Дадли, Роджерс ерзает на стуле, он озадачен. По правде говоря, ему казалось, что Клей Мэдден полный псих, а что там Мэдден чувствовал, ему до лампочки.

— Ну а что миссис Мэдден? Вы с ней знакомы?

— Немного.

— Раз так, должны знать, что с ней нелегко иметь дело.

Роджерс оторопело смотрит на него.

— Клей Мэдден подарил своей подруге картину, а миссис Мэдден отказывается отдать ее. Вам об этом известно?

Роджерс снова не возьмет в толк, какого ответа от него ждут; вообще-то немудрено, что при таких обстоятельствах жена затаила злобу, ее можно понять.

— Она не теряет надежду вернуть картину, — продолжает Дадли. — Деньги бы ей пригодились, это точно.

Прежде чем Роджерс успевает ответить, Сэм нагибается над стойкой так, чтобы попасть в поле зрения Дадли.

— Она хотела бы с вами поговорить, — сообщает он. — Миссис Мэдден. Когда вы могли бы прийти к ней?

Дадли оглядывает Сэма с головы до ног.

— Она что, ваш друг?

— Можно и так считать.

— И она сказала вам, что хочет видеть меня?

— Именно так.

— Тогда скажите, когда прийти к ней, и я буду там.

— Как насчет завтра? В воскресенье? Как это вам?

— Когда?

— Я спрошу ее и дам вам знать. Могу я позвонить вам попозже?

— Я остановился в «Паруснике». У вас есть номер его телефона?

— У меня есть телефонный справочник, — говорит Сэм, соскальзывая со стула. — Там есть его номер. — Бросает деньги на стойку и, побалтывая руками, неспешно идет к выходу. И всю дорогу до Беллиного дома, пофыркивая от удовольствия, проигрывает всю сцену в голове.

Километров за пятьдесят к северу на заднем сиденье машины похрапывает Белла, а на переднем, точно любящие родители, обмениваются растроганными улыбками Лиззи и Пол. Не застав никого дома, Сэм достает из-под стрехи, куда его прячет Нина, ключ, открывает дверь и прислушивается к тишине. Порой, когда он, вот как сейчас, один в доме, ему кажется, что Клей Мэдден здесь, но при Белле ничего подобного не бывает. Ему хочется, чтобы Мэдден вернулся, больше, чем ей, так иногда ему думается: ей-то без него легче, меньше мороки, а он без конца прокручивает в голове, какие они могли бы вести разговоры, как куролесили бы все годы, пока он рос. Будь Мэдден жив, глядишь, и отец его бы так не строжил, и Белла не помыкала бы им, точно он ей холуй какой.

Залихватски насвистывая, перепрыгивая через две ступеньки, он врывается в спальню, обшаривает ее глазами, надеется: вдруг его осенит, где что искать. Однако он уже успел убедиться, что в шкафу обнаружатся только пять-шесть балахонистых платьев на вешалках да страхолюдные туфли, а в ящиках эластичные бинты, антимозольные пластыри доктора Шолла[95], лифчики, смахивающие на грыжевые бандажи, — и только.

И он направляется в гостевую, там, обогнув брошенные Лиззиным художником на пол рабочую рубаху и скатанные носки, без особого интереса роется в комоде, где хранятся вещи Лиззи. Выясняет размер ее лифчика (34 В), содержание хлопка в ее цветастых трусиках и лишь потом натыкается на бежевую пластиковую коробочку с противозачаточным колпачком. Она, по его мнению, определенно растрачивает себя на своего художника, он занят исключительно собой, где ему ее оценить. Хорошо бы как-то вправить ей мозги.

В конце концов он скатывается с лестницы — решает покопаться в секретере, но и там нет ничего, кроме страховых полисов на дом, квитанций об уплате налогов, бесконечных счетов за газ с пометкой «Уплачено» и затрепанной, грошовой, потемневшей от старости открытки — она с почетом покоится в отдельной ячейке. Он пытается разобрать, что в ней написано, но буквы выцвели до полной неразличимости.

К тому времени, когда трое путешественников возвращаются, он уже сидит за столом в кухне, насвистывает «Волшебник пинбола»[96].

Белла опирается на руку Пола, за ними следует Лиззи — несет Беллину палку.

— Здрасьте-здрасьте, — игриво приветствует их Сэм, Белла в ответ лишь что-то буркает. Он подмигивает Лиззи. — Ваш англичанин снова в городе.

Белла вцепляется в стул, стряхивает руку Пола, с трудом садится.

— Вы с ним поговорили?

— А то. Ушлый тип.

— Сказали, что я хочу его видеть?

— Если хотите, он придет завтра же. Мы договорились, что я дам ему знать, когда.

— Передайте, в двенадцать.

— В двенадцать так в двенадцать. — Он встает, направляется к двери, но Белла останавливает его.

— Когда будет готов подъемник?

— На следующей неделе, как вам это?

— Мне нужно перебраться наверх к среде. Внизу будет жить моя подруга.

— Нет проблем. Завтра же доведу кресло до кондиции. Нина так и так собирается к вам, говорит, надо приготовить мясо, а то оно залежится. — Он скашивает глаза на Пола. — Хотите смотаться к Карлу: может статься, Дадли еще там.

Всего минут десять назад Пол, пока Белла постанывала во сне, предложил Лиззи сходить на берег, посмотреть, как солнце опускается в море. Он тут последний вечер, так он сказал, поглаживая ее по волосам, наверняка после ужина она может оставить Беллу на часок одну. И, конечно же, она согласилась, ей представилось: они одни в дюнах, а на море золотятся, розовеют волны.

Но сейчас он, исподтишка скользнув по ней взглядом, отвечает Сэму, что пойдет с ним, почему не пойти.

— А как же закат? — вырывается у нее.

Сэм смотрит на нее с ухмылочкой, и в ее памяти внезапно всплывают Яго, Эдмунд[97] и другие литературные лиходеи, упивавшиеся собственным коварством.

— Я еще успею вернуться, — говорит Пол, отводя глаза в сторону.

— Обещаешь? — Она ведет себя как последняя дура, ну и пусть: это же только ради него, чтобы его не мучила совесть.

— Конечно, — все так же не глядя на нее, Пол подается к выходу.

— Классический звук, — сухо роняет Белла, когда они закрывают за собой дверь.

— Какой именно?

— Хлопнувшей двери.

— Это что — метафора?

— Нет, символ.

— По-моему, Сэм — зловредный, — выпаливает Лиззи.

— Не зловредней многих. Просто сейчас он срывает ваши планы. Как бы то ни было, ваш друг пошел у него на поводу, так что нет смысла винить Сэма. Поверьте мне.

Вот уж чего Лиззи никак не хотела бы, так это восстанавливать Беллу против Пола.

— А все из-за вашего мужа, — говорит она.

— Вы о чем?

— Из-за того, что Сэм его знал.

— Что за ерунда. Сэму было года два, когда Клей погиб.

— Ему шел шестой год. И ваш муж подарил ему его первого пса.

— Ничего подобного, — говорит Белла — ей наскучил этот разговор — и тут же осекается. — О Господи! Тот пес. Теперь вспомнила. Клей отдал пса какому-то карапузу, чей отец чинил его машину. Так это был Сэм?

— Да.

— А хоть бы и так, все равно ваш друг ушел с ним не поэтому. Они пошли пьянствовать или ловить кайф.

Вот уж чего Лиззи никак не хотела бы слышать.

— Все будет хорошо, — бодрится она.

— Будет ли?

— Разумеется, в конце концов.

— Одно дело — не отступаться, невзирая ни на что, другое — прикидываться, что у вас все лучше не надо.

Лиззи обдумывает ее слова.

— Если никогда не будет хорошо, — не сразу говорит она, — зачем продолжать, может, лучше отступиться?

— А затем, — отвечает Белла, — затем, что есть некое другое обстоятельство. И в ту пору оно сильнее вас. А это далеко не всегда предвещает счастливый конец. С чего вы взяли, что все оканчивается хорошо?

— Вера необходима. — Лиззи уже сердится. — Вы же верите?

— Это вовсе не обязательно.

— Но должно же верить, не должно отчаиваться.

— Конец вашей матери был не очень-то счастливым. Не так ли? Судя по тому, что вы мне рассказали.

— Да.

— И как же вы это объясните?

— Не хочу об этом говорить.

— Не хотите, не надо. Приготовьте ужин, и мы обе притворимся, что все как нельзя лучше.

И Лиззи идет разогревать сваренный Ниной чаудер[98], резать испеченный Ниной хлеб.

— Вы хотите, чтобы я стала фаталисткой, — укоряет она Беллу, помешивая поблескивающий охристый суп.

— Нет, не хочу.

— Но вы же говорите, что я ничего не могу изменить, что ничего хорошего никогда не будет.

— Я говорила вовсе не об этом.

— Тогда о чем же?

— В вашей воле принять решение — и уйти. Высвободиться, пока можете, из этой трясины.

Обидеть ее сильнее Белла не могла бы. Белла, славная своей стойкостью, чего только ни претерпевшая ради любви, сочла, что Лиззи может взять и с легким сердцем уйти. Ей не дано страдать, такое, видно, у Беллы о ней мнение.

Лиззи роняет ложку, поворачивается к Белле.

— Вы же не ушли.

— Нет, не ушла, — и Белла вздергивает подбородок — точь-в-точь как на автопортрете.

Лиззи сбита с панталыку, какое-то время она не может оторвать глаз от Беллы, но тут ее пронзает мысль, страшная мысль.

— Вы имели в виду, что вам следовало уйти? — только что не вопит Лиззи.

— Ничего я не имела в виду. Просто рассказывала, какой перед вами выбор. И кстати, сколько можно разогревать суп?

После чего принимается гонять Лиззи за тем-сем: пусть принесет не синие тарелки, а в цветочек, и ложки из нижнего ящика, и салфетки она никогда путем не вытряхивает. Затем, когда суп уже съеден, замечает, что Лиззи смотрит на часы, и говорит:

— Принесите карандаш и бумагу. Я хочу, чтобы вы составили список.

— Чего?

— Того, что нужно сделать до приезда Софи. Ну же, несите бумагу.

— Да вы просто скажите, я запомню.

— Нет, нужно все записать.

Лиззи возвращается с блокнотом и фломастером.

— Первым делом, — говорит Белла, — купите мыло.

— Да у нас полно мыла.

— Нужно особое, такое, в бантиках. И гофрированная бумага. И чтобы она пахла гарденией. Или орхидеей.

— Орхидеи не пахнут, — мстительно возражает Лиззи.

Белла ожигает ее взглядом.

— Тогда фиалками. Она любит хорошее мыло. Натирала им запястья, когда мы ходили на танцы в «Артистс юнион». Духи были нам тогда не по карману.

— Хорошо. Что еще?

— Новые простыни, — говорит Белла. — Купите те, что в цветочек. Лампу на столик у кровати. И книги. Не в мягкой обложке, в переплетах. Какие, выберете сами, она из читающих, вроде вас. Какие-нибудь стихи. Ее муж был поэт. — Машина, огибая поворот у дома, замедляет ход. Лиззи замирает. — Каких поэтов вы любите? — повышает голос Белла.

Лиззи пытается вспомнить: так в тумане ищут обратный путь.

— Вордсворта, — говорит она, хотя не уверена, что все еще любит его. — Уоллеса Стивенса[99], сэра Томаса Уайетта[100]. Вы не хотели бы лечь?

— Нет, не хотела бы. А кстати. Достаньте-ка карты.

И они играют партию за партией в кункен, на обшарпанный дубовый стол ложатся валеты и королевы с дурацкими лицами, часы тем временем тикают, холодильник гудит, то одна, то другая машина, притормозив на повороте, снова набирает скорость. Белла всякий раз устремляет на Лиззи угрюмый, грозный взгляд, и взгляд этот говорит: пусть только попробует сказать, что это грузовик Сэма. Лиззи тем не менее поворачивается к окну, она бы и презрела запрет, но под взглядом Беллы не может сосредоточиться, не может даже желать возвращения Пола всей душой. И вот что странно: стоит машине проехать, и она вдруг ощущает спокойствие, блаженную — пусть лишь проблеском — ясность, словно та огромная бессмысленная тварь, под чью власть она подпала, на миг выпустила ее.

В конце концов, после того как одна за другой промчали две машины, Белла откладывает карты и откидывается на спинку стула.

— Поиграли, и будет. Я иду спать.

А Лиззи задается вопросом: не слишком ли дорого обошлось Белле держать в узде ее томления. Угрызаясь, она помогает Белле встать, провожает ее по коридору.

— Оставаться вовсе не обязательно, — заявляет Белла на пороге столовой.

— Знаю. — Она всегда уходила из комнаты или отворачивалась, когда Нина раздевала Беллу; теперь она молча смотрит, как Белла опускается на кровать, стаскивает сначала одну туфлю — серую танкетку типа мокасин из скрипучего пластика, потом вторую, другой ногой. После чего заводит руку за спину и, тихо охнув, принимается стягивать просторный синий балахон.

— Можно? — спрашивает Лиззи, подходя к кровати. Неловко берется за горловину, но тут Белла неожиданно капитулирует, поднимает руки над головой, позволяет Лиззи снять с нее платье.

На какой-то миг при виде Беллиной наготы — жалкое бледное тело, испещренное лиловыми прожилками вен, обвисшее складками, перерезанными резинками лифчика и трусов, — она паникует; потом, отвернув голову, нашаривает под подушкой зеленую ночную рубашку, которую этим утром наглаживала Нина. Когда она оборачивается, Белла уже успевает снять лифчик и в одних поношенных нейлоновых трусах, подавшись вперед, смотрит в пол.

— Можно? — повторяет Лиззи, голос у нее чуть сел, Белла поднимает на нее глаза, и в них такая смесь униженности и вызова, что у Лиззи щемит сердце. Она поспешно протягивает ей ночную рубашку — и тем ставит все на свое место. Белла снова поднимает руки, и Лиззи надевает на нее рубашку, одергивает на сморщенной груди. Белла вскидывает голову и, к счастью, становится самой собой.

— Принесите мне, пожалуйста, стакан воды.

К тому времени, когда Лиззи возвращается, Белле уже удается занести ноги на кровать; Лиззи остается только накрыть ее простыней и видавшим виды одеялом. Что Лиззи несколько нервозно и делает. Белла пристально следит за ней — того и гляди, восстанавливая баланс сил, отпустит какое-нибудь особо ядовитое замечание.

Однако, выключая прикроватную лампу, она говорит только: «Спокойной ночи». И вдруг, когда Лиззи уже на полпути к двери, добавляет:

— Я в таких случаях драила полы.

— Что?

— Когда он вечерами не возвращался. Способ скоротать время.

Лиззи представляет: вот Белла, стоя на четвереньках, слушает, как в тишине, к которой она не успела привыкнуть, по широким деревянным половицам разливается вода, представляет темень за окнами, тусклый свет от дровяной печки, керосиновую лампу на кухонном столе.

— А ведь время прошло бы, что бы я ни делала — вот в чем ирония, — говорит Белла и тут же — Лиззи все стоит, ждет, что она еще скажет, — засыпает и не дышит, а отрывисто порыкивает. Лиззи с минуту стоит там, эти звуки, как ни странно, ее утешают; когда она наконец закрывает за собой дверь, она дышит так же неровно, как Белла, и грудь ее вздымается и опадает в такт храпу.

22

Дальше — ничего больше Лиззи не помнит — она просыпается в холодной кухне, рядом, точно муха в бутылке, жужжит радио. Небо за окном уже не розовато-голубое, а линяло синее, исполосованное переливчатыми, опаловыми облаками. Добредя до окна, она видит, что сквозь деревья тьму пробивает яркий свет. При одной мысли о том, что Пол в мастерской меньше, чем в ста метрах от нее, стоит только перебежать лужайку, хлипкий барьер, возведенный Беллой, шатается и обрушивается. Еще миг, и она летит по сырой траве, для нее не существует ничего — ни звезд над головой, ни луны, ни воя ветра.

Ночью, когда отопление отключено, а лампы на потолке льют резкий, слепящий свет, в мастерской пробирает холод. Пол тут — где еще ему быть, — сидит в дальнем углу, привалившись к стене.

— Что ты тут делаешь? — остановившись посреди мастерской, спрашивает она, глупо, конечно.

— Что я делаю? — с расстановкой, угрюмо, чуть ли не досадливо, говорит он: видимо, он ничуть ей не рад. — Не важно, что я делаю, важно, чего я не делаю.

— Что это значит?

Он закрывает глаза, но прежде с минуту пристально смотрит на нее.

— Это значит, тебе вдруг открывается: есть вещи, которые ты не можешь сделать — вот что важно.

— Тебя Сэм накачал кокой?

— Сэм… О Господи, Сэм! — На миг он становится самим собой. — Бедолага. Ему до того нужно всякий раз взять верх, что у него крыша едет. — И снова серьезнеет. — Сэм тут ни при чем. Сюда он вторгнуться не может.

— Куда это сюда? Что ты хочешь сказать?

— Что ты не можешь сделать… Вот по чему мы будем в конечном счете судимы. Понимаешь ты это?

— Не возьму в толк, о чем ты.

Ее вновь захлестывает обида: он забыл про закат, про свое обещание; сегодня он и думать о ней не думал.

Он протяжно вздыхает.

— Я пришел сюда не только, чтобы посмотреть, где он писал картины, поняла? А кое-что отыскать.

— Что?

— Не важно, что. Кое-что, что кое-кто просил меня отыскать. Но сделать это я не смог, и знаешь почему?

— Нет.

Он смотрит на нее, во взгляде — осуждение.

— Лиззи, тебе, по-видимому, невдомек, что я пытаюсь сказать нечто важное, много для меня значащее. Нечто о моей бессмертной душе.

— Ну так скажи.

Он снова приваливается к стене, лицо у него убитое.

— Я не мог это сделать, потому что вспомнил его… Мэддена. Представил, как оно было, когда он работал здесь, тогда еще тут был просто-напросто старый, щелястый, продуваемый ветром сарай, без этого хитрого освещения, без отопления. И вот однажды вечером он пришел сюда и, чтобы согреться, давай плясать. С банкой краски в руках, палкой и малярной кистью, которой красил дом. И я вспомнил, как, бывало, рисовал себе в воображении: вот он пляшет тут, — в глазах Пола блеснули слезы, — и, какого черта, Лиззи? Что, японский бог, произошло? Ведь как оно прежде было: ты становился художником, потому что любил искусство, ну а раз так, твоя семья от тебя отрекалась, и все знали, что ты будешь подыхать с голоду на чердаке, но ты хотел положить свою жизнь только на это и ни на что другое. А теперь мы все погрязли в мерзости, и я в том числе. — По щекам его, скатываясь в бороду, текут слезы. — Чистоты больше нет. И я даже не знаю, дорога ли она мне. — Лиззи, однако, преследует мысль, что он оплакивает не ее и даже не Клея Мэддена, а себя. Она невольно хмыкает, и он возмущенно вперяется в нее.

— Ты не понимаешь, о чем я, ведь так?

Она впивается ногтями в ладонь.

— Понимаю. Правда-правда. Но мы же собирались на берег, смотреть закат.

— Господи ты Боже мой, да я вырос у моря. И столько закатов перевидал, что мне на всю жизнь хватит. А я говорю с тобой об искусстве, вот о чем. И о чести. Я думал, ты, пусть смутно, представляешь, что это значит.

— Хватит издеваться надо мной. Ты все твердишь о твоем искусстве, твоей чести, ничего больше знать не хочешь.

— Ладно. — Он не спеша поднимается. — Давай поговорим о твоем искусстве, о твоей чести. Идет? Начинай. Ну же.

— По-твоему, мне нечего сказать. Потому что мне неведомо, что такое искусство. Неведомо, что такое честь, ты это имел в виду.

— Чушь. Тебе же двадцать пять. А ты все еще дитя.

— Раз так, зачем ты со мной?

— Что?

— Зачем ты со мной, раз я понятия не имею, что такое честь?

Он нервически откашливается.

— Послушай, Лиззи, у меня сейчас совсем другое на уме. Почему бы тебе не возвратиться в дом, а я вскоре присоединюсь к тебе.

— Что у тебя на уме? Что ты тут искал?

— Не желаю это обсуждать.

— Так вот зачем ты сюда приехал. Что-то — что бы это ни было — отыскать.

— Глупости.

— Я знаю, ты приехал вовсе не для того, чтобы повидаться со мной. Но я думала, ты приехал из-за него, хотел познакомиться с миссис Прокофф. А тебя привело сюда что-то еще?

— Сказал же я тебе, я ничего не сделал.

— Надо понимать, из-за своей чести. Не из-за меня, не потому, что она хорошо приняла тебя. А исключительно из-за своей чести.

— Сейчас ты меня и впрямь выведешь из себя.

— По-видимому, честь не имеет никакого касательства к реальным людям. Она такая же абстрактная, как живопись.

— А вот это уже не смешно. Я возвращаюсь в дом, а ты, когда будешь уходить, выключи свет. И закрой за собой дверь.

Пол идет к двери, и тут она его огорошивает:

— Ты искал картины Мэддена, верно?

Он оборачивается.

— Нина рассказывала, что ходят слухи, будто тут припрятаны его картины, но на самом деле их здесь нет. Так что можешь не беспокоиться за свою честь. Никаких картин тут нет.

— А вот и есть, — говорит он.

Они сверлят друг друга глазами.

— Я думала, ты не искал их.

— Искал, но ничего не взял. И никому о них не скажу. Вот что я имел в виду, когда говорил, что не могу это сделать. Но если ты подойдешь к комоду, где она хранит эскизы, и выдвинешь нижний ящик, там обнаружится целая пачка работ — масло на бумаге. Числом одиннадцать. Она это ловко придумала: схоронила их под своими рисунками, в самом низу самого последнего ящика. Когда до него доберешься, уже уверишься, что тут ничего нет. А они тут. И вот в чем вопрос: на кой ляд она хранит их здесь?

— Хочет время от времени на них посмотреть.

— Она тебе так сказала?

— Нет, просто я знаю, что это так.

— Она тебе про них ничего не говорила, нет?

— Нет. А вот кому ты собирался про них рассказать, если еще не рассказал?

Он отводит глаза.

— Одному знакомому.

— Кому же? Скажи.

— Одному человеку, который хочет их выставить. Поняла?

И тут ее пронзает мысль.

— Это что, той галеристке, к которой ты ходил позавчера?

Его разбирает смех. Он качает головой, прыскает: умиляется он, что ли, ей?

— Что тебя так позабавило?

— Ничего. Просто я забыл, до чего ж ты сметливая.

— Значит, ей.

— Ну да. А теперь отстань, слышишь?

— Я думала, ей нравятся твои картины.

— Нравятся, как не нравятся. — Он скрипит зубами. — Мои картины ей нравятся. Так нравятся, что, если я разузнаю, где хранятся ранние работы Мэддена и дам этой курве Саше список с датами и размерами, а то и вынесу пару-тройку— показать, мне обеспечено участие в выставке. Теперь врубилась? Теперь уяснила, до чего все это омерзительно?

— Прости, — говорит Лиззи: в первый раз — ей еще самой неясно, отчего и почему — вместо вымышленного ею человека перед ней он, такой, как есть, старше, чем ей представлялось, с изрезанным морщинами лбом, с загрубелой шеей.

Он утирает нос рукой, измазав лицо грязью.

— Я, пожалуй, уеду из Нью-Йорка. Подамся в глушь, в Колорадо или еще куда вроде этого. И буду писать, писать до умопомрачения, пока не окочурюсь.

— А как же мы? — спрашивает она. — Что станется с нами?

Он горестно смотрит на нее.

— Да будет тебе, Лиззи. Какие там мы. Тебе ли не знать, что никаких мы и быть не может.

— Я люблю тебя, — говорит она, хоть и знает, что не надо бы: не хочет он этого слышать. И всегда знала, что не надо, и оттого ее слова звучат не объяснением в любви, а мольбой о милосердии.

— Не надо. — Он раздавлен. — Я и без того чувствую себя последним дерьмом. — Он неловко — ни дать ни взять, викторианский дядюшка — треплет ее по плечу. — Ты меня забудешь. Вот увидишь. И года не пройдет, будешь счастлива, что от меня избавилась.

— Я хочу только, чтобы тебе было хорошо. А в Колорадо, я знаю, тебе хорошо не будет. Останься в Нью-Йорке, не уезжай. — И она плачет навзрыд, как ребенок, у которого отнимают лакомство. Она и сама понимает: все, что она говорит, бессмысленно, но ей плевать. Внезапно ее охватывает такая усталость, что ноги под ней подкашиваются.

— Иди спать, Лиззи, договорились? Иди, иди. Я приду следом. — Он берет ее под руку, направляет к двери. — Будь умницей. Поговорим утром.

Но она, тряхнув головой, вырывается.

— Не пойду я спать. Останусь здесь с тобой.

Она в смятении: как сносить в одиночестве эту тишину, как родить детей, если не от него? У нее еще теплится надежда, что все образуется: когда он сказал, что никаких мы нет и быть не может, он ничего такого не имел в виду, просто он под кайфом, пьян, устал; конечно же, он любит ее, конечно же, они навечно вместе.

Но он — в отличие от нее не такой уж рьяный читатель романов — играет эту сцену не по правилам: стоит в замешательстве, ждет, когда же она наконец уйдет.

А снаружи поднимается ветер. Ночь полнят тревожные звуки, наполовину глохнущие в надвигающейся тьме. Грохают двери, воет прибой, шуршат и трещат ветки, но надо всем, поверх всего в воздухе разлито зловещее предощущение грядущей погибели. В этот же день двадцать восемь лет назад меньше чем в километре от того места, где они сейчас стоят, не вписался в поворот черный «бьюик». Клей Мэдден хохотал во все горло, машину занесло, и она на скорости в сто пятьдесят километров врезалась в дерево.

23

Наутро, пока Лиззи предается горю, Белла, цепляясь за сооруженные Сэмом поручни, с мукой ковыляет в ванную. Она напрочь забыла про Лиззины горести, мысли ее заняты — оттого и кровь бежит быстрее — предстоящим визитом Марка Дадли и неминуемой схваткой с ним. Все так долго подстраивались к ней, что у нее, Бог знает сколько лет, не было случая ввязаться в бой.

Лиззи слышит, как Белла идет по передней, и встает: воображение ее рисует — спасение близко. Ночью ей чудилось: а что, если ее уже нет, включи она свет, посмотри в зеркало, а там — никого. Она скатывается вниз прямо в пижаме, ждет не дождется, когда Белла выйдет из ванной и уверит ее, что это не так.

Белла, однако, проигрывает в воображении свой tête-à-tête с Марком Дадли, подает реплики за себя, за него, разбивает его наголову. И нянчиться с Лиззи ей не с руки.

— Что это вы поднялись в такую рань? Марш в постель.

Лиззи закрывает лицо, заливается слезами, Белла тем временем едва сдерживает раздражение.

— Надо понимать, вы не помирились с вашим молодым человеком.

Лиззи молчит, качает головой.

— В таком случае первое дело — выспаться.

— Я не могу спать. Как ни старалась, ничего не выходит.

У Беллы вырывается досадливый вздох.

— Тогда займитесь чаем.

Не Бог весть какая, а все передышка, но Лиззи, радуясь и ей, бредет на кухню, глаза ее щиплют слезы. Она не поддержала Пола, думала только о себе — вот что мучает ее сейчас. Однако не такая это тема, чтобы обсуждать ее с Беллой, а та пришла следом на кухню, села, скривясь от боли, за дубовый стол. Лиззи ставит перед ней чашку с ромашковым чаем.

— Как по-вашему, уже можно позвонить Сэму?

— По-моему, они встают рано, — отвечает Лиззи, а сама думает: как можно так долго страдать и при этом не умереть.

— Мне нужно узнать, когда он придет.

— Кто?

— Марк Дадли, — рявкает Белла. — Биограф. Какое сегодня число?

— Шестнадцатое.

— Так я и думала. Попозже отвезете меня в залив.

Лиззи ничего не отвечает, нет ее мочи поддерживать разговор.

— Да что с вами такое? — спрашивает Белла: она снова запамятовала.

— Все кончено, — причитает Лиззи. Она уже понимает, что утешать ее не будут, но остановиться не может: слишком сильна жажда выплеснуть горе. — Все кончено, совсем кончено.

— Вот. Держите платок. — Белла пережидает, пока Лиззи вытрет нос, потом выговаривает ей:

— Глупо говорить, что все кончено после одной стычки.

— Это не то… У нас с самого начала все не заладилось. Для него наши отношения не так уж важны. Просто я ему не нужна.

— Скажите спасибо, — отрезает Белла. — Считайте, что вам повезло. А теперь принесите-ка список, который мы составили вчера вечером. Я хочу кое-что в него добавить.

По большей части она повторяется: мыло, цветы из сада, стихи, только не современных поэтов. Они наведут Софи на мысли о муже, и она огорчится: его книги не продаются. Нанять поместительный фургон, такой, чтобы в него вошло инвалидное кресло, купить настольную лампу. Призвать Сэма: он поможет высаживать-усаживать Софи.

— Который час?

— Без двадцати пяти восемь.

— Позвоню ему в четверть девятого. — Белла смотрит в окно — там жирная рыжая птаха тащит из земли червяка. — Вы знаете, что такое йорцайт?

Лиззи качает головой.

— Годовщина смерти — вот что это. Сегодня двадцать восемь лет, как погиб мой муж.

— Мне очень жаль.

— В старости вы и не вспомните, отчего сегодня утром плакали. Не будете тосковать ни по молодости, ни по ушедшим возлюбленным, ни по чему такому. Все это уже не будет ничего для вас значить. Что следовало сделать, а вы не сделали — вот что будет вас мучить. Вот чего вам никогда не избыть.

— Мы не делаем того, что должно делать, и делаем то, чего делать не должно. И нет в нас крепости.

— Кто это сказал?

— Это «Книга общих молитв»[101], — объясняет Лиззи и понимает, что Белле это ничего не говорит. — Англиканский молитвенник. Первая версия.

— Повторите-ка еще раз.

Лиззи повторяет.

— Выходит, христиане всегда это знали.

— И все же, что мне делать? — спрашивает Лиззи. — Сейчас я вот о чем.

— Для начала помогите мне одеться. К приходу этого типа я должна быть в форме.

К десяти все в сборе: Белла величественна в кирпично-красном балахоне, чуть менее поношенном, чем другие; Сэм готовится тянуть трос для подъемника, Нина — тушить баранину, которую, по ее мнению, пора пустить в дело; Пол — помогать Сэму, тот, когда ему сказали, что Пол еще не встал, расхохотался и пошел его будить.

— Вчера мы заглянули в парочку-тройку баров, — сообщает он.

Пол особо предупредителен к Белле: взахлеб рассказывает ей о выставке Караваджо в Метрополитене. На Лиззи он и не смотрит.

В половине двенадцатого Сэм объявляет, что подъемник закончен и кресло, которое он смастерил из лиственницы и вишневого дерева, можно будет приладить уже завтра утром.

— Хочешь смотаться по-быстрому на мыс? — спрашивает он Пола и обращается к Лиззи: — А сегодня его выпустят из дому?

— Он волен идти, куда ему заблагорассудится. — Тон у Лиззи ледяной.

— Он поспеет к обеду, я доставлю его загодя.

Но Лиззи уже поднимается по лестнице в ванную и там с минуту, не меньше, рассматривает себя в зеркале. Во всяком случае, вот она, с виду человек как человек: глаза, нос, губы, волнистые волосы цвета ванильной ириски. Легкий намек на морщины, как вестник из будущего: они оповещают, что жизнь скоротечна, ей отпущен некий срок, и часть его минула. А потом она слышит, как по подъездной дорожке громыхает грузовичок Сэма, прислоняется к зеркалу и закрывает глаза.

Пока она ополаскивает лицо, в одиннадцать сорок восемь звонят в дверь. Кто-то, по всей видимости Нина, пересекает прихожую; глухо доносится мужской голос; по половицам постукивает Беллина палка. Затем задвижная дверь в гостиную — она всегда нараспашку — со стуком закрывается. Лиззи прокрадывается вниз, выскальзывает из кухонной двери, держит путь к берегу, где ей так и не удалось побывать с Полом. Ясное синее небо, ослепительно-яркое солнце, на подъездной дорожке припаркован красный «ягуар» с кожаными сиденьями; хромированные детали слепят глаза. И Лиззи осеняет: а ведь люди могут находить отраду даже в спортивных машинах, раньше ей это не приходило в голову.

Минут через десять за поворотом дороги открывается залив, с берега несется детский крик, и тут на голову ей падают тяжелые капли дождя. Солнце печет по-прежнему, но волосы у нее намокли, и от грибного дождя приходится спасаться, пусть убежище это и никудышное, под чахлой сосной. И вот уже с берега мчат, похватав книжки, ребятишек и одеяла, пляжники, поворачивает восвояси и она, собирается прошмыгнуть наверх, укрыться в своей комнате. Однако, когда она подходит к дому, на подъездной дорожке впритык к «ягуару» уже стоит грузовичок Сэма, а из открытого окна доносятся голоса.

Сначала голос с английским акцентом:

— Вы что, не понимаете, у нас с мисс Прокофф серьезный разговор?

Затем голос Пола:

— Давай уйдем.

Дальше Беллин:

— Не уходите, мне вы не мешаете. Что до меня, то наш разговор окончен.

И снова голос англичанина:

— Я отказываюсь верить, что вы и впрямь этого хотите.

— Как бы то ни было, они точно так же вправе оставаться здесь, как и вы, — говорит Белла. — И не вам решать, кому уходить из моего дома, а кому не уходить.

— Вот вы там, вы, по-видимому, человек вменяемый. Почему бы вам не увести вашего друга и не оставить нас наедине?

И снова голос Пола:

— А ну полегче. Человек вменяемый. Вы что себе позволяете? Тоже мне гордый бритт.

— Ушам своим не верю. Вопиющая наглость.

А это Сэм:

— Вы что, оглохли, не слыхали, что хозяйка сказала. Мы точно так же можем здесь оставаться, как и вы. Тоже мне гордый бритт. — Он смеется резким, кудахчущим смехом. — Что бы, кстати, это значило?

— Так нас, англичан, в надсмешку называют.

— Не в надсмешку, а в насмешку, — говорит Пол. — Строите из себя невесть что, а выросли не иначе как в муниципальной квартирешке и манерам учились по телевизору. Ну а янки — что янки, им втереть очки пара пустяков.

Нет, такое пропустить невозможно, и Лиззи во всю прыть — откуда что берется — мчит к гостиной, там Марк Дадли привстал со стула да, похоже, так и замер. Шагах в трех от него — Сэм, чумазый и еще более, чем обычно, похожий на Иисуса, синие глаза на испитом лице горят. Плечом к плечу с ним стоит Пол, тоже чумазый и встрепанный, на колене его джинсов — прореха, руки в глине, так что не видно даже въевшихся под ногти кадмия, кобальта и охры.

Белла — она расположилась на бархатном диване — единственный, кто замечает Лиззи.

— Входите же, — приглашает она Лиззи величавым наклоном головы и адресуется Марку Дадли.

— Вы так и не сказали, что переписали из моих дневников.

— А ну отвечайте, — вызверяется на Дадли Сэм. — Вас спрашивают.

— Ничего я не переписал.

— Я вам не верю.

— Тем не менее это так. Да старая карга мне бы и не дала.

— Она моя лучшая подруга.

— Извинитесь, — требует Сэм.

— И не подумаю. Вы с ней уже лет сорок не разговаривали.

— Я виделась с ней вчера, — сообщает Белла. — И ей вы тоже не очень-то понравились.

— У меня нет никаких оснований так полагать. Она пригласила меня прийти к ней, почитать ей Шекспира. Любовные стихи.

— Я ему врежу, только скажите, — предлагает Сэм.

— Спасибо, не стоит. — Белла снова обращается к Дадли: — С кем еще вы разговаривали?

— На этот вопрос я отвечать не намерен.

— Почему же?

— Я должен защищать свои источники.

— Значит, ваши источники наговорили про меня столько гадостей, что вы не рискуете назвать их имена.

— Знаете что, я, пожалуй, опишу эту сценку: летним деньком бандюганы, приспешники вдовы, нападают на биографа. Возможно, даже начну книгу с нее. А что, это увеличит продажи на пару-тройку экземпляров.

— Заткнись, падло, — ревет Сэм.

— Недоумок, — это уже Пол.

— А ну извинитесь.

— За что же?

— За то, что топчете землю, — говорит Пол. — За то, что паразитируете на художниках.

— Прекратите, — приказывает Белла.

— Послушайте, я назову людей, с которыми вам следует поговорить, как вам это? — предлагает она Марку Дадли. — Попрошу их сотрудничать с вами. И даже, если будете настаивать, авторизую вашу книгу. А вам поставлю только одно условие: перед публикацией книги вы дадите мне прочесть ее. В общем и целом все так делают, разве нет?

— Такую книгу мне написать не интересно.

— Какую такую?

— Какую вы авторизуете. — Он смотрит на нее с неподдельным любопытством. — И вообще, почему вас это так тревожит?

— Я не желаю, чтобы в мои годы обо мне судачили. Старые сплетни стали подзабываться, а вы их снова выкопаете.

— Не выкапывать старые сплетни, а открыть правду — вот мое намерение.

— Люди, знаете ли, многое помнят неверно. В особенности события сорокалетней давности. Путают то, чему были свидетелями, с тем, что прочли впоследствии. Такое и со мной бывает. И такое случается, даже когда нет желания никого оклеветать. Как отличить, чья правда правдивее?

— У меня, миссис Мэдден, тонкий слух. И тонкий нюх. И, как правило, я так или иначе докапываюсь до сути.

— Тогда опубликуйте книгу после моей смерти.

— Заставить меня отложить выход книги не в вашей власти.

Она закрывает глаза.

— Мистер Дадли, я не заставляю вас, а упрашиваю. Так как?

— Мне очень жаль.

— А порядочность для вас ничего не значит?

— О какой порядочности может идти речь, если я буду сидеть и ждать вашей смерти?

— А вот это мне совершенно безразлично, — говорит Белла с хохотком. — Уж поверьте.

— А мне нет. — Он подается к ней, подпускает доверительности: — Ответьте мне на один вопрос.

— Какой?

— Что вы сделали с картиной, которую он обещал той девушке?

— Никакой картины он никогда ей не обещал, — только что не кричит Белла.

— Лиловой, так она говорит. С большим количеством серого и оранжевыми штрихами. Никаких упоминаний о ней я нигде не обнаружил. Даже в каталоге raisonnée[102].

— Ничего удивительного: такой картины нет.

— И не было?

— Вы на что намекаете? Уж не хотите ли вы сказать, что я от нее избавилась?

— Я просто спросил.

— Вы что, думаете, я могла бы уничтожить его картину? Значит, вы ничего не поняли.

— Ну так объясните, как обстоит дело.

— Она вам все наврала. И про картину, и про всё. Тогда она вынудила его сесть за руль. Его, понимаете ли, пригласили на прием в большой дом со всякими вычурами, с бассейном. Он идти не хотел, она рвалась. Ей не терпелось повертеться перед его богатыми приятелями: она уже расфуфырилась — черное платье, культивированные жемчуга. Не больно интересно торчать дома с пьяницей.

— Вы не можете этого знать: вы там не были.

— Хозяин дома — пригласил Клея он — рассказал мне, как было дело. Клей позвонил ему, сказал, что не придет, но он слышал, как девчонка канючит — наседает на него.

— Вы что, хотите сказать, что в аварии виновата она? Вряд ли вы в это верите.

— Я рассказала вам, что на самом деле произошло в тот вечер. Чего она вам никогда не расскажет.

— А я думаю, уезжая, вы знали, что по возвращении его здесь уже не будет. Не исключено, что и рассчитывали на это. Раз он не ваш, пусть не достается никому. Вы и уехали тем летом, чтобы случилось то, что случилось. Потому что он ведь хотел умереть? Так сильно хотел, что его не остановило даже, что он уведет с собой и ее. И был он в тот вечер никакой не герой, а заурядный алкаш, который много чего наворотил в своей жизни. Еще один напившийся в хлам поганец, разогнавший машину на дикой скорости.

— Вот ты как, падло! — Сэм кидается на Дадли, заносит кулак над его головой.

Дадли уворачивается, и кулак лишь мажет его по виску. Пол обхватывает Сэма сзади, тащит к двери, но Сэм высвобождается и, вздев кулаки, снова бросается на Дадли.

Тем временем Белла поднимается, вернее, пытается подняться.

— Прекратите! — кричит она, шатается, оступается, старается выпрямиться и теряет равновесие. Одна нога ее взлетает, и она ничком обрушивается на пол.

— Господи! — Лиззи с криком кидается к Белле, мужчины застывают на месте. Она опускается на пол, хочет поднять Беллину голову, обнять ее, но спохватывается: этого никак нельзя делать.

— Как вы? — глупый вопрос. — Вы меня слышите?

Белла не отвечает, ясно только одно: она дышит, из ее горла вырывается хрип и свист.

В дверях возникает Нина, и мужчины двигаются к Белле.

— Не трогайте ее, — останавливает их Лиззи, поднимается, идет к телефону, набирает 911.

— Да, — она дает адрес, — да, она упала, — смотрит на Сэма. — Да, без сознания. Не знаю. Не знаю, что с позвоночником. Знаю только, что она жива.

— Вот что вы наделали, — говорит Дадли, но как-то вяло, не слишком уверенно.

Нина подходит к Сэму.

— Уходи, — говорит она и берет его за руку. — Тебе нельзя здесь оставаться. — И поворачивается к Лиззи, лицо у нее посерело. — Вы же понимаете: обнаружат, что он здесь был — и кто тогда во всем виноват?

— Так он и виноват.

— Они все виноваты.

— Вы хорошая женщина, — голос у Пола хриплый, слова эти для Лиззи звучат укором, укором ей.

Она молча садится на пол около Беллы, робко касается жестких седых прядей на затылке. Она почему-то знает, что так надо, хотя Беллиного лица не видит. Она гладит Беллу по голове, голова кажется очень хрупкой, под кожей набухли вены. Гладит по руке, по плечу, снова по голове.

— Все хорошо, — говорит она, — все будет хорошо.

Молится, чтобы так и было, но до смерти боится, что все хуже некуда.

24

Медиков, когда они прибывают со складными носилками в сложных переплетениях ремней, встречают одни женщины. Сэм поспешил убраться подобру-поздорову; Марк Дадли стиснул Лиззи руку и, пообещав держать связь, унесся на «ягуаре». Пол убрался наверх под предлогом, что ему необходимо отмыть руки.

Нина тут, но от ее прежней невозмутимой распорядительности, нет и следа: она заполошно мечется по комнате — ждет, когда Лиззи укажет, что делать, Лиззи тем временем лепечет Белле на ухо что-то успокоительное. В конце концов Нина опускается на колени с другого бока и в свою очередь принимается лепетать что-то утешительное, поглядывая тем временем на Лиззи, но та избегает встречаться с ней глазами.

— Господи, взгляни с небес, призри на рабу твою, посети и облегчи ее, — еле слышно — на всякий случай: а что, если Бог и впрямь есть — бормочет Лиззи. Потом вспоминает, что дальше обращаются к Иисусу, и в смятении запинается: на покровительство Иисуса Белла, надо полагать, рассчитывать не может. Белла тем временем еще дышит, но так тяжело и хрипло, что оптимизма это не внушает.

Минуту спустя плечом к плечу входят два медика, бестрепетные и угрюмые, как гробовщики.

— Отойдите, пожалуйста, — командует тот, что постарше, густым басом и, присев, щупает Беллин пульс. Другой приподнимает ее голову, чтобы посветить фонариком в глаза, — и Лиззи промельком видит ее кожу, совсем серую, цветом в древесную золу.

— Реакция есть, ага, аккомодация есть, ага.

Они накрывают Беллу замахрившимся приторно-розовым одеялом, разворачивают носилки.

— Она поправится? — спрашивает Лиззи.

Тот, кто светил фонариком, пронзает ее суровым взглядом.

— Этого мы вам сказать никак не можем.

— Но вы-то знаете?

Оставив ее вопрос без ответа, медик разматывает ремни носилок, его напарник тем временем разглядывает комнату так, точно хочет запечатлеть в памяти все в деталях.

— Вот уж не думал не гадал, что когда-нибудь попаду в этот дом, — говорит он, ни к кому не обращаясь.

— По поводу несчастного случая, скорее всего, назначат расследование, — распрямляясь, сообщает другой. — Вам придется давать показания.

— Разумеется, — говорит Лиззи и, так как Белла дышит все хуже, добавляет: — А теперь я попросила бы вас отвезти ее в больницу.

Беллина кожа приобрела восковой с синюшным отливом оттенок, глаза ее еще глубже ушли в глазницы. Но медики целиком заняты своим делом — поднимают, перекладывают ее на носилки, пристегивают ремнями, нажимают нужные цифирки на своих крохотных пейджерах, а на Беллино лицо и не смотрят.

— Можно мы поедем с ней? — спрашивает Лиззи.

Тот, кто постарше, еще более величаво разъясняет, что сопровождать пациента разрешено лишь родственникам и им с Ниной придется добираться в больницу своим ходом.

Мысли Нины, судя по всему, заняты вовсе не Беллой.

— Что вы им скажете? — приступается она к Лиззи, едва Беллу выносят.

— Об этом не беспокойтесь. — Лиззи старается, чтобы в ее голосе не просквозило осуждение. — Сэм же не хотел сделать ничего плохого, я так им и скажу.

— Они не поверят. Местная полиция на него взъелась, для них это случай с ним сквитаться.

— Я ничего не могу поделать, — объясняет Лиззи. — Не могу же я врать. И пожалуйста, не просите меня врать.

Нина берет ее за руку.

— Конечно, не можете… Просто я боюсь, вот в чем дело… Особенно потому что сейчас…

Лиззи озадаченно смотрит на нее.

— Я беременна, — говорит Нина, в голосе ее — гордость. — Я со среды собиралась ей сказать, но все подходящего времени не было.

Теперь Нина никогда не уйдет от Сэма, больше ни о чем Лиззи думать не может. Но тут же, устыдившись, неловко обнимает Нину. Нина сияет, такой счастливой Лиззи ее никогда не видела.

— Когда ребенок родится?

— Доктор сказал — в середине марта. Я вот что подумала: если родится девочка, назову ее Беллой. — Улыбка гаснет. — Просто меня беспокоит, что будет с Сэмом.

— Они ничего не могут ему сделать, — успокаивает ее Лиззи, хотя не слишком в этом уверена. Она закусывает губу. — А вам нельзя волноваться: это вредно для ребенка.

— Знаю. Но ничего не могу поделать. Куда вы?

— Сейчас вернусь, — отвечает Лиззи, продвигаясь к лестнице. Ведь и она думала о ком-то другом.

Она думает, что Пол отмывается в ванной, но застает его в Беллиной спальне — он разглядывает высокую темного дерева кровать с резными ананасами на столбиках, где Лиззи провела две последние ночи. Она с минуту молча смотрит на него и впервые замечает, что волосы у него отступили ото лба, поредели. Потом все же кашляет, и он оборачивается.

— Ее увезли в больницу?

— Да.

— Значит, ты тоже туда уедешь?

— Прямо сейчас. Что ты здесь делаешь?

— По всей вероятности, я больше сюда не попаду. Хочу посмотреть, где он спал.

— Она чуть не умерла, — напускается на него Лиззи. — Ты не мог бы в порядке исключения подумать и о ней?

Он пожимает плечами.

— Старуха крепкая, глядишь, и не умрет.

— А если умрет?

— Ну и что: она так и так прожила куда дольше него.

— Тебе и впрямь все равно. Думаешь, если она не гений, то не имеет права на жизнь.

— Замолчи, — обрывает ее он, но благодушно, без злости. — И кипятишься ты не из-за этого. Прошлая ночь — вот что причиной.

Что правда, то правда, но от этого она кипятится еще пуще.

— Нина беременна, — как укор бросает она ему в лицо: теперь-то он должен понять, хотя, что он должен понять, ей не вполне ясно.

— Я что — и в этом виноват?

— Я не сказала, что ты виноват.

— В таком случае чего ради ты меня об этом оповещаешь? Это никакого отношения ни к чему не имеет.

Она никогда не замечала, что он такой нескладный — костлявый, угловатый. На сердце у нее не тяжело, напротив, до боли легко, оно минуту за минутой разбухает в груди.

Она все не уходит, и он спрашивает:

— Что с тобой?

— Ничего. Хочешь есть, спустись вниз.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Она понимает, что ее не пускает уйти не тоска и не все еще теплящаяся надежда, а то, что, пока их перепалка продолжается, ей удается отогнать страх. Когда она спустится вниз, Беллу уже увезут, а ее ждет поездка в больницу, дежурство в палате в конце коридора, трубки, мониторы и — воспоминания о матери. Она бы, не сходя с места, отдала десять лет жизни и все картины Пола да и Мэддена в придачу, лишь бы сидеть поутру с Беллой на кухне, как сегодня.

Только не это, не снова это, не эта мутотень, думает Белла, пока ее везут по коридору на холодной металлической каталке, как тушу, а у нее перед глазами мельтешит какой-то калейдоскоп. Потом каталка огибает угол, останавливается, ее задергивают занавеской. Она открывает глаза, в прогале занавески видит человека с чашкой в руке, воздух полнится запахом кофе, она задыхается и надолго проваливается во тьму.

Эрнест стоит в дверях кухни, хмуро смотрит на нее.

— Хочешь кофе?

— Не хочу. Ни кофе. Ни супа. Ни хлеба домашней выпечки. Что, по-твоему, ты делаешь?

— О чем ты?

— Думаешь, ты не даешь ему умереть, так?

— Что так?

— Где твой здравый смысл — тебе надо вырваться отсюда. В тебе говорит гордыня, не что иное, как гордыня, и ты сама это понимаешь. Если он вознамерился умереть, он непременно умрет. И тебе его не удержать.

— Почему ты так уверен?

— Если ты всерьез думаешь, что можешь его удержать, ты, очевидно, веришь, что обладаешь магической силой. Ну а раз ты можешь так мощно воздействовать на него вблизи, отчего бы и не издалека? Отчего бы тебе не совершать это чудо внушения на расстоянии?

— Даже если ты не хочешь кофе, я хочу.

— Он сейчас мчит черт-те где на машине, кстати, машину у него давно следовало отобрать. Не исключено, что он уже погиб.

— Не погиб.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все тут.

— Тебе надо вырваться отсюда. Андреа Пул из МОМА восемнадцатого уезжает во Францию. Отчего бы тебе не уехать с ней?

— Денег нет.

— Да займу я тебе денег, тоже мне проблема.

— Я и так вся в долгах. И ехать с Андреа я не хочу: она меня заболтает.

— Ну так поезжай с кем-нибудь другим. Поезжай одна. Делай что-нибудь. Ты что хочешь доказать, что у тебя железная воля и поэтому торчишь тут?

— Как раз сейчас мне твои мудрые соображения не нужны.

— Ну а что тебе нужно?

Ей было даже жаль его. Он и впрямь думал, что она может сказать, что ей нужно; воображал, что есть нечто, о чем она может попросить, что существует какое-то упущение, и стоит только его восполнить, как все разрешится. Верил, что если подойти к делу разумно, то здравый смысл возобладает — точно так же вдова бакалейщика с их улицы верила в силу молитвы и навязывала ей какие-то захватанные брошюрки с выдержками из Нового Завета. Похоже, все знали, что есть панацея: психоаналитик-юнгианец, насыщенная витаминами диета, лечение с чередованием холодных ванн и апоморфина, которое просто-таки сотворило чудо с кем-то вроде Клея. Накануне она вошла в комнату, когда он говорил с девчонкой по телефону.

— Что на тебе сейчас, лапочка? — спросил он с ухмылочкой и, не прерывая разговора, подмигнул ей.

А по лицу его тем временем, как и всегда, ручьем текли слезы. Вот пусть Эрнест со своим здравым смыслом и разберется тут.

— Сказала же я тебе — хочу кофе. — И встала.

Он тяжело вздохнул.

— Жертвуешь бесконечно/ И каменным сердце станет, — сказал он, раскачиваясь на пятках. — Я наконец понял, что Йейтс хотел этим сказать.

— Ты уже уезжаешь?

— Не вижу смысла оставаться. Но помни, что я сказал. Обдумай мои слова.

Три недели спустя Клей привел девчонку домой, она вызвала полицию, и девчонку убрали. На следующий же день она заняла деньги и зарезервировала билет. И всю дорогу ей снилось, что пароход то взлетает на волнах, то обрушивается в ледяную глубь, поезд кренится и вот-вот сойдет с рельс, в доме занимается пожар, а она стоит на лужайке и смотрит, как он полыхает. Но такие сны донимали ее все лето, она больше не верила им, не верила, что они и вправду предвещают беду.

Не то чтобы она не понимала, не отдавала себе отчета, где она: она знает — это Лиззи вцепилась в перила ее кровати, рядом с Лиззи горестно смотрит на нее округлившимися глазами Нина. От металлической каталки мерзнет спина, сквозь тонкий тюфячок проникает холод. Она смутно различает аппарат, громоздкое, напоминающее подъемный кран сооружение со свисающим с него пакетом, различает мерцающий экран. Но сейчас она снова в том парижском номере с золоченой птичкой в золоченой клетке, парой обтянутых парчой хлипких креслиц и двустворчатой, выходящей на балкон дверью. Они с Андреа завтракают, им подали изысканный французский завтрак: крепкий кофе, масло, круассаны, сливовый джем, и тут звонит телефон. Она, видимо, всегда о нем знала, только запамятовала, а оно вот оно — бесконечное никогда, пустота, ставшая явью. Прошлое отсечено от настоящего, и их никому не соединить.

Кто-то в палате заходится плачем, по всей видимости, Лиззи, она раздосадована: сейчас не время рыдать, дел невпроворот — надо купить мыло, это, во-первых, с запахом лимонной вербены, вот какое она имела в виду, закончить подъемник, поставить у постели Софи стопку книг в глянцевых обложках. Она ни за что не умрет, во всяком случае, сейчас, до приезда Софи. Она должна нанять фургон и приехать к Софи в среду, иначе Софи решит, что она и на этот раз ее предала. Она силится что-то сказать, и ей чудится, что рвущиеся наружу слова давят на череп; ей мнится, что от напряжения воли к голове приливает жар. Она раскрывает рот, лицо ее перекашивает судорога, в горле булькает. В борозды мозга хлынула жидкость. И пока все в оторопи смотрят на нее, пока врач по пути к ней задерживается, чтобы переговорить в коридоре с одной из сестер, ее душа, — эта твердая сердцевина ее натуры, а что, как не она, и есть Белла Прокофф, — отлетает, возвращается и вновь отлетает. Она и видит, и не видит, свет то прорывается, то исчезает, она смотрит, как он гаснет, отмечает, как опять разгорается. А потом взгляд ее меркнет, уже навсегда.

25

А в винодельческом краю в увешанной гобеленами спальне Рози Дрейфус снится, что они с Беллой в «Сигрэм-билдинг»[103], поднимаются на лифте. Она рассказывает Белле, что современное искусство ее больше не интересует, у нее не осталось ни одной картины того периода, а та кротко слушает.

— Вы цепляетесь за прошлое, а это большая ошибка, — растолковывает она Белле. — Научись вы забывать, вы были бы куда счастливее.

Во сне, одарив Беллу этой максимой, она испытывает торжество, а проснувшись, обнаруживает, что лицо у нее в слезах.

В Ардсли в доме престарелых, в комнате, которую Софи Аронов, урожденная Горовиц, делит с итальянской бабулей и почтальоншей из Бронкса на пенсии, четырнадцать раз раздается телефонный звонок. Софи меж тем слушает на террасе присланную племянницей запись Уоллеса Стивенса. Однако час спустя Лиззи, предприняв еще одну попытку, застает Софи в комнате — ее прикатили за кофтой — и оповещает о случившемся.

— Простите. — Голос Лиззи дрожит.

Софи жестом просит сиделку оставить ее.

— Вы же не убили ее, нет?

— Нет, конечно.

— Тогда с какой стати вы извиняетесь?

— Вы говорите совсем как она, — и Лиззи захлебывается слезами.

— Прекратите. Что это было — несчастный случай? Инсульт? Рассказывайте.

Лиззи, запинаясь, рассказывает, что произошло в гостиной: про Сэма (но не про Пола), про то, как Марк Дадли заявил, что Клей Мэдден был алкаш, и Белла хотела, чтобы он умер.

— Она пришла в бешенство, когда он сказал, что она не отдала картину какой-то женщине. Сэм кинулся на него с кулаками, она попыталась встать и потеряла равновесие.

— Не могу я больше это слушать, — прерывает ее Софи. — Вешаю трубку. Где я могу застать вас позже?

— Я все еще в ее доме. Мне предстоит давать показания о несчастном случае.

— Раз так, позвоните мне через час. Пожалуйста.

Лиззи неприкаянно бродит по комнатам, разглядывает вещи, пережившие свою хозяйку. У дивана в гостиной валяется Беллина палка, в изножье кровати аккуратно сложено синее одеяло, на столике в передней по-прежнему стоит синяя вазочка. А наверху, на лестничной площадке, с автопортрета на нее дерзко смотрит Белла: как и прежде, в глазах — вызов, как и прежде, подбородок воинственно вздернут.

При одном взгляде на нее ясно, что ей суждено страдать, ясно — то, что с ней произошло, не случайность. Она накликала на себя беду. Она навлекала на себя напасти, бесшабашно испытывая судьбу безрассудством, необузданностью, непомерными требованиями к жизни, а ведь должна бы понимать, что расплата неминуема.

Однако не исключено, что все было не так. Не исключено, что страдала она вовсе не потому, что так ей на роду написано, а по воле случая, не исключено, что ее крах обусловило вовсе не то, что она сделала или не сделала. Что было бы неизмеримо хуже, ведь это означало бы, что от невзгод защиты нет. Ну а в таком случае, разве Лиззи сможет предупредить, отвратить подстерегающую — какое бы обличье она ни приняла — напасть, вроде той машины, которая, въехав на тротуар, погубила ее мать. И какие чудеса добродетели, трудолюбия или расчета ни проявляй, опасается она, счастья они не обеспечат.

В своем кабинете на Клермонт-авеню, притушив свет, сидит, вцепившись в ручки кресла, Эрнест. За последние несколько лет умерло столько людей, что смерть не удивляет, она в порядке вещей. Меланхолия в духе августианцев[104] — вот что этому созвучно, возвышенные философствования о смертности. И тут он мастак. Лишь бы не эта сосущая боль в желудке, не испуг и одиночество, как у брошенного ребенка.

В памяти всплывает много такого, о чем он давно не вспоминал. Вот она посреди битком набитой галереи возвещает со своим гнусавым бруклинским выговором, что Клей Мэдден — великий художник. Вот она гонится за ним по 8-й улице, догоняет лишь, когда он уже садится в автобус, и, запыхавшись, но, ничуть не смутившись, сообщает, что Клея опять забрали в тюрьму и не может ли он пойти с ней — вызволить его? Вот она в тот день, когда он пошел посмотреть картины, отобранные Мэдденом для его первой выставки, стоит как вкопанная, грозно скрестив руки на груди, готовясь, если он поскупится на похвалы, задать ему жару. Вот он приезжает на Лонг-Айленд и говорит, что она должна оставить мужа, а она все порывается сварить кофе.

А потом она, как и он, проводит долгие годы в одиночестве, но при этом служит его связью с миром; и они, не чинясь, вмешиваются в жизнь друг друга, перезваниваются чуть не каждый день, и их спорам нет конца. Она никогда не просит его ни о чем, чего он не мог ей дать. И теперь у него такое ощущение, будто пространство вокруг него раздвинулось и, стоит заговорить, ему ответит эхо.

Однако пора заняться делом. За ее манхэттенскую квартиру он спокоен, там есть и привратник, и охранная система, а вот в дом на Лонг-Айленде может вторгнуться кто угодно: зеваки, местная шантрапа в поисках места для тусовки, журналисты, жаждущие сенсаций. Как знать, она вполне могла припрятать там картины Мэддена: с нее станется хранить одну из них под кроватью. И он звонит на Лонг-Айленд узнать — присматривает ли кто за домом; трубку берет Лиззи: она, когда телефон зазвонил, надеялась, что это наконец-то Пол.

Эрнест справляется о ее планах, и тут до нее доходит, что никаких планов у нее нет; в таком случае, говорит он, не соблаговолит ли она побыть в доме, пока он не составит опись.

— Не хотелось бы, чтобы в дом вламывалось хулиганье и растаскивало оттуда, что приглянется.

Вернуться в город она не торопится. Сожительницы сдали на лето ее комнату корейской студентке-медичке, и ей пришлось бы ютиться на диванчике у Хизер и пойти в официантки. А Хизер будет не слишком лицеприятно высказываться о Поле. Будет твердить, говорила же я тебе: для него никого на свете не существует кроме него самого. А стоит Хизер уйти — Лиззи знает наперед, — она будет набирать номер Пола и, если он подойдет к телефону, вешать трубку; а однажды в воскресенье сядет в метро и поедет в Бруклин: вдруг, чем черт не шутит, и встретит его, а через неделю отправится в Сохо, будет шататься по галереям. И не важно — хочет ли она, чтобы он вернулся, не важно, что она о нем думает, она, невзирая ни на что, будет искать встречи с ним, и наваждение это не избыть, пока оно ее не изнурит. Эрнест собрался предложить ей еще денег, но тут она говорит, что рада будет остаться. А потом поднимает Беллину палку и ставит ее в угол у кухонной двери.

Однако Софи, когда Лиззи позвонит ей, возмутится.

— Передайте Рейхингеру, чтобы нанял пинкертона, раз он так беспокоится. Вам нельзя оставаться одной в доме.

— Ничего со мной не случится, правда-правда.

— Что-то мне ваш голос не нравится.

— Да нет, все в порядке. В общем и целом.

— Вы и впрямь так любили ее? Ее, знаете ли, мало кто любил. Долго вы с ней были?

Когда Лиззи говорит, сколько, она презрительно присвистывает.

— Я знала ее пятьдесят с гаком лет. — И Софи рассказывает, как они с Беллой познакомились в Юнион-сквере на демонстрации — протестовали против урезания средств на Проект. — Нам пришлось все организовывать самим: раздавать лозунги, намечать маршрут. Не на кого было положиться. Ну а потом мы вместе возвращались в Виллидж и в конце концов очутились на Уолл-стрит. Шли, не останавливаясь, никак не могли наговориться. Назавтра все повторилось. За первые недели нашего знакомства я похудела килограммов на пять, не меньше.

Она рассказала Лиззи, как они с Беллой ссорились из-за Клея, как Белла нянчилась с ним, что только ему не прощала, чем только ради него не жертвовала, и в конце концов она, Софи, не смогла больше этого выносить. Никогда не верила, что Белла увлеклась его живописью, вот уж нет. Им — вот кем она увлеклась, без памяти втрескалась в ковбоя, совсем как в кино. Он и говорил как Гари Купер[105], и походочка у него была соответственная. Для нее он был сущей экзотикой, русский князь и тот был бы привычнее.

— Тебя я, как Америку, открою[106].

— Вот-вот. В самую точку.

— Но он же гений.

Софи фыркнула.

— Время покажет. Однажды он мне сказал, что он шарлатан: не смог бы нарисовать руку так, чтобы чувствовалась костная основа. Нет, она рвалась послужить стоящему делу, тут он и подвернулся.

— А что, если она чувствовала себя счастливой? Пусть и недолго.

— Мы в ту пору о счастье как-то не думали. А вот вчера, когда после всех этих лет увиделись снова, были счастливы. И надо же, чтобы тут-то оно и случилось. Позвоните мне завтра, расскажете, что там у вас.

Так что завтра, после того, как двое долговязых полицейских при диктофоне как пришли, так и ушли, Лиззи звонит Софи, чтобы держать ее в курсе.

— Как вы спали? — спрашивает Софи.

— Сначала не могла заснуть. Потом включила радио и хочешь не хочешь, а забылась.

— Позвоните Рейхингеру, скажите, что не останетесь там.

— Но я хочу остаться. Мне здесь нравится. Нравится, потому что она вроде как еще здесь.

— По-моему, вы тронулись.

— Я вам сказала, что она спрятала девять Мэдденов в мастерской?

— Что-что? Его картин?

— Да, но небольших, на бумаге.

— А вот об этом непременно скажите Рейхингеру.

— Уже сказала. Вчера, когда вспомнила. И он прислал за ними двоих парней. Один из них, наверное, охранник. Они приехали вчера вечером и забрали картины. Теперь мне жаль, что я толком не рассмотрела картины, пока их не увезли. Но что-то меня удерживало, мне казалось: думать надо исключительно о ней, ни о чем другом.

— Ну и ладно. О Мэддене и так много кто думает. А что сказали полицейские?

— Сэма могут посадить, — выпаливает Лиззи. — За непредумышленное убийство. Потому что несчастный случай произошел в результате противозаконного посягательства. Что-то вроде этого. Но в принципе в таких делах, сказали они, срок обычно не дают. Выносят порицание, и все. — Лиззи переводит дух. — Нина беременна, вот. Его жена. А она очень славная.

— Значит, на что он может рассчитывать, неизвестно?

— Как по-вашему, мисс Прокофф хотела бы, чтобы его посадили?

— Пусть вас это не беспокоит. Там, где она обретается, посадят его или не посадят, значения не имеет.

— Как бы мне хотелось вас повидать.

— Зачем вам это? Забудьте про меня, живите своей жизнью. — При этом просит Лиззи позвонить завтра утром, что Лиззи и делает. А вечером звонит Лиззи сама и выговаривает: та весь день ей не звонила.

В грязноватом зале на Вест 14-й стрит, который Белла выбрала для заупокойной службы, недолгий молебен уже закончился. Эрнест идет к возвышению, откашливается. Тем временем Лиззи и Софи — они согласно решили не идти на службу («Знаю я, кто туда слетится, — говорит Софи, — стервятники и паразиты»), а отдать последний долг по телефону.

— Сегодня, как только проснулась, — рассказывает Лиззи, — я сразу поняла: что-то изменилось. А потом до меня дошло — ее здесь больше нет, дом опустел.

— Может быть, с нее довольно. Может быть, она отправилась на похороны — послушать, что они там несут.

А Лиззи думает, хотя вслух об этом, само собой, не говорит, что Белла ушла, потому что поняла: Лиззи теперь справится и без нее, она уже не такая беспомощная, как прежде. Ночью, не в силах заснуть, она достает синий блокнот, который был при ней еще в первый ее приход к Белле. И записывает, что Белла сказала ей в последнее свое утро, как по лицу Пола в мастерской текли слезы, записывает, как Пол с Сэмом забирались на дерево, как ехидничал Марк Дадли, как Нина схватила Сэма за руку и велела уйти. Через час пальцы у нее заболели — с такой силой она сжимала ручку, — а глаза затуманились от слез, зато едва она ложится, как тут же засыпает и спит, не видя снов, до самого утра.

Эрнест обращается к собравшейся публике, дельцам, кураторам, критикам, с просьбой представить совсем другую Беллу Прокофф, не ту, которую они знали, а молодую, неимущую, вечно недоедающую, обитающую на пятом этаже дома без лифта, согревающуюся, чтобы не замерзнуть, газом. По вечерам, придя с работы, она пишет картины, когда удается наскрести денег, берет уроки живописи и при этом ни минуты не сомневается: ничем другим заниматься не стоит.

— Уверен, она не придавала особого значения комфорту. Уверен, она относилась не без презрения к утехам мира сего. Ее влекло нечто другое.

— Как вы думаете, будет очень глупо, — спрашивает Лиззи, — если мы помолимся?

— Молитесь, чего уж там.

В своей бруклинской мансарде Пол методично свертывает картины: так холст сгорит быстрее. Он намерен выбросить их из окна на заваленный битым стеклом пустырь внизу, затем вырыть яму — почва там песчаная — и развести костер. Его радует простота этого плана, радует избавление, которое он сулит: едва картин не станет, станет нечего алкать, не о чем скорбеть. Можно будет разгуливать по улицам и при этом не кипеть злобой, видя, как красуется в окнах одной из галерей имя какого-нибудь поганца.

— А потом, несколько лет спустя, — продолжает Эрнест, — когда в ее работе наметился прорыв, когда она поняла, что, скорее всего, нашла свой путь, она встретила Клея Мэддена.

— Прочтите вы, ладно? Я же знаю только христианские.

— В детстве я не ходила в шул, мой отец был атеист. И когда выросла, тоже.

— В те дни в Виллидже жило множество самых разных людей, которые заменили Бога искусством, однако поклонялись искусству они вполне абстрактно. Шатались по барам, спорили более или менее красноречиво о том, что именовали высшей истиной, и считали, что больше от них ничего и не требуется. А она, понимаете ли, была человек простой, их абстракции ей мало что говорили. Она думала, что от нее требуется — не дать Клею Мэддену умереть.

— Я просто не буду упоминать Иисуса.

— Не важно. Читайте «Богородицу», что угодно, просто молитесь.

— В большинстве своем они совлекались с пути, устремлялись на поиски обычного счастья. Забывали, что жаждали величия, слишком это было неподъемно, слишком многого от них требовало, да и вознаграждения не гарантировало. А ей и в голову не приходило, что можно жить иначе. К счастью она никогда особо не стремилась. И даже, когда мир стал вознаграждать ее, притом всячески, ничего не изменилось.

Пол рывком открывает окно, тянется к первой картине — дань восхищения сезанновскими горами. Но стоит ему взять картину, как у него руки тянутся к кисти, и в памяти всплывает то утро, три года назад, когда он ее закончил. Он не спал всю ночь, записывал круг треугольником, замазывал и его, выдавливал волнообразные линии в нижнем левом углу, тянул шею — следил, как розовеет, золотится небо над кучами мусора, и вдруг его обуял такой трепет восторга, точно он открыл новый мир.

продолжает Эрнест, — тем больше устаревал ее символ веры. Искусство стали воспринимать совершенно иначе — как продукт потребления, своего рода развлечение. Но это лишь укрепляло Беллу в ее воззрениях.

— Господи, попусти рабе Твоей уйти по слову Твоему с миром, — голос Лиззи дрожит.

— А теперь пора перейти к завещанию. — Эрнест откашливается, собравшиеся заметно оживляются. Оно — ее прощальное утверждение веры, сообщает он, хоть поручиться, что так и есть, не готов: не исключено, что оно — ее прощальная месть.

Пол ставит картину обратно на пол рядом с другими, закрывает окно. Он уже ощущает, как подступает знакомое волнение, как напрягаются нервы. Еще час, еще день, и он снова будет наносить краску на холст. Он думает обо всех картинах во всех галереях города — сколько же хлама нагромоздили в мире, а вскоре и он внесет туда свою лепту. Но он не властен в себе: ничего другого он знать не желает, ничему другому не желает посвятить жизнь. Ну а если, когда он умрет, кто-то захочет сжечь его картины, тут уж он ничего поделать не сможет.

— Она завещала оставшиеся у нее картины Мэддена не музею, — оповещает Эрнест собравшихся, они подаются к нему, их стулья разом издают скрип, — а завещала учредить на них фонд помощи недостаточным художникам, достойным поддержки. Она, можно сказать, оставила работы Мэддена его преемникам.

В рядах складных стульев слышен ропот, у кого-то перехватывает дыхание, нарастает гул голосов.

Эрнест гнет свою линию:

— При этом все вы здесь — ее преемники. Вы в ответе за то, чтобы ее наследие сохранилось. И я имею в виду не ее картины, не его картины, а их веру в то, что существует нечто вне рынка, вне моды и пиара, вне обширной мировой машинерии. Возможно, вера эта крепка в тех краях, где вам не случалось бывать, у тех людей, о которых вы и знать не знаете, возможно, ей нет места в навязывающем нам себя треске-блеске. Но она не сгинет, и мы, после того, как все остальное канет, возвратимся к ней. — Эрнест наклоняет голову, бормочет: — Делу рук наших дай устоять.

Впечатление такое, точно в зале то ли пахнуло ладаном, то ли прозвучала песнь древнего друида; они воспаряют, и воспарение это на удивление отрадно. У кого-то всплывает в памяти день, когда он впервые переступил порог капеллы Бранкаччи[107]; другие с щемящим чувством утраты вспоминают дедов или старых учителей.

А потом Эрнест спускается с возвышения и тут же уходит. И внимание артдилерши, специализирующейся на литографиях, приковывает браслет лунного камня на запястье соседки; куратор раздела видеоарта любуется своими итальянскими ручной работы туфлями. Молоденькая помощница галеристки тайком открывает пудреницу: к чему бы подбородок зудит — уж не назревает ли на нем прыщик. И Марк Дадли, наблюдая за ними из последнего ряда, всеведуще усмехается.

Коротко об авторе

Ивлин Тойнтон, американская писательница, эссеист, критик. Родилась в семье иммигрантов, бежавших из нацистской Германии. Мать бежала в Англию, отец в Америку, где ее родители и познакомились. Живет в Англии, в Норфолке.

Преподавала в Городском университете Нью-Йорка. Работала в разных издательствах.

Постоянно публикует статьи, рецензии на книги о литературе, искусстве, культуре. Диапазон ее интересов очень широк: от Ивлина Во, Кольриджа и Вордсворта до Витгенштейна.

В основе ее первого романа «Современное искусство» (2000) — история жизни одного из самых известных американских художников XX века Джексона Поллока и его жены художницы Ли Краснер, радикалки тридцатых годов, родившейся в семье неимущего еврейского иммигранта из России. Роман был признан «Нью-Йорк таймс» «примечательной книгой года».

Во втором романе «Жена с востока» (2011) рассказывается о трех молодых людях, выходцах из благополучных еврейских, вполне ассимилированных семей, которым приходится после прихода нацистов к власти уехать в Америку и приспосабливаться к тамошней жизни. В романе сильны автобиографические мотивы.

История жизни Джексона Поллока, благодаря которому американская живопись в двадцатом веке вышла на мировую авансцену, человека весьма сложного, буйного характера (по мнению современников Теннесси Уильямс «списал» своего Стэнли Ковальского в «Трамвае Желание» с Джексона Поллока), по-видимому не отпускала И. Тойнтон, и в 2012 году она опубликовала уже не роман, а книгу о Джексоне Поллоке, в которой рассматривает его жизнь, а также его место и значение в истории живописи.

Пишет И. Тойнтон и для подростков. Так, в 1995 вышла ее книга «Расти в Америке: 1830–1860» о жизни подростков до Гражданской войны, причем автор исследует жизнь подростков самых разных слоев: и рабов, и индейцев Сиу, и детей городских иммигрантов и фермеров и т. д.

Сейчас И. Тойнтон работает над третьим романом.

Примечания

1

Федеральный проект поддержки искусства (просуществовал с 1935 по 1943 год) — программа по оказанию помощи художникам в период Великой депрессии. По этому проекту у художников покупали работы — живопись, скульптуру, графику, — затем украшали ими правительственные здания, больницы, школы и т. д. Эта программа помогла многим художникам пережить трудные годы. (Здесь и далее — примеч. перев.).

2

Лауз-Пойнт — один из пляжей Лонг-Айленда.

3

Софтбол — разновидность бейсбола.

4

Литий — препарат, регулирующий настроение.

5

Популярные в США сорта конфет и печенья.

6

Сохо — район Манхэттена, в начале 80-х (время действия) еще вполне захолустный. В то время в Сохо было множество мелких фабрик и в нем из-за дешевизны селились неимущие художники. Позже Сохо был перестроен и сейчас это район художественных галерей и дорогих магазинов.

7

«Арт ин Америка» — влиятельный американский журнал, посвященный искусству. Издается с десятых годов XX века.

8

Марка тонкого фарфора. Названа по имени основателя фирмы Джозайи Споуда (1754–1827).

9

Клаудио Монтеверди (1567–1643) — итальянский композитор, один из родоначальников жанра оперы.

10

Амхерстский колледж — частный гуманитарный университет в городе Амхерст (штат Массачусетс). Один из лучших университетов США. Основан в 1821 г.

11

Томас Карлейль (1795–1881) — английский публицист, историк и философ. Герменевтика — искусство толкования, теория интерпретации и понимания текстов, в том числе и текстов классической древности.

12

Болезнь Лайма — инфекционное заболевание, передаваемое через укусы клещей. В крайних случаях приводит к смерти.

13

Лайонел Триллинг (1905–1975) — американский критик и публицист. В Америке его считают самым влиятельным критиком XX века.

14

Константин Бранкуши (Бранкузи) (1876–1957) — румынский скульптор, один из основателей абстрактной скульптуры.

15

Простая, удобная мебель, которую изготовляла религиозная секта шейкеров, переехавшая в Америку из Англии в 1774 году. Ныне ценится очень высоко.

16

Пратт — частный колледж в Бруклине. В нем преподают архитектуру, графику, историю искусств, промышленный дизайн. Основан в 1887 г. Чарльзом Праттом.

Купер-юнион — колледж в Манхэттене, основанный в 1859 г. на частные средства. В нем могут обучатся все, независимо от расы, религии, пола и социального статуса. Считается самым хорошим из небольших институтов.

РИСД — Род-Айгендский колледж изящных искусств, графики, мультипликации, дизайна и. т. д. в Провиденсе. Основан в 1877 г. Один из лучших колледжей такого рода в США.

17

Джесси Хелмс (1921–2008) — политический деятель, сенатор США, приверженец ультраконсервативных взглядов, противник абортов, гомосексуалистов, выступал против выделения субсидий учреждениям культуры.

18

МОМА (Museum of Modern Art) — Музей современного искусства в Нью-Йорке. Основан в 1929 году Эбби Рокфеллер, женой Д. Рокфеллера-младшего. Один из самых влиятельных музеев современного искусства в мире.

19

Людвиг Йозеф Иоганн Витгенштейн (1889–1951) — австрийский философ и логик. Разработал философию языка, одно из ее положений — язык отражает мир.

20

Дэвид Салле (р. 1952) — американский художник-постмодернист. Много выставляется в самых престижных музеях современного искусства. Ставит фильмы.

Себастиан Крюгер (р. 1963) — немецкий художник и дизайнер. Представитель нового поп-арта. Для его живописи характерен гиперреализм и гротеск.

Джозеф Кунс (р. 1955) — американский художник. Известен своим пристрастием к китчу, особенно в скульптуре. Один из самых дорогих современных художников. Возглавил корпорацию, фактически фабрику по производству предметов современного искусства.

21

Хилтон Крамер (1928–2012) — американский искусствовед и эссеист. Ярый противник постмодернизма. Критиковал бюрократию за поддержку леворадикальных тенденций в искусстве.

22

Уитни — выставка современного американского искусства. В основном на ней выставляют работы молодых и малоизвестных художников. С 1932 по 1973 выставки устраивали раз в год, с 1973 — раз в два года. Считается одной из главных выставок.

23

Сувлаки — греческое блюдо типа шашлыка.

24

Стэнли — товарный знак инструментов для домашнего ремонта фирмы «Стэнли тулс».

25

Стони Брук — большой государственный университет. Основан в 1957 г.

26

Метрополитен — крупнейший музей изобразительных искусств в Нью-Йорке. Основан в 1870 г. В год его посещают до двух миллионов человек.

27

В муниципальных колледжах обучение двухгодичное и более дешевое.

28

«Артистс юнион» — союз художников, работающих в разных жанрах. Основной его целью была помощь безработным художникам. Служил своего рода посредником между художниками и Федеральным проектом поддержки искусства, требовал для художников лучшей оплаты, условий работы и т. д.

29

«Настенная живопись» — часть Федерального проекта поддержки искусства.

30

Гуггенхаймовская баронесса — имеется в виду баронесса Хилла Рибей, художница родом из Эльзаса, приобщившая сначала жену Соломона Гуггенхайма, а потом и его к собиранию современного искусства. Гуггенхайм основал музей, директором которого стала баронесса. В 1939 г. она устроила там выставку «Искусство завтрашнего дня».

31

«Спикер» — ежеквартальный журнал. Основан в 1907 г.

32

Ганс Гольбейн-младший (1498–1543) родился в Германии, в 1530 г. переселился в Лондон. В 1536 г. стал придворным художником Генриха VIII. Написал примерно полторы сотни портретов.

Эль Греко (1541–1614) — испанский художник, грек родом с Крита. Его портреты отличались глубоким психологизмом и неподкупной правдивостью. Речь идет о портрете папы Пия V.

33

Джозеф М. Уильям Тернер (1775–1851) — мастер романтического пейзажа. Предтеча французских импрессионистов.

34

Альберт Пинкхэм Райдер (1847–1917) — американский художник. Наиболее известны его аллегорические картины и морские пейзажи. В его манере историки искусств различали опередившие время модернистские приемы. Оказал влияние на Джексона Поллока.

35

АОР (Администрация общественных работ) — федеральное независимое ведомство, создано в 1935 г. по инициативе Ф. Рузвельта. Предоставляло работу безработным в рамках Нового курса. Просуществовало до 1943 г. Выделяло средства на строительство общественных зданий, обустройство парков и т. д. Финансировало в том числе и Федеральный проект поддержки искусства.

36

Национальная академия художеств объединяет художников, скульпторов, архитекторов. Основана в 1825 г. С 1905 г. связана с Колумбийским университетом и музеем Метрополитен.

37

Художественная лига — курсы для художников со свободной программой обучения. Там могут учиться как профессионалы, так и любители. Основана в 1875 г.

38

Якоб Исаакс ван Рейсдаль (1628 или 1629–1682) — голландский художник-пейзажист.

Джон Констебль (1776–1837) — английский художник-романтик, наиболее известны его пейзажи.

Эдуард Хоппер (1882–1967) — американский художник реалистического направления.

39

Писательский проект — часть Федерального проекта поддержки искусства. В нем работали писатели, критики, редакторы, историки, археологи, всего около шести тысяч человек.

40

Здесь: это конец (идиш).

41

Уокер Эванс (1903–1975) — американский фотограф. Много фотографировал женщин на юге в период Великой депрессии.

42

Имеется в виду Гедда Габлер, героиня одноименной пьесы Г. Ибсена (1890). Она сожгла рукопись книги своего бывшего возлюбленного.

43

«Франция» — трансатлантический лайнер. Его внутренняя отделка отличалась большой роскошью.

44

«Оуэнс, Меррилл» — крупная архитектурная фирма «Скидмор, Оуэнс и Меррилл», основанная в 1936 г.

45

Джаз (фр.).

46

Песнь о Нибелунгах (нем.)

47

Миссис Карлейль (Джейн Бейли Уэлш), жена Томаса Карлейля, всю жизнь жертвенно служила суровому, занятому исключительно своими штудиями мужу.

48

Английские художники-прерафаэлиты — Данте Габриэль Россетти (1828–1882), Эдуард Бёрн-Джонс (1833–1898) и др. — писали красавиц с одухотворенными, тонкими лицами, длинными волнистыми волосами.

49

Поминальный день, годовщина смерти (идиш).

50

«Добросовестное использование» — закон разрешает использовать защищенные копирайтом произведения лишь в виде цитат в критических работах, учебных пособиях и т. д.

51

Сонет 147. Перевод Р. Бадыгова. Он ближе по смыслу, чем более известный перевод С. Маршака: «И долго мне, лишенному ума / Казался раем ад, а светом — тьма».

52

Пьер Боннар (1867–1947) — французский художник, график, замечательный колорист. Часто писал красивые интерьеры.

53

Марсель Дюшан (1887–1968) — французский художник, теоретик и практик «антикультуры» — программы замещения художественного творчества экспонированием реальных вещей («Перевернутый писсуар», 1917), а также скандальным освоением классического наследия (репродукция «Моны Лизы» с пририсованными усами и бородой, 1919).

54

Рогалики с вареньем, орехами и т. д. (идиш).

55

Красавица (идиш).

56

Шекспировская цитата («Макбет», акт 11, сцена 2. В переводе Ю. Корнеева: «Молитвы я алкал, но комом в горле/ „Аминь“ застряло») изменена.

57

По Платону, после смерти человека его душа переселяется в другое тело, и лишь самые совершенные души остаются в царстве идей, свободные от тела, этой темницы души.

58

Широко известная история, впрочем, считающаяся спорной: Бетховен и Гете, прогуливаясь, встретили Наполеона, Гете снял перед императором шляпу и отвесил поклон, Бетховен шляпы не снял.

59

По Ницше, закон сохранения энергии требует вечного возрождения. Эта философия утверждает принцип посюсторонности человеческого бытия.

60

Браунсвиль — район Нью-Йорка, с 1880-х по 1950-е населенный в основном евреями, в 1920-30 гг. очень радикальный.

61

«Дейли уоркер» — ежедневная газета американских коммунистов. Основана в 1924. Неоднократно переименовывалась, с 1986 — «Пиплз дейли уорлд».

62

Фонд Форда — одна из крупнейших в мире филантропических организаций. Создана в 1936 г. Генри Фордом и его сыном Эсделом. Фонд выделяет средства на развитие культуры, образования, благотворительности в США и за рубежом. Финансирует исследовательскую деятельность и т. д.

63

Замок Сент-Илер (фр.).

64

Восточные евреи (нем.).

65

Эдит Хед (урожденная Познер) (1897–1981) — знаменитый американский костюмер, много работала в Голливуде, тридцать шесть раз номинировалась на премию Академии, восемь раз ее получила.

66

Лилли Даш (1898–1989) — французский дизайнер моды, особо известна своими шляпками. В 1924 эмигрировала в США, много работала на Голливуд.

67

Художественный центр Уокера — собрание современной американской и европейской живописи и графики постимпрессионистов и художников других направлений. Основан в 1879 г. Назван в честь промышленника и филантропа Т. Уокера.

68

Музей Роз при Брандейском университете — один из первых университетских музеев современного и актуального искусства в Америке. Представительная (более шести тысяч работ) коллекция произведений искусства с середины XX века по наши дни. Выставки, разнообразные программы. Основан в 1961 г. Назван в честь благотворителей Эдварда и Берты Роз.

69

Унитарии — течение в протестантизме. Унитарии допускают свободное толкование Священного Писания, выступают за веротерпимость.

70

Икабод Крейн — нелепый, нескладный школьный учитель, персонаж новеллы «Легенды о Сонной Лощине» из сборника «Книга эскизов» (1819–1820) американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859).

71

Кеннет Пэтчен (1911–1972) — американский поэт и прозаик, оказал влияние на битников, позже разочаровался в них.

72

Карлос Кастанеда (1925?-1998) — американский писатель и антрополог. Мыслитель эзотерической ориентации, мистик.

73

Мистер Бодрячок — персонаж серии детских книг английского писателя Роджера Харгрейвза (1935–1988). Книги эти он иллюстрировал сам, персонажи их вели себя соответственно своим именам (Мистер Ворчун и т. д.). Первую книгу он написал в 1971 году, вскоре их стали экранизировать, переводить на разные языки. Популярность книг немыслимая: продано более восьмидесяти пяти миллионов экземпляров.

74

Хот-род — автомобиль с модификациями, рассчитанный на большую скорость.

75

Ролан Барт (1915–1980) — французский критик, семиотик. Автор работ по проблемам знака, символа, мифа, их социальной и культурной обусловленности.

76

Фуллер — здание, построенное в 1929 г., памятник архитектуры. В нем размещается много галерей.

77

Шведский писатель Август Стриндберг (1849–1912) в своих произведениях нередко писал женщин сущими мегерами.

78

«Холодный дом» (1853) — роман Ч. Диккенса.

79

«Отождествлять со славою успех?

Не в этой жизни истинная слава

Стяжается по праву».

(Пер. Ю. Корнеева).

Из элегии «Люсидас» английского поэта, политического деятеля и мыслителя Джона Мильтона (1608–1674).

80

Песня Боба Дилана (псевдоним Роберта Аллена Циммермана) (р.1941), американского автора, исполнителя песен, поэта, художника, культовой фигуры в рок-музыке. Многие его песни стали символами движения за гражданские права и антивоенного движения в США. Слова песни несколько изменены.

81

«Джефферсон Аэроплейн» — американская рок-группа. В 60-е одна из самых востребованных и высокооплачиваемых в мире. В 1996 г. имя группы внесено в Зал славы рок-н-ролла.

82

«Виллетт» (1853) — роман Шарлотты Бронте.

83

Батлеровская библиотека — библиотека Колумбийского университета.

84

Шива (иврит) — траур по умершему. Помимо прочего родственники семь дней после похорон сидят на полу или на низкой скамеечке и не выходят из дому.

85

Джотто ди Бондоне (1266 или 1267–1337) — итальянский живописец.

86

Фра Анджелико (Гвидо ди Пьетро) (ок. 1400–1455) — итальянский живописец, доминиканский монах, прозванный Фра Беато Анджелико (брат Благословенный Ангельский). Его религиозно созерцательным картинам присущ наивный лиризм.

87

Йонкерс — северный пригород Нью-Йорка, примыкающий к Бронксу.

88

На Брум-стрит находится галерея, где могут выставлять работы галеристы, не имеющие своих галерей.

89

У. Б. Йейтс «Пасха 1916». Речь идет об ирландском восстании 1916 г., так называемом «восстании на пасхальной неделе» и о погибших в нем героях. В переводе А. Сергеева: «Отвергших себя сердец / Участь, увы, каменеть / Будет ли жертвам конец?..»

90

В переводе А. Сергеева:

«И я наношу на лист: / МакДонах и МакБрайд, / Конноли и Пирс / Преобразили край… / И память о них чиста: / Уже родилась на свет / Грозная красота.»

91

Имеется в виду Гринвич-Виллидж.

92

Уайт-Плейнс — город в штате Нью-Йорк, 250 000 жителей.

93

Здесь: хороший человек (идиш).

94

«Молсон» — марка пива.

95

Основанная доктором Шоллом в 1906 г. фирма. Занимается производством средств для лечения ног.

96

«Волшебник пинбола» — песня Пита Таунсенда о слепоглухом мальчике, который лучше всех играет в пинбол. Ее исполняла английская рок-группа «The Who».

97

Яго, Эдмунд — злокозненные мерзавцы шекспировских пьес («Отелло», «Король Лир»).

98

Чаудер — густой суп из рыбы, свинины, овощей и специй.

99

Уоллес Стивенс (1879–1955) — американский поэт. Испытал влияние французских символистов и поэтов озерной школы. Его считают поэтом для немногих.

100

Томас Уайетт (ок.1503–1542) — английский поэт. Считается создателем английской ренессансной лирики.

101

«Книга общих молитв», полное название «Книга общественного богослужения», содержит последовательность литургии, а также собрание молитв при других богослужебных обрядах. После первого издания (1549 г.), осуществленного комитетом богословов, много раз пересматривалась.

102

Здесь: обстоятельный (фр.). Имеется в виду систематизированный каталог всех известных на момент публикации работ художника.

103

Сигрэм-билдинг — небоскреб (38 этажей) в деловой части Нью-Йорка.

104

Имеются в виду поэты и писатели (Вергилий, Гораций, Овидий, Тит Ливий и др.) «Золотого века» римской литературы (43 до н. э. — 18 н. э.), совпавшего с периодом правления римского императора Августа.

105

Гари Купер (1901–1961) — американский киноактер, часто играл ковбоев.

106

«Тебя я, как Америку, открою.

Смирю — и заселю одним собою».

Элегия XIX «На раздевание возлюбленной» английского поэта Джона Донна (1572–1631). Пер. Г. Кружкова.

107

Капелла Бранкаччи — часовня в церкви Санта-Мария-дель-Кармине во Флоренции. Пристроена к церкви ок. 1386 г. Знаменита своим фресковым циклом по преимуществу кисти Мазаччо (1401–1428), одного из основ положников реалистического искусства Возрождения.

Content

Ивлин Тойнтон
Современное искусство
Роман

Коротко об авторе

Примечания